Робин Карр

Свидание с умыслом

Стивену Крэндаллу и Чарли Райану моим самым лучшим приятеля

Глава первая

Все дело в правде. Я уверена, что любая трагедия начинается со лжи. И чем больше лжи, тем глубже трагедия. Нельзя не думать об этом в моем доме, в котором еще не закончен ремонт, а повсюду уже громоздятся коробки с упакованными вещами. Я снова отправляюсь в путь. Только год пробыла я в этом городе, но и года хватило, чтобы ложь едва не разрушила мою жизнь.

Моя специальность, семейное право, приучила меня к преувеличениям. Я всегда ожидаю пристрастных и недостоверных свидетельств. Когда клиенты добиваются изменений в опекунских делах или требуют ограничить свидания отца и ребенка, они не хотят признаться, что в основе их действий лежит ревность к новой супруге их бывшего мужа. И я не припомню случая, чтобы клиент прямо заявил, что ему тяжело с ребенком. Тогда приходится полагаться на интуицию.

Я часто выступала против лжи, особенно перед моим сыном Шеффи, который уже три года как мертв. Ему было одиннадцать, когда я потеряла его. Таким он и остался в моей памяти и в моих снах, но мне бы очень хотелось увидеть его четырнадцатилетним. Я сказала бы ему тогда: «Ты не можешь знать, сколь сильна ложь, какой бы малой она тебе ни казалась». И еще: «Не говорить всей правды означает лгать».

Когда я приехала в этот городок в Колорадо и занялась практикой, я прежде всего стала интересоваться, как возникает так называемая ложь в малом. Моей руководительницей была шестидесятилетняя адвокатесса Роберта Музетта, тридцать лет проработавшая в этом городе. Я должна была работать с ней и для нее, и я не была против, чтобы Роберта узнала кое-какие подробности моей личной жизни, но не желала, чтобы хоть кто-нибудь знал все. И я сразу сказала ей, что мой принцип: «никогда не выходить замуж, никогда не иметь детей».

Ее карие глаза спокойно глядели на меня поверх очков.

— Не иметь детей — это я еще понимаю, — сказала она. — Но почему же не выходить замуж?

— Я была замужем ровно год. Шеппард — моя девичья фамилия. Когда я сообщаю кому-нибудь, что развелась с мужем, меня непременно спрашивают, есть ли у меня дети. А мне так тяжело каждый раз отвечать, что мой сын умер… Вы очень добры, если подумали об этом. Ведь никто не знает, что спрашивать дальше. Никто.

— Как он умер? — спросила Роберта.

— О, это мне рассказали.

Роберту никогда ничто не могло смутить. А ведь я становлюсь очень резкой, когда речь заходит об этом.

— Он катался на велосипеде, и на перекрестке его сбил грузовик. Свидетели показали, что Шеффи выехал на красный свет. Он умер на месте. Ему было одиннадцать лет.

— Я глубоко сочувствую вашей утрате.

— Спасибо, Роберта. Я могу говорить об этом. Мне тяжело обсуждать это со всяким встречным и поперечным. Я и сюда приехала, чтобы переменить обстановку и образ жизни. Когда мать-одиночка теряет единственного ребенка, вокруг нее образуется пустыня. Ужас передается и тем, кто живет и работает рядом с потерпевшей. Нередко они ведут себя еще более странно, чем она сама. Я не могла этого вынести.

— Да, конечно, — согласилась Роберта. Однако, не узнав подробностей, она едва ли поняла, что я имею в виду.

Все решилось в тот вечер, когда моя ближайшая подруга Челси буквально вломилась ко мне в дом. Была суббота и я заперлась у себя, не отвечая на телефонные звонки. Мне хотелось побыть одной и я не пошла на свидание, потому что стала избегать того человека, который мне его назначил. Неделя в суде выдалась очень тяжелой, накануне вечером я выпила лишнего, и сильная головная боль не располагала к общению. Чтобы не впасть в искушение, я отключила даже автоответчик. Зато проигрыватель трудился в полную силу, и я могла слушать музыку, сидя в ванне. Когда позвонили в дверь, я не услышала. Я думала о том, что хорошо бы заняться садом, написать книгу… И представьте себе мое изумление, когда прямо в ванной появился молодой полицейский в сопровождении моей подруги!

Я не сержусь на Челси. Она заботилась обо мне как никто. Судите сами: утомленная и раздраженная, я отключила автоответчик. Моя машина стоит в гараже. Проигрыватель гремит во всю мощь. Разве неясно, что я повесилась или отравилась?.. Но пора было переменить тему. Мне надоело это сочувствие.

— Я не хочу, чтобы вы ради меня лгали, — сказала я Роберте. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом или не будем отвечать на вопросы.

— Лучше расскажите еще кому-нибудь то, что рассказали мне. Я не люблю копаться в личной жизни друзей и сослуживцев.

В душе я отчасти была ей благодарна за это признание. Говорить о смерти сына мучительно, но ведь его жизнь всегда была самой большой моей радостью! Вычеркивая его из памяти, я обкрадывала только себя. Он жил во мне и изгонять его оттуда означало лгать самой себе, пусть даже эта ложь и избавила бы меня от мучительной ностальгии. Тем не менее, в душе я отчасти противилась и тому, чтобы сразу выложить слишком много.

Рассказывая о случившемся со мной здесь, в Коульмене, я ищу ответа только на один вопрос. Мне нужно объяснить, каким образом женщина, весьма чувствительная ко лжи и встречавшая в своей жизни достаточное число лжецов, могла так попасться. Попасться чуть ли не в объятия самой смерти. Здравый смысл окончательно изменил мне. Моя ясная голова, уверенная рука, здоровые инстинкты были бессильны перед лавиной лжи, сметавшей все на своем пути. И порой я не могла отличить реального от потустороннего.

Я начну рассказ с того дня, когда я точно так же сидела в этой комнате, на этом белом диване, уперевшись коленями в подбородок, и обеими руками сжимала кофейную чашку. Книжных полок тогда еще не было на своих местах, и стены еще не перекрасили. Повсюду громоздились нераспакованные вещи, а у меня не было сил заняться ими. Не знаю, чем объяснялось мое подавленное состояние. Ведь я так резко изменила течение своей жизни и во все время сборов, когда я готовилась покинуть Лос-Анджелес, я впервые за несколько лет была приятно возбуждена и смотрела в будущее без боязни.

В Коульмене мне приходилось бывать и раньше. Этот старый, сонный городок расположен в уютной долине к юго-западу от Денвера. Когда-то здесь велись обширные горные работы и лесозаготовки, но теперь они сильно сокращены и носят исключительно сезонный характер. Ныне это край кемпингов, охотничьих угодий, небольших ферм и лыжного туризма. Коульмен — один из немногих городков в долине Влажных Гор. Больших автомобильных дорог здесь нет. В городке имеется ресторан и бар под затейливым названием «Серебряные ключи». Чистенькая гостиница, которой добрых сто двадцать лет, извилистые улицы, круто уходящие вверх, и туристские тропки.

Город зажил новой жизнью благодаря молодым предпринимателям, родившимся во время «детского бума». Они приехали сюда, чтобы открыть свое дело и спокойно им заниматься. Нигде вам так дешево не обойдется поставить коронки, и вы можете выбрать любого из нескольких молодых дантистов, обосновавшихся в городе. Судя по рассказам, именно за последние 15 лет в Коульмене возникли небольшие мотели, наладилось производство лекарственных трав, образовалась сеть фермерских хозяйств и даже женский приют. Население приближается к тысяче человек, и еще добрая тысяча обитателей прилегающей сельской зоны тоже считает себя горожанами. Однако, превосходя размерами большинство населенных пунктов, разбросанных здесь и там по долине, Коульмен пока не получил официального статуса города. Ближайший крупный центр — Пуэбло, его население сорок тысяч жителей. До Денвера и Колорадо-Спрингс можно добраться за час-два езды. Километрах в пятидесяти, в главном городе округа Хендерсоне, расположен полицейский участок, больница и другие службы. Теперь в Коульмене имеется собственная пожарная часть, обслуживаемая вольнонаемными силами, собственная машина скорой помощи, сильная футбольная команда школьников и агентство по торговле недвижимостью. Добавлю, что особый колорит Коульмену придает забавное сочетание старого и нового.

Поскольку у меня уже был новомодный сельский домик в Южной Каролине, здесь я выбрала дом, которому было лет шестьдесят. Я решила жить по-другому и собиралась лично обновить этот старый дом.

И вот я сидела на диване, не способная ни на что. Вдруг мне пришло в голову, что, покинув Лос-Анджелес, я словно бросила сына. Он умер два года назад, но, когда я начинала думать о нем, то теряла всякую способность к действиям. Я не распаковывалась, не приводила себя в порядок, не могла поддерживать разговор. По совету Роберты я наняла некоего Тома Уола, довольно приятного, дружелюбного мужчину средних лет, чтобы он помог мне обустроиться. У него были темно-коричневые волосы и карие глаза, шишка на переносице, могучая грудь и мозолистые руки, как и подобает человеку, занятому тяжелым физическим трудом. Он не был очень высок — чуть больше ста семидесяти пяти сантиметров, но широк в плечах.

Он измерял стену, чтобы затем навесить полки, и немного говорил о том, как непохожи эти старые дома друг на друга: в каждом приходится все рассчитывать заново. А у меня, наверное, вид был весьма сонный.

Я сидела на своем любимом диване и думала, что нужно было продать его вместе с другими вещами. Я два года копила на него деньги. Я положила на него покрывало, чтобы Шеффи не попортил его идеальную белизну. И теперь я перебирала в памяти все вечера, когда Шеффи засыпал на нем и мне приходилось относить ребенка в спальню или поддерживать его, если он мог доползти сам. Черт побери, это как-то само собой во мне возникало. Вовсе необязательно, чтобы его фотография или любимая игрушка попадались мне на глаза. Просто я совершенно не могла жить без своего ребенка. Конечно, бывали дни, когда я чувствовала себя неплохо. Но потом я опять понимала, что мне не выкарабкаться.

Прибавьте к этому мой обычный нездоровый вид. Еще когда Шеффи был жив, моих друзей раздражало, что после нервного срыва я только худею, а налегать на еду, чтобы скорее восстановить силы, не желаю. Стоит мне немного всплакнуть, и вся кожа на моем бледном, анемичном лице идет красными пятнами — кажется, что я рыдала целую неделю. Самой малости достаточно, чтобы глаза у меня распухли и начался нервный насморк. Ларингит пристает ко мне постоянно. Поселившись в Куольмене тридцати семи лет, я пристрастилась к краске для волос, высветлившей мои и без того светлые волосы. Я, должно быть, показалась Тому большой чудачкой, когда он увидел меня в старом и мятом платье с чашкой кофе в руках, рассеянную и угрюмую.

— Скажите, мисс Шеппард, кто красил эту стену? — спросил Том.

— Я красила, кто же еще? — Я тогда думала, что покрасить стену может всякий, но получилось, конечно, ужасно: сплошные пятна и полосы. Больше всего напоминало окно, которое пытались помыть влажной тряпкой и только размазали грязь.

— Пожалуй, нужно пройтись по ней еще раз. Вам не кажется?

Я ничего не ответила и отвернулась от этой стены. На редкость глупый вопрос.

— Я бы мог это сделать, — предложил он.

— Нет, спасибо. Давайте лучше займемся полками.

— Я не возьму с вас денег.

Это меня всегда настораживает. Я очень подозрительно отношусь к безвозмездным услугам.

— Почему? — спросила я.

— Ну, собственно, краска и грунтовка будут ваши. Вам только придется выбрать, какие именно, и я вам все сделаю.

— Но почему?

— А почему бы и нет? Время у меня есть, а вам одной не справиться. Роберта сказала, что вы собираетесь делать большой ремонт в доме…

Я не терплю недомолвок и всегда иду напрямик:

— Значит, вы покрасите мне стену, а я вызову вас, когда дойдет очередь до кухни и ванной?

Том продолжал заносить результаты измерений в блокнот. Закончив, он посмотрел мне в глаза и улыбнулся:

— Мне все равно, Джеки, вызовите вы меня или нет. Заказов у меня достаточно. Я просто хочу вам помочь.

— А я просто хочу понять, почему, — отрезала я. Мне вдруг стало тяжело говорить. Я как будто приказывала ему: «Не допускай, чтобы я понравилась тебе. Я никому не хочу нравиться». Но дело было в другом. Я знала, что все имеет причину.

— Вам обязательно придется кого-нибудь вызывать. Но вам, кажется, не по силам с этим возиться. И вы волнуетесь. С другой стороны, и вы, и я дружны с Робертой. В нашем городе люди всегда помогают друг другу, хотя вы, очевидно, к этому не привыкли. Вы, кстати, откуда приехали?

— Из Лос-Анджелеса.

— Тогда все понятно.

— Что понятно?

— В Лос-Анджелесе другие обычаи. Я сам прожил там несколько лет. Там ничего не делают просто так: во всем должна быть выгода. А здесь это отнюдь необязательно.

— Чем вы там занимались? — спросила я быстро, и он так же быстро, без малейшей задержки или недовольства, ответил, все еще стоя спиной ко мне:

— Канцелярской работой. Но она никогда мне не нравилась. Родом я со среднего Запада, детство мое прошло в пригороде Чикаго… После нескольких лет в Лос-Анджелесе я стал искать место поспокойнее, подальше от выхлопных газов. Я жил на севере Калифорнии, в Орегоне, Вашингтоне — пока не полюбил Колорадо. На лыжах я не катаюсь, мне по душе дальние походы, рыбная ловля — особенно летом. Я прикупил небольшой участок, построил дом и, не загадывая вперед, обосновался здесь.

Все это он говорил, не прекращая измерять и записывать.

— Здесь, возле камина, мы тоже повесим полки, — продолжал он, показав мне, где именно. — И, думаю, надо заменить эту старую облицовку из мореного дуба. Я сделаю ее из светлой сосны — под стать полкам. Сперва я набросаю план, как это все мне представляется. Потом уже материалы и смета.

— Чем вы занимались в Лос-Анджелесе? — повторила я с непреклонностью истинной слуги закона.

— Я не был плотником — это уж точно. В Лос-Анджелесе все делается на конвейере. Я работал на государство в департаменте общественных учреждений. Профессиональным плотником я стал случайно. Когда я обосновался в Коульмене и принялся за строительство своего дома, мне пришлось иметь дело с людьми, которые снабжали меня материалами, и как-то само собой получилось, что мне стали платить, если я помогал кому-то в строительстве…

— Общественные учреждения, — повторила я. — А я занимаюсь семейным правом.

— Неужели? — сказал он и рассмеялся. — Так вы адвокат?

— Да.

Он опять засмеялся:

— Никуда не деться…

— Не понимаю вас.

— Да нет, ничего. Я сам виноват. Роберта сказала, что вы будете работать в ее конторе, и я вообразил, что вы секретарша. Простите мне мою мужскую самоуверенность. Хотя Роберта и прожила здесь тридцать лет, многие из нас никогда не прибегают к услугам женщин-адвокатов, женщин-врачей и так далее. — Он убрал карандаш в карман клетчатой фланелевой рубашки и попрощался со мной:

— Всего доброго, мисс Шеппард.

Если плотник хорошо знает свое дело, я легко прощу ему предрассудки, свойственные его полу. И мне нравятся люди, которые хотят быть лучше, чем они есть.

— Через пару дней план будет готов, — сказал Том, когда я провожала его до двери.

— Спасибо.

Целую неделю я о нем почти не вспоминала. Так, мелькнула пару раз мысль, что он славный малый — и все. Город действительно был наводнен приятными людьми. В конторе меня знакомила с ними Роберта, а в магазинах я сама наталкивалась на них. Даже незнакомые кивали друг другу на улице, а школьный сторож махал вам вслед. И почтальон всегда был готов поболтать с кем угодно.

Свою первую неделю в Коульмене я провела в упорной борьбе с неведомым противником. Я старалась вести себя так, словно мысли о Шеффи вовсе меня не беспокоят. Ведь от одного взгляда на диван я могла разрыдаться. И, кроме того, проклятая стена напоминала мне о споре, который возник между нами, когда он раскрасил обои. Он был таким послушным и аккуратным ребенком и никогда ничего подобного не делал. Да, обои — мне не забыть этого.

«Ты знаешь, сколько стоят эти обои? Знаешь, как я экономила, чтобы купить их?» — «Я не подумал об этом». — «Нет, ты подумал. Ты должен был подумать, раз ты сделал это…»

Тогда он получил изрядную взбучку, а надо сказать, что наказывала я его крайне редко. Плача, я отодрала испорченную полоску и заменила ее. Кое-как я возместила потерянное, но потрясение осталось. В те дни я только что окончила юридическую школу, алиментов не получала, а когда позволяешь себе мало даже скромных радостей, каждая ценится на вес золота.

Мне трудно припомнить, каким образом я вышла за своего бывшего мужа, Майка. Теперь я не попалась бы на то, что привлекло меня в нем в те годы: он был смел, самонадеян и сексуален. Когда мы встретились, я только что окончила колледж, а он учился на втором курсе после четырехлетней службы в авиации. Оглядываясь назад, я согласилась бы, что пару свиданий с ним, пожалуй, и можно было бы выдержать, но на роль мужа этот нечуткий, неуемный и озабоченный только своими проблемами человек решительно не годился. Ему предстояло много учиться. Я работала секретаршей в юридической конторе и, конечно, мечтала о большем. Моего жалованья не хватало на содержание семьи, и Майку приходилось подрабатывать после учебы.

Его полное имя было Майкл Александр, и я подозреваю, что уже в первые три месяца нашей совместной жизни он стал тайком от меня погуливать. Тогда я, конечно, этого не знала. Ближе к первой годовщине я начала подозревать, что он развлекается и пьянствует на стороне. Спорили мы с ним буквально обо всем, начиная от освещения и температуры в комнате и кончая оценкой телепрограмм и общих знакомых. На третий или четвертый месяц я стала обедать со своими друзьями, а он — играть в покер и ходить на спортивные соревнования со своими. Только однажды мы обсудили проблему и пришли к единому выводу: развода не избежать.

Помню, что произошло это в субботу. Я прибиралась в квартире, а он выполнял какое-то задание и одновременно смотрел футбол. «Хорошенькие занятия — ничего не скажешь», — бросила я ему, а он уставился на меня и с минуту не отводил взгляда. Потом встал и выключил телевизор. Впервые за год супружеской жизни. И сказал: «Джек, ты права, это не занятия». — Только он называл меня Джеком. — «Наверное, лучше побыстрее покончить с этим, чем спорить о том, кто из нас прав».

И мы покончили. В разводе мы показали себя куда более организованными супругами, чем были в браке. Наконец-то мы могли действовать сообща. Я вполне справилась бы с арендной платой, страховкой и коммунальными платежами за наш домик до конца года без всяких алиментов. Майк решил переехать к приятелям. По правде говоря, я и не надеялась на алименты: разве по силам бедному студенту платить их? Расстались мы мирно и жалеть нам было не о чем. Кроме развода мы вместе не сделали ничего, что имело бы смысл.

Мне было двадцать три года. Теперь я вижу, как часто мне нравились люди, в которых я вовсе не была влюблена, и наоборот, я любила кого-то, но не могла понять, за что, собственно. Было время, я любила Майка, но мне ничего в нем не нравилось. Теперь же, хотя я и не люблю его, многое в нем меня даже восхищает…

Когда мы расстались, я вздохнула свободно. Затем не пришли месячные. Я ждала сколько полагается, но безуспешно. Беременность была случайным следствием одного из наших немногих соитий.

Первое время я боялась, что он потребует остановить бракоразводный процесс или будет настаивать на аборте. Я решила оставить ребенка и воспитать его, хотя и не была уверена, что поступаю правильно. Свои тогдашние доводы я припоминать не берусь. Наверное, я боялась, что второго такого случая не представится. Я редко встречалась с мужчинами и не ценила любовь и семейное счастье превыше всего. Как большинство единственных детей в семье, я любила независимость и уединение. Я убедилась, что не могу жить с Майклом Александром, но полагала, что уживусь с его ребенком.

В те дни Майк был законченным эгоистом и не возражал против того, чтобы я делала все, что мне угодно, если это не затрагивало его интересы. На следующий день после рождения Шеффи я позвонила ему из больницы и, несмотря на то, что мои родители устроили ему форменный разнос, он говорил со мной очень вежливо и благодарил за то, что я позволила ему взглянуть на сына. Майку хотелось время от времени навещать его, и я не была против. — «Я назову его Шеппард Майкл: Александр, — сказала я. — А себе верну девичью фамилию. Он будет Шеппард Александр, а я — Джеквелин Шеппард».

Он поблагодарил меня за то, что я дала сыну его фамилию. Насколько я помню, в тот первый год Майк приезжал: к нам дважды.

Когда Шеффи родился, мне было очень одиноко, но любовь к нему не позволяла много думать об этом. Кроме того, я старалась занять более прочное положение в обществе. Чтобы уменьшить расходы, я вернулась к родителям. Мама ухаживала за Шеффи, а я работала, не жалея сил. Через три года службы в фирме я получила право на стипендию и поступила в юридическую школу. Теперь я уже могла думать об адвокатской карьере.

Поначалу мне было очень трудно, хотя адвокаты, на которых я работала, рассказали мне об основных требованиях юридической школы. Они подбадривали меня и помогали дельными советами. Во время летних каникул они устраивали мне практику в суде, а когда я была зачислена в коллегию адвокатов, помогли сделать первые шаги. И вот я, новоиспеченный: веснушчатый адвокат, мать-одиночка с пятилетним ребенком на руках, снова поселилась отдельно, в маленьком домике, и принялась практиковать семейное право.

Я — поздний ребенок. Когда я родилась, моей матери было тридцать пять лет, а отцу и того больше. Я только год проработала в новом качестве, когда мама умерла от инфаркта. Ее смерть совершенно выбила меня из колеи. Ни братьев, ни сестер у меня не было, и отец здоровьем не отличался. Мы всегда думали, что он уйдет первым. И теперь мне пришлось за ним ухаживать. Если бы не Шеффи, я не вынесла бы этого груза, но ласковые ручки ребенка излечивают от любых недугов.

Тогда-то Майкл Александр снова вернулся в мою жизнь. Однако теперь в качестве идеального бывшего мужа. Он женился и его жена, Челси, несмотря: ни на что, стала моей лучшей подругой. Она в равной степени была нужна нам обоим. Майку она быстро подарила двух дочек и одновременно заставила его вплотную заняться сыном. И он щедро расходовал не только свое время, но и деньги.

Вначале Шеффи был очень скован и недоверчив, но вскоре они все выходные проводили вместе. Лишившись деда, Шеффи обрел отца, а я — свободное время. И этим я обязана Челси. Благодаря ей, между нами с Майком возникла крепкая дружба, которая все-таки была некоторым утешением, когда Шеффи умер. Майк говорил мне, что Челси прямо спросила его: «Почему ты, собственно, не платишь алиментов? Или таким образом ты собираешься продемонстрировать своим дочерям, что такое ответственность? И разве они не имеют права познакомиться с братом?»

Челси сумела сделать из Майка то, что не могла я. Она заставила этого веселого тупицу раскрыться. Она поощряла его фантазии, использовала его преданность, даже его фокусы. Изучив криминалистику, он стал полицейским. Воспитание дочерей: и: работа с женщинами — его напарницей была женщина — смягчили его резкий нрав. Я больше не могла бы влюбиться в него, но я стала его уважать. И уважаю поныне. Более того — я обязана ему жизнью. И пусть психоаналитики говорят, что переделать ближнего нельзя, я еще раз повторю, что Майк — дело рук Челси. Она вошла в его жизнь и сделала из него мужа и семьянина. Ну, и кроме того, с возрастом он научился ценить достоинства женщины, с которой жил — и ею оказалась Челси.

Таковы люди и обстоятельства, приведшие меня сюда. Мой отец, давно страдавший закупоркой артерий, окончил свои дни тяжелой душевной болезнью. Его поместили в частную лечебницу, и когда Шеффи погиб, он неспособен был понять, что произошло. Все же он был единственной ниточкой, привязывавшей меня к Лос-Анджелесу. Когда он умер, я решила, что настало время больших перемен. Конечно, такие потери возместить нечем, и боль не унять переездом с места на место, но все-таки друзья и привычная обстановка перестали напоминать мне о моих утратах.

В Коульмене я с удовольствием завела бы новых друзей. Но в этих маленьких городах, при, казалось бы, безграничной доброжелательности населения, никогда не знаешь, что скрывается под видимой любезностью. На первый взгляд, завести друзей ничего не стоит. В кафе, куда я раза три заходила перекусить по дороге, я познакомилась с несколькими мужчинами, завтракавшими там каждое утро. Я тоже стала постоянной посетительницей, но намеренно не спешила посвящать их в свои обстоятельства. Два фермера, телефонный мастер, служащий таможни, владелец скобяной лавки и Гарри Музетта, муж Роберты, — всегда поддразнивали меня за мой поздний приход. Обычно я появлялась в 8.30 утра, а они делали вид, что уже полдня отработали…

Именно там мне впервые встретился сорокапятилетний Билли Валенцуэлла, который в двадцать с небольшим лет перенес мозговую травму в результате автомобильной катастрофы. Когда он поправился, ему стали поручать мелкую работу по саду, уход за собаками и прочее. Добрый и застенчивый гигант ростом два метра и весом девяносто килограммов, он имел умственное развитие десятилетнего мальчика. В своем старом и побитом пикапе он разъезжал по городу вместе с любимой собакой Люси. Пока была жива его мать, они жили в домике на краю городка, а потом заботу о Билли взяли на себя местные власти.

В этом же кафе мы однажды утром столкнулись и с Томом Уолом. Он сидел за отдельным столиком и переговаривался с каким-то парнем из общей компании. Я приветствовала его как старого знакомого:

— Берегитесь, Том, с этими мошенниками легко угодить в беду.

— Нет ничего опаснее женщин-адвокатов, — парировал Гарри. — Можете мне поверить.

Кто-то заметил:

— Роберта подшивает дела на службе, а потом подшивает штаны Гарри.

— Я сам все подшиваю, — возразил Гарри. — Особенно платежные квитанции.

— А я сижу здесь просто так и жду вас, — сказал Том. — План готов, и перечень материалов я тоже составил.

— Прекрасно, — сказала я. Он протянул мне конверт, и я убрала его в сумочку.

— Сегодня у вас найдется время просмотреть бумаги? — спросил Том.

— Конечно, а потом я вам позвоню.

— Не знаю, где я буду днем. Даже если и дома, то пила или дрель все равно заглушат звонок… Лучше я сам позвоню вам.

Мне кажется, после этой встречи я и начала неотступно думать о Томе. И, наверное, не перестану думать о нем уже никогда.

Глава вторая

Мы договорились, что в субботу Том займется моей гостиной. Ни план, ни перечень материалов, ни стоимость работ не оставили меня равнодушной. Когда он пришел в контору Роберты с контрактом в руках и обстоятельно объяснил, что все удовольствие обойдется мне в четыреста пятьдесят семь долларов, я удивилась:

— Но ведь за работу вы получите только сто сорок два доллара, остальное пойдет на материалы. Не очень-то вы заботитесь о своей выгоде.

— Все в порядке. Конечно, если вы захотите предложить мне чаевые…

— Нет, я говорю о другом. Для меня это приятная неожиданность. Но может быть, все-таки не стоит утруждать вас и я сама управлюсь с этими полками?

Отсмеявшись, он сказал, что придет в субботу к девяти утра и до вечера постарается все устроить.

Очевидно, я всю неделю представляла себе эту встречу. Люди в Коульмене сердечные, ничего не скажешь, но я не знаю, чего было больше в их отношении к новичку, вклинившемуся в их жизнь, — сдержанной любезности или подозрительности, деликатности или сомнения. Завсегдатаи в кафе охотно шутили со мной, но ни разу не пригласили на пикник или званый ужин. И женщины в дамском салоне были дружелюбны и разговорчивы по дороге домой, но приглашать к себе на обед явно не торопились.

И, кроме того, был Билли. Глупый добряк Билли, который каждую пятницу работал у меня в саду. Два раза в неделю он выполнял мелкие поручения для Роберты, а у меня он подстригал газон, разравнивал граблями клумбы, подметал дорожку — все за пятнадцать долларов в неделю. Садовник из него был никудышный и он редко доводил дело до конца: то забудет выкосить уголок, то оставит на дороге срезанные ветки. Ну, и интересным собеседником его трудно было назвать. Обо всем приходилось напоминать ему по нескольку раз и постоянно подбадривать.

С Робертой мы ладили неплохо, но и тут не было и намека на приглашение пообедать вместе с ней и Гарри. Этого даже скорее можно было ожидать от Гарри, чем от нее. И я привыкала к Коульмену очень медленно.

Летом было много приезжих и в мелькании лиц я не делала различий между ними и старожилами. Кое-кто задерживался на пару недель, кто на месяц, другие до осени. Если в бакалейном магазине или на почте меня окликали: «Послушайте, вы — адвокат? Можно задать вам один вопрос?» — это не сулило дальнейшего знакомства. А если потом меня и приглашали приятно провести время, то этим я была обязана своей бесплатной консультации.

С другой стороны, меня больше не мучали сочувствующие глаза моих старых друзей, а уж скрывать депрессию в коротком телефонном разговоре я худо-бедно умела. «Черт возьми! — кричала я в трубку. — Убегаю, не могу говорить. Позвоню вам попозже!» И дело было улажено. А когда хандра проходила, можно было и перезвонить.

О Роберте нужно рассказать подробнее. В свои шестьдесят лет она продолжала красить волосы чем-то коричневым, но я не предполагала, что в ней еще тлеет искра женского тщеславия. Пока вы не сталкивались вплотную с ее резкой и безыроничной манерой, с ее непобедимой сухостью, эту полногрудую даму, имеющую добрых тридцать килограммов лишнего веса, легко было принять за типичную бабушку. Читала она в очках, но с трудом переносила необходимость прибегать к их помощи. Они висели у нее на цепочке, чтобы можно было легко спустить их на грудь. Я уверена, что в этом ей виделся особый шик.

Несмотря на сдержанность, свойственную всему населению, с Робертой я чувствовала, что могу быть нужной, что меня уважают. Она была завалена работой, хотя в Коульмене и тем более в Хендерсоне хватало и других адвокатов. Мы держали всего одну секретаршу, Пегги, у которой, по словам Роберты, был неполный рабочий день. То есть ему полагалось быть полным, но являлась Пегги поздно, уходила рано, а печатала так мало, насколько только было возможно. Контора Роберты — наша контора — это сущий кошмар. Повсюду громоздятся папки с делами, переполненные пепельницы. Ни один частный адвокат, по моему мнению, не смог бы тянуть столько дел сразу. Ее память на детали поражала. Ведь в мелких городках вроде Коульмена на душу населения приходится куда больше гражданских исков, нежели в крупных, в Денвере или в Колорадо-Спрингс. Люди лучше знают друг друга и требуют более тщательного соблюдения законности.

Когда я в первый раз увидела Роберту под грудой нерешенных дел, среди которых она умудрялась находить нужные, давать по ним объяснения и присоединять новые материалы, я могла произнести только одно: «Боже мой!» Не знаю, что больше заслуживало благоговения, работа или сопутствующий ей хаос.

— Может быть, вы хотите посоветовать мне, как лучше организовать работу? — спросила она резко.

— Если вы попросите…

— Я не только не попрошу — я категорически запрещаю вам. Сколь бы странным это ни казалось, но здесь во всем есть своя система, и я знаю, что делаю. Если вы сомневаетесь, спросите у Пегги.

Пегги отсутствовала. Она отлучилась купить что-нибудь сладенькое. У нее тоже были проблемы с лишним весом, но по нескольку раз в день она непременно наведывалась в кондитерскую лавку.

— Если вы заставите ее помыть чашки, выбросить мусор и стереть чайные пятна, я выпишу вам премию.

— А можно мне в это не вмешиваться? — спросила я.

Она смерила меня жестким взглядом поверх очков. В этом разговоре, определенно, было что-то комичное. Легкая судорога пробежала по ее тонким губам, а в уголках глаз потеплело, когда она более спокойно произнесла:

— Здесь трудно остаться чистенькой.

Работала Роберта не покладая рук. Она не была ни чрезмерно общительной, ни легкомысленной, но, подобно другим женщинам, чья личная жизнь и карьера сложились удачно, она любила работу за ту свободу, когда она могла поступать сообразно своим принципам, которую в конце концов обрела. Гарри жил своей жизнью и, кажется, не слишком докучал ей с семейными обязанностями.

— Для вас найдется немало дел из области семейного права. Но не думаю, что вы сможете практиковать в Коульмене по своей прямой специальности. Вы куда больше преуспеете в делах, связанных с налогообложением, корпоративными законами, сервитутом, спорной собственностью и тому подобных. И я помогу вам.

— А вам мешать я не буду?

— Тогда бы вы здесь не сидели.

Она любила говорить напрямик, и, мне кажется, в ее интонации я различила даже слабый намек на комплимент. Я сама предпочитаю открытый текст, и в этом мы с ней были похожи.

— Во всяком случае, недостатка в семейных делах тоже нет… Разводы, имущественные претензии, опекунства, усыновления, взятия на воспитание, выписка судебных запретов… бесконечная череда внутренних беспорядков. Обычные вещи, конечно. Но здешние жители недавно узнали о существовании государственного суда и твердых законов: многие по-прежнему решают все вопросы с помощью кулака и пистолета на заднем дворе.

Летом маленькие города оживают, и тогда не обойтись без чисто экономических перекосов. А следом за ними идут и человеческие проблемы. Представьте себе заготовителя, трудившегося от весны до осени в лесном хозяйстве. Уволившись, он отправляется отдыхать, и вокруг его дома собирается толпа бездельников, готовых пить пиво всю зиму. Девять десятых всех внутренних беспорядков и бракоразводных процессов происходят у нас в интервале между Рождеством и концом марта.

— Вот, например, одно дельце специально для вас, — сказала Роберта, протягивая мне папку. — Можно хоть сейчас отправляться в центр округа за ордером. Дело будет слушаться в Верховном суде. Нужно изолировать этого командировочного от матери его подружки…

Я взяла бумаги и, мельком просмотрев их, выяснила, что некая женщина требует назначить ее опекуншей над внучкой, которой, по ее мнению, угрожает опасность. Тут было и жестокое обращение, и осложнения с пристрастием сожителей к наркотикам. Ребенок воспитывался вне дома, и матери надлежало явиться к окружному советнику по общественным учреждениям. С первого взгляда было видно, что все дело в самом командировочном, который вполне мог оказаться отцом ребенка.

— Как обычно ведутся такие дела в Коульмене?

— В большинстве случаев все устраивается без помощи суда. Мало кому нравится выставлять напоказ свои семейные проблемы. Бабушка вполне может взять на себя заботу о внучке, страдающей от семейных скандалов, но пока бедному ребенку не стукнет тринадцать-четырнадцать лет, его будут без конца передавать с рук на руки. Одна и та же схема повторяется снова и снова. — Роберта беспомощно развела руками. — С этим ничего не поделаешь.

— Это будет слушание на уровне штата?

— Нет, только округа. Это внутреннее дело. У нас не признают раздельного проживания супругов. И поскольку детей не отправляют на воспитание в другие города, растут они в этой пестрой среде. Бедная девочка принадлежит уже ко второму поколению, которое не может выпутаться из этих проблем. Побои, пьянство, ложь.

— Держу пари, вы заранее знаете, чем кончится дело.

— Чаще всего знаю. Я прожила среди этих людей всю жизнь. У нас есть свои «короли», свои аристократы, свои подонки. Они редко меняют свой статус, хотя в течение года и случаются неожиданности. В сущности, дела обстоят так же, как и везде, только с известной местной окраской. Наши проблемы редко разрешаются в этой конторе, и время от времени немного меняются правила игры. Но вы сами в этом убедитесь.

— У этих людей принято посещать адвоката?

— В общем-то, да. Но все дело в том, что самому адвокату приходится далеко отойти от того, чему его учили, чтобы быть полезным в Коульмене.

— Как же вы работаете?

— Я работаю для людей, — сказала Роберта. — И мне это нравится. А в контору люди приходят не для того, чтобы поделиться с вами приятными новостями, а для того, чтобы составить завещание или оформить покупку ранчо. — Она сняла очки. — Но вы поймете это.

Итак, адвокатская практика в маленьком городе. Живя в Лос-Анджелесе, я выигрывала дела для людей, которых никогда больше не видела после того, как заканчивались их бракоразводные процессы или усыновления. А Роберта еще двадцать лет будет встречаться с ними в магазине или в аптеке, как это с ней происходит уже лет тридцать. Все решается в магазинах, на улице или в кафе, а вовсе не в конторе. Клиенты соглашаются встретиться, только если мы сами приходим к ним. Они высовываются из окна и следят, как мы пробираемся к их дому. И когда мы что-нибудь записываем по их делу, мы заполняем очередной счет на их имя. Неделями я таскала в своей сумочке список поручений, по которым Роберте начислялся гонорар, а выполнять эти поручения приходилось мне. Роберта сказала, что форма значения не имеет, и все услуги будут оплачены. Эти сложности затрудняли адвокатскую практику в городе, иногда она становилась и вовсе унылой, тягостной, и почти всегда ее результат было легко предсказать.

В конторе Роберты я как-то повстречала достопочтенного Бада Уилкокса — статного пятидесятилетнего судью, по виду более подходящего для Вашингтона, нежели для Коульмена. Гладко выбритый красавец с умными голубыми глазами, роскошной шевелюрой тронутых сединой волос, точеным носом и твердым подбородком, он был в накрахмаленной сорочке, шикарных шерстяных брюках и кашемировом свитере. И, представьте, он оказался неугомонным дамским угодником. Его глаза не скрывали неуклюжего призыва.

— Ну, мисс Шеппард, я вижу, что коллегия адвокатов повысила свои критерии. Это улучшит обстановку у меня в зале, и, думаю, никто возражать не будет… Надеюсь, мы приятно проведем время и после работы…

Все ясно. Пегги сказала мне, что он известный бабник, имеющий на руках несчастную толстуху-жену и двух тинейджеров с их головоломными проблемами. Его сын-первокурсник, большой любитель быстрой езды, частенько напивался на школьных вечерах и упорно отказывался признать себя отцом ребенка, родившегося у распорядительницы. А шестнадцатилетняя дочь Бада, по слухам, уже перенесла два аборта, баловалась наркотиками, лечилась и по крайней мере один раз пыталась убежать из дома. Меня передергивает при мысли о распутном судье с неблагополучной семьей.

Наконец, я дождалась Тома и встретила его так, как будто он был не просто моим единственным другом в этом городе, но другом старинным и верным. Мне не казалось, что, подобно большинству местных жителей, он был обязан городу какой-нибудь благоприобретенной странностью своего характера. Подобно мне, он бежал из крупного города в маленький и, судя по всему, тоже был рад, что встретил меня. В кузове он привез готовые полки и банки с краской.

— Не смогли удержаться, — сказала я. — Неужели у вас совсем нет силы воли?

— Я подумал, что пока я буду навешивать полки, вы нанесете грунтовку.

— А вы добавите стоимость краски к своему счету?

— За краску я не возьму с вас ничего, Джеки. Вас ведь вполне устраивала ваша стена. Конечно, если вы все-таки пожелаете заплатить за краску, вот квитанция.

— Пожелаю, — сказала я, втайне порадовавшись своей победе. Не прозвучит ли это слишком цинично, если я скажу, что доброта посторонних людей мне внове? Друзья, о которых я много думала, которым помогала, конечно, не в счет… но посторонние?! Правда, Том ни одной минуты нашего с ним короткого знакомства не казался мне посторонним…

Мы работали весело и слаженно. И я немного расспрашивала его о городских жителях, о ремонте, который затевала, о нем самом. Я хотела знать, что выгнало его из Лос-Анджелеса.

— Прежде всего то, что там люди не доверяют друг другу. И, собственно говоря, правильно делают. Разве в условиях растущей преступности, повальной развращенности нравов и холодного расчета как движущей силы всякого интереса им остается что-нибудь иное? Я не хочу, чтобы меня приняли за новоиспеченного гуру, но здесь, в горах, вы всегда знаете, с кем имеете дело: с порядочным человеком, с безвредным чудаком или негодяем. Негодяи встречаются довольно редко, но все же встречаются. У нас есть кучка драчунов и хулиганов, любителей повздорить, погонять наперегонки и хорошенько набраться. Их главная цель состоит в том, чтобы не позволить тюремным койкам подолгу пустовать. А Роберта и Гарри, Трумены, Андерсоны, Талли и Роллингсы — это наша гордость. Честные, трудолюбивые люди.

Он говорил и одновременно сплачивал готовые части. Потом поднял голову, чтобы взглянуть на меня. Я усердно загрунтовывала стену.

— А что вы можете сказать о себе? — спросил он.

— О себе?.. — Я на миг задумалась. Что ответить? Хотя я много раз репетировала, мне трудно было выдать то, что я заготовила. Я уже говорила, что не люблю лгать. Я, конечно, могу не говорить всей правды, но трудно решить, где граница… Я чувствовала, что с Томом будет нелегко вовремя остановиться.

— Мне было одиноко, — продолжала я со вздохом. — Я ведь в семье единственный ребенок. Несколько лет назад моя мать умерла. Отец страдал закупоркой артерий и его пришлось поместить в лечебницу. Он потерял чувство реальности и требовал неусыпного надзора. Сперва склероз, потом болезнь Альцхаймера… Когда он умер, меня больше ничего не держало в Лос-Анджелесе, мне не хотелось в нем оставаться и как ни в чем не бывало продолжать заниматься своей работой…

— Странно, почему вы не вышли замуж?

— Ничего странного, — отрезала я весьма агрессивно. Правда, тут же мне захотелось отшутиться. — Ничего странного, если представить себе все сложности юридической школы и адвокатской практики. И, кроме того, мой возраст. Тем не менее, два раза я была близка к этому, но замужество требует времени и энергии. — Отвечая таким образом, я не лгала. Я просто аккуратно уклонялась в сторону.

— Наверное, многие ваши друзья остались в Лос-Анджелесе. Вы долго без них не протяните.

— Я заведу себе новых, — сказала я с тоской. Кое-кого мне начинало страшно недоставать. Причем, в равной мере и тех, кто навсегда ушел из моей жизни, и тех, с кем мы расстались по своей воле. Смерть и развод могут совершенно раздавить безвольного человека. Тот, кто покрепче, выстоит, но и ему будет чертовски необходимо переменить обстановку. Мое одиночество было отмечено признаками и того, и другого…

— Пусть я получу огромный счет за телефон, пока не появятся новые друзья… Но я надеюсь, что в разгар лыжного сезона мне скучно не будет. Раз уж я здесь, я решила научиться хорошо кататься…

— Кто мог бы быть вашим другом? — спросил он.

— Что вы имеете в виду? — искренне не поняла я.

— Ну, кого вы предпочитаете: адвокатов, полицейских, судей? — Он, конечно, не мог знать, сколь смешно прозвучал его вопрос — особенно после моего знакомства с Бадом Уилкоксом.

— Трудно сказать, хотя среди моих приятелей были и адвокаты, и полицейские… Моя ближайшая подруга Челси — домашняя хозяйка и мать двоих детей. Есть еще Барб, представляющая военно-морские силы, одна школьная учительница. Дженис, секретарша в моем старом офисе, одна актриса и фотомодель.

— А детей вы любите?

Я пожала плечами и отвела взгляд. Пока я не была готова делиться этим.

— Друзьям, у которых есть дети, я завидую. А мой удел — тяжелая и беспокойная работа. Так, наверное. Мне тридцать семь лет, и я не хочу заводить семьи.

Майкл Александр не был моим единственным мужчиной. Перед тем как умер Шеффи, я познакомилась со славным малым по имени Брюс. Он работал страховым агентом и специализировался в индустрии развлечений. С Шеффи они стали друзьями. Мы встречались полгода и уже начали всерьез подумывать о женитьбе, когда на нас обрушилось это несчастье. В самые черные мои дни Брюс нежно и внимательно поддерживал меня. Мы в равной мере переживали утрату: Брюс успел полюбить Шеффи. Но все-таки наша связь оборвалась. Никто не виноват в этом, просто сама моя тоскливая жизнь стала непреодолимым препятствием к браку. Я не держала Брюса, и когда он захотел расстаться, мы расстались. Временами он объявлялся, чтобы узнать, как я поживаю. Ему была нужна другая женщина, которая не только сделала бы счастливым его, но и сама была бы счастлива с ним. А я не знала, что это такое — счастье.

Воспоминания о Брюсе нагнали на меня печаль. Все могло сложиться иначе, если бы я вернулась к жизни прежде, чем он успел куда-то переехать.

Наверное, я довольно долго пребывала в состоянии сна наяву, потому что Том осторожно заметил:

— И теперь вы здесь…

— Ну да. Простите, но ваши вопросы разбудили печальные воспоминания. Я не хотела бы грустить в Коульмене, но ваши вопросы… Я вспомнила друзей, которые остались там… Но почему бы не поговорить о вас: вам посчастливилось сделать правильный выбор?

— Жаловаться мне не на что, — сказал Том. — Впрочем, кое-кто сам выбрал меня, но и я делал все, что было в моих силах.

— Много у вас здесь друзей?

— Все мои друзья — это не более чем знакомые. Я здесь четыре года, но я по-прежнему приезжий.

— Звучит не очень обнадеживающе.

Он многозначительно улыбнулся, и именно в этот момент я подумала, что мы с Томом едва ли ограничимся простой дружбой.

— Зато новые приезжие выглядят весьма многообещающе, — сказал он.

Вечером я выписала ему чек и с удовлетворением оглядела преобразившуюся гостиную. Книги, безделушки, проигрыватель заняли места на полках. Над диваном я повесила свою любимую картину, которая, к счастью, не пострадала при переезде. Как хорошо, что мне не пришлось возиться с молотком и отвертками. Я с наслаждением прихлебывала белое вино и, откинувшись на диване, слушала любимую музыку. Давно у меня не было такого хорошего дня. Перестановка определенно пошла мне на пользу. Спала я спокойно, а на следующий день Том неожиданно опять появился у меня на пороге.

— Я хотел вначале позвонить, — сказал он, извиняясь. — Но оказалось, что у меня нет вашего домашнего телефона. Все-таки я решил остановиться и зайти. Очень хотелось посмотреть, что получится, когда вы расставите вещи по местам.

— Ничего, заходите, — успокоила я его, дивясь, до какой же степени одиночества я, должно быть, дошла. Терпеть не могу незапланированных посещений и, думаю, не без оснований: вспомните вторжение полицейского в мою ванную, описанное на первых страницах. Но на этот раз меня порадовало, что Том поддался голосу чувства.

Когда мы насладились осмотром стены и полок, я пригласила его подняться на второй этаж и взглянуть на другие комнаты, которые собиралась переделать. Было очевидно, что верхнюю ванную мне в одиночку не осилить: кафель почти везде был отбит или попорчен. Я хотела заменить рамы на окнах, удалить многослойную мерзость, скрывавшую от глаз прекрасный деревянный пол. Мне нужны были новые двери для стенных шкафов с вентиляционными прорезями.

Часа три Том прилежно выслушивал мои пожелания и временами добавлял что-нибудь от себя, а потом мы вместе отправились перекусить. Казалось, Том был знаком со всеми. Я начала осознавать разницу между старожилом, приезжим и новичком. Местные жители — служащие на бензоколонке, официанты и прочее — приветствовали нас, когда мы шли вдоль дороги, но это была простая вежливость, далекая от какой-либо близости. Он нравился людям, но он не был одним из них. Зато нас с ним это сближало. Тем более, что мне так не хватало друга. При всей моей любви к независимости, в одиночестве я ослабевала.

Мы договорились, что следующие выходные посвятим освобождению ванной от негодного кафеля.

— Это не нарушает ваши планы? — поинтересовалась я. — Может быть, я посягаю на вашу светскую жизнь?

Он рассмеялся весьма обнадеживающе. В его глазах не было откровенного влечения, но что-то за их блеском, безусловно, скрывалось.

— Джеки, — сказал он. — Это моя светская жизнь.

— В том-то и дело. Ваше положение отличается от моего.

— Вполне возможно.

Всю неделю я ничего о нем не слышала. Пару раз я подумывала о том, чтобы позвонить ему, но вместо этого решила расспросить Роберту. Кажется, это случилось в четверг, когда суббота уже была на носу.

— Вы можете что-нибудь сказать мне о Томе Уоле? — спросила я напрямик, как истинный адвокат.

— Зачем вы спрашиваете?

— Он помогает мне по ремонту. И в эту субботу собирается заняться ванной…

— Ну и что же? Что вам нужно о нем знать?

— Все, что знаете вы сами.

— Это слишком расплывчато. Пожалуйста, уточните, — сказала она, не отрываясь от дел.

— Уточнить — ради Бога. Вы доверили бы ему менять у вас кафель?

— Да, — ответила Роберта без тени улыбки.

— Господи, Роберта, из вас приходится вытягивать каждое слово. Наверное, когда-то он просил вас быть его адвокатом.

— Да, он намеревался возбудить иск против штата Калифорния. Это превосходило мои возможности, и он отказался от своего плана.

Донельзя заинтригованная, я невольно опустилась на ближний стул.

— Как? — только и смогла я выдавить из себя.

— Не вижу причин обсуждать это с вами, — продолжала Роберта в том же духе.

— Зато я вижу. Пожалуйста, не скрывайте от меня ничего.

Хотя меня уже давно возмущала манера Роберты, я понимала, что если я собираюсь работать вместе с ней и для нее, я должна быть такой же твердой, как и она. В конце концов, это была ее контора и никакой речи о компаньонстве между нами не было. Незачем самой ставить себя в затруднительное положение. Либо мне будут доверять, либо нет. Но тогда моя работа здесь не состоится.

— Я думаю, будет лучше, если вы его сами обо всем расспросите. Но имейте в виду, что дело еще не закрыто.

— Позвольте мне быть откровенной, — сказала я, и она наконец оторвалась от своих бумаг и даже сняла очки.

— Веселенькое предложение, — ответила она.

Я воздела глаза к горе, чтобы показать всю безмерность своего раздражения.

— Я провела с Томом столько времени, как ни с кем в этом городе. И мне хорошо с ним. Если он приходит работать у меня дома, мы и после работы расстаемся не сразу. Я думаю, он скоро пригласит меня к себе. Я не ищу свиданий и мне ни к чему серьезные отношения, но он производит впечатление неплохого парня, а вы знаете всех местных насильников. Не откажите мне в чисто материнском совете.

— Боже, — пробормотала она. — Послушайте, не годится мне давать советы молодым женщинам относительно свиданий… Я родилась женой Гарри. С Томом все в порядке. Здесь он, насколько мне известно, ни в чем не замешан, и я с чистым сердцем рекомендую его как прекрасного плотника. Если бы я была на вашем месте, я, наверное, с удовольствием встречалась бы с ним. Но, на мой взгляд, он слишком озабочен своими личными обстоятельствами, чтобы всерьез подумывать о свидании.

— И что это за обстоятельства?

— Опасная материя, Джеки, — ответила она тихо и, судя по всему, искренне. — Я стараюсь держаться подальше от людей, прошедших через мясорубку, а этот бедный парень перенес больше, чем нужно. По профессии он психолог, работал в департаменте общественных учреждений Лос-Анджелеса. Впрочем, это было давно, и я не думаю, что ваши пути могли где-то пересекаться. Когда ему было тридцать — лет десять-двенадцать назад — он был назначен судом для консультации в деле об убийстве. Том показал, что подозреваемый психически полноценен и способен отвечать по всей строгости закона. Однако его заключение было отвергнуто судом и показаниями свидетеля защиты. Предполагаемый убийца был помещен не в тюрьму, а в лечебницу и стал угрожать Тому и его семье. В один из вечеров, когда Тома не было дома, его жена и дочь были убиты.

— В лечебницу поместили обвиняемого? И что же — потом его вообще выпустили?

— Я не помню деталей. Том рассказывал мне об этом давно — несколько лет назад. Том уверен, что убийство его семьи — дело рук того человека, против которого он свидетельствовал. Он совершенно в этом уверен. Он полагается на какие-то обстоятельства, которые, по его мнению, служат недвусмысленными уликами… Боюсь, что я многого уже не помню. Того человека допросили и в результате прокурор окружного суда не согласился с доводами Тома. Хотя его автоответчик записал не одно сообщение угрожающего характера. Во всяком случае, после бесплодных хождений по судам Том оказался здесь, зажил тихой трудовой жизнью и больше не возвращался к прежней профессии.

Все это потрясло меня. Заинтригованная и запутавшаяся в сложностях этой истории, я спросила:

— А каким было основание для его иска против суда штата?

— Совершенно карательным. Преступник был попросту облагодетельствован законом штата, осудившим его на неопределенный срок. Если ваша вина доказана, вас заключат в тюрьму на заранее установленное время. Но если вы умственно неполноценны или просто безумны, как утверждал обвиняемый и на что получил подтверждение, вы не можете оставаться не в своем уме определенное заранее время. Вы больны до тех пор, пока не выздоровеете, по крайней мере, полгода это должно продолжаться… Том сомневался, что иск повлечет за собой изменение закона.

— Но чем же кончилось дело об убийстве?

— Точно не помню. Я даже не помню, действительно ли против того человека было возбуждено дело. Я знаю только то, что рассказал мне Том. Он уверяет, что более тщательный анализ показал: по своему психологическому типу поведение этого человека было поведением закоренелого преступника. Том уверен, что он мог совершить убийство, не моргнув глазом. Однако свидетельств, по которым его можно было бы привлечь за убийство семьи Тома, не было. Хотя ему с самого начала предъявляли обвинение в убийстве.

— По поводу которого Том и дал свое заключение?

— И в котором его признали невиновным ввиду его невменяемости. Но, конечно, это только грубая схема. Лучше сами расспросите Тома.

Я откинулась на спинку стула, а Роберта терпеливо ждала, когда ко мне снова вернется дар речи, и поглядывала на свои папки.

Поведение Тома ничем не намекало на пережитую им катастрофу. Воображаю, через что он прошел. Наверное, обвинял себя в том, что слишком легко позволил суду отвести его заключение, не настаивал на преследовании убийцы, и конечно, считал себя виновником смерти жены и дочери…

— Мне будет трудно вести себя с ним так, словно я ничего не знаю, — сказала я. — Не представляю, как быть.

— На вашем месте я остерегалась бы осложнений. Соблазнительная мысль о том, что вы оба в равной мере поражены судьбой, была бы, по-моему, ошибочной и опасной.

— Но что вы можете мне посоветовать, Роберта? В моем доме так одиноко…

— Понимаю вас. Но скажу вам прямо: если у вас с Томом будет более двух свиданий, у вас будет их десять и вы уже не расстанетесь. У нас здесь слишком мало незанятых людей, поэтому это обычно и происходит с такой неумолимостью. Старайтесь делать что-то и без него. Сходите в кино, назначьте кому-нибудь встречу… Может быть, ваши отношения сами собой и прекратятся. Это чертовски трудно в маленьком городе, где вы каждый день видите одни и те же лица, в одной и той же обстановке.

— У него никого здесь нет?

— Какое-то время он встречался с одной художницей-декоратором, Элен, но у нее не пошли здесь дела, и она скоро уехала. Вы бы, наверное, сказали, что они были близки, но когда она уехала, Том не казался сильно расстроенным.

Судя по всему, Роберту мало беспокоила моя задумчивость, моя неспособность справиться со своими потерями. Разве в таком состоянии я могла принять близко к сердцу чьи-то невзгоды? С другой стороны, отдавшись дружбе — или чем это еще должно было стать? — могла ли я рассчитывать, что моя собственная меланхолия будет понята правильно?

— Значит, вы не советуете мне сближаться с людьми, у которых достаточно поводов для душевных переживаний?

— Я не говорила, что не советую. Я сказала, что надо этого избегать.

— То же самое могу сказать о себе и я. Вы же знаете, что я пережила. Зачем совать в это ни в чем не повинного беднягу?

Наши глаза снова встретились. Очки она не надевала — верный признак, что ей хотелось, чтобы ее слушали.

— Не сравнивайте вашего положения с его, Джеки. Вы — жертва слепого рока, а Том — намеренного, устрашающего и безжалостного преступления. И в этом глубокое психологическое различие. Вы оглядываетесь по сторонам. Возможно, вы боитесь грузовиков. Но что вы знаете о перемене в поведении Тома после того, как его клиент уничтожил его близких? Какие запреты он на себя наложил? Какие сокровенные центры его натуры навсегда онемели?

— Ответьте мне на один вопрос, — попросила я. — Он вам нравится?

Роберта скривила гримасу.

— Он называл вас в числе своих друзей, — помогла я ей.

— Я ничего не имею против него, — сказала Роберта. — Но у меня очень мало настоящих друзей, и Тома Уола среди них нет.

— А как вы думаете, все, что он рассказывал — правда?

— Я знаю, что это так. Он показывал мне газетные вырезки, которые сохранил. Но, по-моему, дело не в том, правду ли он говорил, а в том, оправился ли он от происшедшей трагедии. — Она надела очки. — Не нужно торопиться, — сказала она. Потом, мельком посмотрев мне в глаза, она опустила взгляд и невнятно пробормотала: — Прикиньте, стоит ли…

Я догадывалась, что она хотела выразить этим холодным замечанием. И думаю, она неверно представляла себе мои потребности в сексе. Странно сказать, но секса мои размышления вообще не затрагивали. Это было еще слишком далеко от меня.

— Я буду вести себя так, как будто ничего не знаю, — объявила я наконец.

Роберта не ответила. Она, конечно, не станет передавать наш разговор кому бы то ни было. Уже одно то, что я подбила ее на подобное обсуждение, было в высшей степени удивительно.

Прошло несколько недель. Мы с Томом работали бок о бок: полностью заменили в ванной кафель, линолеум, оттерли песком пол. Том был такой славный, что я не переставая заклинала судьбу. Он был весел, обходителен, не скупился на комплименты, но не портил дела двусмысленностями. «Больше всего вам подойдет желтый — это ваш цвет». «Я принес гамбургеры и подумал, что к ним вы захотите молочный коктейль». «Когда ремонт закончится, ваш дом будет под стать хозяйке — такой же замысловатый и такой же уютный…»

Мы не вдавались в какие-нибудь личные обстоятельства друг друга, и кроме него я вообще ни с кем не общалась. Я была осторожна и не делала никаких шагов к сближению. И он в равной мере ничего не предпринимал.

Я прочла краткое изложение дела, которое Роберта составила по его предполагаемому иску. Газетных вырезок в папке не оказалось — только сухой перечень фактов, который в основном соответствовал тому, что Роберта мне рассказала. За исключением одной детали: фамилия Тома была Лоулер. Уолом он стал после калифорнийского эпизода.

Я ревниво к нему присматривалась, пытаясь обнаружить хотя бы намек на подавленность или чувство вины, но не находила никаких следов. Тем более, что он не был болтлив и говорил, тщательно подбирая слова. В искренности его манеры мне, впрочем, виделись отблески его прошлой практики психолога. Он мог спросить меня: «Как вы на это посмотрите?» или «Вы не возражаете, если я сделаю то-то?» Или: «Я вас слушаю, я с вами согласен…» В общем, он был внимательнее, чем средний мужчина.

Я не имела никаких предубеждений против людей, в прошлом переживших трагедию. Да и с какой, собственно, стати, если я не хотела, чтобы по этой причине люди избегали меня саму? Я не о светлой изнанке говорю, которая, якобы, есть у каждой тучки. Я полагаю, что, настрадавшись, стараешься быть крепче и жизнерадостней.

И вот, мне кажется, я видела, что Том полностью восстановил свои силы.

Я уже три месяца работала в Коульмене, когда проявились несомненные признаки готовящегося свидания. Мы по-прежнему бок о бок занимались ремонтом моего дома и к концу августа все закончили. На следующие выходные работы у нас не было и Том сказал:

— Я немного готовлю. Почему бы нам не пообедать у меня в следующую субботу?

— Прекрасная мысль, — я обрадовалась совершенно искренне, потому что мне уже начинало казаться, что Том никогда не преодолеет свою робость. — Но, к сожалению, я собираюсь в Лос-Анджелес. Хочу навестить друзей. Я отправлюсь в четверг вечером и вернусь только в воскресенье.

Он сразу помрачнел и после минутной паузы сказал:

— Я должен был предполагать, что у вас кто-то остался в Лос-Анджелесе…

Я поспешила его разубедить:

— Нет, Том, я еду не на свидание.

— Это правда? Я не хотел бы влезать в историю. То есть я не хотел бы… А, к черту…

— Вы думаете, что это не было бы просто обедом? — спросила я его напрямик.

— Мне бы хотелось… Только не поймите меня превратно. Я не надеюсь на что-нибудь серьезное, постоянное и так далее. Если у вас кто-то есть, какое мне дело? Можем пообедать и быть друзьями по-прежнему… — Он передернул плечами и помолчал. — Дружба — хорошее дело. Зачем осложнять себе жизнь?

— Понимаю, — сказала я, хотя это было не совсем так. И, наверное, он угадал это по моей интонации или по выражению моих глаз.

— Я здесь встречался с одной женщиной, художником-декоратором. Все было очень мило, мы были довольны друг другом, но однажды она вдруг объявила мне, что несвободна, что только на время отпуска покинула своего дружка, а теперь возвращается обратно. Она, оказывается, тайно поддерживала с ним связь — звонила, писала письма… Что-то в этом роде я ожидал и от вас…

— Простите меня, — сказала я. У нас, людей, чьи личные дела всегда обрывались, не достигнув успокоительной точки, такое случается часто. Я сама не была исключением. Еще в юридической школе я, несмотря на занятость, встречалась с мужчиной, который в один день оборвал наши отношения по собственному почину. Оборвал — и все. Он встречался сразу с двумя женщинами по удобному для него графику…

— Я не хотел бы выглядеть слабаком, — объяснил Том. — Это вовсе не поразило меня в самое сердце. Просто получилось не очень красиво. Все могло быть иначе, если бы она сразу сказала мне, что не порвала с тем парнем. Думаю, я вел бы себя точно так же, но виды на будущее были бы у меня другие.

— Вы чувствовали, что она вас обманывает?

— Да, Джеки, она меня обманывала. Она говорила, что не имеет ни перед кем обязательств, и все такое. В другой раз она сказала, что недавно у нее закончился серьезный роман. И в итоге выяснилось, что они расстались на время, чтобы проверить свои чувства. И все эти недели связь между ними не прерывалась.

Он покачал головой.

— Лучше бы она сразу сказала мне, что не хочет говорить об этом, или что это не мое дело. Я люблю основательность. Я старомоден. Мне трудно, когда со мной хитрят и изворачиваются. Я никогда не лгу и не люблю лжи.

— То же можно сказать и про меня, — возбужденно вмешалась я. — Никакого недавнего романа у меня не было и нового я тоже не жду. Однако я весьма положительно смотрю на субботний обед вместе с вами. Не думаю, чтобы это было очень опасно.

Я попыталась наградить его ободряющей улыбкой, хотя, по-моему, он придавал слишком большое значение такому пустяку, как обед. Но я простила ему эту несообразность. Нужно было заканчивать это затянувшееся обсуждение.

— Так что давайте не будем возлагать на это мероприятие особенных ожиданий.

У меня не было цели не подпускать его к себе во что бы то ни стало, и таким образом два свидания могли обернуться десятью…

— Нам обоим нужна дружба, но давайте не будем спешить.

— Да, не будем спешить, — повторил он за мной и ухмыльнулся. — Согласен с вами. Я имел в виду только обед и ничего больше. Незачем обременять себя надеждами. Стало быть, вы не против того, чтобы дружба продолжалась и я показал вам, какой из меня повар?

— Разумеется, нет, — сказала я.

— Тогда я позвоню вам, когда вы вернетесь.

Глава третья

Я решила отправиться в Лос-Анджелес в четверг вечером, чтобы в пятницу посетить свою старую контору. Бывшие сослуживцы встретили меня необычайно любезно. Меня пригласили на ленч, и я развлекала компанию непритязательными рассказиками из жизни маленького городка. Особенно заинтересовало их семейство, на паях владевшее правом использования водоема и раздираемое многолетней враждой между переженившимися родственниками. У них всегда были нелады с законом, а бесконечные стычки и погони друг за другом вдоль проселочных дорог в конце концов привели к тому, что вся их собственность свелась к разрозненным автомобильным деталям и проржавевшей кухонной утвари.

Еще я рассказала им про артель художников, обосновавшихся в тридцати километрах от города. Там всегда можно было по дешевке приобрести замечательные статуэтки, картины и антикварные безделушки. Рассказала и про наследницу мультимиллионного состояния, порвавшей с семейным конфетным бизнесом, чтобы разводить овощи и лечебные травы.

Они похвалили мой цвет лица, здоровый блеск глаз, порадовались возвращению чувства юмора — и я вдыхала их замечания как чудесный нектар. Они говорили: «Колорадо — лучшее место для тебя» и «Тебе ничего так не хватало, как горного воздуха». Они хотели сказать, что я вернулась из долины плача нормальным человеком. Я видела, что они вздохнули свободно — в том смысле, что с них спала тягостная обязанность утешать меня. В первую очередь это, конечно, относится к женщинам. Они ведь всегда чувствуют ответственность друг за друга — независимо от положения в обществе или возраста. Мое горе было их горем. И я возвратилась как ученица, успешно окончившая колледж. Я вернулась здоровой, а как мне удалось остаться прежней — это была моя тайна.

Я слушала их сплетни и добавляла свои. Побывав у подруг, я провела выходные у Барб, которая жила одна. Мы не были с ней особенно близки, но у нее остановиться было удобно — я никому не мешала. Она дала мне ключ, и я возвращалась так поздно, как хотела, у меня была своя комната и взятая напрокат машина. Мне было очень хорошо во время всей поездки, и я никак не думала, что могу в ком-нибудь возбудить какие-то подозрения. Неожиданно Дженис, секретарша старшего компаньона, сказала:

— Надеюсь, с мебелью все в порядке?

— С какой мебелью? Мебель доехала нормально.

— Нет, я говорю о той, которую ты приобрела в кредит. Из кредитной компании Коульмена пришел запрос о твоем последнем месте работы.

— Откуда?

— Из Коульмена. Я уверена, что из кредитной компании.

— Но я не обращалась к ним. А что они хотели узнать?

— Работала ли ты здесь перед тем, как перебралась в Коульмен.

— Но что конкретно: размер моего жалованья, мое семейное положение?

Джен покачала головой:

— Я, конечно, не сказала им ничего конкретного. Думаю, никакого криминала нет — иначе я бы тебе сообщила. Звонок был самый обычный. Человек спросил твой адрес, номер телефона, твой рабочий телефон и прочее. Я подумала, что все это нужно для обычной кредитной карточки.

— Если не считать того, что я не обращалась ни за каким кредитом, — сказала я нервно.

— Не придавай этому значения, — сказала она. — Когда въезжаешь в новый дом, телефон всегда обрывают бесконечные чистильщики ковров и продавцы опреснителей. Даром предлагают разнообразные услуги, которые потом, конечно, оказываются отнюдь не бесплатными. Я уверена, что и тебя хотят прощупать на предмет кредита. А может, это был адвокат, на которого ты работаешь?

— Роберта? Нет, она бы действовала напрямик. Ей маскироваться незачем. Так ты убеждена, что больше они ничего не спрашивали?

— Только подтверждение, что ты здесь работала. Звонивший знал адрес — может быть, это твой страховой агент? Но я сразу позвонила бы тебе, если бы мне что-то показалось подозрительным.

Впрочем, я быстро выбросила это из головы. Все равно мне никогда не узнать, кто это звонил. Джен легко меня успокоила. Помнится, когда я купила свой домик в Лос-Анджелесе, мне предлагали свои услуги самые разные организации. Например, предлагали бесплатно установить охрану, но я ответила, что у меня уже есть четыре добермана. Такого рода назойливость характерна для городов вроде Лос-Анджелеса или Нью-Йорка, и в конце концов я перестала подходить к телефону. И позже я ни разу не вспомнила про этот звонок из Коульмена.

Другая вещь, о которой мы тогда говорили, всплыла у меня в памяти гораздо позже. Дженис спросила, есть ли у меня на примете какой-нибудь мужчина, и я назвала Тома. Я сказала, что он приехал из Лос-Анджелеса, где пережил страшную трагедию, лишившую его семьи. Мы были с ней достаточно близки, и я рассказала ей все как есть, — назвав и его прежнее, и его новое имя.

Я не считаю себя трусихой. Конечно, я не отличаюсь особенной физической силой, но я достаточно сметлива, чтобы не сразу давать волю страху. Если ночью у меня в доме что-нибудь громыхнет, я скорее всего припишу это кошке или кухонной посуде. Лишь два раза мне пришлось звонить в полицию: первый — когда какой-то оборванец слонялся поблизости, а второй — когда я вернулась домой и нашла дверь открытой. Говорю это для того, чтобы стало понятно, почему я впала в отчаяние от того, что обнаружила в своем доме на этот раз.

Когда я вернулась в Коульмен, переступила порог своего дома, включила свет и оглядела уютную обновленную гостиную, я почувствовала себя умиротворенной. Наконец-то я снова дома. И я перестала задаваться вопросом, будет мне когда-нибудь хорошо в этом старом доме, в городе, где у меня есть клиенты и знакомые, но нет друзей. Я оставила вещи у двери, сбросила туфли и прямо прошествовала к проигрывателю, чтобы быстрее включить свою любимую радиостанцию. Потом отправилась на кухню и достала вино и крекеры. Полчаса я наслаждалась одиночеством и уютом, а потом зазвонил телефон.

— Ты цела и невредима? — сказал в трубке голос Челси.

Я проворчала в ответ, что нечего проверять меня.

— Я еще даже не разделась — только стакан вина выпила. Все в порядке, но я очень устала.

— Не сердись, дорогая. Я знаю, что не должна была звонить тебе. Тебя ведь и пальцем не тронь. Но я не сержусь на тебя, Джеки. Если тебе неохота разговаривать, я могу перезвонить завтра утром. Для тех, кто тебя знает, в этом нет ничего страшного.

Чтобы не входить в дальнейшую дискуссию, я решила переменить тему и рассказала ей о том, как добралась домой. И полет, и долгий стокилометровый переезд к юго-западу от Денвера вокруг Национального парка прошли без происшествий. Но именно это унылое двухчасовое путешествие и удерживает меня от частых посещений Лос-Анджелеса во все мои скверные дни.

Потом трубку взял Майк. Челси и девочек я видела во время своего визита, но Майка не было, он работал.

— Джек, — сказал он.

— Да, Майк.

— У тебя все в порядке?

— Да. Ты когда вернулся?

— Не помню. А ты?

— И я тоже. Приезжай сюда. Научишься кататься на лыжах.

— Гм… Скорее, это подойдет для девочек. А мне и пеших прогулок вполне достаточно.

Я закрыла трубку рукой, чтобы он не слышал моего смеха. Нет, он решительно ничем не заслужил ни меня, ни Челси. И не было ни одной черты его характера, которая должна была привлечь Челси — самую постоянную, заботливую и преданную натуру из когда-либо мне встречавшихся. Она снова подошла к телефону.

— Ну, милочка, тебе хорошо в твоем новом старом домике?

— По правде говоря, хорошо, — сказала я, несколько удивленная таким вопросом.

— Надеюсь, ты наконец подобрала полотенца?

— Представь себе, нет. Но я готова принять вас с Майком и ваших куколок, когда вы приедете навестить меня и покататься на лыжах.

— Думаю, этой зимой я вывезу куколок в свет и навещу тебя, если только будет снег…

— Будет, уверяю тебя. Я вполне здесь устроилась. С людьми встречаюсь мало, но, думаю, я правильно сделала, что приехала сюда. Здесь так спокойно. Такой здоровый воздух. И будет просто чудесно, если ты выберешься ко мне.

Мы еще немного поболтали с ней, обсуждая мое посещение. Сидя у себя дома, прихлебывая вино и слушая в трубке воркотню Челси, я была на верху блаженства. Со времени моего возвращения прошел, должно быть, час, когда я наконец поднялась наверх вместе с вещами.

Я бросила сумочку и только хотела положить чемодан на кровать, как вдруг застыла на месте. Кто-то лежал на моей кровати в мое отсутствие. Когда я уезжала, я тщательно разгладила покрывало, а теперь оно было смято и продавлено от подушки до ног кровати. Старое белое покрывало моей мамы хранило отпечаток человеческого тела.

Я быстро перебрала в памяти подробности своего отъезда. Но я твердо помнила, что не оставляла этого отпечатка. Я помнила, что, упаковавшись, я больше не присаживалась на кровать. Все подробности были свежи в моей памяти. Никто не позвонил по телефону в последние минуты, и, собрав вещи, я тщательно застелила постель. Я хорошо это помнила, потому что всегда, отправляясь в путешествие, привожу в порядок свой дом. Собрав вещи, я мою посуду, вешаю новые полотенца, меняю постельное белье и все такое. Когда я усталая возвращаюсь назад, меня встречают чистые хрустящие простыни и уютный прибранный дом.

Стало быть, отпечаток принадлежал не мне.

Мой пульс участился и я начала лихорадочно соображать. Парадная дверь была заперта, и на нижнем этаже все стояло на своих местах. Занавески в гостиной были открыты, но окна — на запоре. Я пока не проверила, заперта ли задняя дверь, но заметила, что она закрыта. Мой дом не велик: если бы видеомагнитофон, проигрыватель или телевизор исчезли, если бы были открыты ящики шкафов — это было бы заметно сразу. Прямо под верхней спальней были еще две спальные комнаты и ванная. Их двери тоже были закрыты. Я предполагала приспособить одну комнату под офис, а другую отдавать гостям. Сейчас в них не было ничего, кроме коробок.

Внезапно острейший материнский страх, который все еще жил во мне, погнал меня в ту комнату, где стояли две коробки, в которых я хранила вещи Шеффи. Открыв дверь, я увидела, что обе коробки, все еще запечатанные с дороги, стоят на своих местах возле стены. Выглядели они очень сиротливо, но, очевидно, их никто не трогал.

Я осмотрела спальню и новую ванную, открыла бельевой шкаф, но нигде не обнаружила никаких изменений. Я встала ногами на нижнюю полку и с верхней достала свой пистолет, который был спрятан под полотенцами. Когда я дома, он всегда лежит у меня в тумбочке возле кровати, под розовым ангорским свитером. Уезжая, я убираю его подальше: не хотелось бы, чтобы у грабителя, если он вдруг заберется в дом, было под рукой оружие. Это небольшой, очень удобный пистолет, отделанный серебром и всегда заряженный. Мне никогда не приходилось прибегать к его помощи — в моей практике было всего два более или менее опасных клиента. Но, думаю, я смогла бы воспользоваться им при необходимости. Женщины столь беззащитны в этом мире — может быть, поэтому я и занялась семейным правом… Я взяла пистолет и спустилась вниз.

Осмотрев все помещения и закрыв жалюзи, я села и зарыдала с пистолетом на коленях. Понять мое настроение может только мать, потерявшая своего ребенка. Отпечаток на постели выбил меня из колеи, я не знала, что мне делать. А тут еще этот страх за коробки с вещами Шеффи — школьными фотографиями, рисунками, милыми безделушками… Я должна была сохранить эти вещи, но я вовсе не собиралась в них копаться. Острый страх за эти вещи был таким знакомым — так же, бывало, схватит сердце, когда ребенок играет во дворе и вдруг вы слышите визг тормозов. Или когда вдруг воцаряется гробовая тишина в ванной, в которой он только что весело напевал.

Волнения, однако, нисколько не помогали мне понять, что делать. Он меня покинул, но всегда был со мной.

Когда снова зазвонил телефон, я вскрикнула. Выждав три звонка, я подняла трубку.

— Ха, вы вернулись, — уютно проворковал Том.

— Том, это вы… — выдохнула я, пытаясь преодолеть бешеное сердцебиение.

— Как вы повеселились?

— О… — начала я. — Подождите секундочку, — я не знала, что делать. Набрав побольше воздуха, я сказала: — Том, спасибо. Я хорошо повеселилась.

— Ну и славно. А я не знал, куда себя деть в выходные — привык уже работать у вас.

— Послушайте, Том, давайте переговорим завтра. Я немного устала…

— О, Джеки, простите меня. С вами все в порядке? Вам было грустно расставаться с друзьями?

— Нет… не то чтобы, но… Короче, я…

— Понимаю, я позвоню вам завтра. Если вы уверены, что у вас все в порядке…

— У меня не все в порядке, — выговорила я дрожащим голосом. Я решила ничего не скрывать от него. Я задумалась только над тем, как лучше сообщить ему, что случилось. Я была выбита из колеи, Роберты рядом не было, а больше мне не с кем было посоветоваться. — Я подозреваю, что кто-то побывал у меня в доме, пока меня не было.

— Вас ограбили?

— Нет, кажется, все на месте, — я снова огляделась. — Но… Вы, наверное, подумаете, что я спятила, но я уверена, что кто-то лежал на моей кровати.

— Что?

Я быстро овладела собой:

— Конечно, может быть, я просто забыла… Какое-то объяснение, наверное, есть… Возможно, перед отъездом я сама прилегла ненадолго… — Если не принимать во внимание, что отпечаток был не на той стороне, на которой я обычно лежу — ближе к телефону и будильнику.

— Вы не хотите позвонить шерифу?

— И что я скажу ему? Что кто-то…

— Да. Да, Джеки. Если все обстоит так, как вы говорите, позвоните шерифу, и пусть он пришлет кого-нибудь для осмотра всего дома.

— Но я…

— Послушайте, вы взволнованы, и я сейчас к вам приеду. Но все-таки позвоните шерифу. Это их дело — осмотреть дом и прочее, это не доставит вам ни малейшего беспокойства. А я приеду немного поддержать вас.

— Я чувствую себя идиоткой, — проговорила я, и крупная слеза скатилась по моей щеке.

— Вы уверены, что ничего не пропало?

— Вроде бы нет, хотя особенно тщательно я не проверяла…

Минуту он помолчал, раздумывая.

— Все равно позвоните в полицию. Иначе вам покоя не будет. А я скоро приеду — хотя и не очень скоро, мне до вас сорок километров.

— Может быть, не стоит?

— Стоит. Я долго не пробуду — убедимся, что все в порядке, вы в безопасности, и я уеду.

Мне, безусловно, нужно было с кем-то поговорить о случившемся. Я знаю, что не выдумала все это. Я представила, что могут решить Том или полиция. Меня беспокоило, что кому-то есть дело до меня, моих коробок с вещами Шеффи и прочего, и что до тех пор, пока я не уезжала из города, это никак не проявлялось. Мне снова захотелось подняться наверх и взглянуть, в порядке ли мой ящик с нижним бельем. Но, с другой стороны, я понимала, что этот ящик у меня всегда в беспорядке. В конце концов, в доме никого не было. И не похоже было, чтобы мой приезд потревожил грабителя. Прошел добрый час, пока я говорила по телефону и пила вино. Если кто-то и нарушил неприкосновенность моего жилища, во всем штате не было более неподходящего для этого объекта.

Мой звонок в полицию прозвучал, наверное, несколько вызывающе.

— Это говорит Джеки Шеппард, проживающая по аллее Апачей, 449. Я вернулась домой после небольшой отлучки и обнаружила, что кто-то побывал в доме в мое отсутствие. Пожалуйста, пришлите патрульную машину. — И я стала объяснять, что ничего не разбито, не похищено или испорчено, за исключением одного единственного отпечатка на моей постели. Я попросила их обыскать дом, чтобы я могла чувствовать себя спокойно. Мне казалось, что я словно извиняюсь за что-то. Диспетчер ответил, что машина приедет.

Повесив трубку, я снова осмотрелась. Затем, с пистолетом в руке, я открыла дверь, отделяющую кухню от столовой. Все было на своих местах. Открыла дверь в кладовую. Тоже ничего. С другой стороны от кухни было закрытое крыльцо, которое тоже использовалось как кладовая. Я собиралась переделать эту кладовку, чтобы в доме появилась еще одна солнечная комната. Тем более, что ее дверь вела в сад. Я увидела, что засов на ней не задвинут. Именно так и было. Хотя я точно помнила, что заперла эту чертову дверь. Помню, я подумала, что действую, как типичный житель большого города — мне казалось, что в Коульмене мало кто запирает двери на засов. Тем не менее я самодовольно совершила этот ритуал. И в мое отсутствие дверь кто-то открыл. Очевидно, что тот, кто проник в мой дом и лежал на моей постели, именно этой дверью и воспользовался.

Но все-таки, что это, черт побери, означало? С какой целью нужно было подвергать себя опасности? Найдя то, что искала, я решила отложить дальнейшее исследование до прибытия полиции. Оставался еще погреб с печью, в котором не должно было быть ничего, кроме мышиных испражнений. Туда вела дверь из кладовой, которую я запирала на висячий замок. Я решила больше ничего не предпринимать в одиночку.

Когда в дверь позвонили, я быстро прошла в кухню и спрятала пистолет в холодильнике. Я всего только двум людям говорила о том, что он у меня есть. Я показала его Шеффи и я говорила о нем Челси, которая передала Майку. Пистолет был зарегистрирован, но никто не знал о нем. Я не хотела, чтобы вокруг него разводили разные шуточки — вроде маленькой, вооруженной до зубов мамочки и прочего. Я уверена, что и преступления чаще всего совершаются по отношению к более или менее знакомым людям…

В дверях стоял шериф Бодж Скалли. Сам Бодж Скалли в наскоро натянутых брюках и мятой рубашке с застарелым запахом пота под мышками. Я была поражена — ведь не прошло и получаса с тех пор, как я позвонила.

Откуда берутся такие имена, как Бодж, для меня загадка. Но это был образцовый шериф для маленького городка. Ему было около пятидесяти, он был высокий, с рябоватым лицом, тронутыми сединой волосами и несколько енотовым взглядом — его глаза окружали кольца сморщенной кожи. Нос его, очевидно, перенес не один перелом, но брови были ровные. Он улыбался, и это придавало дополнительную прелесть его домашнему и уютному облику.

Я пару раз встречала его в конторе Роберты, и он был очень любезен. Роберта, обычно скупая на похвалы, говорила, что он чертовски добр.

— О, Бодж, я, наверное, подняла вас с постели?

— Я живу на краю города, — сказал он, — и мне пришлось ждать машину из окружного центра. В Коульмене тоже есть патрульная машина, но сегодня вечером она понадобилась, чтобы утихомирить этих Дрисколлов. Я думаю, вы уже заждались.

Мой дом стоял на пригорке, и за спиной Боджа, внизу, я увидела служебную машину.

— Спасибо, Бодж. Заходите.

— Что произошло?

— Бодж, я хочу, чтобы вы не считали меня идиоткой. Я сама немало намучилась с людьми, подверженными ложным страхам, в Лос-Анджелесе, и, наверное, у вас их тоже хватает.

— Не переживайте об этом, — сказал он серьезно и спокойно. Войдя в дом, он глянул в сторону гостиной, но направился в кухню. Я шла следом за ним и продолжала говорить.

— Я хочу, чтобы вы понимали, что я вполне владею собой и не паникую по пустякам. Иногда я и более серьезные вещи оставляю без внимания. Но на этот раз…

— Что вы оставляете без внимания, значения не имеет. Преступления совершаются и против нормальных людей, и против неврастеников. — Он обернулся ко мне, ожидая объяснений.

— Кто-то проник ко мне в дом, пока меня не было, и лежал на моей кровати. Насколько я заметила, ничего не пропало и не испорчено. Засов на задней двери открыт, но я пока не интересовалась, каким образом его открыли. Я знаю только, что я запирала его.

— Где вы держите спиртное?

— В этом серванте, — сказала я, показывая ему. — И еще вино в холодильнике. — Я смущенно улыбнулась.

Он открыл сервант и исследовал его изнутри. Там стояло всего три бутылки — две запечатанные и одна, с виски, ополовиненная. Это единственный напиток, кроме вина, который я себе позволяю.

— Все на месте? Есть любители забираться в пустые дома только затем, чтобы попьянствовать, пока хозяев нет.

— Кажется, все. Но я не делала особенно придирчивого осмотра. Ящики шкафов и прочее…

Он прошел за мной к задней двери и распахнул ее. Потом подвигал засов туда-сюда.

— Вы не думаете, что нужно снять отпечатки пальцев? — спросила я.

Он внимательно посмотрел на меня и улыбнулся:

— А каким будет обвинение?

— Нарушение неприкосновенности жилища. Возможно, со взломом.

— Если вы уверены, что все было заперто, попасть в дом можно было только при помощи ключа.

— Но другого ключа нет.

— А прошлые хозяева?

— Дом пустовал довольно долго. Или вы имеете в виду агента по торговле недвижимостью?

— Давайте осмотрим спальню, — сказал он. — Вы ничего не трогали?

— Нет. — Я не стала распространяться о пистолете. — Я вернулась домой, выпила стакан вина с крекерами и около получаса разговаривала по телефону. Со своими друзьями из Лос-Анджелеса. Я провела там выходные, и они позвонили, чтобы узнать, успешно ли я добралась до дома. — Теперь мне показалось очень уместным, что мне в самом деле позвонили.

Отпечаток на кровати существовал в действительности — я не выдумала его. Его оставил кто-то весьма грузный — рябь и складки на покрывале шли от подушки до конца кровати и продавленное место темнело совершенно отчетливо.

— Я уверена, что отпечаток принадлежит не мне, потому что, уезжая, всегда привожу в порядок весь дом. Я не очень легка на подъем и всякая поездка — это для меня целая проблема. Я всегда устаю и, возвращаясь, люблю, чтобы дом был прибран и мне не нужно было ничего делать.

Он стянул покрывало и осмотрел его.

— Все в том же состоянии, как и было?

— Да, — ответила я. Простыни были гладкие и чистые, никто на них не лежал. До этого я не была уверена, лежал ли незваный гость под покрывалом. Теперь я облегченно вздохнула. После того, как шериф положил покрывало на место и разгладил его, след неведомого тела исчез. И это было к лучшему. Я могла и сама сделать это с самого начала.

Бодж обошел остальные верхние помещения, открывая все двери. Я следовала за ним.

— Обязательно скажите мне, если что-нибудь окажется не на своем месте.

— Конечно, — кивнула я. Положение опять стало казаться мне глупым. Нет, я не ошиблась — ошибиться было невозможно. Но что же дальше? Вот он здесь, а преступления никакого нет, нет ничего, что требовало бы серьезного отношения.

Я открыла платяной шкаф и достала оттуда коробочку с драгоценностями. Вообще, в моих шкафах отнюдь не царит образцовый порядок, и с первого взгляда нельзя сказать, что вот, один чулок не на своем месте.

— Послушайте, Джеки…

— Да?

— Вы были в ванной после того, как вернулись?

— Я собиралась, но так и не дошла до нее…

— Может быть, к вам заходил какой-нибудь мужчина?

— Мужчина? Вы имеете в виду, не приходил ли кто-нибудь ко мне на свидание, и не давала ли я ему ключ, или что-нибудь в этом роде?

— Нет… Я хочу сказать, что он поднял сидение, отправляя малую нужду.

Я выпучила глаза и бросилась к двери: сидение действительно было поднято.

— Черт возьми, — проговорила я, оглядываясь на Боджа. — Очевидно, я этого не делала — мне могло это понадобиться только во время уборки, но перед отъездом я туалет не мыла. Я это точно помню.

— Ладно, разберемся. Но, сказать вам по правде, Джеки, что если вы не найдете никаких следов повреждений, не обнаружите никаких пропаж, нам нечего будет здесь делать. Вы хорошенько запритесь на ночь, а я попрошу Свини пару раз проехать мимо. Если вы, конечно, не настолько напуганы, что боитесь оставаться в одиночестве.

— Он справил нужду, — проговорила я, в равной мере потрясенная и оскорбленная. — Справил нужду, повалялся на кровати и был таков. Зачем, черт побери?

— Может быть, позвонить Роберте Музетте?

— Нет, — отрезала я. — Мне звонил Том Уол. По его совету я и обратилась в полицию. Он скоро приедет, чтобы поддержать меня. Я очень сожалею, что побеспокоила вас.

— Не стоит об этом, Джеки. Кто-то был в вашем доме, зачем — неизвестно. Вы хорошо знаете Тома?

— Он делал мне полки, красил стену, вообще помогал обновить дом. Мы с ним друзья, наверное…

— Если он будет здесь, вам ничего не грозит. Тома не так-то легко убрать с дороги. — Он сложил руки на животе. — А я пока посмотрю, что делается во дворе.

— Спасибо, Бодж, — сказала я. Мне очень нужно было если не полное объяснение, то хотя бы поддержка. — В вашей практике встречалось что-нибудь подобное?

— Нет.

— И вам это не кажется странным?

Он пожал плечами:

— Возможно, потом вы сами что-то вспомните или найдете этому какое-то объяснение.

— А если нет? Тогда это будет странным?

— Тогда посмотрим, что делать. Но непохоже, чтобы вам угрожала опасность. Оставьте внизу свет, пусть будет видно, что в доме кто-то есть.

— Хорошо, — сказала я. Я была измотана и знала, что не засну.

Однако я все же заснула, но только благодаря Тому. Он был весел, участлив и великодушен. Они обменялись рукопожатиями с Боджем и поговорили о чем-то, что не имело ни малейшего отношения к моему «происшествию». Том расспрашивал Боджа о какой-то общей комнате в доме, а потом рассказал мне, что Бодж начал благоустраивать детскую комнату, когда его старший сын еще учился в школе, и надеется закончить до того, как вырастут его внуки. Когда я увидела, что Бодж на короткой ноге с Томом, я немного успокоилась. А потом я рассказала Тому, какой странный тип побывал у меня в доме.

Говорила я очень возбужденно, повышая голос и размахивая руками, но он, действительно, владел искусством успокаивать. Он терпеливо слушал, а потом предложил:

— Как вы смотрите на еще один стаканчик вина?

— Вместе с вами? — спросила я.

— Конечно, пиво лучше, но и вино сгодится. Если вы не возражаете, я останусь здесь, на диване.

— Нет, это же так неудобно.

— Джеки, посмотрите на часы — не время думать об удобствах.

Я вернулась домой в девять. Том позвонил в девять-сорок пять, еще полчаса ушло на Боджа…

— Господи, уже одиннадцать!

Я протянула ему стакан вина и села на другой конец дивана со своим.

— А что если это вы лежали на моей кровати и воспользовались моим туалетом? — пошутила я. Конечно, у меня и в мыслях не было, что такое могло быть.

— Если бы меня попросили — пожалуй, я мог бы это сделать. Но я слишком занят, чтобы предпринимать такое просто так.

— А вы не хотели бы немного похозяйничать у меня дома?

— Да, я подумывал о том, чтобы приготовить обед — это меня не очень бы затруднило.

— Вы меня не очень понимаете?

— Но вы сами все для этого делаете.

— Да, вы правы. Все-таки на редкость странное происшествие. Но я не приглашала вас ночевать у меня.

— Разумеется. Хотя я мог бы провести ночь на этом диване, а рано утром меня бы и след простыл — ведь мне нужно задать корма лошадям.

— Вы держите лошадей?

— Только двух. Когда-нибудь я вам их покажу. — Он слегка поднял брови и внимательно посмотрел мне в глаза. — Теперь вам лучше?

— Как вы думаете, что все это должно означать? Почему вообще происходят такие вещи?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Я знал одного типа, который любил по ночам забираться в запаркованные автомобили. В них он курил, оставлял свое нижнее белье, а иногда и мочился.

— Рассказывайте.

Он улыбнулся:

— Нет, это правда.

— Ну, и кто это был?

— Вы хотите знать его имя? Наверное, вы говорили обо мне с Робертой — никак не иначе. Я прав?

— Да, я спрашивала ее, вела ли она какое-нибудь ваше дело. Но вы, надеюсь, представляете себе обстановку в конторе? Мы отнюдь не шушукались с ней — кое-что она рассказала, но в детали особенно не входила.

— Черт побери: детали! Если не возражаете, Джеки, я просил бы вас не обсуждать этого ни с кем. Я не хочу, чтобы здесь что-нибудь стало известно. Я ведь постарался оставить все там, в Лос-Анджелесе, где у меня, как активно практикующего психолога, была куча дел. Мне приходилось сталкиваться с весьма примечательными личностями, но что касается того парня — мне самому интересно, чем он кончил.

Я все еще сидела на краешке дивана:

— Расскажите о нем поподробнее.

— В некотором смысле, это находка для исследователя. Его родители всегда были очень резки с ним, и вот — он стал забираться в чужие машины, пока хозяева были в баре, в кино или на вечере. Ему было интересно, что у них есть. Ему хотелось побыть на их месте. Но он утверждал, что никогда не забирался в чужие дома. Иногда ему попадало, если хозяева слишком быстро возвращались из бара и заставали его в машине. Обычно он спасался бегством, но они преследовали его, потому что думали, что он угонщик. В остальных отношениях это был вполне нормальный парень. Занимался счетным делом, имел жену и двоих детей, посещал церковь. Я видел его, потому что он попал под арест.

— Вот как…

— У людей полно секретов — я думаю, что, занимаясь семейным правом в Лос-Анджелесе, вы сами в этом убедились.

— Да, конечно… Но далеко не все мои клиенты были больными людьми. Я в основном специализировалась на разводах, опекунствах, завещаниях, на брачных контрактах. Конечно, и в этих делах кое-кто ведет себя, как ненормальный, но это не значит, что у него действительно не все дома. Одна моя клиентка рассказывала, что ее бывший муж имел обыкновение по воскресеньям облачаться в ее платья… Но это курьез, а не клинический случай. Иногда я сталкивалась с индивидами, которые били своих жен и детей — раза два, не больше. А вы специализировались в психопатологии?

— Нет, хотя и преуспел в судебной медицине. Но потом беда внезапно вклинилась в мою жизнь. Клиент уничтожил мою семью. Я думаю, что ему был нужен я, но наверняка я никогда не узнаю. Он надеялся найти дома меня. И я должен был быть дома — жена и дочь уже спали. Но вы уж простите меня, я не хотел вам все это рассказывать, — сказал он вдруг. — Я знаю, как тяжело это слушать. Но теперь вы знаете, как закончилась моя карьера и почему я уехал из Лос-Анджелеса. Я не был перепуган до смерти, но я сделался болен. А полиция не могла задержать его. Хотя позже его все же поймали.

— Где он теперь?

— Теперь? Не знаю. Он был за что-то арестован, потом выпущен на определенных условиях. Мне кажется, он искал меня в Орегоне, где я жил перед тем, как переехал в Коульмен. Я его не встречал, и было это через три года после смерти моей жены и дочери… Но я никогда не забуду его голоса — ведь я записал его на пленку. Он тогда сказал, что следил за мной, когда я выходил из закусочной, а потом видел, как я отправился в библиотеку и в химчистку. Всего один звонок — как будто он хотел дать мне понять, что он здесь и держит меня под контролем. Я, конечно, был уязвлен, и, думаю, он может объявиться где угодно.

Меня передернуло от этих слов.

— Вы могли бы узнать его при встрече?

— Естественно — если он будет выглядеть по-прежнему. Но он вполне способен загримироваться под толстую пожилую даму. Или еще как-нибудь изменить свою внешность… Кстати, меня зовут вовсе не Том Уол. Мое настоящее имя — Том Лоулер. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь случайно наткнулся на него, просматривая старые газеты. О моем деле тогда много писали. И я вовсе не жажду удовлетворять любопытство малознакомых людей. Я не хотел бы получить известность таким образом. Я предпочитаю, чтобы меня знали по строительству. Вы да Роберта — больше я никому ничего не рассказывал.

— Мне жаль, что так получилось.

— Это было на редкость мерзкое дело. Я засвидетельствовал, что обвиняемый вполне полноценен для того, чтобы отвечать по закону. Я был свидетелем со стороны обвинения. Но суд нашел его невменяемым, и вместо тюрьмы он попал в больницу. Он говорил, что ни одного дня не ходил в школу, но я все равно подверг его основательной проверке. Испытал на нем целую кучу всяких тестов. Он, конечно, был абсолютным психопатом. Логика его была совершенно детской. «Я бил ее, потому что она плохая». Ни малейшего чувства вины он за собой не знал — даже признаваясь в содеянном. Наказание никак не влияло на его поведение. Он убил женщину, с которой жил, и говорил, что ему неприятно, что пришлось прибегнуть к такой энергичной мере. Ему очень жаль, что она оказалась такая плохая. — Том покачал головой. — Но он и на миг не мог представить себе, что сам в чем-то виновен.

— По мне, так он просто душевнобольной.

— Нет, совсем нет. Он жил в реальном мире: он не слышал голосов, у него не было галлюцинаций и прочего. А душевнобольные теряют чувство реальности — у них свой мир, свои видения. А этот парень ничем таким не страдал. Это только в кино убийца просит пощады, когда его прижимают к стенке. Он не просил пощады. Я думаю, он спокойно перенес бы любую пытку.

— Вас сильно беспокоит, что он опять увяжется за вами?

— Вы имеете в виду, не параноик ли я? — спросил он. — Беспокоит, конечно, но ведь я изменил имя и вообще — пока ничего подозрительного не случалось. Скорее, я даже хотел бы, чтобы этот сукин сын появился передо мной. Во мне нет особенных звериных задатков, но иногда человек делается убийцей не по своей воле. Все дело в том, что я до конца не уверен, хотел ли он убить меня или же ему было нужно усилить мои страдания убийством тех, кто был мне дороже всего. Возможно, он хотел заставить меня жить в вечном страхе перед его следующим посещением. Естественно, долго в таком состоянии я бы не протянул. Поэтому я и попытался меньше о нем думать. Я даже пожертвовал удовольствием убить этого паразита. И я не думаю, что мне когда-нибудь представится такая возможность.

Я спросила, как были убиты его жена и дочь.

Он сказал, что их задушили. Никакой крови, ничего. Двенадцать лет назад.

— И это побудило вас переменить профессию и даже имя.

— Несколько лет я был не в себе. Я искал убийцу повсюду — так мне и стало известно, что он арестован. После Лос-Анджелеса я работал в клинике для душевнобольных в Орегоне, но я чувствовал, что теряю квалификацию. Я воспринимал все слишком эмоционально — вместо того, чтобы беспристрастно анализировать то, что требовалось. И я каждую новую смерть связывал с ним. И клиентам я не оказывал никакой помощи. В конце концов я был вынужден уйти с работы.

— А теперешняя ваша жизнь вас устраивает? Или вы по-прежнему чувствуете себя не у дел? — Я задала этот вопрос, потому что мне самой нужно было знать, может ли человек уехать, взять новое имя и начать новую жизнь, как ни в чем не бывало.

— Конечно, чего-то мне не хватает. Раньше я был общителен, а теперь — нет. У меня были друзья, подруги, меня интересовала семейная жизнь, а теперь я не знаю, вернется ли все это. Мне сорок два года, и это слишком много, чтобы иметь детей. И я далеко не столь же легко схожусь с людьми, как это было до катастрофы. Я никогда уже не стану прежним. Я привык быть один. Когда-то я любил вечеринки — к несчастью, даже будучи женатым. Я ходил на футбол, любил посидеть в баре. А теперь я рыбачу и немного охочусь. Перемены, сами видите, налицо. Кое о чем я жалею, но я не вижу способов что-либо изменить.

Я подумала, что он наделен изрядной долей здравого смысла. Как-никак пережить такую трагедию и не потерять рассудок!

— А вы могли бы снова переселиться в большой город?

Он рассмеялся:

— Даже если бы никто меня не преследовал, грустно жить вместе с тем типом, который оставляет в машинах свое исподнее. Невольно оценишь достоинства Коульмена. Конечно, здесь тоже есть свои оригиналы, но я, по крайней мере, не обязан лечить их. Место вполне приличное. Мне кажется, с людьми у меня нормальные отношения.

— Но вы ни с кем не сходитесь.

— Здесь не с кем сходиться, Джеки.

— А та женщина, о которой вы говорили…

— Элен Бруссар? Вот вы о чем? Я думал, что я с ней сблизился — тут вы правы. Но не смейтесь надо мной: дело в том, что я смотрел на наши отношения гораздо серьезнее, чем она. Я уже предполагал сделать ей предложение… Впрочем, она тоже хотела видеть во мне свою собственность — есть такие женщины. Она была довольно молода — тридцать три года — и весьма привлекательна, добра и мила. Любила помогать другим. Я думаю, большинство мужчин мечтают именно о таких женщинах. — Он снова рассмеялся, на этот раз несколько горько. — Но я оказался перед дилеммой: то ли довольствоваться меньшим, чем я мечтал, то ли разбить ей сердце…

Я тихонько потягивала вино.

— Не правда ли, я был просто высокомерным идиотом? Ведь она бросила меня. Рассказала мне о своем дружке, с которым все время поддерживала связь… И держала себя так, что она действительно не может быть счастлива без него… Но давайте не будем об этом. Просто я неправильно истолковал ее поведение.

— Что значит — она считала вас своей собственностью?

— Она требовала, чтобы я звонил ей во время работы, строила планы на каждый вечер, хотела, чтобы я ходил с ней в кино. Она покупала мне разные сладости, приносила в кастрюльке еду. Повесила новые занавески и прочее. Без конца занималась благоустройством дома, и в конце концов я стал чувствовать, что живу словно в бабушкином коттедже. Я был уверен, что Элен хочет выйти за меня. Но она просто очень серьезно относилась к своим обязанностям и своего прежнего дружка она тоже буквально выжала, как лимон.

— Я бы не сказала, что вам ее сильно не хватает.

— Мне не хватает близкого человека, — сказал он и его глаза заблестели.

Я была уверена, что он со мной откровенен, хотя сама я ничего ему не рассказывала.

— Может быть, мы продолжим нашу беседу позже — например, за обедом? — спросила я. — Мне нужно кое-что у вас узнать. А теперь уже поздно. Как вы думаете, я здесь в безопасности?

— Я полагаю, да.

— Не сочтите меня негостеприимной, но я очень устала. И мне хочется побыть одной — особенно это касается утра, когда я выгляжу весьма отталкивающе.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Огромное спасибо за помощь.

И он ушел. Никаких намеков, двусмысленностей и прочего.

— Я позвоню вам утром, — сказал он. — На работу. Это не будет неудобно?

— Нет, — ответила я. — Как раз наоборот. Буду очень рада.

Глава четвертая

Не в моих правилах наводить справки о предполагаемых любовниках. Хотя, может быть, и напрасно. Но до сих пор их было столь немного, и знакомства наши начинались при столь надежных обстоятельствах… С Брюсом, с которым нас связывали серьезные отношения, мы познакомились на службе, и у нас было много общих друзей. После нашего третьего платонического свидания он познакомил меня со своей семьей — отцом, мачехой, двумя сестрами. Воспитывая ребенка в одиночестве, я не вела активной сексуальной жизни. Помню, что и Майк ставил мне в вину, что секс мало интересует меня. Но он был не прав. Секс меня интересует — если он в радость. Но рисковать ради него своим здоровьем, карьерой или душевным спокойствием — не по мне.

Конечно, мне не всегда удавалось держаться установленных принципов. Однажды я подхватила весьма неприятную болезнь, от которой меня потом лечил мой партнер. Собственно, он и заразил меня, и это единственный случай в моей жизни, когда моим любовником был врач. Я полагала, что от врача в последнюю очередь можно подхватить заразу, передаваемую половым путем. Этот опыт избавил меня от иллюзий.

И всего один раз у меня была короткая связь с женатым мужчиной — мы провели вместе одну ночь после утомительного и омерзительного процесса. Это произошло случайно, и мы оба потом были недовольны. Работая бок о бок, мы потом целый год чувствовали себя неуютно в присутствии друг друга.

Одно время я встречалась с полицейским инспектором, но он ненавидел детей, и Шеффи, которому тогда было шесть лет, всегда капризничал в его присутствии. Но, конечно, мне все-таки было очень горько, когда мужчины оставляли меня. Я проливала над ними слезы, даже сознавая, что расставание к лучшему.

Итак, тридцати семи лет от роду, я переехала в Коульмен. Я была замужем ровно год — по крайней мере формально — и любовников у меня было больше, чем я того желала. Если сложить и поделить соответствующие цифры, то в результате получится десять мужчин в два десятка лет. Достаточно типичная ситуация для одинокой женщины моего возраста. Я, во всяком случае, так считаю.

Я не думала, что в Коульмене мне встретится подходящий мужчина. Это не стояло у меня на повестке дня. После смерти Шеффи я не придавала мужчинам и сексу никакого значения. Да и что это могло для меня значить? Бегство от мучительной реальности? Средство найти отдушину и переложить на чужие плечи изрядную долю своих переживаний? Или, может быть, я должна была попытаться восстановить утраченное чувство семьи? Все эти соображения мало действовали на меня. Я слишком долго не была в состоянии выбраться из бездны отчаянья и горя, чтобы еще обращать внимание на мужчин.

Тем удивительнее были наши внезапные отношения с Томом.

А затем, в понедельник, мне на службу позвонила Дженис Уитком. Она прослужила в адвокатской конторе пятнадцать лет, и я не представляю ее себе иначе, нежели за рабочим столом. Она приложила все усилия к тому, чтобы стать лучшей секретаршей в мире, не претендуя на большее. Ее работоспособность поразительна, и, — кроме того, она всегда ограждала меня от напастей, если это было в ее силах.

— Помню, что я что-то читала об этом парне… об этом психологе, близкие которого были убиты его пациентом, — сказала она. — Я просмотрела газеты и подшивку материалов по этому делу. Мне хочется расспросить тебя кое о чем. У тебя с ним что-нибудь серьезное?

— Что? — удивилась я.

— Конечно, это не мое дело, но убийство жены и ребенка было выполнено очень небрежно, если верить прессе. И никто так и не был арестован. Человек, против которого свидетельствовал Лоулер, в то время находился в больнице. И единственный, кто с трудом предъявил алиби, был сам Лоулер.

Я почувствовала, что при этих словах что-то сжалось у меня в животе. Наверное, я даже застонала.

— Как он вообще? — продолжала Дженис.

— Он очень вежлив и искренен, — сказала я. — Практикой он больше не занимается, что вполне объяснимо. Он вообще не хочет, чтобы кто-нибудь знал о его прошлой профессии. Слишком тоскливо входить во все подробности с малознакомыми людьми. И это тоже вполне понятно.

— А что он рассказывал о преступлении тебе?

— Только голые факты. Он дал заключение против подсудимого, но тот был помещен в лечебницу, из которой угрожал Тому, а потом произошло убийство его семьи. Ты хочешь сказать, что подсудимый не был отпущен из лечебницы?

— Только не во время убийства. Я постараюсь выяснить, когда именно. Но какое тебе дело до всего этого?

— Возможно, у нас с ним будет свидание.

Она облегченно расхохоталась:

— Скажи, Джеки, каким образом устраивают свидания у вас в Коульмене? В форме пикника, охоты, катания на возу с сеном?

Я судорожно сжала трубку, чего она, разумеется, видеть не могла, но в моем тоне это, вероятно, сказалось.

— Он приглашает меня на обед собственного приготовления.

— На обед? Понятно. Он что — хорош собой?

— Можно так сказать. Он кажется прямым, честным, не чужд юмора и охотно помогает другим. Кажется, что он не из пугливых и на него можно положиться… Но что же там все-таки произошло? Я не знаю, о чем и подумать.

— Ты думаешь о том, что будешь спать с ним.

Вполне возможно, что так оно и было. Я думала о том, что он мне нравится, что дружба, которая вроде бы не поверхностная, весьма мне нужна в этом городе, где мне так одиноко. Но если бы мне не встретился весьма приличный, внимательный и привлекательный мужчина, я бы не стала сама искать себе партнера. Я позволила бы событиям идти своим чередом.

— Он плотник, — сказала я Дженис. — Теперь. Помогал мне с ремонтом дома. Естественно, не бесплатно — мы составили контракт, все как положено. И он единственный свободный мужчина, который мне здесь встретился. Мы знакомы уже три месяца. Он очень вежлив и осторожен, мы еще ни разу не пожали друг другу руки.

— Тебе в нем ничего не кажется странным?

— В нем? Нет. Хотя, конечно, его «дело» меня беспокоит. Я не понимаю, как можно было пережить такое. Как отразилось на его психике то, что он стал жертвой насилия.

— Я постараюсь раздобыть кое-какие подробности до того, как вас свяжут более тесные отношения. Пороюсь в архивах полиции.

— Не думаю, чтобы это было так уж необходимо. Я буду чувствовать, что подсматриваю в замочную скважину.

— Послушай, Джеки, ты собираешься на свидание к человеку с весьма непростым прошлым. Кое-что тебе все-таки лучше узнать до того, как будет уже поздно. Ты не согласна со мной?

— Ты права, — неохотно согласилась я. У меня не было никакого желания заниматься проверками. — Скажи мне, какими материалами ты будешь пользоваться.

— Ты обещаешь ничего не предпринимать, пока я не узнаю, что нужно?

— Обещаю, мне торопиться некуда. Послушай… Я не хочу, чтобы об этом говорили, не нужно никаких расследований… Этот парень живет здесь тихой, покойной жизнью — я не хочу, чтобы у него возникли какие-нибудь неприятности.

— Хорошо, я поняла тебя.

Позднее я порадовалась, что Дженис предприняла это расследование. А тогда я просто не хотела себе в том признаться. Возможно ли наслаждаться дружбой, ничего не зная о прошлом того, с кем дружишь? Конечно, незнание может быть благом, но и опасности в нем не меньше.

Тома и меня мало кто в Коульмене знал близко. Друзей у нас не было. И я представляла себе, что за мной романтически ухаживает человек, о котором я знаю только то, что он сам рассказал мне. Но и знать мне о нем хотелось только одно — что с ним все в порядке и более тесное знакомство с ним абсолютно для меня безопасно.

Выходя из дома на следующее утро, я обнаружила на заднем крыльце букет цветов. Они просто лежали на ступеньке, связанные шнурочком. Я не нашла никакой записки — никаких указаний на того, кто их оставил. Я пользовалась задним выходом, потому что так удобнее было попадать на дорогу. Кто-то, стало быть, побывал возле моего дома между семью часами вечера и семью утра, пока я находилась в доме. И даже не постучался, не дал о себе знать. Я терпеть этого не могла, но взяла цветы с собой на работу, не зная, что еще с ними делать. Там я поставила их в кофейник.

— Бодж сказал мне, что был у вас в воскресенье вечером, — заметила Роберта.

Разговор происходил во вторник, и я подумала, что можно воспользоваться местным «телефоном доверия», чтобы навести нужные мне справки, но я до сих пор не знала, как это делается.

— И он, конечно, сказал вам, что послужило причиной? — спросила я, продолжая писать.

— Он сказал, что вы подозреваете, что кто-то побывал у вас в доме, пока вы отсутствовали.

— Так оно и было, — ответила я и положила ручку. — Кто-то поднял сиденье унитаза и полежал на моей кровати. Признайтесь, Роберта, Бодж говорил вам, что я не в своем уме?

— Нет.

— То есть, он рассказал вам, как я вызвала его среди ночи, потому что мне показалось, что кто-то был в моем доме, и больше ничего не добавил?

Она сняла очки:

— Да, так и было. И я сказала ему, что раз вы это утверждаете, то он должен вам верить.

Я немного успокоилась.

— Благодарю вас, — сказала я, ожидая, что она добавит еще что-нибудь, но напрасно.

— Видите эти цветы? — спросила я.

Она подняла очки:

— Сами выращивали?

— Я нашла их утром у себя на крыльце. Букет, связанный шнурком. И никаких объяснений.

Последовало долгое молчание. Но прежде, чем заговорить со мной, Роберта все-таки бросила взгляд на свою работу.

— Тайный воздыхатель?

— Черт побери: разве Билли способен оставить на крыльце цветы? Или проникнуть в дом?

— Не думаю, — ответила она задумчиво. — Билли слишком скромен и слишком открыт, я никогда не слышала, чтобы он совершал что-нибудь подобное.

— А что если он обожает меня?

— Еще чего выдумаете, — отрезала она, закрывая тему. Больше ее ничего не занимало. Она не стала интересоваться, не подозреваю ли я что-нибудь, не обнаружила ли еще что-то, не требуется ли мне помощь.

Мы закончили работу в шесть и стояли на тротуаре перед конторой, когда Роберта спросила:

— Вы поменяли у себя замки?

— Да, вчера.

— Хорошо.

— Все это странно, не правда ли?

— Странно. Но здесь многие вещи, которые сперва кажутся странными, потом становятся привычными и даже типичными. Хотя это и не делает их менее болезненными или эксцентричными. Элизабет Триуэлл, например, уже семь лет не покидает своего дома — у нее агорафобия — и мы все знаем об этом и принимаем как факт. Она очень добра, и когда обществу требуется какая-нибудь помощь вроде вольнонаемной работы или пожертвования, мы осторожно подходим к двери ее дома, не пытаясь проникнуть внутрь и не ожидая, что она выйдет к нам, сообщаем ей нашу просьбу, которую она с удовольствием выполняет. Но, конечно, это странно… А отец Джорджа Стиллера предается продолжительным прогулкам среди ночи в одном белье. Ему восемьдесят лет, и он занимается этим не один год. Он не лунатик, не извращенец и отнюдь не алкоголик. Шериф отвозит его домой с кладбища, из парка, просто с уличных перекрестков и никогда не получает никаких объяснений, кроме того, что он вышел подышать свежим воздухом. Это тоже странный случай, но мне было бы интересно узнать, не занимается ли он тем, что лежит на чужих кроватях. Ну, и конечно, у нас есть Билли с его мозговой травмой, который иногда доставляет нам известные хлопоты. Мы все считаем своим долгом заботиться о нем. Мы привыкли к его детским выходкам, но непосвященного он легко может напугать. Он очень любит детей, но некоторым молодым мамашам бывало не по себе, когда Билли чересчур пристально рассматривал их отпрысков. Кое-кто из детей плохо с ним обращается: бегают за ним по пятам, дразнят, смеются над его неуклюжестью. Бедный Билли — он так спокойно все сносит. За двадцать лет он ни разу не был замечен в энергичных действиях, и если это он — ваш воздыхатель, — считайте это за комплимент.

Она зажгла длинную и тонкую коричневую сигарету. Она курит, не переставая, о чем свидетельствует и ее низкий мужской голос.

— А что вы скажете о достопочтенном — о Баде?

— О, с ним все в порядке. Он, конечно, не пропускает ни одной юбки, но он абсолютно безопасен. Я не слышала, чтобы его ухаживания имели продолжение. Он время от времени приглашает Пегги на ленч — наверное, он особенно выделяет тех женщин, которые попышнее.

— Но он очень неприятно себя держит.

— Только не в суде, — возразила она, и это было правдой. В своей мантии он выглядел как истинный судья.

— Странность часто перестает быть странностью, если весь город осведомлен о ней. У нас есть свои отшельники, горькие пьяницы, кровосмесительные семьи и…

— Кровосмесительные семьи? — перебила я.

— Я вам рассказывала — Дрисколлы многие годы, поколение за поколением заключают браки среди близких родственников. Хотя нет, я не совсем точна — я не уверена, что они оформляют свои отношения официально. Там много детей, но неизвестно, кто чей. Элвин и Полли Дрисколл — натуральные брат и сестра.

— Боже, я полагала, что они хотя бы троюродные…

— Там всего хватает — и тетушки с племянниками, и дядюшки с племянницами, братья и сестры, отцы, отчимы и прочее.

— Неужели закон ничего не может с этим поделать?

Роберта рассмеялась:

— Столь похвальные принципы общественной жизни вы привезли из Лос-Анджелеса. Конечно, закон вмешивался. Их разлучали, делали им внушения, а однажды кто-то из них даже провел некоторое время в тюрьме. Но ничего изменить не удалось. Единственное, что можно реально поставить им на вид — это их умственную деградацию от поколения к поколению. Хотя вы, конечно, можете гоняться за ними и следить, чтобы они не совокуплялись друг с другом.

Роберта рассмеялась моему недоумению и ее смех больше походил на кашель.

— Но вы обязательно должны побывать там, где они живут, — продолжала она, хихикая. — В этом незабываемом оазисе возле помойки, украшенном автомобильными останками и прочим ломом.

— Чем они зарабатывают на жизнь?

— Сдельщиной — они присоединяются к ремонтным бригадам или к сезонным подработкам, продают все подряд, возможно, и подворовывают. Местное население они не беспокоят, потому что Бодж не терпит ни малейших нарушений и беспорядков. Он мог бы сделаться шерифом округа, но его дом — Коульмен. Они получают велфер, но прекрасно знают, что Бодж в любой момент может лишить их пособия.

— Миленький городок, — заметила я. Ее рассказ показал мне, что где-то неподалеку обитает кучка дегенератов, ведущая чисто животный образ жизни. По опыту я знала, что и в Лос-Анджелесе такое явление может возникнуть в любом слое общества. Но отношение к этому не могло быть таким спокойным — мы с отвращением рассказывали бы об этом. А Роберту, казалось, это совсем не смущало.

— Да, город очень мил, — отвечала она, но не стала нахваливать его достоинства. Кое-что я и сама о них знала — о футбольной команде, о двух летчиках, чьи внушительные дома высились на гребне холма, о писателе, живущем здесь по полгода. Знала о чистом воздухе и красоте, для описания которой у меня просто не хватает слов.

— Бодж сообщил мне кое-что еще. Несколько охотников обнаружили разложившийся труп в ущелье неподалеку от Каннон-сити.

— Где это?

— К югу отсюда. По шоссе нужно ехать к западу от Пуэбло. Он подозревает, что это одна местная жительница, пропавшая без вести четыре года назад. Предположительно, эта женщина оставила мужа и двоих детей, чтобы искать приключение со своим старым дружком, которого, правда, потом видели в Денвере… Но это долгая история, основанная на сплетнях. Главное, что она исчезла, а по телетайпу передали описание, которому она вполне соответствует. Сама я ее не знала.

— Что послужило причиной смерти?

— Не знаю, — ответила Роберта. — Несмотря на такую достопримечательность, как Дрисколлы, у нас двадцать лет не было ни одного порядочного преступления. Все больше мелочи. Но этот труп кажется мне зловещим предзнаменованием. — Она бросила окурок на тротуар и затерла его квадратным носком ботинка. — Здесь много неосвещенных дорог. Проверьте, чтобы ваша машина была в порядке… Завтра я отправляюсь в Колорадо-Спрингс на встречу с клиентом. Почему бы вам не проехаться вместе со мной?

— Охотно, — сказала я. Ничего особенного меня в Коульмене не держало. — Кто будет править?

— Наверное, вы не разрешите мне курить в вашей машине?

— Значит, поедем на вашей.

Женщину звали Кэтрин Салливэн Портер, и к моменту смерти ей исполнилось двадцать девять лет. Когда она исчезла, ее детям было соответственно семь лет и четыре года. Ее муж, школьный учитель Боб Портер, сообщил Боджу об исчезновении жены и о том, что она не объявилась ни у одного из своих родственников. Он же сказал, что единственный человек, с кем она могла уехать, ее старый дружок из Денвера.

Боб встретился с Кэти в Денвере, женился на ней и привез ее в Коульмен, где работал учителем и баскетбольным тренером, а она стала домашней хозяйкой. У них бывали только короткие супружеские размолвки, но накануне своего исчезновения она призналась своей ближайшей подруге, что ее семейной жизни недостает романтики и возбуждения. Боб Портер ничего не подозревал, потому что с тех пор, как они поженились, Кэти жаловалась на это каждую весну.

Ее задушили — подъязычная кость была раздроблена — а руки были связаны за спиной и на голову был надет мешок. Коронер сказал, что больше не удалось установить никаких подробностей — из-за того, что за четыре года тело почти полностью разложилось.

Боджа заинтересовало, что ее одежда оказалась нетронутой и оба ее кольца были на месте, а в волосах сохранились заколки. Она была похоронена, а не просто брошена на дороге. Охотники нашли ее размытую ручьями могилу. Ничто не указывало на борьбу. Похоже, все было обдумано заранее. Обычной причиной подобных преступлений бывают надежды на получение страховки или месть. Но ни то, ни другое не вяжется с образом жизни Кэти Портер. Ее брак был вполне благополучным, хотя и ординарным, страховой полис — весьма скромным и ничего особенного по нему нельзя было бы получить. И ее любили все, кто ее знал, хотя знакомых было немного. Она отличалась ровным нравом, была хозяйственной и застенчивой.

Я с интересом выслушала все, что Бодж пришел рассказать Роберте об этом деле. Он очень серьезно отнесся к исчезновению Кэти, считая, что оно только одно из событий в скрытой пока цепи.

— С кем она дружила? — спросила я.

— По соседству с домом ее знали все. Ее ближайшая подруга жила в соседнем квартале, и они водили детей в один детский сад. Она сомневалась, что у Кэти есть кто-то на стороне, но до ее исчезновения вслух этого не высказывала. Мы без труда установили, что тот парень, которого ее муж знал в Денвере, ни при чем. Боб встретился с ним и понял, что он ничего не знает, а потом с ним поговорили и мы. Он ничего не слышал о ней с тех пор, как они расстались, и у него было железное алиби на то время, когда Кэти исчезла из дома. Никакие телефонные звонки не предшествовали этому событию, и она как будто не планировала ничего, что могло бы пролить хоть малейший свет. Кто бы ни похитил ее, он не оставил никаких следов своего посещения.

— И что же муж?

— Боб был просто убит. Он ничего не подозревал, не помнил сколько-нибудь серьезных размолвок и споров в последнее время. Ее подруге, Ли, он потом говорил, что кроме мелких жалоб нечего и упоминать. Всякую связь с ее прежним дружком Боб решительно отвергал. Ли предполагала какую-нибудь интрижку, потому что недели за две до события Кэти как-то остановилась и долго говорила по телефону с какой-то женщиной и, кажется, это происходило не один раз. И она иногда жаловалась на то, что Боб недостаточно внимателен к ней — видимо, ей хотелось большего или ей было, с чем сравнивать…

Боб потратил на поиски не меньше сил, чем мы. Он с самого начала полагал, что с ним нехорошо пошутили. Ведь она отвела сына в детский сад, а через три часа, когда нужно было забирать его, не явилась. Боб же был на работе.

Бодж достал из кармана сигареты.

— У меня нет никаких версий. — Он глубоко затянулся. — Коронер не думает, что она подверглась изнасилованию или какому-нибудь другому телесному повреждению, если, конечно, ее снова не одели после того, как убили. На одежде не нашли ни пятнышка крови. Судя по всему, она передвигалась на попутных машинах, но никто не мог представить себе, чтобы Кэти села в машину к незнакомому человеку. Она славилась осторожностью и была внимательной матерью. Скорее, кто-то, кого она хорошо знала, вывез ее из города, убил, а потом избавился от трупа.

— Она была хороша собой? — поинтересовалась я.

— Я бы так не сказал — ничего особенного. Ее фотография появится в завтрашних газетах. Худенькая, голубоглазая, волосы собраны в «конский хвост»… Больше добавить пока нечего.

— Наверняка что-нибудь обнаружится, — иронически предрекла Роберта. Она, конечно, догадалась, что в городе на все лады обсуждают это скандальное происшествие.

Я решила, что мне нужно сделать маникюр. Нет, я обычно с трудом переношу эту процедуру — сидеть, слушая беспрерывную болтовню ни о чем и позволяя так и эдак вертеть твоими руками. Но мне хотелось узнать, что думают обо всем этом в салоне Николь, рассаднике слухов и сплетен. Никто в Коульмене не верил болтовне Николь, но все слушали ее с неподдельным вниманием.

— Все убеждены, что здесь у нее никого не было. Что-то или кто-то потянуло ее прочь из города, — сказала мне Николь, сорокалетняя женщина, в чертах которой было что-то индейское.

— Почему? — спросила я.

— Ее лучшая подруга Ли говорит, что она принялась за домашние дела вечером. Обычно она забрасывала ребенка в детский сад, а потом отправлялась за покупками, делала что-нибудь по дому или пила кофе вместе с Ли. Потом дети играли у кого-нибудь из них в доме. И это тоже давало им немного отдохнуть от детей. Я сама так поступала, когда мои были маленькие.

— Нет, меня интересует, почему вы решили, что у нее были причины уезжать из города?

— Ну, как же? Она говорила, что ей нужно сделать кое-какие покупки, но потом ничего не рассказывала о том, что купила. Кроме того, она обязательно поехала бы на своей машине, но никто не видел ее стоявшей возле магазина, закусочной или вообще где-нибудь. И она ничего не делала по дому, потому что, когда ее муж возвращался с работы, она только принималась за то, что обычно делала днем.

— Может быть, она смотрела какой-нибудь сериал? — пошутила я.

— Она уже давно не следила за сериалами.

— О! Это немало, — сказала я. Моя мама всегда следила за сериалами, но, если она переставала смотреть их, это всегда означало, что она плохо себя чувствует. — Вы все это рассказали Боджу?

— Бодж осведомлен не хуже моего. Ну, и вы сами понимаете — с женщинами иногда случается, что мужчина полностью овладевает их мыслями и они забывают обо всем — о детях, о муже, о магазинах, о сериалах, о друзьях… Они теряют в весе. Я хочу сказать, что в марте все было нормально — она сидела с детьми, ездила за покупками, смотрела сериалы, а в апреле у нее не стало времени на знакомых, она перестала болтать по телефону, ездить по магазинам с Ли и каждое утро ее не было дома. Конечно, можно предположить, что она устраивала свидания и не желала намекать кому-либо о том, что происходит…

Николь выдала это все одним махом, как будто ни о чем больше и не думала.

— И она говорила, что всегда была несчастлива с Бобом. А Боб неплохой парень, не пьет, не бьет детей и вполне обеспечивает семью. Она расспрашивала Ли, случается ли, что они с мужем занимаются любовью днем, и любит ли муж созерцать ее обнаженной. Она говорит, что женщина едва ли может отказать в этом… Короче, она никогда по секрету не сообщала Ли, что Джо Шмоу, дескать, такой симпатяга, сил моих нет, но только ты об этом никому. И она ни с кем не обменивалась улыбками в церкви или где-нибудь еще. Кто бы это ни был, он полностью подчинил ее себе, а потом убил — ну, это вы знаете.

Что было возразить на это?

— Почему вы думаете, что ей необходимо было хранить в секрете свои свидания?

— Откуда я знаю? Может быть, это был женатый человек, может быть, пастор или губернатор штата или шериф…

Я не удержалась и захихикала. Бодж? Разве он мог быть любовником? Затем я подумала о Баде Уилкоксе, но быстро отбросила эту мысль. Когда преступление случается рядом с тобой, привычные вещи начинают казаться страшнее, чем они есть на деле.

— Я думаю, — продолжала Николь, — Кэти было сказано, что, если она сохранит все в тайне, они уедут вместе, как только это станет возможно. Другого выхода нет — нельзя же навсегда оставаться здесь. А что он убил ее, так это, наверное, потому, что она не хотела уезжать вместе с ним, а он боялся, что она проболтается об их связи.

Мне показалось, что Николь слишком увлекается сериалами.

— Каким образом женщина может стать столь покорной?

Николь улыбнулась и на ее щеках обозначились глубокие ямочки:

— Клянусь, вы сами прекрасно понимаете, каким образом… Хотя, может быть, вы действительно настолько наивны…

— Продолжайте же, — рассмеялась я, но она решила закончить беседу.

— Сам черт не знает, кто это мог быть, — подвела черту Николь.

Звонок Дженис огорчил меня, но я решила не придавать значения дурным известиям. Я не могла вечно избегать Тома, хотя и подозревала, что Дженис еще не все мне рассказала. Я оставила Тому сообщение, чтобы он позвонил мне на работу, и пригласила его зайти выпить немного пива. Я сказала, что хочу с ним кое-что обсудить, и надеюсь, что мой адвокатский голос звучал при этом достаточно серьезно. Пиво я, разумеется, должна была купить сама.

С тех пор, как я увидела его в первый раз, он несколько переменился. Он говорил, что это действие зимы. Волосы он теперь стриг короче, зато отпустил бороду, которая усиливала его сходство с горными жителями. Когда он был серьезен, его глубоко сидящие глаза смотрели зловеще, но улыбка делала его добрее, чем он в действительности был.

— Что случилось? — спросил он, следуя за мной на кухню. Я протянула ему бутылку холодного пива и вернулась в гостиную, где на кофейном столике меня ждал бокал вина. Я не садилась и говорила с ним стоя.

— Я хотела кое о чем расспросить вас, и это серьезно. Я разговаривала с одной своей подругой, и она сказала, что припоминает ваш случай — и свидетельствование, и убийство вашей жены и дочери. Она сказала мне, что вы были единственный, кого подозревали в убийстве…

Его глаза округлились от удивления. Рот остался открытым, и он уставился на меня, как будто я выстрелила ему в живот.

— Это правда? — спросила я. Я хотела, чтобы он ответил мне сразу.

— Боже, — произнес он с трудом, проводя рукой по волосам. — Боже, Джеки. Да, это правда. Но мне не было предъявлено обвинение. Ваша подруга сказала вам, почему не было подозреваемых, кроме меня?

— Нет. И я хочу, чтобы вы мне объяснили, было ли предъявлено обвинение тому психопату или кому-нибудь еще? Все это настолько жутко…

— Вы больше ни с кем об этом не говорили?

Внезапно мне стало не по себе: я подумала, что меня могут убрать как человека, который слишком много знает. Мне нужно было отвести от себя эту привилегию, и я сказала:

— Все это знает моя подруга Дженис Уитком. Она мне и рассказала.

— Хорошо, черт побери, но я не желаю, чтобы здесь про меня распространялись какие-нибудь гнусные слухи. Я не убивал свою семью и я знаю, кто это сделал.

— Джейсон Девэлиан? — спросила я.

Он опять уставился на меня и с минуту не говорил ни слова.

— Она, стало быть, запомнила и имя убийцы? Тогда продолжайте, раз уж вы предприняли столь детальное расследование. Вы всегда так поступаете, когда кто-нибудь вам нравится?

Я пожала плечами — если мне нужно, я могу быть на редкость несговорчивой.

— Когда я была в Лос-Анджелесе, я просто упомянула в разговоре ваше имя. Вот и все, Том. Вы рассказали мне свою историю, которая произошла в городе, в котором я так долго жила и где у меня осталось много друзей. Но здесь никто об этом ничего не знает. Дженис помнила все очень смутно, но она перелистала газеты, хотя я и не просила ее об этом…

— Роберта в курсе, — перебил он, повышая голос. — Почему вы не спросили Роберту?

— Пожалуйста, не кричите на меня. Почему вы не можете спокойно объяснить мне, что к чему? Я вас не знаю и разве не естественно, что я хочу знать правду? А Роберту я расспрашивала еще до того, как позволила вам заняться моей ванной. Она сказала мне, что вы славный малый, который пережил большое несчастье.

— А что если я не захочу вам ничего рассказывать?

— С вашей стороны это было бы нечестно, — сказала я. — Не думаю, чтобы я это заслужила.

— Нет, мне это уже нравится — нечестно! — закричал он, очевидно, рассерженный не на шутку. Он весь дрожал и все крепче сжимал бутылку. — Я куда больше рассказал вам о себе, чем узнал о вас, ни разу не дотронувшись и до вашей руки. Вы приехали сюда, оставив своих друзей, работу без всяких видимых причин, как будто закон шел за вами по пятам. И вы еще наводите обо мне справки!

— Послушайте — я хотела только одного: знать вашу версию происшедшего. Вы попросили меня о свидании как раз в тот момент, когда я только что рассказала о вас своим друзьям. Дженис сама позвонила мне и она сама решила раздобыть эти сведения, а я только позволила ей выложить мне все, что она узнала. Разве это не разумно? Я не хотела доставлять вам ни малейшего беспокойства.

— Я не понимаю, почему вы не поговорили об этом со мной сразу. Зачем вы затеяли это расследование? Ну, а уж коли затеяли, почему не довели его до конца и не получили ответы на все, что вас интересует? Или вы не чувствуете, когда человек говорит правду, а когда лжет? Человек, который угрожал мне и чей голос был записан на пленку, действительно находился в лечебнице в тот момент, когда были убиты моя жена и дочь. У меня возникли трудности с алиби, потому что я был с женщиной, которую не хотел называть. Я был под подозрением целых пятнадцать минут — до тех пор, пока — страшно сказать! — я не назвал им ее имя.

— И вы сказали им, кто, по-вашему, совершил это убийство?

— Да, так же, как и вам — Джейсон Девэлиан. Мнимый больной, который здоровее и хитрее меня и вас вместе взятых. Но им нужен был я. Им ни к чему был истинный убийца — им был нужен я.

— Вы сказали, что он находился в лечебнице.

— Я полагаю, что он отлучился оттуда не более, чем на час. Доказать это практически невозможно. Позднее, когда ему было предъявлено обвинение в поджоге, он тоже находился в лечебнице, однако они доказали, что он ускользнул из нее ненадолго, сделал свое дело, а потом вернулся обратно. Я знаю, что он сделал это. И они тоже это знают.

— Почему вы не хотели сразу предъявить алиби? Женщина была замужем?

— Э, Джеки, где ваше чутье? — поморщился он с язвительной усмешкой. Мне показалось, что у него в глазах прокатились слезы. Он стал говорить тише, но по-прежнему нервно. У меня возникло такое ощущение, словно я открыла зловонную комнату в его жизни. — Она была пациенткой, — сказал он спокойнее. — И мне пришлось оставить мою работу. Проверьте это. Это можно проверить.

Он так и не открыл бутылку с пивом. Он отвернулся от меня, отправился на кухню и поставил бутылку обратно в холодильник.

— Мне очень жаль, что я так рассердила вас, — сказала я. — Но я еще раз повторю, что не собиралась устраивать никаких расследований — информация сама пришла ко мне. Не могла же я пропустить ее мимо ушей.

— Но вы же звонили в Лос-Анджелес и просили поднять материалы дела? Вы должны были это сделать.

— Нет, — сказала я так спокойно, как только могла. — Нет, я не делала этого. Просто мои друзья очень беспокоятся обо мне.

— Ну ладно, я пошел, — сказал он вяло. — Мне больше нечего здесь делать. Вы теперь знаете все, что хотели знать. Вы мне не доверяли и не стали действовать по-другому. Вы кто? Женщина или следователь? Я думал, мы не сойдемся в том, что кто-то любит рыбу, а другой предпочитает мясо. И мне нечего было у вас выспрашивать, честное слово.

Он не слушал меня или решил мне не верить. Я сказала:

— Но почему? Почему вы не спросили ни о чем меня?

— Потому что мама учила меня жить самому и давать жить другим. Потому что я думал, вы сами расскажете мне то, что сочтете нужным. Ведь мы даже ни разу не поцеловались, а я не привык совать нос в чужие дела.

— И вы считаете, что я не должна была интересоваться вашей историей? Что вначале я должна была лучше узнать вас? Так?

— Мы знакомы уже несколько месяцев. Если у вас есть какие-то опасения в отношении меня, вам незачем было продолжать встречаться со мной.

— У меня нет никаких опасений, но я все-таки выслушала то, что рассказала мне моя подруга, — повторила я искренне. Я не боялась Тома. Наоборот, вместе с ним я чувствовала себя в безопасности. А то, что я не позволила ему переночевать на диване в тот вечер, когда вернулась из Лос-Анджелеса, так это по единственной причине — из моей вечной любви к уединению.

— Я не думал, что вы проявите такую активность. Я полагал, вы заинтересуетесь моей медицинской картой.

На этот раз уже он разозлил меня.

— Мы живем в опасное время, — сказала я. — Это интересует меня меньше всего.

— Ну и прекрасно, малышка, — сказал он спокойнее, прищурив глаза. — Я не был у врача лет шесть-семь. Оглядитесь вокруг, Джеки. Я надеюсь, что вы убедитесь — я не преступник. Коульмен не самое лучшее место, чтобы прятаться от правосудия.

— В мои намерения не входило распускать о вас сплетни. И мне сказали, что вы не были осуждены. Мне нужны были подробности и ваша собственная позиция. Если вы будете продолжать сердиться, мы с места не сдвинемся.

— Я не буду сердиться, — ответил он и вышел.

Том говорил правду. Он действительно был отстранен от работы из-за того, что вступил в личные отношения с пациенткой. Его отстранили от работы за нарушение этических норм его профессии. А Джейсон Девэлиан совершил еще одно преступление, будучи заключен в лечебницу — и на этот раз его упрятали понадежнее — он два года провел в тюрьме.

Глава пятая

— Могу я поговорить с вами? — спросил Том.

— О чем? — ответила я сухо. Я укрываюсь за сухостью, когда не знаю, что мне делать и что говорить. Я не ожидала, что снова услышу его голос. Но мне было необходимо, чтобы он снял с меня тяжкий грех — недоверие к другу и слежку за ним. Я втайне надеялась, что зловещие обломки его прошлого никогда больше не появятся в поле зрения. Я не была готова к тому, что положение может ухудшиться.

— О моем совершенно неразумном поведении. Я сожалею обо всем, что произошло. Вы умная женщина, Джеки, а я просто осел.

— Ну, будет вам. Я могу считать ваши слова извинениями?

— По крайней мере, половиной. Я хотел бы вас увидеть.

Этого я не ожидала и сразу потеряла равновесие:

— Я думаю, нам ни к чему ссориться. Естественно, что вы не хотели ворошить прошлое, но я и не собираюсь распускать о вас сплетни, мне очень жаль, что мы с вами разговаривали в таком духе. Я ни в чем вас не упрекала и я специально не собирала о вас сведения, я не хотела вам чем-нибудь повредить. Это просто совпадение — ничего больше.

— Ну и отлично. Стало быть, нам обоим ничего не грозит.

— Конечно. Пусть этот звонок…

— Послушайте, Джеки, давайте не будем об этом. Серьезно, посмотрите вокруг себя — в Коульмене не так много свободных мужчин и женщин. Если не считать этого досадного случая несдержанности, у нас с вами все шло как нельзя лучше. Мы нравимся друг другу. Я сильно разволновался тогда, но вы же понимаете — было из-за чего. Вообще-то я редко выхожу из себя.

— Может, позавтракаем вместе, — предложила я.

— С удовольствием, но хорошо бы нам поговорить наедине. Я бы желал объясниться. И воспользоваться своим правом знать кое-что о вас.

— И что же вы предлагаете? — спросила я, с трудом удержавшись от того, чтобы, по своему обыкновению, не осадить подобное любопытство. Я не боялась говорить о прошлом — я просто не могла от него избавиться.

— Я бы хотел приготовить для вас обед. — Я молчала, и, видимо, для него это было тягостно. — Послушайте, вы можете предупредить Роберту или кого угодно, что отправляетесь ко мне. — Но я снова промолчала, не отказываясь и не соглашаясь на его предложение. — Это самое удобное, что можно придумать. Никто не помешает нашему разговору, к тому же я неплохо готовлю. Я как-то даже работал поваром в ресторанчике — месяца полтора это длилось… Конечно, я сильно испортил дело, ведь у нас все шло как нельзя лучше. Но ведь еще не все потеряно — мы просто не поняли друг друга.

Да, мы не поняли друг друга, хотя мне казалось, что между нами уже установились вполне определенные отношения, включающие хождение в кино, совместные трапезы, шутки и дух товарищества, а также случайные прикосновения. Вовсе не в последнюю очередь — прикосновения. Я все-таки оставалась здоровой женщиной, тело мое еще нельзя было сбрасывать со счета, хотя добрых полтора года после смерти моего сына оно казалось мне число анатомическим придатком мозга. Я медленно возвращалась к нормальной жизни, все еще томясь по Шеффи. Это не могло отойти от меня, но я продолжала жить, потому что у меня обнаружились и другие желания.

Будучи недоверчивой и осторожной, я ознакомилась с его историей и узнала, что он ни в каком преступлении не замешан.

— Я согласна, — ответила я. — В котором часу?

— Думаю, в семь, если не возражаете.

В семь так в семь. У меня еще оставалось время, чтобы заехать домой и принять ванну — это сделалось у меня непременным ритуалом с тех пор, как я стала делить контору с заядлым курильщиком. И в течение всего дня я обсуждала сама с собой, чего я, собственно, хочу. И я лгала самой себе, как только может лгать женщина, долгое время обходившаяся без мужчины. Я отнюдь не имею в виду физиологическую сторону — я совсем даже не помешана на сексе.

Я была готова вернуть то, без чего научилась обходиться. Мне хотелось, чтобы у меня снова был кто-то наподобие Брюса: друг и мужчина. Так хорошо, когда у тебя кто-то есть. Мне нужно было говорить с кем-то о делах, которые я вела, обсуждать планы на будущее — и нужны были физические отношения, основанные на глубокой привязанности, дающие покой и веру в себя.

Я достаточно освоилась в Коульмене, и кто виноват, что Том попался на моем пути?

Его причудливый и опрятный домик сразу очаровал меня. Я неравнодушна к мужчинам с женской прожилкой — сильным и обстоятельным, которые не обманывают ваших ожиданий. Его дом был изысканным созданием из дерева и шерсти. На столе были разложены розовато-лиловые салфетки, тарелки и обеденные приборы, а в центре стояла ваза с цветами. Воздух был наполнен ароматами мясных блюд. Приятная музыка ненавязчиво лилась из проигрывателя.

— Какой красивый дом, — не сдержалась я.

— Я хотел бы прожить в нем подольше, — ответил он. — Здесь есть все, что нужно одинокому мужчине. Большую часть мебели я изготовил сам.

Он заговорил о своем доме так, как художник говорил бы о своей картине. Сначала он построил одну большую комнату на гребне холма и жил в ней, продолжая работу. Эта же комната служила и кухней. Посреди комнаты была перегородка, которую он снес, когда появилась еще одна обширная комната. Теперь две комнаты были отделены друг от друга книжными полками шириной в полметра, так что книжные корешки были видны с обеих сторон. Там, где книг не было, можно было смотреть насквозь из одной комнаты в другую, что еще увеличивало глубину комнат. Потолки были высотой пять метров и с каждой стороны имелось треугольное окно. Солнце садилось, но в комнате было светло, как ранним утром.

Стена между комнатой и кухней была стеклянной и прямо перед ней стоял наш стол. Стеклянные двери вели на балкон, опоясывавший дом с трех сторон. Из кухни открывался прекрасный вид на долину, которую прорезывало старое железнодорожное полотно. Том сказал, что на рассвете там бродят олени и лоси.

— Когда вы устаете от мира и попадаете в такое место, — сказал он, — ваша душа обретает покой. Вы кричите во весь голос, надеясь, что Бог слышит вас. И он шепотом отвечает вам…

Мной овладело поэтическое настроение. И Том действительно мне нравился.

Кроме книжных шкафов в комнате была и другая самодельная мебель: рабочий стол с ящиками, софа и диванчик с шерстяными подушками сиреневого, бежевого, розового цветов. Коврики из разноцветной шерсти подчеркивали безупречную гладкость деревянного пола. Обстановку дополняли кое-какие, типичные для юго-запада, украшения — череп бизона, статуэтка индианки, плетеные корзиночки.

Просторная спальня была оборудована встроенными шкафами и примыкала к удобной ванной. Дом не подошел бы для большой семьи или группы отдыхающих, он не предназначался для перепродажи. Единственные двери, которые можно было закрыть, находились в ванной, но даже они не запирались.

Мастерскую он устроил прямо под кухней — потолком для нее служил балкон, укрепленный дополнительными опорами. Когда я выехала на лужайку перед домом, я заметила в стороне загон для скота и небольшой сарай размерами с гараж на пару машин. Том сказал, что лошадей он выводит пастись на всю ночь. Две собаки приветствовали меня своим лаем, он успокоил их:

— Лежать, Пат. Лежать, Санни. — Но они и так были настроены вполне миролюбиво.

Пока он готовил салат, я просмотрела книги. Я обнаружила труды по психологии, юриспруденции, общественным наукам, астрономии и несколько книг в твердых переплетах, принадлежавших ведущим современным беллетристам: Ладлему, Клавелю, Микенеру и Воуку. Но больше всего оказалось популярных книжек по психологии — как в мягких обложках, так и в переплетах. Книги были тщательно рассортированы в соответствии с тематикой и авторами — к библиотеке он относился столь же серьезно, как и ко всему домашнему хозяйству. Я взяла популярное социологическое исследование, которое, казалось, теперь находилось в центре внимания Тома, и, перелистывая страницы, спросила:

— Что вы готовите?

— Бефстроганов, — ответил он. — Какое вино будете пить: красное или белое?

— Наверное, красное…

— Что вы там читаете?

— Не знаю — что-то по психологии…

— Бросьте, Джеки, а то вам покажется, что вы сошли с ума.

Я рассмеялась:

— Почему?

— Потому что там вы непременно прочтете, что все люди немного того и пациент отличается от врача только степенью. Лучше идите посмотреть на закат.

Я с неохотой поставила книгу на место. Мой отец был преподавателем английской литературы и немного писателем. Он всегда придавал большое значение тому, в каком состоянии и где держит человек книги, был неравнодушен к тем, у кого их можно было найти во всех комнатах. Он научил меня узнавать, читает ли хозяин книги или только владеет ими и ставит на полку. Я не успела еще в этом разобраться, потому что Том позвал меня смотреть заход солнца.

И он оказался прав — это было захватывающее зрелище. Он протянул мне бокал вина и, взяв свой, встал рядом, чтобы полюбоваться вместе со мной.

— Теперь я понимаю, почему вы выбрали именно это место.

— Да, закаты здесь чудесные — и они всегда разные. Больше всего я люблю багровые — они потрясающи.

— А психологию вы все-таки не забываете. Вое эти книги, журналы…

— Да, конечно, ведь раньше я только этим и жил. Я был ею очарован. Теперь я не практикую, но очарование осталось.

— А почему вы не можете вернуться к ней снова? — не удержалась я.

Он добродушно усмехнулся и отвернулся от меня:

— Давайте обсудим это в другой раз, Джеки. Всему свое время: по окончании сегодняшнего вечера вы обязательно будете на этом настаивать. Но сначала — салат.

— Что такое должно произойти сегодня вечером, что я буду на этом настаивать?

Он открыл холодильник, вытащил оттуда две тарелки с зеленью и пригласил меня к столу. Я села, и он стал подавать мне еду.

— Всему свое время, — повторил он. — Прошлым вечером я был просто ослом. Я хотел кое-что объяснить вам.

— Послушайте, по-моему, мы уже все уладили…

— Нет, я знаю, что говорю. Я кое-что обдумал. Я собирался сказать вам это, но вы меня опередили. Если бы моя дочь осталась в живых и ей встретился кто-то вроде меня, я посоветовал бы ей поступать так, как поступили вы — добиваться фактов. В то время, когда Девэлиан угрожал мне, я настолько потерял самообладание, что допустил непростительные нарушения профессиональной этики и совершенно не принял во внимание опасность, грозившую семье. У меня была связь с пациенткой, находившейся в очень тяжелом состоянии. Ради нее я делал невероятное — доставал кокаин, брал денежные приношения от клиентов — короче, был невообразимым идиотом, — он глуповато улыбнулся. — Вконец запутавшимся идиотом, которого безумно любила одна женщина. Кокаинисты на редкость привязчивы.

Я подцепила вилкой немного салата и отправила в рот. Мне уже не раз приходилось без отвращения выслушивать исповеди клиентов, на разные лады рисовавших сексуальную несостоятельность своей жены. Я все-таки была достаточно опытным адвокатом.

— Я бессовестно брал деньги у родителей — они не знали о наркотиках, но, конечно, их беспокоило мое поведение, эти постоянные переходы эйфории в депрессию. Я клянчил деньги и у жены, убеждая ее, что контролирую ситуацию и со мной не будет того, что случается с обычными наркоманами. Я находил массу причин, извиняющих депрессию, и столько же объяснений для эйфории. Я лгал, ловчил, подводил других и только отцовские обязанности я исполнял успешно — приняв дозу, я был на верху блаженства. И ни разу не подумал, что мне угрожает опасность.

Он надолго замолчал и углубился в еду, временами отхлебывая из бокала.

— Моя профессиональная карьера задалась сразу — к двадцати пяти годам я закончил диссертацию и был автором дюжины статей. Меня считали одаренным психоаналитиком. Я никогда не ошибался — люди были для меня открытой книгой. Все шло безупречно, я отыскивал причину там, где другие отступали. Помню, один человек считался патологическим лжецом, а на самом деле был просто неспособен к какому-либо обучению. Он работал высокооплачиваемым техником в лаборатории, полной компьютеров, едва умея читать. Агрессивный, несущий чепуху, враждебно настроенный… — Он снова углубился в свою тарелку. Я слушала его с интересом. Кроме всего прочего, Том оказался и неплохим рассказчиком.

— Вам что-нибудь известно о том, что происходит с людьми, привыкшими к наркотикам? После смерти моей жены и дочери я прошел курс лечения, но друзьям так и не сказал всей правды — они думали, что я просто восстанавливал силы после стресса.

— Почему вы скрыли все от них?

— Из гордости. Ведь я в одну минуту потерял все — у меня не стало клиентов, у меня не стало семьи. Мой мозг работал только в направлении следующей дозы, и я полагал, что могу все. Я думал, что моя семья защищена, но это было не так.

— А что с алкоголем? — спросила я. Я почти ничего не знала о кокаинистах, но пара моих знакомых, излечившихся от алкоголизма, переключались на параллельный недуг — наркотики.

— Я пью редко. Алкоголь для меня совсем не то, что кокаин. Кокаин дает приток энергии, он располагает людей друг к другу. До тех пор, пока ситуация не выходит из-под вашего контроля, что в моем случае произошло довольно быстро. — Он покончил с салатом, собрал тарелки и стал подавать бефстроганов, лапшу и горошек. — Может быть, вы не понимаете, при чем тут вы?

Я покачала головой в том смысле, что я просто слушаю его рассказ.

— Мало сказать, что мне стыдно за то, как я тогда жил, — продолжал он. — Я все еще жду, что кто-нибудь явится и обвинит меня за тех людей, которые пострадали из-за меня. Я хотел, чтобы то, что случилось с моей семьей, которая была погублена по моей вине, больше не повторилось где бы то ни было, и я обратился к Роберте, чтобы она помогла мне предъявить иск правительству штата. Но увы! Я понял, что я только привлеку к себе ненужное внимание, но ничего не добьюсь, и отказался от этой затеи. К тому же меня самого могли обвинить в том, что я за деньги помещал в лечебницу совершенно здоровых людей, могли потребовать, чтобы я возвратил деньги — тысячи долларов… А что касается Девэлиана — тут я не ошибался. В тюрьме было достаточно людей, недовольных мной. Поэтому, получив предупреждение по телефону, я не стал ничего говорить жене. Я позвонил в полицию, но они никак на это не отреагировали. Но я сохранил запись, которая помогла мне самому избежать ответственности за их убийство.

Как видите, мне скрывать нечего, но ваше вмешательство было так неожиданно, что я потерял власть над собой. Я хотел защититься от непрошенного вторжения.

Джеки, я слишком хорошо отношусь к вам и мне трудно было бы и дальше держать вас в неведении. Вы правильно сделали, что заставили меня все рассказать. И я еще раз прошу прощения. Может быть, теперь вы понимаете, почему я тогда так вспылил. Кстати, уже десять лет я в рот не брал чего-нибудь крепче пива.

— И иногда немного бургундского, — вставила я.

— Да, конечно.

— А что было в Орегоне? — спросила я.

— В Орегоне? — повторил он смущенно, явно позабыв, что говорил мне, как жил там.

— Кажется, у вас была там кое-какая практика…

— Да-да, конечно, — начал он, поднимая вилку и задумчиво пережевывая пищу. — Беспокойная это была работа. Ведь от наркотиков не отвыкают в один день. И мое собственное состояние день за днем волновало меня куда больше, чем здоровье обращавшихся ко мне клиентов. Я был уверен, что не смогу без наркотиков.

— Вы говорили, что потеря семьи была главной причиной вашей депрессии.

— Да, говорил, но, конечно, дело было больше в кокаине, нежели в трагедии. В кокаине, чувстве вины, раскаяния… Поймите меня правильно — я был вне себя от горя. Но наркотики убивают чувствительность к чему-либо, кроме них, и я не мог долго предаваться отчаянию. Окончательно поправившись, я открыл для себя, что люблю горы, что мне нравится строительство. И в конце концов я сделал правильный выбор. Между семьдесят седьмым и восемьдесят шестым годами я попробовал себя во многих вещах. Некоторое время я даже поваром работал. Был рабочим в доках, мастерил рамы, разводил цыплят…

— Разводили цыплят? — изумилась я.

— Вас это удивляет. Я некоторое время просто скитался по белу свету, нигде не задерживаясь надолго. Кокаин втянул меня в историю на четверть миллиона долларов, и какое же это было облегчение — открыть, что мне нужно совсем немного денег. Знаете ли вы, как мало денег нужно для того, чтобы просто жить? У вас есть деньги?

— Нет, у меня нет денег — я пользуюсь пенсионным фондом, — ответила я, жуя его нежный, прекрасно приготовленный бефстроганов. — И заставлять Роберту платить — самая трудная статья моей деятельности.

— Да-да, — засмеялся он. — Роберта и Гарри полагают, что до тех пор, пока человек не свалится с ног, он не имеет права ни на какую пенсию.

— Совершенно верно. Хотя мне и заботиться-то не о ком — разве что о доме.

— У вас нет родственников?

— Родители мои умерли, братьев и сестер не было. Есть еще пара престарелых тетушек, с которыми мы практически не встречаемся. Конечно, остаются друзья — я не представляла, до какой степени они мне близки, пока не покинула их.

— Но вы это сделали. Зачем?

— Вы желаете воспользоваться своим правом на расспросы?

— Да, — ответил он, улыбнувшись. Затем, посмотрев мне в глаза — я увидела, что он носит контактные линзы — он посерьезнел и добавил: — Но вы можете не отвечать. Я не для того рассказал вам о себе, чтобы требовать этого и от вас.

— Но я хочу чтобы вы кое-что знали. Я вовсе не намерена с вами скрытничать, Том. За мной нет никаких трений с законом или наркотиками. В моей истории есть нечто, преклоняющее на жалость, а я не люблю, когда меня жалеют… Нет, вам я разрешаю — я просто не люблю привлекать к этому внимание: все очень обыденно и глупо-сентиментально. Я была замужем ровно год. Мне попался проходимец, каких мало, хотя теперь он стал другим человеком. Мой единственный сын родился за месяц до окончания бракоразводного процесса. Я жила только ради сына — ради него тянула юридическую школу, много работала, без конца экономила. Когда ему было одиннадцать лет, он погиб — его сбила машина. Он катался на велосипеде и выехал на красный свет. — Я помолчала. Аппетит мой пропал — я знала, что так оно и будет. Я тяжело вздохнула и продолжала: — Думаю, вы первый человек, который сможет понять, до какой степени была я опустошена и одинока. Мои друзья разделились на две категории — одних я не замечала, другие меня угнетали. Я приехала сюда, потому что нуждалась в чем-то третьем. Я не могла оставаться в своем прежнем доме и нужно же было как-то избавляться от тягостной опеки со стороны сочувствующих друзей.

Я отставила тарелку. В глазах Тома я прочла понимание и расположение.

— Теперь вы все знаете и видите: я не могу есть, а вы не знаете, что сказать на все это. И где-то рядом, может быть, бродит убийца, а мы уплетаем бефстроганов и зализываем наши раны.

— Убийца? Где-то рядом?

— Ну, я имею в виду ту историю с женщиной, с Портер…

— Я думал, это произошло не здесь.

— Она жила в Коульмене — кто-то у нее был…

— А это не шутка? Что говорит Бодж?

— У Боджа нет никаких данных — одни предположения. — Я уж не стала говорить, что он мог вынести их из салона красоты.

— Готов спорить, во всем виноват ее муж, — сказал Том, продолжая есть. — Я не знаю, кого здесь можно подозревать в убийстве. — Он еще пожевал. — Хотя я против него ничего не имею.

— Это вообще первое, что приходит в голову, — согласилась я.

— Джеки, очень хорошо, что вы рассказали мне про сына. Теперь я понимаю, чем вы были недовольны, когда мы встретились в первый раз. Когда я пришел сделать измерения для полок.

— Да, я надеялась, что мне не придется рассказывать об этом.

— Конечно, перед посторонними нечего распахивать душу нараспашку, но, сближаясь, без этого не обойтись. Ваша потеря ужасна.

Мы помолчали, но я чувствовала, что внутри у меня все горит. Это должно было произойти — я не могла просто так рассказывать о своей трагедии.

— Хорошо, что вы доверились мне, — продолжал Том. — Я постараюсь поддержать вас — насколько это вообще в моих силах. Мы умалчиваем о прошлом, думая, что это необходимо, но, поступая так в интересах будущего, мы зачеркиваем какую-то часть нашей личности. Несмотря на успешную деятельность в качестве адвоката, главным для вас было то, что вы — мать Шеффи. Потеряв сына, вы потеряли и то, что придавало смысл вашей жизни.

Меня поразила его проницательность. Мне так недоставало трезвости его оценки. Он был добр и деловит в своей поддержке, его расположение ко мне и его терапия были столь непохожи на неуклюжие попытки моего мужа, к которым я так привыкла.

— Вы вовсе не одиноки, Джеки. Хорошо, что вы мне рассказали хоть что-то. Я вас понимаю.

— Что именно вы понимаете?

— Понимаю, почему вы решили переменить обстановку и держали про себя свою потерю… Я помою посуду, а вы можете пока полюбоваться на звезды. Потом я к вам присоединюсь.

— Я помогу вам.

— Только не сегодня. Наполните ваш бокал и посидите за столом, который стоит снаружи. Я управлюсь в минуту.

Выйдя ко мне, он осторожно придвинул свой стул к моему и, тронув меня за руку, сказал:

— Видите ли, я мало уделял внимания своей дочери, но я был для нее всем. И я уверен, что вам тоже этого не хватает — вам нужно быть для кого-то всем. В моей прежней деятельности мне случалось прибегать к подобной терапии — я становился для пациента своего рода якорем спасения. Надо было только следить за тем, чтобы пациент не впадал в слишком большую зависимость.

— Не хочу с вами спорить, но я никогда не стремилась быть для кого-то всем. Я хотела, чтобы Шеффи вырос столь же независимым, как я сама. Мой брак был неудачен, но и в последующих связях меня часто обвиняли в том, что я слишком независима. Нет, я просто потеряла его — я любила его, гордилась им — и потеряла.

Он сжал мою руку и ничего не сказал. Я продолжала:

— Но, с другой стороны, вы правы — все, что касается работы, ребенка и моей личности… Вы умеете успокаивать. Может быть, вы попробуете снова заняться прежней практикой?

Он придвинулся ближе и обнял меня за талию.

— Нет, — сказал он. — Конечно, это очень соблазнительно, но опасно. Хотя кто знает…

— Но если у вас к этому талант…

— Тогда он мой, — сказал Том мягко. — И я воспользуюсь им для себя. Согласны?

Его самообладание и спокойная уверенность в своей правоте восхищали меня — это были качества, обладать которыми я сама стремилась всю жизнь. Казалось, он абсолютно честен с самим собой. И я была послушна ему. Потому что ему нельзя было отказать в таланте понимать других.

Он приподнял мой подбородок и осторожно поцеловал в губы. Его борода щекотала мне рот, и я открыла его пошире, чтобы позволить его языку — сперва робкому и осторожному, а затем жадному и стремительному — проникнуть туда, куда он желал.

Что-то давно забытое начало пробуждаться во мне. Конечно, желание не было укрыто где-то глубоко. Я обняла его за шею и придвинулась ближе — мне нравилось слушать наше общее дыхание, чувствовать, как его рука ласкает меня. Несколько жарких поцелуев возбудили меня чрезвычайно. Я знала, с чего все началось, но быстро утратила контроль за своими мыслями. Я знаю, что он мог взять меня на руки, мог положить на пол…

Он отклонился на миг и простонал:

— О, Джеки…

Я вся дрожала и не могла произнести ни слова. Все, что говорят о том, что тело берет верх над разумом, абсолютно верно. Потому-то подростки — да и не только они — часто попадают в беду, когда половой инстинкт вытесняет здравый смысл. Никто не предполагает заранее, что такое может случиться — наоборот, вы предполагаете быть разумными. Я часто пыталась вообразить любовную близость, во время которой полностью сохранялась бы ясность мысли — и не могла.

— Вы наверное, не хотели сближаться с таким человеком, как я?

— Почему вы так думаете? Из-за того, что вам пришлось столько пережить?

— Потому что я сам навлек на себя беду.

— Вы не заслужили того, что случилось…

— Джеки, что вы собираетесь делать?

— Не знаю, — ответила я искренне. Обычно я точно знаю, чего хочу, но сейчас я колебалась. Я хотела пойти в спальню, но внутренний голос, бывший копией материнского, говорил мне, что лучше с этим подождать — еще несколько встреч, разговоров, поцелуев, ласк.

— В конце концов мы все равно ляжем в постель, — заметил он.

— Возможно.

— Нам нужно предохраниться?

— Нет, — сказала я.

— Вы чем-то пользуетесь или не хотите упускать шанс?

— Я не могу забеременеть, но могу подхватить инфекцию.

— За четыре года у меня была всего одна связь, но я не заметил чего-то опасного.

То же самое мне когда-то говорил тот врач — потом он, конечно, клял себя за непростительную оплошность. Не знаю почему, но я думала, что, если Том переспал со всеми женщинами Коульмена, я бы непременно об этом узнала. И говоря об одной, он, очевидно, не лгал.

— Можно? — спросил он.

— Да, — ответила я.

Воспоминание о той ночи все еще живо во мне. Он был искусным и внимательным любовником. У него было прекрасное тело, и в постели он оказался столь же интересным собеседником, каким был и до этого.

— Здесь нет занавесок, — сказала я, входя в спальню и держа его за руку.

— Двор освещен и собаки поднимут лай, если хотя бы мышь пробежит по нему.

Он выключил свет, но и снаружи проникало достаточно освещения, чтобы мы могли видеть друг друга. Если бы он оставил наружный свет на всю ночь, то спал бы точно в сумерках.

Раздевал он меня медленно, мягко и возбуждающе поглаживая мне плечи, локти, грудь, продолжая целовать меня. Я не просила его об этих приготовлениях, но они мне были очень приятны. Обнаженная, я села на кровать, ожидая, пока разденется он.

Его спокойствие и основательность подействовали и на меня: впервые в жизни я ощущала себя полноценной любовницей. Я никогда раньше не смогла бы сидеть и, улыбаясь, глядеть на раздевающегося мужчину. Это напоминало эротическое шоу — я думаю, благодаря красоте его тела. Когда он шагнул ко мне, восставший жезл его страсти слегка качнулся, и я подивилась его размерам — я знала, как много значения придают этому фактору мужчины, и порадовалась за него.

Снова начались ласки — казалось, Том не торопится, хотя мне уже было невмоготу. Когда он развел мои ноги и наклонился к моему лону, волна блаженства нахлынула на меня. Я обхватила его за плечи и прижалась к нему теснее.

Он слегка приподнялся и коснулся моих губ:

— Тебе хорошо со мной?

— О… — только и смогла я выдохнуть.

— Я должен быть с тобой, Джеки, я должен быть с тобой.

Я вся горела от возбуждения, но его движения были неторопливы и осторожны — казалось, меня раскачивают в гамаке. Легко, но настойчиво, плавно, но упорно. Он был терпелив и давал мне достаточно времени, чтобы восстанавливать силы.

— Иди ко мне, — говорил он. — Иди ко мне еще.

Я была с ним, вся в его власти, он двигался быстрее и тяжелее делалось его дыхание, когда он повторял:

— Еще. Еще, Джеки.

Я делала все, что он говорил. Он шептал мне, что я самая удивительная, самая сексуальная женщина. Особенно поразило меня такое его признание:

— Со мной такого еще не бывало — у меня никогда не было женщины, подобной тебе.

Настал момент, когда я уже могла спокойно заснуть и проспать хоть целую неделю, но вместо этого я была начеку и ждала, что от меня потребуется. Он дал мне немного отдохнуть и начал опять. Ему, впрочем, не требовалось мое соучастие. Опьяненная и отупевшая, я позволяла ему все. Я чувствовала себя в долгу перед ним. Если еще оставалось какое-то положение, которое могло удовлетворить его, я была готова помогать ему.

Дважды он сжимал мои руки, как в тисках, и я просила его не делать этого. Оба раза я говорила:

— Пожалуйста, не держи меня так, — и он подчинялся. Он не был таким уж огромным мужчиной, но отличался изрядной физической силой, и я чувствовала себя маленькой и слабой против него. Я лежала на животе, на одном боку, на другом, сидела у него на коленях — он только что не ставил меня на голову, но, думаю, он и это смог бы проделать нежно и аккуратно.

Я была при последнем издыхании, но, когда я получала оргазм, он давал мне отдохнуть, а потом начинал заново.

— Я хочу быть с тобой сто раз подряд, — прошептал он.

— Нет, — возразила я, удивляясь его выносливости. — Я не хочу дойти до скотского состояния.

— Еще один раз.

— Только быстрее, Том. У меня нет столько жизненной силы, сколько у тебя.

— Ну и отлично. Тогда скажи мне, когда остановиться. А то я тебя замучаю.

Женщины часто мечтают о таком любовнике — им кажется, они с удовольствием провели бы в таком ритме летний отпуск. Но на самом деле два часа любовной зарядки способны убить вас. В конце концов, обессиленная и бесчувственная, я должна была признать, что состояние удовлетворения уже миновало и я близка к пресыщению. Каждая женщина знает, что за известным пределом не остается места ни страсти, ни разумению. И я думаю, что все женщины сходны между собой еще и в другом отношении: в отличие от мужчин, которые надевают штаны и отправляются домой, мы говорим:

— Мне очень жаль, но я больше не могу. Надо остановиться.

— Тебе незачем извиняться, милая, — сказал он. — Ты восхитительна. У меня есть еще одна минута?

Я подчинилась. Но когда он продолжал в прежнем ритме, игнорируя мою просьбу, я попробовала высвободиться и сказала:

— Я больше не могу.

Он понял, и мне больше не пришлось извиняться перед ним. Когда наше дыхание снова стало нормальным, он отодвинулся от меня. Но его эрекция не ослабевала ни на одно мгновение.

— Все в порядке, дорогая. Если хочешь, сходи в ванную.

— Том…

— Все в порядке, — настойчиво повторил он и крепко поцеловал меня.

Я помылась и вернулась в спальню, завернувшись в полотенце. Том все еще сидел на краю постели — по-прежнему обнаженный.

— Ты останешься на ночь? — спросил он.

— А ты очень обидишься, если я скажу, что хотела бы проснуться в своей постели?

— Вовсе нет, Джеки, если ты этого хочешь.

— Тогда я буду уверена, что проведу ночь спокойно и утром встану, способная идти на работу.

— Конечно, — сказал он с понимающим видом. — Спасибо тебе. Ты была удивительна. Можно мне проводить тебя, чтобы я был уверен, что с тобой ничего не случилось?

Я посмотрела на часы и покачала головой. Было четверть первого. Мне приходилось возвращаться домой и позднее.

— Не думаю, что была удивительна, — сказала я.

— Это медицинский вопрос, — ответил он. — Но я получил облегчение и для меня все было просто чудесно.

— Почему ты называешь это медицинским вопросом?

Он усмехнулся:

— Потому что многие хотели бы, чтобы у них это было — противоположность преждевременному семяизвержению.

— А ты от этого страдаешь? — спросила я и рассмешила его до слез.

— Наоборот — преимущества намного перевешивают недостатки. Можешь мне поверить. И пойми, что ты здесь ни при чем. Все дело во мне самом. Я теперь возвысился над своими юношескими разочарованиями.

Представив, как здоровый молодой человек обращается к врачу за советом в таком исключительном деле, я перестала думать о себе. Я решила, что он прав. Особенно, если он в этом убежден и чувствует себя удовлетворенным.

— Удивительно, — сказала я, натягивая блузку. — Наверное, в этом сказывается избыток мужественности.

— Спасибо, — сказал он, довольный собой. — В молодости я вел довольно беспутный образ жизни и думал, что на мне такая печать — всегда искать женщину, с которой я мог бы испытать оргазм. Можешь себе представить такое?

Вопрос был риторический, и я ничего не ответила. Да ему и не нужен был мой ответ. Думала ли я о том, что окажусь в состоянии удовлетворить его? И если так, то разве не могла я остановить его?

Глава шестая

Когда я возвращалась домой, на душе у меня было неспокойно. Холодный ночной воздух отрезвил меня, и я пыталась понять, что же не так. Если бы я побывала в раю, я была бы очарована, измучена, экзальтирована — но ничего этого не было.

О современных женщинах так часто судят неправильно и жестоко. То, что я сделала, я сделала не под властью минутного порыва. Я ни о чем не жалела и ничего не стыдилась. Я знаю, что делаю, и меня не назовешь неразборчивой. Если у меня и было больше партнеров, чем я того хотела, это не имеет никакого отношения к моей нравственности — я всегда стремилась к прочным отношениям, но так этого и не добилась. И то же самое могут сказать о себе почти все женщины.

Что-то подобное я испытывала после ночи, проведенной с Дугласом Джефферсоном, который был женат. Но тогда мой поступок был совершенно непростителен — я вторглась на территорию другой женщины, я впутала секс в дела службы и ясно сознавала, что этого делать не следовало.

Но все-таки Том — совсем другое дело. Я знала его уже три месяца и он вполне подходил мне как половой партнер, но что-то было не так, как надо. Мне не давало покоя какое-то ноющее и сосущее чувство, никак не связанное с рассказанной мне историей наркотического безумия или его драматическими медицинскими переживаниями.

Том представлял собой тип мужчины, который мне нравился: физическая привлекательность, свобода, чувственность и постоянство во всем — таковы были его главные качества. И, кроме того, он сознавал свои недостатки. Ему можно было довериться и можно было его пожалеть.

Когда я возвращалась домой, у меня перед глазами вертелась одна сцена из фильма ужасов. Прекрасный принц преследовал молодую девушку: смеясь, она увертывалась от него, желая, чтобы он схватил и поцеловал ее. Наконец ему это удалось, и когда прямо у нее на глазах он превратился в ужасного монстра, ее веселый смех перешел в страшный вой.

Войдя в дом, я проверила окна и двери. Меня одолевали разные мысли и мне было неспокойно. Я не могла сразу лечь спать, поэтому перебрала в уме все, что меня мучило.

Меня соблазнили — и этого, кажется, женщинам всегда хочется.

Мне несколько раз мягко намекали на то, что ему хотелось, и затем это происходило. Хотя я и сама думала о том же. Я ведь сказала ему, что он, может быть, вернется к своей основной профессии…

Относительно его медицинских затруднений я ему не верила, но других объяснений, как будто, не было.

И он нравился мне не настолько, насколько, по моим понятиям, требовалось при такой ситуации. Нет, я не была влюблена в него.

Я всегда морализировала. Когда я вошла в гостиничный номер Дугласа — человека, которого я уважала — я знала, что я не люблю его, хотя, при иных обстоятельствах, вполне могла бы увлечься таким мужчиной.

Что же такое произошло этой ночью? Ведь вместо того, чтобы обрести надежду, я скорее лишилась ее.

Я чувствовала себя обманутой.

Я задремала и, когда раздался звонок будильника и музыка из включившегося радио стала проникать в мое сознание, я была еще очень вялой. Но постепенно до меня дошло, что это совсем не та бодрая музыка, которую я обычно слушаю по утрам и которая помогает быстрее встать и собраться на работу. Это был неторопливый ночной мотив, звучащий в полной темноте. Часы показывали три часа ночи.

Я села в кровати и включила свет. Послушала музыку. Потом выдвинула ящик тумбочки и приподняла свой ангорский свитер: пистолет лежал на месте, я проверила его — он по-прежнему был заряжен. Оставалось неясным одно — знал ли о нем тот, кто переставил будильник?

Так я и сидела, обхватив колени руками, сжимая пистолет и слушая радио. Не отрывая глаз от двери, я прислушивалась. Спать расхотелось. Будильник всегда был установлен на шесть-тридцать — я брала его в руки всего один раз, несколько недель назад, когда радио не было включено в сеть.

Самое интересное, что я не почувствовала особенного волнения и не позвонила Боджу Скалли, хотя и намеревалась сделать это позднее. Я собиралась спросить у него его домашний номер телефона.

Мне не в первый раз пришлось столкнуться с необъяснимым явлением. В адвокатской практике это не редкость. И не одно только уголовное право требует от человека мужества. Мне не хватало только фактов — все остальное у меня было. И мне не оставалось ничего другого, как только ждать и размышлять.

Рано утром, едва только взошло солнце, я с пистолетом в руке обошла дом. Окна и двери были на замке. Я осмотрела каждый закуток, выглянула на задний двор, спустилась за газетой — пистолет в кармане. Конечно, желательно, чтобы его никто не видел. Как бы Бодж отреагировал на эту историю с радиобудильником?

Бодж был одним из тех людей, за деятельностью которых я следила с большой заинтересованностью. И про себя я твердила такую молитву: Боже, пусть у него все получится. Я верила в его ум и честность. И к тому же ему доверяла Роберта — резкая и прямая Роберта, которая отнюдь не была легковерной простушкой.

Заперев дверь ванной и положив пистолет на доску унитаза, я приняла душ. Я была до того перепугана, что мне было не до смеха.

Я легко теряю в весе и старалась успокоить себя, не заводиться. Я ведь даже не знала своего противника, не знала, куда он клонит. А если бы знала, то не усидела бы на месте.

Одевшись, я подъехала к конторе. Когда я отворила дверь, устойчивый запах застарелого табачного дыма неприятно поразил мои чувства и настроил против Роберты и Пегги. Но я напомнила себе, что не следует раздражаться еще больше, к тому же лучше иметь и Роберту, и здравый смысл на своей стороне.

Пегги не появится раньше девяти, значит, у меня есть немного времени. Я подняла трубку и набрала номер Тома. Тщательно контролируя интонацию, я передала на автоответчик:

— Привет, Том, это Джеки. Я уже на службе. Клиент, ради которого я так спешила, опаздывает. Решила позвонить тебе и поблагодарить за обед. Я хотела позвонить раньше, из дома, но проспала — даже не слышала, как прозвонил будильник. Весь день буду занята, а, скорее всего, и весь завтрашний день. Мне очень хотелось поблагодарить тебя. Ну, пока!

Одно дело сделано. Я набрала номер Челси:

— Привет, старушка, — сказала я.

— А, наш адвокат. Как дела?

— Все в порядке. Майк уже ушел?

— Тебе нужен Майк? — спросила она, посмеиваясь. — Может быть, ты хочешь, чтобы он вернулся к тебе?

— Было бы неплохо.

— Джеки, как ты себя чувствуешь?

— Есть у меня одна проблема и мне нужен следователь.

— Какое-нибудь дело?

— О, да, дело, — сказала я. Дело об ужасе. — Он дома?

— Принимает душ. Пойду позову его. — Она положила трубку на кухонный стол. Мне было слышно, как девочки что-то обсуждают. Семь-восемь лет — самый лучший возраст. Я положила голову на ладонь и почувствовала зависть — она накатила на меня внезапно, как бывает, когда резко затормозишь и ударишься животом. И Шеффи как будто сказал: «Попробуй еще раз развернись и попробуй еще раз». Только это было совсем не весело.

Я не была рада за Майка, что со второго раза у него все так хорошо получилось. Я бы и хотела радоваться — да не могла. Хотя и была рада за Челси. Она заслужила пару милых девчушек. И за девочек я была рада — им повезло с матерью, которая сделала из этого пустозвона хорошего папашу.

— Джек, — сказал он. — Что у тебя? Я голый.

— Наверное, ты выглядишь довольно глупо, — ответила я.

— Я в полотенце. Что ты хочешь?

— Перейди в другую комнату — у меня сложное дело и мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь? — удивился он. — Ты это серьезно: моя помощь?

Разумеется, я никогда не говорила ему ничего о своих проблемах и никогда не пускала его в свою жизнь. Он пытался помогать мне после смерти Шеффи, но я не могла этого вынести и прогнала его.

— Да, твоя в особенности. И давай не будем терять времени даром. Ты мне нужен.

Я слышала, как трубку снова положили на кухонный стол, услышала голоса девочек, потом Майк сказал: «Челси, повесь трубку — я буду разговаривать в спальне».

Ей не нужно было повторять дважды, что делать, — и эту черту я в ней любила.

— Что это значит? — спросила она меня.

— Разреши мне поговорить с Майком, старушка. Может быть, потом я все расскажу тебе. Хорошо?

— Джек, — сказал Майк. Челси положила трубку.

— Майк, — начала я, — какая-то чепуха творится вокруг меня. Когда я вернулась из Лос-Анджелеса в то воскресенье, я обнаружила, что кто-то побывал у меня дома. Он не сделал ничего, кроме того, что полежал на моей кровати и оставил сиденье унитаза поднятым. В другое утро я нашла у себя на крыльце букет цветов, перевязанный шнурком от ботинка. А прошлой ночью — я вернулась поздно — мой будильник был переставлен на три часа ночи.

Воцарилось долгое молчание, потом он сказал:

— Дальше?

— Все окна и двери были на запоре, ничего не опрокинуто, не поломано, никаких пропаж. В тот первый раз, в воскресенье, задняя дверь оказалась открытой — возможно, при помощи ключа. Теперь везде замки новые и непохоже, чтобы что-то было взломано.

— С кем ты встречаешься, Джек?

Вот оно. Могло ли этого не быть? Ведь я для того и звоню — зачем же мне притворяться, что я об этом не думала? Я медлила с ответом, потому что до последнего пыталась убедить себя, что с Томом это никак не связано, хотя знала, что это вполне мог быть и он. Мне была отвратительна сама Мысль об этом.

— Тебе есть чем писать?

— Да.

— Его зовут Том Уол, но это не подлинное имя — он сменил его. Раньше его фамилия была Лоулер — повтори по буквам… Он работал в Лос-Анджелесе психологом и подвергся преследованию со стороны клиента, против которого дал заключение в суде. Его жена и дочь были задушены, и он твердо уверен, что это его рук дело, хотя обвиняемый в момент совершения преступления вроде бы находился в лечебнице штата или округа. Некоторое время Том сам был под подозрением — недолго… Он представил алиби. Позднее тот же пациент — фамилия его Девэлиан — был осужден за поджог, во время которого он также находился в лечебнице. Том считает, что он вполне мог покинуть ее, совершить преступление и вернуться обратно.

— Ну и как он вообще?

Я подумала с минуту и сказала:

— Не знаю.

— Ну, дальше, — нетерпеливо потребовал он. — С каких именно пор ты этого не знаешь?

— Он слишком хорош, чтобы быть таким, каким кажется. Не знаю, как и сказать — он просто бог: красив, ловок, все умеет…

— Джек, — перебил Майк. — Что обычно имеют в виду, когда говорят, что нечто слишком хорошо для самого себя?

— Нет, не то, погоди…

— Что ты хочешь?

— Я говорю о чем-то, имеющем отношение к полицейскому управлению Лос-Анджелеса. Кое-что я узнала через Дженис Уитком — она просмотрела газеты, но мне хотелось бы знать, что об этом думают в полиции. Постарайся узнать об этом деле. Точнее — о делах.

— Ох, Джек, Джек, — запричитал он. Я представила его в эту минуту. Он только что вышел из душа, но наверняка все-таки выглядел неряшливо: он мог покинуть парикмахерскую и остаться невыбритым. — Ты хочешь, чтобы я поднял дела из-за того, что ты обнаружила будильник, поставленный не на то время, а сиденье унитаза не в том положении?

— Может быть, ты достанешь фотографию?

— Фотографию парня, с которым ты встречаешься? Но зачем?

— Еще здесь нашли тело…

— Что ты сказала?

— Молодая женщина двадцати девяти лет пропала при таинственных обстоятельствах четыре года назад. Подозревать было некого. Ее ближайшая подруга сказала, что, судя по ее поведению, у нее могла быть какая-нибудь связь. Но городок очень мал, Майк. Я хочу сказать, что здесь все знают, кто с кем спит. Ее задушили и похоронили в одежде, ее обручальное кольцо нашли при ней.

— Ну и дела, — сказал он. — И ради чего — неизвестно?

— Абсолютно.

— И ты думаешь, что тот парень…

— Нет! Я не знаю даже, жил ли он тогда здесь. Из его рассказов следует, что в городе он «около» четырех лет. Я ни в чем не уверена.

— Порви с ним отношения — и все.

— Да нет: это непрошенное посещение произошло еще до того, как у нас с ним что-то началось.

— Ах, вот как? — он был удивлен не на шутку.

— Послушай, он — боговдохновенный психолог, отказавшийся от практики и не желающий, чтобы кто-нибудь знал о том, что он — врач в обличии плотника.

— А, понимаю. В то время, как другие изображают из себя врачей, являясь на деле плотниками, он играет роль плотника, будучи на самом деле врачом. Понимаю. Весьма интересный случай. У меня есть друзья, которые уцепятся за это как за отличный сюжетный ход — с таким героем…

— Он может поддерживать эрекцию более часа.

— О, Джек, Джек, зачем ты мне это говоришь…

— Он утверждает, что это медицинская проблема.

— Вполне может быть.

— Ты слышал о чем-нибудь подобном? — я едва удержалась от того, чтобы не сказать, что он, конечно, никогда таких проблем не имел.

— Это что — заразно?

— Послушай, я серьезно: ты не думаешь, что это звучит странно? Может, я просто схожу с ума? Но я бы не стала раздражаться на пустом месте — кто-то явно чего-то добивается от меня.

— И что ты собираешься делать?

— Я не знаю, что и думать.

— Сходи к гинекологу, пожалуйся на боли при мочеиспускании или на что-нибудь в этом роде. Может быть, местный шарлатан найдет у тебя что-нибудь и пропишет безобидное лекарство. Визит к доктору — это тонкий ход. Дай понять, что тебе повезло и ты провела ночь с суперменом. В городе твое посещение врача незамеченным не останется… Не называй имен, можешь расспросить доктора об этих самых медицинских проблемах. Потом скажешь этому парню, что тебе нужно отдохнуть недельку, даже дней десять. Он будет чувствовать себя героем, а у тебя появится время, чтобы все обдумать.

— И что дальше?

— Я тем временем наведаюсь в полицейское управление. Ты сможешь расспросить его?

— Расспросить? О чем?

— Слушай, Джек, ты же не собираешься спасаться бегством? Мне сдается, ты хочешь во всем разобраться.

— В том-то и дело… Я слишком упряма и мне не хотелось бы ошибаться. Я боюсь чего-то, но не знаю, чего именно. Майк, если бы я была уверена, что таким путем можно во всем разобраться, я бы пошла на это. Но мне кажется, что дело обстоит как раз наоборот — если я вдруг стану холодна с ним, я только ухудшу положение. Нет, я не должна от него прятаться. Нет никаких разумных причин, в силу которых я не могла бы попросить его жениться на мне, но я чувствую — что-то этому мешает.

— Да, я тебя понял.

— Как ты думаешь, что я должна сделать, чтобы заставить его говорить?

— Ничего. Если он не тот, за кого себя выдает, пусть гнет свою линию. Рано или поздно будет сказано то, что подскажет тебе, как поступить.

— Майк, может быть, мне поговорить с шерифом? Он хорошо знает местных жителей и, кажется, ему можно доверять.

— Поговори. Преступником обычно оказывается кто-то из ближайших знакомых; ты хочешь выяснить, была ли та женщина знакома со своим убийцей, или нет, вокруг тебя творится что-то необъяснимое и все в таком роде — конечно, поговори.

— Но у меня есть только подозрения — и больше ничего. Да и кого я могу подозревать? Сорокапятилетнего калеку по имени Билли? Или местного судью, носящего золотую цепочку и подмигивающего мне? Конечно, не в зале суда…

— И это все?

— Он говорил мне комплименты и недвусмысленно подмигивал. Но я не думаю, что чрезмерно дружелюбный судья представляет особую опасность.

— Кто знает. Сколько времени шериф занимает эту должность? Года два или больше? Если бы за судьей водились подобные делишки, как переключение будильников и умерщвление домашних хозяек — это повторялось бы время от времени. Поэтому — чего ты добьешься от шерифа? Ну, расскажешь ему все, что рассказала мне, попросишь держать это в тайне. Конечно, он даст тебе какой-нибудь совет, но если это тебя не устроит, не возвращайся к нему, ищи где-нибудь в другом месте. У тебя всегда было неплохое чутье на людей.

— Я тоже раньше так полагала.

— А что теперь изменилось? Ты позвонила мне, потому что почуяла кровавое убийство. Потому что не хочешь, чтобы с тобой произошло что-нибудь похожее на эту историю.

— У меня есть пистолет.

— Не создавай себе неприятностей.

— Я и не создаю. — Мы с ним уже сталкивались на этой почве. Он был против того, чтобы я купила себе пистолет. Только крепкие и сильные полицейские имеют на это право, а беззащитные и нервные дамочки, вооруженные пистолетами, представляют опасность для общества. Но ведь — безоружные — они не в состоянии защитить себя от насилия. А с пистолетом они по крайней мере смогут ответить обидчику.

— У тебя есть что-нибудь еще? — спросил он. — А то я уже замерзаю.

— Я не хочу думать о чем-нибудь еще.

— Ради Бога, будь осторожна.

— Постараюсь — твоими молитвами.

— Я тоже потерял немало, — сказал он.

— А я?..

На некоторое время воцарилось молчание. Мы с Майком никогда не говорили о Шеффи и теперь коснулись нашей общей боли случайно.

— Кое-что у меня еще осталось, — продолжала я. — Маленькая радость.

— Ты о чем?

— Я сохранила две коробки с вещами Шеффи. Они стоят в нежилой комнате. Не пытайся понять, но для меня это как бы его комната с его вещами. И я должна заботиться о них так же, как я заботилась о Шеффи. Позволь мне прислать их тебе — позаботься о них — до тех пор, пока у меня все не образуется.

— Джек, тебе там, наверное, совсем тоскливо…

— Сделай это для меня, хорошо?

— Ладно. Я расскажу Челси?

— Лучше не надо. Ты ведь понимаешь, как она всполошится.

— Само собой. Но от нее трудно что-либо скрыть.

— А ты все-таки попробуй.

— Но она легко раскусит меня.

— Не звони мне — я сама позвоню. А теперь прощай и спасибо за все.

— Эй, погоди. Постарайся не замыкаться в себе — будь среди друзей…

— Да, конечно, — сказала я. В этот момент вошла Пегги. — Привет, Пегги. Прощай, спасибо тебе — я еще позвоню.

Возвращаться домой даже среди бела дня было для меня мучительно. С пистолетом в руке я обошла весь дом. Я была до того взвинчена, что пристрелила бы всякого, кто оказался бы внутри. Страх сделался моим пособником.

Я не обнаружила никаких следов вторжения, приклеила этикетки к своим бесценным коробкам, снесла их в машину и отправилась на почту. На их место я поставила две коробки с простынями, которыми занавешивала окно до того, как были поставлены жалюзи. Верх коробок я пометила бросающейся в глаза надписью: «Вещи Шеффи». Это было очередное испытание: как далеко намерен зайти призрак, терроризируя меня? Станет ли он открывать мои коробки?

То, что я попросила Майка не посвящать Челси во все подробности происходящего, было не очень удачной шуткой. Мне было приятно представить себе, как он попробует сдержать обещание и как Челси, с методическим упорством, вытянет из него то, что нужно.

Усталость после бессонной ночи давала себя знать. Роберта позвонила и сказала Пегги, что ее сегодня не будет. Я взглянула на ее настольный календарь — против сегодняшнего числа не было ничего — ни встреч с клиентами, ни заседаний в суде. Всякий имеет право взять день — тем более, если ты себя плохо чувствуешь. Я спросила Пегги, справится ли она в одиночку, и она сказала, что собиралась уйти в три.

Я решила на часок заехать к Николь. Пусть она приведет в порядок мои ногти, а я тем временем послушаю свежие новости. В данный момент ее не занимало убийство — она была возмущена поведением Свини, одного из помощников шерифа, который вручил ей повестку только за то, что она проскочила знак, пока махала ему рукой.

— Паршивый тип, — ругалась она. — Сейчас он ваш лучший друг, но через минуту он обязательно даст понять, кто из вас главный. Я сошлюсь на неопытность.

— Только не в суде, — посоветовала я. — Лучше прямо сказать судье, как было дело. Хотя в данном случае штрафа все равно избежать не удастся.

— Сукин сын этот Свини. Следовать букве закона, когда приятная женщина машет ему как лучшему другу! Он и моего парня, Эрика, оштрафовал за то, что тот ехал со скоростью сорок километров в час в школьной зоне.

— Сколько у вас детей, Николь? — спросила я. Мне казалось, что семь, но выяснилось, что шесть. Ей было сорок шесть лет, старшему сыну исполнилось двадцать девять, младшему — шестнадцать. Ее муж, Лип, служивший по телефонному ведомству, был одним из завсегдатаев кафе вместе с Гарри.

Прежде чем начать, я задумалась. Мне было немного боязно — рассказать что-либо в салоне Николь значило сделать это достоянием кого угодно. Я подумала о Кэти Портер и о том, что узнала от Николь. Что это за таинственный незнакомец, о котором она не смела сказать даже лучшей подруге? Пастор или семейный человек?.. А почему бы не половой гигант со столь запутанным прошлым, что о нем никому нельзя рассказывать? Или психоаналитик, вынужденный сменить профессию по этическим причинам?

Я была настолько не уверена в Томе, что не решилась раздражать его вопросами о кончине Кэти Портер. Этого доброго и нежного мужчину с медицинскими проблемами. Возможно, мне придется потом пожалеть о том, что я делаю, но другого пути я не видела.

— Эти ребята — одно недоразумение, но, конечно, жаль, что вы не были замужем.

— Николь, говоря по правде, я была замужем — недолго — и у меня был сын. Но он погиб чуть более двух лет назад — его сбил грузовик.

— Ах, бедняжка, — вздохнула она. — Какой ужас!

Итак, Николь посвящена в дело. Эта женщина как-то располагала к себе. Хотелось прижаться к ее полной груди и хотя бы отчасти успокоить безумные мысли, блуждавшие в голове.

— Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь знал об этом — я не переношу сострадания…

— Бедняжка, я вас понимаю. Я потеряла Джефа, когда ему было семнадцать — тоже несчастный случай. Конечно, остается еще шесть, но разве в этом дело? Я не могу его забыть.

— Ну, у меня много друзей в Лос-Анджелесе, а сюда я перебралась, чтобы начать новую жизнь. Иногда я их навещаю, они тоже собираются ко мне, как только я здесь окончательно устроюсь, а пока мы постоянно перезваниваемся. И здесь у меня уже появились хорошие знакомые — например, Роберта и Гарри. — Я на миг задумалась, не прозвучало ли это так, что мы проводим вместе все вечера? — И потом, у меня было свидание с Томом Уолом — он помогал мне с ремонтом.

— А, Том, — она усмехнулась. — Симпатичный мужчина. Одно время он жил вместе с Элен Бруссар, и я думала, что дело идет к женитьбе. Но она неожиданно уехала — кажется, в Детройт… Что-то вроде года тому назад… Так значит у вас с Томом установились близкие отношения?

— О, нет, — рассмеялась я. — Я не ищу приключений на свою голову — мне вполне достаточно дружбы, хотя он, кажется, вынашивает и более серьезные планы.

— Мне кажется, он держится довольно скромно.

Том? Скромно? В душе я уже приписала ему одно убийство.

— Нет, скромным я бы его не назвала.

— Ну, он ведь говорит мало и, по словам Липа, не склонен сближаться с людьми.

— У них в кафе и без него весьма теплая компания.

— Да, но и Уортону он не по душе.

— А кто это?

— Он тоже бывает в кафе каждое утро. Хилый и тихий, много повидавший человек лет шестидесяти. Курит «Кэмел», в долине у него ранчо, а на краю города — большой старый дом. Вырастил четверых детей, все они разъехались кто куда, и вот уже шесть или семь лет он вдовец. С Томом они соседи и это ему не нравится. Его ранчо можно видеть с восточной части дома. Они не могут поделить всякую ерунду — изгороди, лошадей, дороги — черт знает, что еще. Том сделал ответвление от дороги Уортона — к своему дому, и казалось бы, кому какое дело? Каким-то образом Том все-таки утихомирил Уортона, но общества он сторонится, а напрасно. Те, кто хорошо знают Уортона, давно не принимают его всерьез. Другое дело Том — он, я думаю, не видит тут никаких поводов для шутки.

— Чтобы узнать людей получше, требуется время. У всех свои правила, свой круг знакомых.

— Люди предусмотрительны — вот и все. Большинство местных жителей знают друг друга целую вечность, а нового человека сразу не раскусишь. Но вам беспокоиться не о чем — вы такая милая, вам, конечно, ни к чему неприятности. Кто бы мог подумать, что вы — адвокат?

Кто бы мог подумать, что у этого адвоката в сумочке лежит пистолет, потому что сиденье у него в туалете оказалось поднятым?..

— Скажите, Николь, вам не приходилось обращаться к доктору Хайнсу?

— Да, я знаю его, но особенно хвалить не могу.

— Почему?

— Мы слишком привыкли к доктору Роджерсу — он принимал у меня роды и всегда находил время, чтобы посидеть, попить у меня кофе прежде, чем уйти. А этот молодой уж слишком деловит. Но что с вами? Вы чем-нибудь больны?

— О, нет, — рассмеялась я, представляя себе старого сельского доктора. — Ничего серьезного — небольшие неприятности с мочевым пузырем. Если я права, мне будут нужны антибиотики, но без доктора все равно не обойтись. Я не хочу откладывать, чтобы не стало хуже.

— А почему вы думаете, что у вас именно это?

Вот такого поворота я не ожидала. Я была уверена, что ей знакомы эти нередкие неприятные последствия любовных сношений. Я не горела желанием просвещать ее и одновременно выбалтывать ей всю подноготную. Я у нее и была-то всего второй раз.

— Со мной такое уже случалось. Мой доктор в Лос-Анджелесе говорил, что любая женщина может распознать соответствующие симптомы и принять меры. Начинается все с незначительного жжения во время посещения уборной, но если не придавать этому значения, могут возникнуть серьезные неприятности с почками. — Я выкладывала ей все, что была способна вспомнить по рассказам подруг — меня эта напасть до сих пор миновала.

— Я предпочитаю промывание, — сказала Николь. — Больше ничего. От всех этих медикаментов одни неприятности.

— Вы так считаете?

Она глянула на часы:

— О, надо закругляться, — Николь включила телевизор и вернулась ко мне. — Начинается «Все мои дети». — Она больше не собиралась продолжать разговор — настал час ее любимого сериала. — Вы будете готовы через пару минут, — сказала она, нанося лак на мои ногти.

Я нашла доктора Хайнса весьма учтивой и квалифицированной заменой старому доктору. Ему было лет сорок, но выглядел он моложе. Он отличался приятными манерами и умением подойти к больному. Не чуждался юмора, был обстоятелен. По мне, так и он тоже не отказался бы от чашки кофе после визита к больному на дом.

Он выслушал мои опасения, дал мне антибиотики и спросил, принимала ли я когда-нибудь таблетки профилактически. Для меня стало ясно, что краткий осмотр показал ему — я провела достаточно бурную ночь, но вышла сухой из воды. Он спросил, насколько интенсивна моя интимная жизнь, и я ответила, что только недавно возобновила ее. Медсестра заинтересованно подняла брови при этих словах.

— Если вы заметили, что неприятности с мочевым пузырем всегда сопутствуют сношениям, — сказал он, — скорее всего следует порекомендовать профилактическое лечение.

— Нет, раньше я этого не замечала, — ответила я, краснея. Похоже, я еще не очень умела лгать, но старалась изо всех сил, хотя и была противна самой себе.

Когда он делал осмотр и задавал обычные для гинекологов вопросы, я рассказала ему о Шеффи, и медсестра тоже все слышала. Доктор был очень мягок, очень внимателен.

— Это ужасно, мисс Шеппард, — сказал он. — У меня самого есть дети и мне трудно вообразить столь ужасную трагедию.

Мне захотелось разреветься. Люди всегда примеривают на себя чужие дела. А в таком вопросе все родители между собой солидарны. Я вспомнила добрые старые дни, когда мне было страшно представить, что ребенок может умереть.

Когда я оделась и уже была готова уйти, я все-таки нашла в себе силы шепотом спросить его о пресловутой неспособности к семяизвержению. Он предложил мне пройти в его кабинет и, сев за стол, спросил, не улыбнувшись, краем рта:

— Это хроническое явление?

— Мне сказали, что да, — все так же шепотом, ответила я.

— Я не лечу такие вещи. Могу только посоветовать — обратиться к урологу. Особенно, если наблюдаются какие-либо боли.

— Он говорил, что человеку с таким недугом обычно завидуют.

Доктор Хайнс по-прежнему не был склонен к веселью.

— Похоже, он относится к своей проблеме иронически, но обычно это считается формой импотенции. Мне кажется, такой недуг может быть только помехой. Вы не знаете, он обращался к медицинской или психологической помощи?

— Нет, — сказала я. Я заметила фотографию жены и детей доктора Хайнса и представила, как они смеются над этим случаем за обедом.

— Я бы посоветовал обязательно сходить к урологу, — сказал он.

— Может быть, я так и передам ему.

— Вы должны настоять на этом, если вас это серьезно волнует.

А кого бы не волновало? — хотелось бы мне знать.

Глава седьмая

— Я получил твое сообщение, — сказал Том. — К сожалению, не мог перезвонить сразу — мне нужно было заготавливать пиломатериалы в Салиде. Я только что вернулся домой. День был сумасшедший.

— У меня тоже дел по горло. Роберта сегодня так и не приходила.

Было семь часов вечера, и солнце уже садилось. Домой я принесла папки, требующие разбора, но я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы приниматься за дела. Вскоре должен был появиться Бодж Скалли.

— Джеки, я бы очень хотел с тобой встретиться, но сейчас мне обязательно нужно разобраться с бумагами.

— С бумагами?

— Тебя это удивляет? В малом бизнесе тоже достаточно канцелярской рутины. Гроссбухи, договоры, квитанции. Я собираюсь сделать себе сандвичи, покончить с канцелярией, а потом уже заняться материалом.

— У меня тоже горы бумаг, а я так устала.

Он рассмеялся в трубку:

— Нам надо будет как-нибудь встретиться днем, — сказал он. — У нас будет больше времени, чтобы побыть вместе.

Я ужаснулась: куда же еще больше?

— Нет, это хорошо, что мы оба заняты, — сказала я. — У меня возникли кое-какие неприятности… Не знаю, как и сказать…

— Попробуй все же.

— Ну, во-первых, я не люблю раскаиваться в своих поступках и обычно знаю, что делаю. Но, по-моему, Том, нам не нужно слишком увлекаться и придавать большое значение тому, что произошло между нами.

— Я обманул твои ожидания?

— Нет, мне тридцать семь лет — вот в чем штука. Я хотела бы, чтобы у меня были друзья, но для любовных приключений я уже не гожусь. Ты здесь совершенно ни при чем — ты вел себя как истинный джентльмен. Просто я не могу поступиться своей независимостью и мне кажется, что наша дружба развивается слишком стремительно. Мне необходимо немного передохнуть и во всем разобраться, не торопясь.

— Я постараюсь не докучать тебе.

— Я была уверена, что ты меня поймешь. Я еще не готова к такому сближению. К тому же мы вполне были довольны друг другом и раньше — и мне бы не хотелось думать, что те отношения для нас потеряны навсегда.

— Почему же потеряны? Я бы сказал, что они только углубились.

— Кроме того, у меня заражение мочевого канала.

— Ты не шутишь?

— Отнюдь. Я немного превысила свои возможности.

— Готов поклясться, мы оба их превысили, но я думал, что тебе не придется об этом жалеть.

Очевидно, его внимание было сосредоточено исключительно на сексе. Я говорила о дружбе, о независимости, а для него это значило только неудовлетворенность сексуальной стороной.

— Том, я должна быть осторожнее — я еще слишком молода, чтобы рисковать почками.

— Джеки, прости меня. Я надеюсь, что все обойдется.

— Конечно, обойдется. Но я должна пройти десятидневный курс лечения.

— Я иногда сам не знаю, на что способен. Но поверь мне, дорогая, я хотел только одного — чтобы тебе было хорошо со мной. И я меньше всего приветствую эгоизм… Какие у тебя планы на уик-энд? Конечно, если ты не против…

— Я бы хотела пригласить тебя на платонический обед. И ты не будешь против, если я позову еще кого-нибудь — например, Роберту и Гарри?

— Для чего? Я не думаю, что нам будет о чем говорить.

— Хорошо, будем считать, что договорились на субботу. У меня много работы — придется посидеть вечерами и захватить часть выходных, но и ты сможешь закончить все со своим лесом.

— Я позвоню тебе?

— Завтра я весь день буду в суде. Давай лучше в один из следующих вечеров.

— Договорились, — сказал он.

Я была уверена, что у меня недостанет сил долго тянуть в таком духе. Я ненавижу двуличие, но, конечно, не всегда мои чувства отпечатываются у меня на лице — во время судебных заседаний и в общении с клиентами это и недопустимо. Я умею казаться невозмутимой, когда мной владеет страх, могу добыть нужные сведения без запугивания клиента. Труднее всего мне быть любезной с человеком, который мне решительно не по душе, или делать вид, что я верю в очевидную ложь.

С этим парнем что-то явно было не так.

Я подняла трубку и на минуту задумалась. Нужно было найти какой-то предлог для того, чтобы перезвонить ему. Во время нашего разговора я слышала звуки, которые не вписывались в обстановку его дома. Возможно, это был звук включенного телевизора или радио. А может быть, он звонил и не из дома. Прошло не более минуты после нашего разговора.

Если бы я повстречалась с ним в Лос-Анджелесе и мое отношение к нему оказалось столь двойственным, я бы, конечно, отменила следующее свидание. И, не объясняя причин, спокойно сказала бы ему, что больше не хочу с ним встречаться. Тем более, что мне нужно было докопаться до сути всех этих таинственных происшествий в доме и поговорить с Боджем.

Я набрала номер.

— Привет, это Том. В данный момент я не могу подойти к телефону, но…

Я повесила трубку. Наверное, он пошел делать себе сэндвичи и заниматься своими делами. Зачем плотнику-анахорету, утверждающему, что у него нет друзей, а только знакомые, устанавливать автоответчик?

Я взяла карандаш. Когда убийство и похищение происходят в Лос-Анджелесе, вы читаете дело гораздо внимательнее. А в Коульмене вы начинаете с недоверием приглядываться к почтальону, регулировщику перед школой и плотнику. Я подумала об Уортоне — безусловно, человек он неординарный и что-то здесь связано с той историей, о которой рассказывал Том: как в Орегоне за ним повсюду следовал психопат.

Через десять минут я снова набрала номер. И снова я должна была общаться с автоответчиком. Что касается меня, то, если я, находясь дома, вижу, что кто-то звонит несколько раз подряд, я беру трубку. Значит, кто-то хочет переговорить со мной, а не просто передать сообщение. Я позвонила в третий раз — и снова тот же результат.

Я повторила свои попытки еще пару раз, а потом оставила такой текст: «Привет, Том. Ты в ванной? Работаешь? Мне не терпится спросить тебя, что приготовить на субботу. Пока». Он не ответил на мой звонок ни через пятнадцать минут, ни через полчаса.

Наконец позвонили в дверь. Было около восьми вечера. Приехал Бодж Скалли.

— Привет, Бодж. Спасибо, что откликнулся на мою просьбу.

— Джеки, мне начинает казаться, что я работаю на КГБ.

— Мне очень жаль, но все повторилось снова. И теперь я не хочу, чтобы кто-нибудь об этом узнал. В прошлый раз вы рассказали Роберте — пожалуйста, не делайте этого вновь.

— Но что случилось?

Я рассказала ему о запертых дверях и о будильнике. И где я была в тот вечер. Я рассказала ему обо всем кроме того, что было между мной и Томом. И Бодж стал четвертым человеком, который узнал о нашем свидании.

— Послушайте, Бодж. Можем мы поговорить абсолютно конфиденциально?

— Попробуем, — сказал он. — Позвольте мне осмотреть замки.

— Да, конечно. Я купила несколько новых замков. Вы не отказались бы поставить их? Мне не хочется вызывать мастера.

— Конечно.

— Скажите, как вы находите Тома Уола? — спросила я.

— Тома? Я его неплохо знаю. Вполне приличный парень Том — он помогал мне с пристройкой общей комнаты и вообще — пару раз в неделю мы с ним непременно пересекаемся в городе. В магазине или в кафе, или у Вольфа…

— Сколько времени он живет здесь?

— Точно не знаю… Послушайте, Джеки, мне нравятся эти замки — они в полном порядке. Без ключа войти нельзя.

— Может быть, есть какой-то иной путь?

— Джеки, вы адвокат или служащая ФБР?

Я усмехнулась:

— Разве я говорю что-то невероятное?

— Судя по всему, вы неплохо разбираетесь в работе полиции.

Я, действительно, как-то дала ему повод так думать, но теперь было не время рассказывать ему о Майке.

— Все адвокаты в какой-то мере исследователи. Мне приходилось нанимать и частных детективов, и просто сотрудничать с полицией. Ну, а тут это убийство — я имею в виду Портер — и обстоятельства, при которых оно было совершено…

— Какие обстоятельства?

— То, что одежда оказалась на ней и не были взяты ни кольца, ни украшения.

— И о чем это вам говорит?

Я вознесла немую молитву — только бы Бодж заслуживал доверия!

— О том, что это не изнасилование, а скорее всего, заранее обдуманное убийство. У него оказалась с собой лопата — уже одно это указывает на план. А то, что она отвела ребенка в сад и не поручила кому-либо забрать его, означает, что она не предполагала уезжать далеко и надолго. Но шла она по своей воле.

— Неплохо. Но каковы мотивы?

— Если бы я знала мотивы, я указала бы и преступника. Если, конечно, ему не нужно было просто убить ее, потому что пришло время.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, хотя по выражению его глаз я поняла, что он был готов к моему ответу — наверное, единственно возможному.

— Я имею в виду, что убийца искал жертву и ему было все равно, кого убивать.

— Я не хотел бы так думать, — сказал Бодж. — Но ничего невероятного в этом объяснении нет. — Он помолчал и посерьезнел. — Вы и Роберта знаете кое-какие судебные подробности. Я не предполагал, что мне придется предупреждать вас — не говорите ей ничего. Я рассчитываю на вас.

— Разумеется.

— Ее руки были связаны за спиной, челюсть разбита, а на голову надет пластиковый мешок. Я полагаю, что ее сначала основательно избили. И это могло произойти где угодно. Может быть, прямо у нее в доме, откуда ее перенесли в поджидающую машину, а может быть, в любом другом месте между Коульменом и Каннон-Сити.

— Ли думает, что у нее могла быть связь с человеком, положение которого Николь называет нелегальным. А как вы думаете, Бодж, кто это может быть?

— Сенатор или священник, — он пожал плечами. — Возьмите, пожалуйста, ваш ящик с инструментами.

— Да, конечно.

Мы продолжили разговор, пока он врезал новые замки и упрекал меня в том, что я выстроила тюрьму. Я расспросила его о Билли, и Бодж сказал, что Билли неспособен к столь сложному преступлению, как неспособен проникнуть в чужой дом и лежать на чужой кровати.

— Если бы вы знали, сколько раз нам приходилось заходить за ним и вытаскивать его из машины, вы бы не стали даже думать об этом.

Потом я перешла на правоохранительные органы и, лишь только я заговорила о местных судьях, он резко ответил:

— Не придавайте слишком много значения тому, что Бад ущипнул вас за мягкое место. Достаточно холодно посмотреть на него и пригрозить звонком его жене. Это его сразу образумит.

— Вам хорошо знакомы его повадки?

— Миссис Скалли предлагала кастрировать этого альфонса и с тех пор он ее больше не беспокоит. В сущности, он безобиден. Трудно поверить, что столь толковый человек может превращаться в столь невообразимого идиота.

Я невольно улыбнулась, представив себе, как жену Боджа щипают за мягкое место. Конечно, она должна была представлять собой женскую версию Боджа — полную, сентиментальную и до мозга костей привязанную к домашнему очагу.

Он не ожидал, что я попрошу его забить гвоздями оконные рамы на нижнем этаже.

— А что, если случится пожар? — спросил он.

— Тогда я выбью стекло — если понадобится, собственной головой. Она достаточно крепка для этого.

Я рассказала ему о том, что узнала от Николь о Кэти Портер. О ее любимых сериалах, о походах по магазинам без подруги, о том, как она до вечера откладывала обычную работу по дому. Он понимающе кивал: все это уже было ему известно.

— Бодж, как вы думаете, может убийца быть кем-то из местных жителей?

— Если он местный, то каким образом я не подозреваю о его существовании? Кэти Портер — единственная жертва такого рода, и если убийца живет среди нас, он на редкость ленив. Нет, Джеки, скорее всего, мы имеем дело с перелетной птицей, случайно избравшей Кэти своей жертвой, и мы никогда не поймаем ее.

— Но, может быть, это было не очередное убийство в цепи, а именно единичный случай — и он убил женщину потому, что она собиралась что-нибудь о нем рассказать.

— Джеки, не можем же мы подозревать всех мужчин, которые вступают в связь с болтливыми женщинами.

— Хорошо, — не сдавалась я. — Тогда вы должны выяснить, кому нужно скрывать больше других. Или кто самый большой враль и выдумщик.

— Послушайте, Джеки, не нужно наезжать на Николь, иначе мне трудно будет работать в этом городе. Мне очень жаль, что вокруг вас происходят странные вещи, но я не думаю, что есть какая-то связь между убийством Кэти и вашими обстоятельствами. Она могла пойти в библиотеку или отправиться кататься…

Я покачала головой. Во-первых, ее машина стояла неподалеку от дома, во-вторых, она держала в секрете, что делает в течение дня. Кроме того, она была недовольна своей супружеской жизнью и теряла в весе.

— Бодж, — сказала я. — Она знала убийцу. Она должна была знать его. Ну сколько у нее могло быть друзей вдали от города, с которыми она могла бы поехать неизвестно куда — в то время, как ее ребенок оставался в трехчасовом детском саду?

Бодж вздохнул:

— Согласен с вами. Она знала его.

— И каковы ваши доводы?

— Она заранее знала, что ненадолго уедет. Она привела в порядок свой дом, чтобы не заниматься этим после. Она положила мясо размораживаться. Она знала, что ей предстоит небольшая и непродолжительная поездка, после которой она успеет забрать сына из сада. И она взяла с собой сумочку, которую мы так и не обнаружили.

Никогда не следует принижать умственные способности человека на том основании, что он держится простовато. Бодж, если уж говорить честно, выглядел просто чучелом. Грузный, ненавязчивый и невзрачный с крайне скудным запасом слов, которые он еще и выговаривал еле-еле. Но, при всем при этом, он был далеко не глуп — Бодж был осторожен и житейски мудр.

— Итак, она была хорошо знакома с тем, кто увез ее?

— Да, — сказал Бодж. — Если, конечно, не существует вариант, который мне просто не приходит в голову. Я думаю об этом дни и ночи.

— Значит, вы ищете убийцу? Ищете его в городе?

Он помедлил с ответом, глядя на меня в упор.

— Почему все-таки вас это так интересует?

— Не знаю. Неистребимое любопытство, наверное. Мне кажется, вы так просто не откажетесь от мысли, что убийца бродит поблизости — может быть, в одном из ближайших поселков. А может быть, и за сотни километров отсюда — кто знает? Я не могу избавиться от мысли, что Кэти Портер связалась с весьма странной личностью, многое в которой она не понимала.

— Я продолжаю поиски, — сказал Бодж веско.

— Но вы проверяли, не было ли где-нибудь похожего убийства или чего-то, напоминающего мои призрачные вторжения? Может быть, я наведу справки, когда окажусь в полицейском управлении округа?

— Джеки, нет никакой связи между тем делом и вами.

— Я не хотела рассердить вас, Бодж. Наверное, я вмешиваюсь в вашу работу… Можно вас попросить — не составляйте рапорт о сегодняшнем визите ко мне.

— У нас никогда не возникают затруднения с этим.

— А у вас раньше бывало, чтобы одна из ваших маленьких домашних хозяек была найдена в сырой земле с мешком на голове?

— Я говорю вам — вы в безопасности. И с Томом вы еще в большей безопасности, чем со мной.

Наконец-то я могла сказать то, что хотела.

— Хотите узнать о Томе то, что узнала я? Он сказал мне, что настоящее его имя — Том Лоулер, что на самом деле он — доктор философии, психолог, приехавший сюда, чтобы начать новую жизнь после того, как его жена и дочь были убиты неким психопатом, против которого он дал в суде показания. Каждый мужчина, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело, был связан со мной посредством общих знакомых, на чье мнение я могу положиться. Что касается Тома, то у нас с ним нет общих знакомых, а о том, что ему пришлось пережить, знаем лишь мы с Робертой. И он просил меня не распространяться об этом. Понимаете теперь, откуда мое беспокойство?

— Да… Но Том?

— Понимаете? Конечно, я не могу не сострадать его ужасной потере, но это чудовищное преступление вовсе не результат его халатности или ошибки. А он считает, что наоборот — во всем виноват только он: не предотвратил, не задумался и прочее…

— Но почему он внушает опасения вам?

— Я в нем не уверена. Есть что-то подозрительное в его поведении. Но он очень настойчив и домовит. Я пригласила его к себе на субботу. И надеюсь убедить его, чтобы он на время оставил меня в покое. И мне не внушает никакого доверия его сосед, Уортон. Чего стоит хотя бы его злобный взгляд…

— Уортон? Боже, но такой же взгляд у него был и лет сорок назад, когда я впервые его увидел. Он крайне раздражителен, но не более того. Уж в нем-то я уверен вполне.

— Почему?

— Я знал его семью многие годы. И он совершенно не изменился с четвертого класса. И кстати, в трудное время он помогал и своим соседям.

— Я слышала, что нынешнего своего соседа он недолюбливает.

— Что ж — он упрям и своеобычен, но я не упускаю его из поля зрения. Бодж подмигнул мне.

— Я тоже. Для меня важна каждая мелочь. Поэтому я и придаю такое значение темному прошлому Тома, злобному взгляду Уортона, позывам Бада. Одинокие женщины всегда очень внимательны к мужчинам, с которыми пересекает их жизнь.

— Да, — согласился он после краткого раздумья. — Вы должны быть внимательны. Я ничего не знаю об одиночестве, Джеки. Когда случаются нарушения, я отдаю приказ об аресте — и все. Я не знаю, что сидит у людей внутри.

— Ваши семейные усобицы оставляют далеко позади крупные города. После нескольких месяцев работы в конторе Роберты я в этом твердо убеждена.

— Николь или Роберта рассказывали вам о семье Трей?

— Нет.

— Роберта, конечно, не рассказывала. Она не из болтливых. И, зная, что Гарри не может ничего утаить, она и ему старается лишнего не рассказывать. Трей — художник. Они приехали сюда из Уайтплейна, чтобы пожить спокойной и «естественной» жизнью. С ними приехала и восемнадцатилетняя дочь. Держались они обособленно, приобрели ранчо, но им так и не удалось здесь обосноваться. Я чуял неладное, но ничего конкретного не замечал. И через год мы получили разом убийство и самоубийство. Она убила мужа и дочь, оставив нам сорокасемистраничное послание. — Он вытер пот со лба. — После того, как я прочитал его, мне самому захотелось совершить то же самое.

— Что же вас так поразило?

— Долго рассказывать, но тут было все, что только можно себе вообразить — жестокость, кровосмешение, порнография. Девочке было не восемнадцать лет, а только четырнадцать, она не ходила в школу. Письмо, которое оставила женщина, представляло собой ужасный дневник с последовательным отчетом о событиях. Я с самого начала чуял неладное, но что я мог сделать?.. Джеки, я знаю, что делается сейчас в городе — и кто есть кто. За исключением, может быть, одного Раймонда, моего восемнадцатилетнего сына. И у меня нет причин подозревать Тома или Уортона. Пока я ничего не могу сказать вам относительно ваших замков, но я учту ваши подозрения. Самое главное — будьте внимательны и осторожны.

— Постараюсь.

— Дом у вас надежный, но если у вас есть какие-нибудь ценности, я бы посоветовал вам сдать их на хранение.

— Здесь только я представляю ценность, если так можно выразиться. Вот почему дело Кэти Портер занимает меня.

— Все же я не понимаю…

— Женщины очень беззащитны. Самая уверенная в себе женщина не может чувствовать себя в безопасности настолько, насколько это дано самому среднему мужчине. Женщины, дети — это всегда жертвы. Кто-то явно намерен не на шутку запугать меня — и я хочу знать, кто и зачем. И еще я хочу знать, что случилось с Кэти Портер — хотя вполне возможно, что вы правы, Бодж, никакой связи здесь нет.

Я предвидела две возможности. Либо, благодаря моим поискам, выяснится, что у меня побывал шаловливый подросток или впавший в маразм старик, и тогда после смены замков все прекратится. Либо выяснится, что психотерапевт потерял контроль над собой — и тогда надо держаться от него подальше.

Том позвонил в десять-тридцать. Он сказал, что переменил свои планы относительно бумажной работы и сразу после разговора со мной уехал из дому, а, возвратившись, сначала отправился в ванную, потом на кухню, не глянув, нет ли сообщений на автоответчике. Он был очень огорчен, что спохватился так поздно. Вдруг он был мне нужен?

— Пустяки — и какая разница, был ли ты мне нужен или нет, если ты все равно сидел в машине, ехавшей в Салиду или Колорадо-Спрингс? Так что говори лучше, что мне приготовить?

— Все что угодно, Джеки. Ведь хозяйка ты.

Моей соседкой с южной стороны была пожилая дама миссис Райт. Она весьма дружелюбно распахнула дверь и высунула узкое лицо с поджатыми губами и морщинистым лбом. Я объяснила ей, что обнаружила у себя букет неизвестного происхождения и хотела спросить ее, не видела ли она, чтобы кто-то подходил к моему дому.

— Я видела полицейскую машину, — ответила миссис Райт.

— Нет, меня интересует совсем другое. Видите ли, я — адвокат и работаю на Роберту Музетту. Время от времени шериф привозит мне кое-какие материалы — иногда нам не хватает времени, чтобы все сделать в рабочее время…

Соседи с севера — тридцатилетняя супружеская чета с двумя отпрысками десяти и двенадцати лет предложили мне зайти в дом и выпить кофе — или пива. Сибилла Дейн работала в школьной столовой, Мэт служил по телефонной части. Я снова рассказала про букет цветов и объяснила, по какой причине ко мне заезжал шериф. Но они ничего не видели. Они были очень любезны и сожалели, что мы не познакомились раньше. Из них вполне могли выйти добрые знакомые.

В пятницу Роберты не было. Она позвонила Пегги, но свое отсутствие объяснять не стала. Я тоже решила не вмешиваться: если Роберта не считает нужным говорить со мной — не надо.

Все мои мысли сосредоточились на субботе. Вечер прошел прекрасно. Том много говорил о себе.

Когда я протянула ему бокал вина, он сказал:

— У тебя отличный маникюр.

— Спасибо. Кстати, я вспомнила, что я хотела задать тебе один вопрос. Николь сказала, что вы не ладите с Уортоном. Это тот старик в бейсбольной шапочке, который всегда сидит в кафе и смотрит на всех волком?

— Уортон — точно, — кивнул он, смеясь. — Но почему она об этом сказала?

— Чисто случайно. Она спросила, с кем я здесь уже познакомилась, и, когда я упомянула тебя, она заметила, что ты весьма симпатичный мужчина и к тому же довольно скромный. Я сказала, что ты — самый дружелюбный человек в Коульмене. С кем я могла тебя сравнивать? С Робертой? Тогда она и возразила, что вы с Уортоном воюете с тех самых пор, как ты сюда приехал.

Он, смеясь, покачал головой и отхлебнул из бокала.

— Уортон, — повторил он. — Я купил участок, на который он давно косился, и он потерял покой. Говорят, что в глубине души он человек очень добрый, но я не могу в это поверить. Он меня на дух не переносит.

— Понятно, — сказала я и вернулась на кухню. Пора было отнести в столовую жареный картофель, салат и брокколи, пока говядина доходила на рашпере. — А ты не пытался поладить с ним?

— О, я пытался во всем идти ему навстречу, но он умеет создавать конфликт на пустом месте. Его коровы ушли из загона, и он сказал, что это я открыл ворота. Его изгородь оказалась поваленной в одном месте, и он утверждал, что это я въехал в нее, потому что кроме меня никто не пользовался этой дорогой. Он потребовал, чтобы я починил ее, и я согласился. Но он на этом не остановился. Когда я проезжаю эту развилку, что ведет на шестнадцатое шоссе, он стоит у обочины и грозит мне лопатой. — Том снова усмехнулся. — Я не могу починить его — вот в чем штука.

— Расскажи еще что-нибудь, — сказала я. — Обеду это не помешает.

— Я понимаю — последние годы были для него не лучшими в жизни. Его жена умерла и оба сына его покинули, хотя он надеялся, что один из них останется и будет заботиться о его ранчо. И я думаю, что собственность значит очень много для таких людей. Но я слышал, что его ранчо не представляет из себя ничего особенного, поэтому его дети — собственно говоря, полноценные взрослые люди — не могут быть в нем заинтересованы. Они уехали отсюда и мне неизвестно, собираются ли они возвращаться — и навещает ли их Уортон хотя бы иногда. Очевидно, в таком случае он попросил бы меня или кого-нибудь из ближайших соседей присмотреть за ранчо во время его отсутствия, но, судя по всему, такого еще не бывало. Наверное, для своего возраста он работает слишком много. Ведь тут и земля, и животные — забот хватает, ну и, конечно, его раздражает, что не все идет так, как он хочет. В общем, этот злобный старик трудится только ради того, чтобы у него было место, где умереть… Может быть, я обманываю сам себя, но мне кажется, что будь я хоть сам Иисус Христос, он относился бы ко мне не лучше.

— Но чем он докучает тебе? Телефонными жалобами? Наездами на твою территорию?

— Конечно, нет — тогда бы у него были неприятности. Обычно он поджидает меня у развилки и выкрикивает свои требования. Либо ругается на меня в кафе. Когда я как-то зашел туда и взял себе чашку кофе, Уортон заявил: «Ночью ты повалил мою изгородь. Ты должен сделать так, как было». — Тогда я спросил его: «Какую изгородь?» — «Ту, что начинается после развилки на шестнадцатое». — Я сказал, что не делал этого, хотя, проезжая мимо, и заметил, что изгородь повалена. Но он возразил, что кроме меня никто не пользуется этой дорогой, а он сам, естественно, не станет себе вредить. Я езжу аккуратно и со мной не случается таких недоразумений, но, несмотря ни на что, он глядел на меня в упор и все повторял: «И ты, и я знаем, кто наехал на мою изгородь. Ты будешь ее чинить или нет?» Постепенно наш спор всем надоел, вокруг нас собрались завсегдатаи и вступили в разговор. Но ни один из них не сказал ему что-нибудь вроде: «Послушай, Уортон, с чего ты взял, что виноват Том?» Нет, они просто хотели, чтобы он ушел.

— А ты?

— Я сказал, что если он докажет, что я повалил его изгородь, я починю ее. А если нет, пусть оставит меня в покое. С такими людьми, как Уортон, по-другому нельзя.

— Очень жаль, — сказала я.

— Жаль, но что поделать? Ведь он пристает только ко мне.

— Неприятно жить по соседству с таким человеком, — сказала я, когда мы принялись за еду.

— Джеки, ведь ты была у меня, — отметил он, улыбаясь. — Плевать я хотел на все эти жалобы. У меня дома так хорошо и уютно, что, когда я смотрю на восход солнца и на закат, меня ничто не тревожит. После Лос-Анджелеса я не знаю, кого мне благодарить за свое счастье.

— Все самое неприятное мне уже известно, — сказала я. — Расскажи мне о своей жизни такое, что восстановит душевное равновесие. О своей семье, о том, как ты учился…

— А тебе не будет скучно?

— Наоборот.

— В моей жизни все, что не скучно, ужасно.

— Ну вот и расскажи мне что-нибудь скучное.

Глава восьмая

Детство Тома Лоулера было вполне обычным.

— Разве что я слишком хорошо учился в школе. А потом изучал социологию в Иллинойском университете и был отмечен.

— Ты служил в армии?

— Да, в 1970-м, отсрочка мне больше не полагалась. Но мне повезло — я не попал во Вьетнам, а провел два спокойных года в Северной Каролине. Тогда же я начал сотрудничать с разными университетами и в результате оказался в Колумбии.

Том был младшим из трех мальчиков, но только он был настоящим сыном своих родителей. Его старшие братья были приемными детьми: родители не думали, что у них могут быть свои дети, но через семь лет после того, как они взяли второго мальчика, родился Том.

Я в свою очередь рассказала о своем детстве — о том, как я делала куколок с мамой, ходила в библиотеку с папой, училась у мамы шитью — и о том, как сделала в штаны в первом классе и запомнила тот стыд на всю жизнь.

Его мать представилась мне в вечных заботах о муже и детях, а отец — молчаливым механиком. Он говорил мало, но над машинами возился вместе с сыновьями, как хирург. Потом Том заговорил о бейсболе и о том, что с пожилыми родителями возникают свои трудности…

— Ты поддерживаешь связь с семьей? — спросила я.

— В известной степени — да. Но наша семья никогда не была особенно сплоченной. Отец умер пару лет назад, мать живет вместе с моим старшим братом, Джоном. Я звоню им, посылаю открытку ко Дню матери, каждые год-два к ним наезжаю. После моих несчастий все стали более нервными. Конечно, они любят меня и мать доверяет мне во всем, она никогда не допускала мысли, что я могу сделать что-то плохое. Но…

И снова я почувствовала холодок. Не знаю, в чем моя вина, я чувствовала себя виноватой.

Потом я узнала, что незадолго до отъезда в армию Том женился и взял жену с собой в Колумбию — там он был замечен после статьи о внутренних беспорядках. Он стал экспертом и ему предложили неплохое место в департаменте общественных учреждений в штате Калифорния. Он должен был беседовать с заключенными, обвиняемыми и давать оценку их состояния.

— Значит, в основном ты общался с людьми, что не в ладах с законом?

— Причем я заранее знал, что далеко не все они виновны в том, что им приписывалось. Некоторые были осуждены на основании ничтожных улик — их адвокаты не выдерживали никакой критики. Некоторые нуждались в медицинском обслуживании, бывали, конечно, и преступники. Я занимался теми, кого направлял мне суд. В тестировании мне не было равных — до тех пор, пока я не потерял осторожность…

Мне не хотелось еще раз выслушивать завязку его истории, меня интересовало другое:

— Но тебе чего-то не хватало?

— Мне не хватало интереса, мне не требовалось напрягать все свои силы. Черт побери, я даже статьи писал.

— Серьезно? А для кого?

— Для денег.

Мне стало смешно:

— Я имею в виду — ты посылал их в журналы?

— Конечно. Я написал несколько статей по психоанализу, о тестировании, писал и для женских журналов. Давал советы, что делать, если поведение мужа кажется жене странным, — как разобраться в этой странности и прочее.

— Какое дело тебе больше всего запомнилось? Конечно, не считая твоей трагедии и того парня, который любил забираться в чужие автомобили.

— Трудно сказать, — ответил он, жуя мясо. Я подлила ему еще вина. — Была одна нимфоманка — забавно, конечно…

— Забавно или соблазнительно?

— В обычном смысле — ничего соблазнительного, уж поверь мне. Я уже признался, что когда-то сам был не очень разборчив в этих делах, но маньяки ко мне не липли. Представь себе двух маньяков, медленно убивающих друг друга. Бр-рр. Забавно было то, что после четырех сеансов открылась новая область, где ее одержимость была не так опасна — она начала без устали рассказывать про свои сексуальные переживания. И мне с трудом удавалось ее останавливать.

— И о чем же вы тогда говорили?

— Она была замужем, имела двоих детей и работала в конторе по торговле недвижимостью. Вокруг нее всегда было достаточно мужчин и у нее не возникало трудностей с поиском подходящего момента. Она показывала клиенту продающийся дом или же помещение для офиса, а потом показывала свои трусики. — Он рассмеялся. — Она смешно рассказывала о своих подвигах. Бывало, она показывала дом, пока хозяин ожидал во дворе, и где-нибудь в ванной или на крышке стиральной машины предполагаемый покупатель совершал с ней быстрый акт. Ей приходилось заниматься этим в примерочной магазина готового платья, в кинотеатре… Представь себе — мне было двадцать шесть лет, я был полон сил — и эта женщина не только посвящала меня во все подробности своих бесконечных совокуплений, но и постоянно пыталась меня завлечь. А я, конечно, должен был сохранять полный нейтралитет и оставаться за своим столом, как ни в чем не бывало. Но я с удовольствием предвкушал каждый ее визит. В конце концов, я все же передал ее другому консультанту — женщине. Но бедняжка быстро перестала к ней ходить. Я часто спрашиваю себя, что с ней стало? Мне было бы горько, если бы она умерла от СПИДа.

— А у тебя остались друзья, с которыми ты поддерживаешь отношения с тех пор?

— Да, кое-кто остался. Но то, что произошло со мной, поразило всех. А потом я надолго исчез.

Он по-прежнему никого не называл по имени — ни друзей, ни коллег по работе, ни преподавателей, ни начальников. Единственное имя, которое я от него услышала, было имя его брата. Обычно же он говорил: «тот парень» или «та женщина». Безымянные, безликие люди без всяких корней.

— Ты отправился в Орегон. И там никто не знал, что тебе пришлось пережить. У тебя могли остаться друзья в Орегоне.

— Там я работал консультантом по частным вопросам. Общался главным образом с попавшими в беду домохозяйками, запутавшимися бизнесменами, алкоголиками и тому подобными личностями.

— Обычная клиентура…

— Нет, ничего обычного в них не было. Взять хотя бы один пример. Представь себе парня, который до сорока лет жил совершенно безоблачной жизнью. Занимал важный пост в крупной корпорации, не знал проблем с деньгами, много путешествовал. Но неожиданно он переменился до неузнаваемости — потерял вкус к жизни, стал страдать необъяснимыми приступами ужаса. Он страшно кричал у меня в кабинете — и не мог объяснить, почему. Разумный, вполне привлекательный человек, неожиданно впавший в глубочайшую депрессию. Наш доктор выписал ему антидепрессант, — продолжал Том. — Ему назначили лечение. Постепенно я обнаружил, что он не может вспомнить довольно значительный отрезок своих детских лет. Он был чем-то совершенно подавлен. В кругу семьи — вместе с женой и двумя отроками — он еще как-то держался, но у меня в кабинете полностью терял власть над собой. Я хотел немедленно отправить его в лечебницу.

В конце концов мы узнали, что у него был когда-то младший брат — умственно и физически неполноценный. Он отнимал у родителей все их время, и в результате, когда он умер, они тоже оказались уничтоженными — по крайней мере, морально. Наш клиент не получал от них ничего и, мысленно возвращаясь в те годы, он верил, что это он убил своего брата, чтобы вернуть родителей.

— А на самом деле все было не так?

— Его брат умер в больнице, и на этот счет имеются все необходимые документы. А родители не могли пережить эту потерю и не оказывали никакой поддержки сыну, который был жив. Их поведение говорило о том, что в доме он остается весьма нежелательным гостем. Но несмотря на то, что мой клиент был изгоем в семье, он до последнего заботился о своем брате, любил его, навещал в больнице. Но потом в его уме возник замысел в котором он убивал брата, и хотя позже он избавился от этой иллюзии, обрел спокойствие, в результате вымысел все же взял верх над разумом. То, что с ним произошло, непрофессионал мог бы назвать нервным расстройством.

— Как же вы его лечили?

— Его поместили в лечебницу и, кроме того, я встретился с его матерью. После выписки его продолжали лечить амбулаторно. Так что невнимательность и грубое обращение легко могут стать причиной тяжелого заболевания.

— А других пациентов ты помнишь? — спросила я, подливая ему еще вина. — Может быть, приготовить кофе?

— Да, от кофе не откажусь. Но неужели тебе это интересно — такие истории?

— Конечно — ведь тебе интересно.

Я сделала кофе и вернулась в столовую. Он рассказал мне о женщине, избивавшей своих детей и пытавшейся снова сплотить семью. О священнике, религиозный фанатизм которого доходил до того, что прихожане боялись к нему идти. О человеке выдающихся способностей, пережившем трудное детство, но ставшем социопатом.

— Я не помню точно, с чем он пришел, и не знаю, правду ли он говорил. Но ему было что рассказать. Он учился в четвертом классе, когда отец почему-то решил взять его из школы. У его отца было обширное фермерское хозяйство — он выращивал пшеницу. Родители заставляли его работать — такого маленького — били и ругали за все. Отец держал в страхе жену, а к нему приставал с грязными требованиями. Правда, в этом не уступала и мать. Он подумывал о том, как бы прикончить их обоих, но я не думаю, что он собирался серьезно осуществить свой замысел.

Когда он пришел ко мне, ему было двадцать лет. У него оказалась фотографическая память и в высшей степени развитой ум. Для человека, закончившего всего четыре класса, он обладал выдающимися математическими способностями. Но при всем при том он был социопат.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Он не знал, что такое совесть. Он не мог завести не то что друзей, но и вообще поддерживать сколько-нибудь приемлемые отношения. Характер у него был ужасный, но он всегда считал, что прав он. Всегда. Он писал с ошибками, но стоило его один раз поправить и он больше этой ошибки не делал. Все, что мне нужно было знать, он сам сообщил мне — совершенно бесстрастно. В том числе и о своем характере — при мне он себя полностью контролировал…

Мне очень интересно, что с ним сталось, — закончил Том.

— При каких условиях человек становится социопатом? — спросила я.

— Есть много теорий на этот счет. Но один ребенок, много перенесший в детстве, становится преступником, а другой — нейрохирургом.

— Ты думаешь, это зависит от конкретных условий?

— Наверное. Такой отец, как у этого парня, не способствует формированию нормальной совести. Тем более, что и мать никогда не пыталась защитить его. Добавь к этому его исключительные способности.

— Способности никак не связаны с тем, нравственно или безнравственно ведет себя человек, — сказала я. — Кажется, Гитлер преподал нам неплохой урок на эту тему.

— Да, ты права, — улыбнулся Том.

— Разве не может быть, что, несмотря на все унижения, человек сохраняет стойкость духа? И разве ты не можешь представить, что он все же вернется на свою ферму и покончит с родителями?

— Могу, конечно. Да я бы и сам сделал это.

— А что тебе удалось узнать о детстве Девэлиана?

— Девэлиан — психопат. Совершенно антисоциальная личность, чуждая стыда и жалости, совершенно лживая и опасная для окружающих, кто бы они ни были. Он говорил, что покинул семью еще подростком и ушел в банду. Я не сомневаюсь, что в семье его притесняли — социопаты и психопаты никогда не являются из благополучных семей.

Было уже за полночь, когда он решил закончить свои рассказы. Я позволила себе только один бокал вина, а потом пила исключительно клюквенный сок — под предлогом своего мнимого недомогания. Я слушала его с удовольствием — его истории были захватывающи и рассказывал он их с чувством и состраданием к слабым и беззащитным людям. Уходя, он сказал, что заметил во мне некоторую нервозность, но я сказала, что это и к лучшему — я боялась признать, что вечер прошел хорошо.

— Мне бы хотелось, чтобы ты доверяла мне, Джеки. Ведь нет ничего приятнее, чем беседа с умной женщиной.

— Я бы хотела прожить здесь подольше, понимаешь? И я не могу себе позволить без оглядки бросаться в близкие отношения, разрывать их, если что-то окажется не так, а потом начинать все снова и так далее. Так что давай какое-то время побудем просто друзьями и не будем загадывать слишком далеко.

— Возражений нет. У меня давно не было таких вечеров, как этот.

— Ты мне льстишь. Но в прошлый раз все произошло слишком быстро — я бы предпочла, чтобы такому вечеру, как тот, предшествовало несколько вечеров, как сегодня. Чтобы наша дружба сделалась тверже.

— Тогда оставь мне сообщение, когда захочешь, чтобы я позвонил. Я не хочу казаться навязчивым сверх меры.

— Конечно, — сказала я. — Я тебе позвоню.

Когда он ушел, я убрала в кухне и в десятый раз сказала себе, что выгляжу смешной. Какие у меня могли быть основания для беспокойства? Постепенно мысль, что у меня в доме случилось что-то неладное, отошла на задний план и я спокойно заснула.

В воскресенье я сварила кофе, послушала музыку, почитала воскресные газеты. Близился полдень, когда, проходя мимо открытой двери в столовую, я заметила на столе какой-то предмет. Подойдя поближе, я вздрогнула от неожиданности.

Это был опрокинутый бокал, вокруг которого расплылось красное пятно. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это клюквенный сок. А засов на двери, ведущей в сад, был отодвинут.

Вот как получилось, что Свини стал дежурить у меня в доме.

Глава девятая

С первого взгляда Латроп Монро Свини, двадцативосьмилетний помощник шерифа, ростом под два метра, не производил особенно обнадеживающего впечатления. Мне показалось, что с кем угодно я могу чувствовать себя гораздо безопаснее, чем с ним. Он был хмур, речь его казалась сплошным ворчанием, а его темные, глубоко посаженные глаза смотрели довольно зловеще.

Я позвонила Боджу в воскресенье, в первом часу дня, рассказала ему, что произошло, и он предложил мне приехать к нему и поговорить.

В Коульмене есть свой нижний город — восемь кварталов — и кольцо жилых улиц, опоясывающих город со всех сторон. Из Долины Влажных Гор, в которой расположен город, можно видеть, что предгорье начинается сразу за населенными улицами, тянущимися четыре квартала. На такой улице я и жила. Большинству домов лет шестьдесят-восемьдесят. Потрескавшиеся тротуары и небольшие садики, аллеи вязов, осин и ясеней вдоль изрытых колдобинами улиц.

Около дома Боджа было весьма грязно. Травка росла плохо и вся пожелтела. Позади дома был гараж или скорее сарай, в котором виднелись три потрепанные машины, брошенные, казалось, прямо во время ремонта. Через ручку газонокосилки был перекинут собачий поводок. И вдобавок ко всему громоздились кучки непонятных предметов, напоминающих своим видом перевернутые кофейники. Обстановка была под стать Боджу — чувствовалось утомление и какая-то безалаберность. Но я другого и не ожидала.

Дверь открыла миниатюрная блондинка, показавшаяся мне значительно моложе Боджа. Ей, должно быть, едва исполнилось лет тридцать пять, наверное, это была его вторая жена. Она была хорошо одета и безупречно накрашена. Я обратила внимание на ее изящную талию и высокую грудь, полные, но не пухлые губы. На ней были обтягивающие джинсы, а свитер доходил ей до талии. Судя по всему, сексуальная привлекательность составляла предмет ее главной заботы. Конечно, мне было бы легче, не будь она столь неприкрыто сексуальной.

— О, да это мисс Шеппард, — сказала она, улыбаясь. — А я — Сью Скалли. Входите, Бодж говорил мне о вас.

Налево от входной двери была аккуратно прибранная гостиная, направо — столовая. Меня провели дальше — в кухню, к которой примыкала другая жилая комната. Из нее слышались звуки какого-то телевизионного матча. Оттуда и появился Бодж с пультом в руке.

— А, Джеки, как поживаете?

— Прекрасно, Бодж. Мне показалось, вы сказали, что заняты строительством?

— Он имел в виду комнату для игр, — пояснила Сью. — Наша комната там, — она махнула направо, — а детская — там, и он хочет пристроить к ней комнату для игр — уже шесть или семь лет.

— Потому что Сью не нравится, что дети болтаются по всему дому.

— Но пока ты соберешься устроить комнату для игр, они вырастут.

— Значит, она достанется внукам, — сказал он.

Она подмигнула мне и покачала головой:

— У нас уже двое внуков, а дома живут только Крис и Раймонд. Крис в этом году будет учиться на втором курсе, но, конечно, и Раймонд должен чувствовать себя спокойно…

Вокруг камина было развешано несколько семейных портретов. Я была потрясена: Сью, очевидно, была матерью всех четверых детей, двое из которых уже выросли, но по внешнему виду она вполне могла сойти за дочь самого Боджа.

— Кофе? — предложила она мне. — А я пока немного поглажу. — Она гладила брюки Боджа, я пила кофе и мне было ее немного жалко. При ее очевидной любви к порядку — как она могла терпеть такого неприбранного, неряшливого мужа?

— Джеки, я рассказал Сью…

— Бодж, вы же обещали…

— На Сью обещание не распространяется, — ответил он без тени смущения.

— Он говорит мне о всех делах, — подтвердила она, — и правильно делает. Во-первых, ему нужен слушатель, а во-вторых, в некоторых вещах я разбираюсь лучше него. Особенно, если дело касается женщин или детей.

— И Сью говорит — хорошо, если бы кто-то подежурил какое-то время у вас в доме.

— Кто?

— Свини, — сказала Сью. — Латроп Монро Свини. — Она улыбнулась. — Бодж говорил, что тот, кто навещал вас, не сделал ничего дурного, а только дал знать о том, что он побывал у вас. А вдруг это была женщина? Ведь вы живете рядом с миссис Райт, а я всегда считала, что она не в своем уме.

— Вы знакомы с миссис Райт?

— Конечно. Я хожу в школу мимо ее дома. Она постоянно перекапывает свои цветочные грядки и грозит детям, чтобы они не ходили слишком близко. Стоит им появиться, она разражается нечеловеческим криком. Я не знаю, откуда взялась это «миссис», но по-моему, рядом с ней никогда не было и намека на мужчину. А скоро будет тридцать пять лет, как я хожу мимо ее дома. Она ни с кем не водит знакомства и визжит при виде детей и собак. Держу пари, что она старая дева.

— Ей должно быть лет семьдесят пять, а то и больше, — сказала я. — Может быть, она была замужем в ранней молодости, а потом ее муж умер, и больше она так замуж и не вышла.

— Но моя мать тоже не помнит никакого мужа… Но вернемся к вам. Пусть Свини подежурит у вас несколько ночей — раз уж этот тип забирается к вам, когда вы дома.

— Я не думаю, что вам угрожает какая-то опасность, — сказал Бодж.

— Ты можешь думать, что угодно, — ответила ему жена. Затем, повернувшись ко мне, добавила: — Ничего подобного у нас никогда не случалось. Я не знаю, что это такое, но мне кажется, тут пахнет своего рода психологическим терроризмом. Я спрашивала Боджа, не думает ли он, что вы пытаетесь привлечь к себе больше внимания, но он…

— Сью!

— Подожди — это вполне законная постановка вопроса.

— Нет, миссис Скалли. Есть много более приемлемых способов для того, чтобы привлечь внимание, и при этом спать спокойно.

— Конечно, конечно, Джеки. Можно мне звать вас Джеки? А вы называйте меня Сью. Так вот. Вы в городе человек новый. Бодж и Роберта считают, что кто-то решил позабавиться, попугать вас…

— Когда Бодж рассказал вам обо всем?

— Не помню точно, но, кажется, тогда же…

— А что вы думаете о Томе? Вчера вечером мы обедали у меня.

Она пожала плечами.

— Действительно, выходит, что ваши неприятности начались после знакомства с ним. Но я не понимаю, зачем бы ему понадобилось забираться к вам нелегально, если он получил обычное приглашение? Я, конечно, недостаточно хорошо с ним знакома, но, по-моему, это было бы нелогично.

— А все остальное вам кажется логичным?

— О, Джеки, пожалуйста… Для Боджа здесь, разумеется, никакой логики нет, потому что он видит только два цвета — черный или белый, законно или незаконно. Но логика здесь та же, что и в других явлениях того же рода — бессмысленных телефонных звонках, эксгибиционизме и прочем. Кому-то хочется держать вас в напряжении.

— Сью утверждает, что я ничего не понимаю в преступлениях, жертвой которых являются женщины — вот в этих самых зловещих телефонных звонках и эксгибиционизме. — Он передернул плечами и прошествовал к кофейнику. — Наверное, она права, ведь с этим сталкиваешься чаще, чем с обыкновенным ограблением банка.

— Коульмен мало чем отличается от других мест — разве что здесь люди немного осторожнее, потому что все более или менее знают друг друга, знают, кто на что способен. Некий оригинал занимался тем, что воровал нижнее белье, когда оно сушилось на веревках. И по воскресеньям его по-прежнему можно встретить в церкви, поэтому я и не называю его по имени.

— Как вы с ним поступили? — спросила я Боджа.

— Я сказал ему, что, если он не прекратит этим заниматься, я надену это нижнее белье ему на голову и пущу гулять по улице. Я воспользовался привилегией быть шерифом в маленьком городе, — добавил он, отхлебывая кофе. — И восстановил законный порядок без помощи суда.

— Нужно быть психологом, чтобы разбираться в разных тонкостях, — сказала я Сью.

— Нет, достаточно быть женой полицейского, — ответила она. — Кроме того, я читаю журналы и романы. Слушаю рассказы Боджа, читаю, потом опять слушаю.

— У нас здесь не бывает серьезных преступлений, — сказал Бодж. — Не припомню, сколько лет у нас не было ни одного изнасилования.

— Нет, — возразила Сью. — Бывают и изнасилования — во время свиданий, супружеские изнасилования и изнасилования смешанные.

— Давай не будем об этом, — остановил Бодж жену. — Вот что я хочу сделать, Джеки. Надо снять отпечатки с того стакана, а Свини пусть эту неделю поспит на вашем диване. Возможно, что все это означает больше, чем я могу предположить.

— Я бы сама пожила у вас, — сказала Сью, — но Раймонд и Бодж превратят дом в сарай.

— Мне бы не хотелось подвергать вас опасности, — сказала я. — Да и ростом вы еще меньше, чем я.

— Ростом я, может, и невелика, — ответила Сью, — но за себя постоять умею.

— Джеки, я не думаю, что вам угрожает опасность, — сказал, качая головой, Бодж. — Я думаю только об одном, почему эти вещи происходят именно с вами?

— Теперь вы не предлагаете мне пригласить Тома — чтобы он охранял меня.

— Но вовсе не потому, что считаю Тома неспособным справиться с такой задачей. И не потому, что подозреваю его в чем-нибудь. Просто со Свини вам будет спокойнее. И, возможно, пока он будет с вами, ничего не произойдет.

— Если Джеки чувствует себя неуютно с Томом Уолом, ты должен понаблюдать за ним, Бодж. Нет ничего вернее женской интуиции.

Я была благодарна ей за поддержку, но не могла избавиться от чувства вины за то, что выставила в невыгодном свете человека, который, возможно, ни в чем не провинился. Я улыбнулась Сью:

— Спасибо, Сью. Возможно, Бодж прав и нет причин подозревать Тома только на том основании, что он — единственный мужчина, с которым у меня было свидание. Кстати, я пока решила больше с ним не встречаться.

— Почему? — спросила она.

— Эти необъяснимые посещения не располагают к безмятежному времяпрепровождению в чьем-либо обществе. Может быть, это и недостаточно убедительное объяснение. Он интересен, настроен вполне дружелюбно. Но он мне не нравится. — Я пожала плечами. — Кажется, для этого нет никаких оснований, но он мне не нравится.

— Не будем больше об этом, — подвела итог Сью.

Я выпила еще одну чашку кофе и поговорила с ними о более спокойных материях. Я узнала, что Сью — домохозяйка, сама вырастившая четверых детей. Ее старшей дочери, жившей в Ороре и имевшей двоих малышей, было двадцать шесть лет. Старший сын, двадцати трех лет, только что окончил колледж и поступил на работу в полицию, по стопам своего отца. Жил он в Санта Фе, штат Нью-Мексико. Восемнадцатилетний Раймонд возился с машинами и больше не желал ничего делать. Пятнадцатилетний Крис был ловкач, задира и неутомимый капитан болельщиков.

Сью была вечно в делах. Кончив гладить, она начала резать овощи — она не умела сидеть просто так. Познакомившись с ней, я стала полностью доверять и Боджу. Уж она бы не позволила ему сбиться с правильного пути.

Мы простились, обещая друг другу встретиться снова, и Бодж проводил меня до дома. Но снять отпечатки ему не удалось. Ни на бокале, ни на графине с соком их не оказалось. Я убрала сок в холодильник, и остаток дня прошел без происшествий. А в восемь вечера прибыл мой охранник.

В одной руке он сжимал бейсбольную шапочку, а в другой объемистый пакет с продуктами. Он был в джинсах, сапогах и клетчатой рубашке.

— Мисс Шеппард?

— Да, а вы Латроп?

— Свини, мэм. Никто не зовет меня Латроп.

— Хорошо, Свини. Я понимаю, что вам не очень уютно ночевать в чужом доме…

— Да, мэм. Можно мне воспользоваться вашим холодильником?

— Разумеется, — ответила я.

Он выложил из пакета сосиски, сыр, булочки, чипсы, жареную пиццу, мороженое и несколько маленьких кексов наподобие тех, что входят в школьные завтраки.

— Я люблю ночью немного перекусить, если, конечно, я вам не помешаю. Смогу я воспользоваться вашей микроволновой печью?

— Конечно, — сказала я и показала ему, где что найти. Я полагала, что он запасся провизией на неделю, но, когда на следующий вечер он появился с точно таким же пакетом, я поняла, что ему требуется много топлива.

— Вы не успеваете пообедать? — спросила я.

Он сделал попытку улыбнуться:

— Я каждую ночь обедаю в ресторане, мисс Шеппард.

Боже, подумала я, вырастить такого сыночка стоит немалых денег. Через двадцать лет он будет точной копией Боджа — таким же круглым и плотным.

— А что вы думаете обо всем этом — я имею в виду эти загадочные посещения…

— Тут говорить нечего. У меня отличное чутье и, если он сунется еще раз, я обязательно его обнаружу.

— Бодж тоже говорил о чутье на преступления.

— Нет, тут другое. Я могу сказать, когда человек находится там, где его вовсе не ждут. А Бодж знает, кто этот человек в действительности, даже если о нем думают совсем иное. Я работаю глазами и ушами, а у Боджа — сверхчувствительные способности. Но вам, мэм, не о чем беспокоиться.

— Вы смотрите телевизор? — спросил он после паузы.

— Нет, но вы можете его включить. Я думаю, что могу принять ванну, раз за домом присматривают.

— Конечно, отдохните. Выпейте чего-нибудь. Хотя я ничего с собой не принес — даже пива. Можете мне поверить, если кто-нибудь коснется окна или двери, это от меня не укроется.

— А телевизор не помешает?

— Тренировка, мисс Шеппард.

Я сделала себе двойное виски и сразу стала волноваться за своего призрака больше, чем за себя или Свини. Но потом прошло и это и, зная, что в моей гостиной расположился этот увалень, я провела ночь спокойно.

В шесть часов утра я спустилась вниз и обнаружила Свини, с трудом поместившегося на диване. Тело его сотрясалось от могучего храпа. Я осторожно отперла входную дверь, сходила за газетой, а возвратившись, обнаружила, что он перевернулся на другой бок, но не проснулся. Я приняла душ, оделась и стала варить кофе. Только тогда он медленно потянулся, сел, протер глаза и огляделся по сторонам.

— Доброе утро, мисс Шеппард, — сказал он сонно.

— Доброе утро, Свини.

— Ночь прошла спокойно, — доложил он и, прежде, чем я успела спросить его, сколько десятков яиц сварить ему на завтрак, он попрощался со мной и отправился домой, чтобы помыться, подкрепиться в кафе и отчитаться об исполнении своих обязанностей.

В то же утро я встретила Боджа и он спросил, как я нашла Свини.

— Вполне приличный молодой человек с отличным аппетитом. Но я не уверена, Бодж, что он сможет выследить того, кто околачивается вокруг моего дома.

— Сможет-сможет, он в этом деле мастер.

— Сегодня утром я вышла из дома, вернулась назад, приняла душ и взялась за кофе, прежде чем он перестал храпеть и открыл глаза. — Бодж рассмеялся. — Не вижу ничего смешного, — продолжала я. Для мира он был мертв.

— Во сколько вы обычно встаете?

— Около шести. Вы думаете, он бодрствовал всю ночь?

— О, Господи, конечно нет. Но может быть, вы хотите испытать его, проверить, на что он способен?

— И как это сделать?

— Завтра утром поднимитесь с постели около половины пятого и послушайте, что будет делаться внизу. Посмотрим, в форме ли Свини.

Донельзя заинтригованная, я поставила будильник на четверть пятого. Услышав шум работающего двигателя, я выглянула в окно. По улице медленно двигалась полицейская машина Боджа с выключенными фарами. Двери беззвучно открылись и из машины вышли двое — Бодж и кто-то еще.

Я спустилась вниз, чтобы удостовериться, что Свини не изменил своего положения: ноги его по-прежнему свешивались с дивана, а рот был открыт. Я подождала минуту, две, а затем стала свидетельницей самого удивительного превращения, которое мне когда-либо приходилось видеть. Свини неожиданно и беззвучно, как кошка, скатился на пол. Потом он прокрался по направлению к комнате, используемой для стирки белья. Я слышала, как скрипнул засов, дверь отворилась и тут же раздался чей-то крик.

Я не смогла удержаться и тоже метнулась туда. Передо мной был Свини, крепко державший за талию неизвестного молодого человека.

— Черт побери, что ты здесь делаешь, Раймонд? — спросил Свини.

— Ничего особенного — хотел проверить, не спишь ли ты, — ответил Раймонд без малейшей обиды в голосе.

— Шеф? Зачем это вы устраиваете такие штуки? — спросил Свини, обращаясь в предрассветный мрак.

— Так уж получилось, — услышала я голос Боджа.

— Получилось так получилось — теперь давайте спать. У меня есть еще по крайней мере час.

— Будь здоров, Свини, — сказал невидимый шериф.

— Спокойной ночи, Свини, — повторил за ним Раймонд, спускаясь по задней лестнице.

Свини задвинул засов и огляделся вокруг. Казалось, он знал, что я должна быть здесь, и его не удивило, что я гляжу на него, раскрыв рот.

— У вас есть еще по крайней мере час, мисс Шеппард, а может, и все полтора.

— Я… я никогда не видела ничего подобного, — пробормотала я.

— У меня неплохое чутье, — сказал он, глядя на меня.

— Боже мой, Свини…

— Да, мэм?

— Вы не собираетесь на мне жениться?

— Вы шутите, мисс Шеппард…

Позже я кое-что узнала у Боджа относительно Свини. Оказалось, что он не любит пускать в ход свой пистолет, поэтому не было опасности, что он начнет стрелять и убьет Раймонда. Он предпочитал свои кулаки и гордился, что может арестовать человека без шума и кровопролития. Но в дедукции он был не очень силен и едва ли выдержал бы экзамен на соответствующую должность в полиции крупного города. Но у него было сильно развитое чувство опасности. Он не пошевелился, когда я ходила за газетой и передвигалась по дому, но слабое прикосновение к двери дома, который он должен был защищать, мгновенно выдернуло его из глубокого сна.

Такая атмосфера одновременно и нравилась мне — и вызывала подозрения. Атмосфера, в которой Бодж мог называть Раймонда никчемным юнцом, но при этом поднять его в четыре утра, чтобы испытать Свини. И они знали, как тот будет действовать, они знали, что он не прострелит голову Раймонду и, в свою очередь, не будет сердит на то, что ему устроили такую проверку.

Таков был Коульмен и люди, среди которых я жила. Они знали друг о друге все и принимали друг друга вместе со всеми странностями и недостатками.

Хорошо было быть одной из них. Но я еще не могла полностью доверять установившимся здесь порядкам и обычаям. Чтобы все казалось естественным, нужно было здесь родиться.

На следующий день Роберта опять не появилась в конторе. На этот раз я решила сама ей позвонить. Она сказала, что неважно себя чувствует, но голос у нее был довольно бодрый. Я не встретила в кафе обычной компании и подумала, что уже несколько дней здесь не была. Я решила заехать к Роберте во время ленча и обо всем переговорить с ней прямо.

Глава десятая

В четверг, около двенадцати часов дня, я подъехала к дому Роберты. У них было небольшое хозяйство, которое находилось на попечении Гарри. Он выращивал кое-какие травы, клубнику, ухаживал за фруктовым садом и овцами, которые каждый год давали неплохое потомство.

Кроме этого, он держал лошадей, коров и цыплят, были у него еще и козы. Но всем этим он занимался ради собственного удовольствия — как и большинство местных жителей. Вот почему в Коульмене оказалось так много первоклассных специалистов вроде Роберты, доктора Хайнса, дантистов. Население было невелико, стоимость жизни достаточно умеренная, и я слышала, как кто-то сравнивал здешние условия со Швейцарией. Я никогда там не была, но легко могу поверить, что какая-то доля правды в этом сравнении есть — Коульмен, действительно, очень приятный и мирный городок.

Я была очень обеспокоена необъяснимым отсутствием Роберты. Мы с ней не были компаньонками, но я не могла работать в обстановке недоверия. Мне было непонятно, почему она не попыталась связаться со мной лично.

Подойдя к двери, я услышала мужские голоса, и прошло немало времени прежде, чем Роберта открыла мне. В руках у нее был журнал, на носу — очки, которые она сразу же сняла.

— Джеки! — сказала она, отступая внутрь.

— К сожалению, я не предупредила вас, — сказала я, — но все-таки решилась заехать, чтобы узнать, как у вас дела.

Роберта тяжело вздохнула и с несколько недовольным видом сказала:

— Конечно, заходите. Я понимаю, что вам нужны хоть какие-то объяснения.

— Я хотела убедиться, что с вами все в порядке.

— Не надо выдумывать, милая. Я понимаю, вас несколько выбило из колеи, что я отсутствую без всякой на то причины.

— Я думала, что вы можете позвонить и мне, раз уж вы поставили в известность Пегги…

— Это моя контора и мне не пришло в голову, что я должна объясняться с вами, почему мне понадобился свободный день.

— Да, конечно, — согласилась я, проходя в дом. — Об этом я и хотела поговорить. Если мы намерены работать вместе и доверять друг другу… — я осеклась, потому что из глубины дома раздался взрыв смеха. Похоже, у Роберты и Гарри были гости.

— Заходите, заходите, Джеки. Не будем ссориться. Все не так трудно объяснить.

Я последовала за ней на кухню, где расположилась веселая компания в составе Гарри, Уортона, Липа и Джорджа Стиллера. Они сидели за кухонным столом, играли в карты, курили и прихлебывали кофе, заедая его сэндвичами.

— Кого мы видим, — сказал Гарри, приподнимаясь с места. — Наверное, вам стало скучно без нас.

— Похоже, что вы перенесли место встречи сюда, — ответила я.

— Да, на время. Решили немного поиграть. Хотите присоединиться?

— Нет, спасибо, я приехала проведать Роберту.

— Берту? Сказать по правде, сегодня она злая, как черт.

Роберта тем временем поставила еще один кофейник.

— Не думаю, чтобы сегодня у меня был какой-то особенный повод для этого. Пожалуйста, Гарри, объясни Джеки, что произошло. Она, собственно, для этого и приехала.

Я посмотрела на Гарри, а трое мужчин — на меня. Гарри, я думаю, был весьма привлекателен в молодости. Он по-прежнему выглядел крепким, зубы его были в полном порядке, в волосах только начинала пробиваться седина.

— Видите ли, Джеки. Я побывал у врача и оказалось, что у меня рак. Вот собственно и все. А с Бертой все в порядке — она только за меня и беспокоится. Жаль, что вам тоже пришлось поволноваться.

— Мне? — не поняла я и подошла ближе, уронив сумочку на сервант. — Гарри! Рак чего у вас обнаружили?

— Пустяки, — сказал он, ухмыляясь. — Я не думал, что так все обернется. Рак легкого, — он потер грудь. — Где-то здесь, наверное…

— Почему вы не ложитесь в больницу? — спросила я.

— Потому что в этом нет смысла.

Я не знала, что и сказать. В оцепенении смотрела я, как он потянулся за сигаретой.

— Гарри, бросьте это, — вскрикнула я, как будто он поднес к губам склянку с ядом.

— Слишком поздно, — ответил он, слегка разогнав рукой дым.

Я повернулась к Роберте с мольбой в глазах, но она подняла вверх обе руки, как бы защищаясь от меня:

— Я здесь ни при чем, — сказала она. — Рентген не оставляет никаких надежд, и все, что Гарри делает, он делает по собственной воле.

— И что же дальше?

— Я думаю, мне нужно будет спилить свой участок леса и продать барашков. А больше делать нечего.

— Гарри, но что сказал доктор?

— Доктор сказал, что дела плохи — вот что. Никаких особых шансов он мне не оставил. Хуже всего то, что я никогда не жаловался на здоровье. Кашляю я уже лет сорок, ну горло иногда побаливает, но этому тоже лет двадцать. Конечно, можно попробовать, но шансов на успех мало, да и лечение куда хуже самой болезни.

— Может быть, еще не все кончено, Гарри. Ведь есть новые лекарства, специальные клиники, психотерапия…

Он смотрел на меня, не мигая, и снисходительно улыбался.

— Садитесь, милая, — сказал он, пододвигая мне стул. — Может быть, пропустите рюмочку? Или выпейте кофе с сэндвичем, прежде чем опять вернетесь к своему адвокатству. — Я кивнула. Гарри встал, достал стакан, положил в него лед и налил немного виски.

— Спасибо, — сказала я. — Но как это обнаружилось?

— Рассказывать особенно нечего.

Все совершилось бы само собой. Но я сломал два пальца, они распухли — короче говоря, поехал я к этому доктору Хайнсу… А если уж попадаешь к доктору, пиши пропало. Сначала он только взял у меня кровь, потом сделал рентген, а потом я уже поехал в Денвер, чтобы опять сдавать кровь и делать рентген и, конечно, я не стал бы этим заниматься, если бы Берта не приставала ко мне. — Он помолчал с кривой усмешкой на губах. — Никогда не верьте докторам. Черт бы побрал этого Хайнса. Позвонил Берте на работу и все выложил…

— Вы считаете, что лучше было бы ни о чем не знать?

— А какая разница?

— Но если бы вы узнали об этом раньше…

— Так я же все равно не знал. Ни на что не жаловался — и вдруг такое. А с другой стороны, если бы я любил таскаться по врачам, то и кончился бы гораздо раньше.

— Это уж точно, — сказал с ухмылкой Уортон.

Кстати, Уортон не произвел на меня отталкивающего впечатления. Конечно, он был сутул, почти совершенно лыс и по нему было видно, что он всю жизнь, не покладая рук, работал на ранчо. Было ему лет семьдесят, и, очевидно, он по-прежнему трудился, как в молодые годы, и будет трудиться так до самой смерти. И улыбка у него была вполне дружеская. Он встал, долил себе кофе и вернулся на место.

— Значит, вы не будете лечиться? — спросила я, отпивая из стакана.

— Отчасти, конечно, буду. Вот, принимаю обезболивающие пилюли — прошлой ночью, например.

— У вас сильные боли?

— Да нет. Просто решил принять. Я не думаю, что у меня будут сильные боли.

Это меня удивило. Я знала, что рак легких обычно доставляет больным ужасные страдания. Видя мое недоумение, мужчины за столом развеселились. Роберта налила себе кофе и вышла.

— Джеки, я буду в гостиной, — сказала она.

— Как держится Роберта? — спросила я Гарри.

— О, Берта молодец. Мы с ней неплохо пожили. И, наверное, хорошо, что у нас никогда не было детей — мы и в молодости были такими же стариками, не отступающими от своих привычек.

— Но, может быть, выход все-таки есть? Почему еще раз не сходить к врачу, не посоветоваться?

— Все это ни к чему, Джеки. Я прожил жизнь так, как хотел, и это первая серьезная неприятность, с которой мне пришлось столкнуться. Мне шестьдесят шесть лет, и немногие могут сказать про себя то же самое. Я жил там, где хотел жить, со всеми в мире, с женщиной, которую любил. Я радовался восходу солнца каждое утро и каждый вечер я был доволен той работой, которую сделал днем. Жалею я только о том, что оставлю Берту одну, но я бы не женился на ней, если бы не знал, что она со всем справится и одна. Ей, конечно, будет тяжело, но она справится, да и ребята присмотрят за ней.

Я тянула виски.

Внутри у меня потеплело, навязчивые мысли на время отхлынули.

— Вы будете продолжать игру? — спросила я.

Они засмеялись.

— Нам нужно побыть вместе, — сказал Лип. — Мы собираемся в кафе уже лет двадцать, верно? И когда что-нибудь подобное происходит, мы обязательно вместе.

— Что-нибудь подобное?

— Строительство коровника или неприятности с друзьями, — сказал Уортон. — Ведь здесь хозяйство, сады, животные. Мы всегда распределяем, кому что делать. Когда умерла Эллен — моя жена — я первым делом попросил приехать Гарри, а потом уже позвонил детям. Так у нас заведено.

— И вы полагаете, что так все и должны поступать?

— Господи, конечно же нет, — сказал Гарри. — Просто мы давно знаем друг друга — еще с тех пор, когда здесь мало что напоминало город. Мы привыкли полагаться друг на друга и нам ни к чему церемонии. Пусть все идет своим чередом.

Я почувствовала, как к горлу подкатил комок и на глаза навернулись слезы.

— Конечно, женщины устроены иначе. Я понимаю, вам очень хочется заставить меня переменить мой взгляд на вещи, но, пожалуйста, забудьте об этом. Если я поддамся на уговоры, доктора замучают меня своими лекарствами, процедурами и прочим. Через короткое время я и помочиться не смогу без их помощи. Кончится дело тем, что я буду лежать, вытянувшись на койке, стонать и глядеть с мольбой в потолок. Здесь, по крайней мере, я избавлен хотя бы от этого. Понимаете?

— Но если ты изведешь себя этим виски, нам легче не станет, — сказал Джордж.

— Или слабительным, — добавил Уортон.

— Чем хороши горы, — сказал Лип, — можно подняться по тропинке на гребень Маунт-Саншайн и скользнуть вниз, как на качелях.

— Нет, — сказал Гарри. — Я обещал Роберте, что ей будет что похоронить.

Я поставила свой стакан и закрыла уши руками. Мужчины продолжали переговариваться.

— Вы нарочно меня дразните, Гарри, и это ужасно.

— Нет, Джеки, все совершенно серьезно. У меня действительно рак, но я думаю, что какое-то время я еще смогу работать. Я не хочу одного — чтобы метр восемьдесят в длину и восемьдесят килограммов веса оказались прикованными к койке. В любом случае до этого не дойдет.

— Но вы делаете нас соучастниками — вы сообщаете нам, что собираетесь совершить нечто незаконное. Мы не можем вам этого позволить.

— Я могу, — сказал Уортон.

— Я тоже, — поддержал Лип.

— Не в моих силах остановить его или заставить его что-то сделать, — сказал Джордж.

Гарри ухмыльнулся:

— Вы напрасно ломаете себе голову — если уж Берта отказалась от попыток меня вразумить, стоит ли пытаться вам?

— А что Берта… то есть Роберта… как она отнеслась к тому, что вы задумали?

— Она сказала, что это мое дело. — Он опустил глаза. — Конечно, она сделала это не так — она была очень нежна со мной. Трудно представить, как мы с Бертой шепчем друг другу нежности. Мы не очень-то расположены к чувствительности. — Он поднял лицо и посмотрел на нас. — Скоро будет сорок лет, как я женился на ней. Мы обещали полагаться друг на друга в радости и несчастье. И она согласна со мной в том, что я для себя решил…

Еще немного — и я бы начала всхлипывать, но Гарри протянул мне салфетку.

— Вы очень ошибаетесь, если думаете, что я допущу, чтобы мои последние дни были жалкими, — сказал он.

— Ну, мне пора, — сказал Уортон. — Завтра увидимся.

— Я тоже пойду, — подхватил Лип, отодвинул свой стул и встал. — Для трехчасового ленча достаточно.

Джордж поднялся молча, и они, не торопясь, вышли. Не было никакой особенной церемонии прощания, они даже не обменялись рукопожатиями — только бросили: «Завтра увидимся» и, не оборачиваясь, вышли.

— Хотите еще виски? Кофе? — спросил Гарри.

Я почесала нос и попросила кофе. Постепенно самообладание вернулось ко мне, да и Гарри успокоил меня умиротворяющими истинами вроде: «Хорошая и короткая жизнь лучше, чем длинная и жалкая», а также: «Вопрос состоит не в том, умирать или не умирать, — вопрос в том, когда умирать и как». Когда я осушила чашку, Роберта вернулась на кухню. Она налила себе кофе, положила журнал и подсела к нам за стол.

— Джеки, завтра утром я собираюсь приехать в контору, — сказала она. — Я не хочу, чтобы вы попадали в затруднительное положение, но мой график должен быть гибким. Я рада, что вы у меня работаете, и вы были правы в том, что потребовали у меня объяснений — ведь мое отсутствие без всяких видимых причин отрицательно сказывается на общей работе.

Я в первый раз слышала, чтобы она говорила о нашей работе как об общей. Таким способом она дала мне понять, как высоко меня ценит.

Мы больше не говорили ни о раке, ни о смерти, ни о пилюлях. Роберта рассказала о том, какую статью по экологии прочитала в журнале. Гарри — об удивительной женщине по имени Глэдис, сделавшей чудесный джем из бузины. А потом они наперебой заговорили о фестивале, который должен был открыться в конце недели.

Я узнала, что каждый год, в конце сентября, в городе устраивают разнообразные празднества: красочные шествия, танцы, приезжают даже гости из соседних районов. Город украшают флагами и праздничными плакатами. До меня это, однако, доходило весьма смутно — я была слишком замкнута на своих собственных проблемах и не замечала, что творится вокруг меня. У меня из головы не шли и таинственные посещения, хотя, казалось бы, ничего прямо угрожающего в них не было. И убийство четырехлетней давности, хотя, кажется, ничто не связывало его ни со мной, ни с кем-то из моих знакомых. И я продолжала с недоверием относиться к Тому, хотя он сам рассказал мне то, что и возбудило мои подозрения. Но должна же я была заметить, что и у других случаются неприятности, не меньше, чем мои, что в мире происходят события, более крупные, чем непосредственно связанные со мной.

— Почему Уортон так плохо относится к Тому Уолу? — спросила я Гарри.

— Кто это говорит?

— Я сама заметила, что Уортон с ним почти не разговаривает.

— А с кем Уортон разговаривает? — не уступил Гарри.

— Ну, хорошо… Том сам говорил, что Уортон его терпеть не может.

— Гм… Он весьма чувствителен.

Я посмотрела на Гарри, а потом перевела взгляд на Роберту. Мне показалось, что им есть, что сказать.

— Вы что-то имеете в виду? — спросила я. — Гарри, пожалуйста, не скрывайте от меня ничего.

— Да нет, ничего особенного. Том хотел, чтобы у него был прямой выезд на шестнадцатую, но для этого нужно пересечь луг Уортона. Уортон был против — считал, что они вполне могут пользоваться общим выездом, но Том не хотел каждый раз проезжать мимо дома Уортона.

— Почему?

— Кто знает? Во всяком случае, сейчас у них общий выезд и это, конечно, и удобнее, и дешевле, чем собственный. — Гарри пожал плечами. — Ему пришлось бы проложить дорогу длиной одиннадцать километров, а так — от развилки до шестнадцатой всего шесть километров, пять из которых у них с Уортоном общие. По-моему, нет никакого смысла в этой отдельной дороге. В другой раз Уортон сказал, что собаки Тома устроили страшный лай, носились вдоль дороги и мешали ему спать. Том ответил, что ничего подобного не было. Уортон сказал, что, возможно, это были его гости, возвращавшиеся домой поздно ночью, но Том утверждал, что никаких гостей у него никогда не бывает. А потом случилась эта история с изгородью — и они до сих пор не успокоились.

— А как по-вашему — кто из них прав?

Гарри ухмыльнулся:

— Видите ли, Джеки, Уортона я знаю давно, гораздо дольше, чем Тома Уола. И я ничего не имею против Тома, но я знаю, что прежде, чем солгать, Уортон отрежет себе язык, и если он говорит, что Том или его друзья гоняли по дороге и шумели, значит, он сам это видел. Уортон говорит, Том хотел бы, чтобы его считали эдаким молодым отшельником, но он проводит в разъездах не меньше времени, чем сидит дома. И я думаю, Уортону можно доверять.

Я наклонилась вперед:

— Почему?

— Почему он уезжает? Мало ли может быть поводов? За покупками, на проповедь, выпить с кем-нибудь виски… Ему нравится, чтобы его считали нелюдимом, но…

— Зачем ему понадобилось гонять вдоль дороги среди ночи? — спросила я.

— Сказать вам правду?

— Конечно.

— Потому что это должно было взбесить Уортона, — ответил Гарри, понизив голос до полушепота. — Вот единственное объяснение: это должно было взбесить Уортона, а доказать ему все равно ничего не удалось бы. С одной стороны, Уортон безболезненно мог разрешить Тому прокладывать дорогу через луг, который он никак не использует, но Уортон — человек старого закала, он ни за что не пустит на свою землю даже лучшего друга. Это его земля и он не позволит ни копать на ней колодцы, ни проводить через нее дороги, ни ставить изгороди. Земля принадлежит ему и мы, старожилы, признаем за ним его право. А для молодых это ничего не значит, они рассуждают, как потребители. Собаки Уортона надрываются от лая, его коровы бродят неизвестно где и на Уортона страшно смотреть. А Том, невозмутимо, как всегда, говорит ему: «Мистер Уортон, я с удовольствием построю вам новую изгородь и даже новый амбар, если вы откуда-нибудь выкопаете свидетеля или доказательство, что я повредил ваше имущество и вашу собственность». Старик Уортон говорит, что никто другой не мог этого сделать, а Том возражает, что, возможно, это дети… Но этого не может быть, там только два дома.

— Гарри, — сказала я. — Может быть, дети перепутали дорогу и решили пройти напрямик?

— Нет, Джеки, от развилки к обоим домам идет по узкой дороге, но между развилкой и шестнадцатой есть достаточно путей, чтобы не сворачивать ни к Уортону, ни к Тому. Нет, я думаю, Том сделал это нарочно. И я сказал Уортону, что лучше всего замять это дело.

— И что же?

— Я давно ничего о нем не слышал, но вот, Том вдруг рассказывает обо всем вам.

— Да, похоже это та самая история. Правда, про ночную езду он ничего не говорил. Но я так поняла, что Уортон имел свои виды на тот участок, на котором обосновался Том.

— Верно, но он не хотел платить за него назначенную цену.

— Я так и поняла, что они в ссоре. И плохо, что ни тот, ни другой не стремится уладить отношения. Особенного домашнего хозяйства у Тома нет, но он держит собак, лошадей…

— Правда? — удивился Гарри. — Я об этом не знал. Я всегда думал, что если ты не сидишь на своем ранчо двадцать четыре часа в сутки все семь дней в неделю, тебе обязательно нужен такой сосед, чтобы иногда подкармливать твоих животных. Во всяком случае, он мог бы упомянуть лошадей и собак, когда мы говорили о животных. Я и не думал ни о чем таком. Конечно, Уортон тоже не подарок, — сказал Гарри и похлопал Роберту по плечу с тем невыразимым оттенком нежности, который напоминал мне, сколь непросто людям ладить друг с другом.

Мы еще немного поговорили, а потом я уехала. Они оба проводили меня до машины.

— Когда закончатся все эти празднества, — сказал Гарри, — я приготовлю мясо с острой приправой. Приезжайте — поедим, поговорим, поиграем в карты.

— Охотно, — сказала я. — Большое спасибо.

Остаток дня я провела в конторе. Возвращаясь вечером домой, я чувствовала, что мне необходимо общество Свини — исключительно из-за того, что мы провели под одной крышей три ночи подряд. Я заметила, что такие люди, как Гарри, Роберта, Бодж, Сью, Свини, Николь, даже Уортон стали со мной приветливее — я хотя и не была ими обласкана, но словно бы оказалась принятой в их круг.

Только об одном я не думала до тех пор, пока не добралась до кровати. О словах Гарри, что Том старается выдать себя за отшельника, а так же о том, как раздражало Уортона, когда Том говорил о строительстве своего дома — якобы он все делал своими руками. Уортон утверждал, что самое большее, что он сделал, это стены выкрасил да полки навесил, но остальное… Ведь дело Тома — мелкий ремонт по дому, а не строительство.

Мне было непонятно, для чего Том выдавал себя за искусного мастера. Почему было не сказать так, как есть?

Глава одиннадцатая

В пятницу нам пришлось закончить работу в три часа пополудни. Вдоль главной улицы уже были развешаны флаги, клубы устанавливали свои киоски, а в конце улицы воздвигли огромную эстраду для вечерних танцев.

Разговор у Роберты и пять ночей под охраной Свини совершенно переменили мои виды на будущее. Этот праздничный для всего города уик-энд я решила посвятить тому, чтобы основательно пересмотреть свои взгляды. Вернувшись домой, я надела джинсы и уселась на крыльце со стаканом газировки в руках. В первый раз со времени моего появления в Коульмене я наблюдала, как дети возвращаются домой после школы. Младшие бежали вприпрыжку, шныряя между деревьями, валунами, перепрыгивая через канавки. Сумки с книжками она тащили на спине или волочили в руках, играли друг с другом или рассеянно шли за остальными. Все это напомнило мне Шеффи, которого мне, конечно, всегда будет недоставать, но, кажется, теперь укол воспоминания не был столь болезненным, как прежде.

Старшие ребята тоже шли группками или же, не спеша, катили на велосипедах, смеялись, окликали друг друга, договаривались встретиться позже. А самые старшие возвращались домой в машинах с откинутым верхом. В воздухе носилось ожидание чего-то приятного, и, хотя я потеряла своего ребенка, я все же чувствовала себя в гуще жизни.

Погода была солнечной и прохладной, весьма бодрящей. Я махала рукой соседям, с которыми не была знакома, разговаривала с Сибилой через забор, отделявший наши участки, поприветствовала старую миссис Райт, которая ничего не ответила, а только повернула голову в мою сторону. Уже много лет у меня не было такой великолепной осени и я уже забыла, какое благотворное влияние она может оказывать. Я верила, что поправляюсь окончательно.

На неделе Том звонил мне, спрашивал, как мое здоровье, много ли у меня дел. Я ответила, что у меня все в порядке, что дел у меня много, рассказала ему о Роберте и Гарри. Том сделал вид, что это известие весьма потрясло его, сказал, какая это будет потеря для всех, кто любит Гарри. Со своей стороны я постепенно примирилась с мыслью о болезни Гарри и с тем, как он собирался провести последние дни своей жизни.

Затем Том спросил, не присоединюсь ли я к нему на ярмарке. Я ответила, что нет, потому что еще не решила, когда пойду на нее и пойду ли вообще. Его молчание в ответ означало, что мой ответ удивил его. Наконец он сказал:

— Я могу заехать в город и отвезти тебя.

— Город начинается в нескольких кварталах от меня, — засмеялась я. — И едва ли где-нибудь найдется более удобное место для стоянки, чем около моего дома. Но, если ты всерьез беспокоишься, где оставить машину, оставь ее у меня. А я слишком устала за эту неделю, мне нужно отдохнуть и я не хочу строить никаких планов. Я уберусь в доме, почитаю и так далее. Но за предложение — спасибо.

— Тогда когда же — в субботу? В воскресенье?

— Том, я не знаю.

— Можно, по крайней мере, позвонить тебе на будущей неделе?

— Конечно, — сказала я и попрощалась с ним.

Все оказалось так просто. Я не хотела больше о нем беспокоиться. И мне не нужно было «допрашивать» его, как предполагал Майк. Мне нужно было не просто свидание, а серьезные отношения. Именно их в моей жизни было слишком мало. И когда я еще раз задумалась о том, чего мне не хватает, то это был не Том и не сексуальные проблемы, а Сью и Бодж, Роберта и Гарри, завсегдатаи в кафе, даже Свини. Мне хотелось быть с людьми и кое-что для них значить. Тогда мне не было бы так одиноко.

А с Томом все оказалось слишком запутанно — несмотря на такое краткое время знакомства. Сколько подозрений, волнений, неуверенности в себе. Пока не поздно, нужно со всем этим покончить.

Тем временем белый «мустанг» затормозил перед моим домом. Водитель открыл дверь, вылез из машины и уставился на меня, причем рот его постепенно растягивался в широкой улыбке. Я чуть не выронила стакан, когда он сказал:

— Привет, Джек!

— Черт возьми, — вздрогнула я. — Майк.

Он захлопнул дверцу и поднялся на крыльцо.

— Надо говорить: «привет», Джек, а не «черт возьми». Так не здороваются.

— Черт побери, Майк, что ты здесь делаешь?

— Приехал в гости.

— Без звонка и без приглашения?

— Но ведь ты же не против, Джек? К тому же идея принадлежит Челси — она хотела, чтобы я проведал тебя и посмотрел, что к чему.

— Челси сошла с ума. Может быть, она забыла, что ты мой бывший муж? Или ее не беспокоит, что у нас с тобой когда-то была любовь? О чем она вообще думает?

— Кто знает, — ухмыльнулся он. — Ты сама с ней достаточно хорошо знакома. Она сказала, что, поскольку я собрал для тебя кое-какие сведения, мне нужно сесть в машину, слетать сюда и убедиться, что у тебя все в порядке.

— И ты собираешься здесь остаться?

— Господи, Джек, ты же не думаешь, что я намерен вмешиваться в твою жизнь и все такое. Или ты хочешь, чтобы я ночевал в гостинице, когда по твоему дому бродят призраки? Ведь я как-никак полицейский, и такие вещи мне не в новинку.

— А что, если у меня свои планы на этот уик-энд?

— Ты имеешь в виду того сексуального маньяка? С удовольствием повидал бы его.

— Ты самый безумный мужчина из всех, кого я знаю, — заявила я и, повернувшись, пошла в дом.

— Я принесу вещи, — сказал он, ничуть не обескураженный моими словами, и через минуту уже был тут как тут со своими чемоданом, портфелем, спортивной сумкой и пакетом с провизией.

В глубине души его приезд взволновал меня. Я вдруг вспомнила, что когда-то его веселость и бесцеремонность имели на меня решающее влияние. При сравнительно небольшом росте — метр семьдесят — он был гибок и ловок, свободно владел своим телом — да и не только своим. Он всегда был настолько уверен в себе, что считал излишним сохранять серьезность и аккуратность — вечно он казался небритым, а его волосы тосковали по расческе.

Но я помнила тот урок, который выучила благодаря этому мужчине и заключавшийся в том, что спускать ему ничего нельзя. Поэтому я сделала недовольное лицо, взяла у него пакет и сказала:

— Ты такой же нахал, как и раньше.

— Джек, признайся, ведь ты рада меня видеть? Одиночество настолько тягостно.

— Мне не о чем тосковать, — возразила я.

— Давай выпьем пива и вспомним молодость, — предложил он и бросил остальные вещи около двери.

— Я не люблю пиво, а ты — пожалуйста.

— Ты по-прежнему не любишь пиво? Но когда же ты станешь более сговорчивой, Джек? Я привез тебе кое-что о твоем псевдоплотнике и экс-психологе… или как там его…

Положив пакет в холодильник, я наполнила стакан вином, а ему протянула пиво и отодвинула стул:

— Присаживайся, — сказала я. — Что же ты думаешь обо всем этом?

— Недурно, — ответил он, оглядываясь по сторонам.

— Брось, — сказала я. — Я говорю о том, что ты мне привез об этом плотнике.

— А, об этом, — сказал он и вернулся за портфелем. — Как ты знаешь, я не думал, что мне удастся особенно вникнуть в это дело. Если бы это не касалось тебя, я бы не стал…

— Расскажи мне о нем, — попросила я.

— Я думаю, он вполне мог натворить невесть чего, и в этом случае тебе едва ли будет с ним особенно весело. Ты узнала о нем что-нибудь еще?

— Нет, — ответила я. — На этой неделе я решила последовать твоему совету и не создавать трудностей самой себе. Я больше не собираюсь с ним встречаться, изображать дружбу и все такое. Если ему это и не по душе, он все равно должен будет с этим примириться.

— О, ты опять за свое… — Майк открыл портфель, извлек из него скоросшиватель и протянул мне. Потом открыл банку и в один миг переправил большую часть содержимого себе в глотку. Это было еще одним качеством, на которое я когда-то купилась — его безудержность и нерасчетливость. Самые элементарные действия — такие, как поедание крекера, расчесывание волос, вытирание носа — он выполнял с таким видом, словно ему угрожала смертельная опасность. А на самом деле это был веселый и легкомысленный человек.

Когда он поставил банку на стол, я решила заставить его раскрыть карты:

— Я рада, что ты здесь, — сказала я.

— Ну-ну, — поморщился он. — Только не выгоняй меня, а то Челси голову с меня снимет.

Таким он был и раньше — мог потратить уйму времени и сил, чтобы заставить тебя сказать ему, как он тебе нравится, а когда это наконец случалось, он мялся и смущенно косился в сторону.

— Конечно, мы постараемся не сердить старушку Челси, — сказала я.

— Ты знаешь, до того, как я женился на ней, я был просто балбес. Она необыкновенная женщина. Когда она что-нибудь говорит, ты никогда сразу не поймешь, к чему она клонит. — Пока он говорил, я раскрыла папку и стала рассматривать фотографии и ксерокопии документов. — Но она всегда знает, чего хочет. Когда она была беременна Тифани и все должно было вот-вот разрешиться, она сказала, что ей нужен какой-то определенный доктор и, пока он не приедет, ничего не начнется. Но стоило ему войти, улыбнуться ей и сказать, что все идет, как надо, и старушка Челс поднатужилась, секунда-другая и — з-з-зип — ребенок тут как тут. Я спросил: «Челс, как тебе это удалось?» И она ответила: «Майк, запомни, если человек захочет, он сможет все».

На каждом листе стояла печать: «Конфиденциальные полицейские сведения».

— Насколько противозаконно показывать такие материалы постороннему лицу? — спросила я Майка.

— Если для этого нет убедительных причин, это, конечно, преступление. Но ты ведь не собираешься передавать что-нибудь в прессу?

— Конечно, нет. Мне только самой нужно знать.

— Ну, а в таком случае я увезу все назад и никто ничего не заподозрит.

— А он изменился за двенадцать лет, — сказала я, рассматривая газетную фотографию. — За двенадцать? Да? — Фотография изображала Тома, выходящего из зала суда.

— Семьдесят девятый год… Да, почти двенадцать. А что ты называешь изменениями?

— Он прибавил в весе и, кроме того, теперь у него борода. Тогда лицо у него было более округлым, но теперь он, кажется, раздался в плечах. И глаза у него стали лучше — может быть, здесь он плакал или не выспался? И волосы не такие светлые — уж не красит ли он их? Теперь они гораздо темнее.

— Не глупи, Джек. Конечно, он их красит.

— Да, похоже, — сказала я и отложила листок в сторону. — И выглядит он теперь куда более здоровым. Он рассказывал мне, что в то время он был отчаянным кокаинистом, хотя никто об этом не догадывался.

— Вполне может быть, — сказал он, углубляясь в бумаги. — Он находился в лечебнице, но, наверное, не ради того, чтобы избежать судебного преследования. Я предполагал, что тут могут быть замешаны наркотики. Ко всей истории это подходит лучше, чем что бы то ни было. У этого парня имелись причины для того, чтобы лечиться, и, похоже, на него сразу обрушилось слишком много проблем. В Калифорнии он наломал немало дров.

Я продолжала рассматривать копии отчетов.

— Почему он не предстал перед судом, если для этого были все основания? — спросила я.

— Основания… Его жена была неплохо обеспечена, и он тратил время неизвестно на что, влезал в долги. У него была любовница… Я думаю, он не привык себе ни в чем отказывать. А эти долги… Я предполагал, что без наркотиков здесь не обошлось. Не понимаю только, почему Рамсей прошел мимо этого…

— Это была не любовница, а просто его пациентка.

— Нет, Джек, — сказал он. Порывшись в папке, он вытащил какую-то бумагу и указал мне на начало второго абзаца: — Вот это касается пациентки, а это, — он указал на первый абзац, — любовницы. Я думаю, у него была еще парочка женщин. Особенно после того, что ты мне рассказала. Где-то здесь есть показания его родителей — они мало что точно о нем знали, но беспокоились и, не доверяя ему, все же ссужали его деньгами.

— Почему же он все-таки не предстал перед судом?

— Во всяком случае не потому, что за ним ничего не было. Он завяз по уши, но неопровержимых доказательств не хватало. Дело не закрыто до сих пор.

Я по-прежнему держала в руках бумаги, читала, уперевшись локтями в стол, но внутри у меня все кипело.

— И вполне возможно, что тебе он сказал правду — почти правду. Может, он находился под действием наркотиков и сам не помнит, как сделал это с женой и дочкой. Они обе были в постели у жены. А может быть, тут что-то другое — главное, что он мог это сделать.

Я снова взглянула на фотографию. Он не походил на сумасшедшего и у него был весьма расстроенный вид. Вокруг глаз — темные круги, рот приоткрыт, щеки впали, лицо в оспинах. Это меня удивило — ведь со временем такое не проходит, разве что он сделал пластическую операцию… Правда, я никогда не видела его тщательно выбритым.

Я прочитала описание: глаза карие, волосы каштановые, рост сто семьдесят семь сантиметров, вес семьдесят килограммов — с тех пор он прибавил килограммов десять… Поврежденный нос, рубец на левой лопатке. Я не видела никакого рубца — интересно, откуда он взялся? Об оспинах на щеках — ни слова. Может быть, виновато качество фотографии?

— А что ты можешь сказать о том пациенте?

— О, это сам дьявол.

— Девэлиан?

— В каких только преступлениях его не подозревали: в похищении людей с целью вымогательства, в мошенничестве, в изнасиловании, в шантаже, в убийстве… Его взяли по подозрению в поджоге, но он был скользкий, как угорь. Менял внешность, имел целую пачку удостоверении личности, мог исчезнуть в самый неожиданный момент. Очень трудно было поймать этого типа.

— Так может быть, он и виновен в убийстве женщины и ребенка?

— Весьма маловероятно. И хотя он исчезал из больницы, чтобы учинить тот пожар, тут обстоятельства были совсем иные. Ему предписали месячный курс, и он был до такой степени напичкан транквилизаторами, что и бык не двинулся бы с места. А потом, прежде, чем он смог выбраться из лечебницы, его перевели в отделение менее строгого режима, там он спокойно мог уклониться от приема лекарств, кроме того, его отсутствие было замечено. В случае же с Лоулеровским убийством он находился под наблюдением почти постоянно — каждый час был обход. И маловероятно, что он мог спрятать пилюли и остаться в форме. Твой психолог уцепился за Девэлиана, потому что тот угрожал ему и его семье.

— Он записал это на пленку.

— Да, кажется.

— И что же стало с Девэлианом?

— Рамсей занимался им какое-то время, но, оказавшись на свободе, Девэлиан нарушил свое обещание и покинул штат. Было подозрение, что он преследовал Лоулера за то, что тот хотел уличить его, но потом он исчез окончательно. Рамсей передал его дело в федеральное управление — это была папка толщиной восемь-десять сантиметров. А твой приятель не перенес всех испытаний и тоже уехал из Калифорнии куда-то на север.

— В Орегон.

— Возможно. Рамсей говорил, что слышал от Лоулера — Девэлиан на самом деле следовал за ним по пятам. Но я не знаю, правда ли это и есть ли какие-то доказательства.

— Получал ли он какие-нибудь деньги за жену? — спросила я.

— Не очень много. Ведь он сам оказался под подозрением. Его не арестовали, но и уехать, куда угодно, он тоже не мог. Его держали на привязи — наверное, это было для него не сладко. Он был очень упрям и утверждал, что достанет убийцу из-под земли, но Рамсей не особенно прислушивался к таким обещаниям. Во всяком случае, года через два ему разрешили уехать при условии, что он будет информировать полицию о своих переездах.

Я закрыла папку, отхлебнула немного вина и скрестила рука на груди.

— Майк, скажи мне, кто он?

— Независимо от того, делал он это или нет, его прошлое весьма неприглядно.

— Какие документы убедили тебя, что он — одержимый и хладнокровный убийца?

— Послушай, Джек. Есть хладнокровные убийцы, преподающие в воскресных школах. Ты явно смотрела слишком мало еженедельных сериалов. Это обычное дело, что преуспевающий и обаятельный мужчина убивает свою очаровательную жену, а очаровательная и счастливая жена избавляется от мужа. Правда, можно сказать, что этот Лоулер — не рецидивист, это его единственная стычка с законом. Даже когда Рамсей следил за каждым его шагом, он не делал ничего, что можно было бы обернуть против него. Он не из тех, я думаю, что караулят в кустах проходящих мимо школьниц. То, что он сделал с женой и дочкой, он носит в себе, но я не думаю, что мы что-нибудь об этом узнаем. Знает только он — и больше никто. Скажи мне одно — ты сильно в него влюблена?

Я взяла стакан:

— Я совсем не влюблена.

— Стало быть, ты легла в постель с человеком, которого не любишь? — спросил он с притворным непониманием.

Я подумала, не сказать ли ему, что пару раз со мной такое случалось и что в первом случае дело кончилось разводом. Это не было бы полной правдой, но прозвучало бы весьма забавно. Однако… мне не очень хотелось шутить. Все было слишком серьезно.

— С тех пор, как не стало Шеффи, в моей жизни больше не было никакой любви. Но, при всей моей болезненной чувствительности, я не уверена, что меня легко увлечь. Просто я в первый раз подумала, что я совсем одна и, в общем-то, тело мое еще живо. А Том оказался рядом.

Майк терпеливо слушал, смотря мне в глаза и не порываясь пошутить или усмехнуться.

— После смерти Шеффи у тебя ведь кто-то был…

— А, Брюс, ты помнишь его? Хороший парень, но это было еще до того. Я думаю, он колебался полгода… Да, те длинные и ужасные полгода. Но тогда…

Я осеклась, потому что раздался звонок в дверь. Майк вскочил и бросился к выходу.

— Майк, — запротестовала я. — Это мой дом!

— Все в порядке, Джек. Я открою, не волнуйся:

— Где мисс Шеппард? — услышала я голос Свини, прозвучавший не слишком дружелюбно.

— Я здесь, Свини, — рассмеялась я. — Этот неожиданный посетитель — мой…

— Друг, — подхватил он, глядя через плечо Майка.

— Нет, Свини, это Майкл Александр, мой бывший муж. А его нынешняя жена — моя лучшая подруга. — Свини смутился. Он, наверное, подумал, что это какая-то шутка сумасшедших и диких калифорнийцев. — Мы были женаты всего год, но расстались друзьями, так что Майк считает, что может спокойно навещать меня.

Свини уставился на Майка — он явно не знал, что делать. Но тут он был не виноват, положение оказалось бы сложным не только для него. Наконец он произнес:

— Не знаю, слышали ли вы об этом, мисс Шеппард… Мы с Боджем обнаружили это еще вчера, но я не хотел говорить вам до тех пор, пока мы еще что-нибудь не узнаем. Похоже, что ваш случай не единичный. — Он протянул мне номер местной газеты. Из сообщения, помещенного на восьмой странице, следовало, что во многих домах были обнаружены следы непрошенных посетителей. Помятые кровати, переставленные стулья, посуда. Корреспондент утверждал, что жалоб было бы гораздо больше, если бы такие следы можно было бы обнаружить в домах, в которых проживают большие семьи, но там это обычно остается незамеченным.

Если бы вместе со мной жил ребенок, я, конечно, не обратила бы внимания на опрокинутый бокал или отпечаток на кровати. А если бы и обратила, но ребенок отрицал, что это его рук дело, я все равно не придала бы этому никакого значения.

— Как вы на это наткнулись? — спросила я Свини.

— Кажется, еще в четверг Боджу звонили какие-то женщины. Они обе утверждали, что кто-то побывал в их доме во время их отсутствия. Одна сказала, что кто-то открыл сковородку с жареными бобами и перевернул вверх дном ящик с нижним бельем. А другая — что дверь ее гаража оказалась открытой, хотя она сама закрыла ее перед уходом, и, кроме того, ящик для мусора был занесен с улицы в дом.

Бодж полагает, что такое происходило и раньше, просто никто не обращал внимания. Потом были еще два звонка, и сегодня Бодж уже сделал соответствующий доклад. Во всяком случае, сегодня вечером я собирался вам об этом рассказать. Думаю, я пока могу быть свободен, — сказал он и, если я не ошибаюсь, довольно хмуро взглянул на Майка. — Но если вы чего-нибудь опасаетесь, я приду, только сначала схожу на ярмарку.

— Нет, Свини, все будет в порядке, к тому же Майку придется воспользоваться вашим диваном — ведь из-за праздника он не сможет найти себе номер в гостинице. — Я вздохнула. — Конечно, приличные люди вначале звонят и интересуются, нет ли у вас каких-то своих планов.

— Джек, я хотел сделать тебе сюрприз.

— Держите газету, мисс Шеппард. Надеюсь увидеться с вами в городе.

— Все может быть. Всего доброго, Свини, и большое спасибо за помощь. Трудно сказать, как я вам…

Но он не дал мне договорить, произнес: «Ну-ну» и, потупив взор, как застенчивый школьник, вышел на улицу.

— Джеки, он без ума от тебя, честное слово.

— Слушай, отстань, — сказала я, закрыв дверь. — И без твоих шуток тошно…

— Ну что ж, мы можем немного развлечься. Пойдем в город и утопим твои печали в хорошем обеде. Держу пари, в таком городишке есть и мороженое, и пироги, и жареные цыплята… — Он продолжал пританцовывать вокруг меня, его ничто не могло озадачить. Он и в автомобильной аварии сумел бы найти что-нибудь веселое.

Майк стянул с себя свою нейлоновую куртку и повесил ее на стул.

— Ты не уберешь это отсюда? — спросила я.

— Зачем?

— Вдруг придет кто-нибудь из моих соседей…

— Я имею право ее носить.

— Да, но я не хочу, чтобы весь город знал, что я была замужем за полицейским.

— А ты и не была — ведь я тогда еще не служил в полиции. И если бы мы с тобой не развелись, я никогда бы не стал полицейским. Тебе был нужен страховой агент или спец по рекламе.

— Мне нужен был воспитанный человек, — возразила я.

— Прекрасно, — сказал он, улыбаясь во весь рот. — Совсем как в старые времена, Джек. Я думаю, пора позвонить Челси.

Я вернулась на кухню и снова наполнила свой стакан. А он тем временем говорил с женой. Если бы я хотя бы на миг вообразила, что обладаю частью тех талантов, с помощью которых Челси превратила этого шута в преданного супруга, ни в чем особенно не изменив его, я бы испытала горькое разочарование.

— Привет, Челс, как ты, старушка? О, с ней все в порядке. Призраки к ней больше не являлись. Кроме того, пять минут назад ей стало известно, что подобные посещения случаются не у нее одной — то же самое зарегистрировано по всему городу. Да… Да… Она сказала, что ты не в своем уме… — Долгая пауза. — Я знаю, Челс… Да, Челс, я знаю… Хорошо. Как девочки? — Снова долгая пауза. — Что?! Скажи ей, что отец в восторге от этого. А как Тиф?.. Ну, хорошо… Думаю, это необязательно, Челс. Да, Челс. Да. О, Челс, хватит об этом… Нет, мы не будем сидеть дома, мы собираемся в город. Здесь большой праздник. Нет, Челс, я постараюсь, чтобы там не было жиров и холестерина… Да, конечно. В понедельник к обеду… Да, пока…

Я протянула ему еще пива.

— Как здесь с жирами и холестерином? — осведомился он.

— Она тебе очень подходит, — сказала я. — Похоже, ты получил точные приказания.

— Конечно, Челс всегда говорит мне, что делать.

— Хочешь принять душ?

Он понюхал у себя под мышкой — без тени смущения.

— Пожалуй, это было бы не лишне. Как ты считаешь?

— Мне все равно. Считай, что ты мой гость и, если хочешь, пойдем в город.

— Великолепно! Жиры и холестерин.

— У тебя какие-нибудь неприятности с давлением?

— Конечно, нет, — сказал он, отправляясь в холл за чемоданом. — Просто Челси печется обо мне, она хочет, чтобы я был выносливым и сильным.

Глава двенадцатая

На ярмарках и общегородских праздниках обычно чувствуешь, что находишься среди старых друзей. Мы с Майком подкреплялись везде, где только можно, и танцевали до упаду. Майка не надо было никому представлять — он мгновенно сам знакомился с кем хотел, пожимал руки, хлопал по плечу и тянул меня за собой, как будто это я в первый раз оказалась в этом городе.

Каким-то образом он умудрился познакомиться с Боджем и выложить ему чуть ли не всю историю своей жизни, так что, когда я увидела их вместе, Бодж спросил, почему я никогда не рассказывала ему, что мой бывший муж служит в полиции Лос-Анджелеса.

— Бодж, я просто забыла о нем. Мы были женаты всего год, а в разводе состоим двенадцать лет. Когда я увидела его у себя перед домом, я была просто ошарашена — со мной такого уже давно не случалось.

— Да, мой приезд взволновал ее, — сказал Майк без тени смущения. — Я бы с удовольствием осмотрел твое хозяйство, Бодж. Конечно, если у тебя найдется время все мне показать.

Бодж ответил, что во время праздника это невозможно, но в понедельник утром он свозит Майка, куда тот захочет.

Мы повстречали Роберту и Гарри, а также Уортона, Липа, Николь, моих соседей и еще многих других. Майк всех их пригласил к себе в Лос-Анджелес.

— Джек, ты не знаешь, в каком городе ты живешь. Взять хотя бы лауреата Пулицеровской премии! А Блейк Силлингтон? Ведь это гонщик мирового класса! Кроме того, здесь обосновался отставной генеральный прокурор из Калифорнии, отставной нейрохирург, не говоря уже о…

— Знаю, я все знаю, — остановила его я, хотя на самом деле мои познания не распространялись столь широко. Я знала, что многие даровитые и прекрасно образованные молодые люди выбрали эту долину ареной своей деятельности и в этом сильно отличались от поколения наших родителей. Современные молодые люди и женщины ехали не на готовое рабочее место, они создавали все с нуля. Мелкие поселения пестрели по всей долине, роскошные участки можно было приобрести буквально за бесценок. Но знала я об этом понаслышке, я только начинала медленно вникать в жизнь города.

Подойдя к Билли и его собаке, Люси, Майк обменялся с Билли рукопожатием, а Люси потрепал по голове.

— Я присматриваю за участком мисс Шеппард, — сказал Билли.

— В самом деле? — ответил Майк. — Я уверен, что она довольна твоей работой.

— Она вам говорила? Мисс Шеппард, вы говорили, что я хорошо справляюсь со своими обязанностями?

— Да, Билли, конечно. Майк, он просто молодец.

— Я помогаю мисс Шеппард. Правда, мисс Шеппард, я все делаю как надо?

Это могло продолжаться всю ночь. Нужно было срочно переменить тему разговора.

— Конечно, Билли, а теперь возьми Люси и присматривай за киосками. Мы еще встретимся. Пока, Билли.

Майк присвистнул:

— Думаю, на роль призрака он не годится. Он не смог бы долго держать рот закрытым — сразу бы выболтал все о своих похождениях.

— И, кроме того, он слишком неуклюжий, — добавила я. — И неспособен ни к какой хитрости. Нет, он не тот, кого мы ищем.

Пока Майк развлекался и переговаривался с новыми знакомыми, я присела за столик на краю танцевальной площадки, за которым сидели Роберта и Гарри.

— А он шустрый малый, — заметил Гарри.

— Да, ничего себе, — ответила я, но продолжать в том же духе мне не хотелось. Майк заметил меня и временами подходил к нашему столику, чтобы бросить какое-нибудь замечание.

Он трижды провел в танце Сью Скалли вокруг всей площадки. Когда она вконец обессилела и опустилась рядом с нами на стул, она только и могла вымолвить:

— Джеки, ваш муж…

— Бывший, — поправила я.

Она засмеялась:

— Мне кажется, вы иногда должны скучать по нему. Он парень что надо.

Я хотела объяснить кое-какие особенности нашей совместной жизни, наш возраст в ту пору, перемены, которые произошли с ним со временем, но быстро передумала. Теперь он был моим другом и я чувствовала себя вполне счастливой.

— Его жена с ним достаточно возится, — сказала я.

— Но она отпустила его к вам! — изумилась Сью.

— Более того, она даже настояла на том, чтобы он поехал. Но это долгая история. Как-нибудь я расскажу вам подробнее. Дело в том, что Майк, Челси — его жена — и я — друзья, как говорится, до гроба. Мы с Майком развелись двенадцать лет назад и теперь я для него что-то вроде близкой родственницы.

Неожиданно прямо у нашего столика появился Том. Не обращая никакого внимания на Роберту, Гарри и Сью, он смотрел только на меня.

— Потанцуем, Джеки, — сказал он спокойным, но весьма недружелюбным голосом.

Наверное, я была неправа, что согласилась — его интонация и выражение глаз не сулили ничего хорошего, но мне хотелось увести его от остальных.

— Почему ты мне не сказала, что у тебя свои планы? Почему ты водишь меня за нос?

— Послушай, Том. Я хочу, чтобы ты меня понял — когда ты мне звонил, я еще ничего не решила, понимаешь? Майк — мой бывший муж, его жена, с которой он живет уже почти десять лет, моя лучшая подруга. И с Майком мы теперь стали настоящими друзьями, чего не было, когда мы были мужем и женой. Он приехал навестить меня, вот и все.

— Если ты его не просила, зачем он приехал? И почему он не делал этого более или менее постоянно?

— Он приехал, потому что его жена, Челси, беспокоилась, как у меня дела. Она знала, что со мной не все благополучно, что кто-то забирается ко мне в дом, когда меня нет или когда я сплю. Я рассказала об этом только Боджу, а не тебе или Роберте, потому что в таких вопросах нужно соблюдать осторожность. И Челси захотела, чтобы Майк навестил меня и убедился, что со мной ничего не случилось. Они всегда переживают за меня — Майк и Челси. И когда я потеряла сына, они были со мной неотлучно.

— У тебя дома творятся странные вещи, а ты мне ничего не говорила?

— Да, это так. Но я не хотела, чтобы ты знал об этом, потому что тогда ты наверняка захотел бы охранять меня. Я ничего не могу сказать против тех двух вечеров, что мы провели вместе, я очень благодарна тебе за помощь по дому, но большего мне не нужно. У нас было всего два свидания, а ты уже вообразил, что можешь распоряжаться моим временем. Я бы хотела иметь друга, а не просто партнера по постели.

— Я что-нибудь сделал не так? — спросил он хмуро.

— Давай не будем говорить в таком тоне. Нам незачем углублять наши отношения.

— Значит, ты хочешь порвать со мной.

— Я тебе говорю, что между нами ничего и не было.

— Я полагал, что было.

— Нет.

— И часто с тобой бывало, что ты проводила ночь с человеком, которого тебе потом не хотелось видеть?

Я едва удержалась, чтобы не влепить ему пощечину. Интуиция говорила мне, что я напрасно пустилась в эти объяснения, я вполне могла уйти и без них. Но мне хотелось, чтобы все закончилось прилично, без резких жестов.

— Я думала об этом, — сказала я. — Для меня вовсе не характерно подобное поведение, поэтому я надеялась найти ему разумное объяснение. Может быть, все дело в том, что ты на какое-то время окружил меня заботой, оказал моральную поддержку. Мы многое рассказывали друг другу о себе. Я думаю, мы тянулись друг к другу. Но это все, любви между нами нет. Может быть, мы и стали бы более или менее случайными друзьями, может быть, не дошло бы и до этого.

— Скажи мне, почему?

— У нас слишком разные характеры — больше ничего.

— Джеки, все так хорошо начиналось…

— Господи, не будь ребенком! Одинокие люди нашего возраста неизбежно делают время от времени какие-то попытки к сближению. Но это не значит, что мы чем-то себя связываем. Если что-то не оправдывает наших надежд, мы возвращаемся к тому, что было раньше.

— Иногда возвращается только одна сторона, — сказал он с раздражением.

— Послушай, когда я приехала сюда, я и думать не думала, что у меня еще могут быть какие-то свидания. На какое-то время я забыла об этом и, выходит, напрасно. Поверь, я не хотела тебя обидеть и доставить тебе какие-то неприятности.

— Неприятности, — повторил он. — Тебе бы следовало осторожнее обращаться с чужими чувствами. Ведь кое-кто может и страдать из-за тебя.

— Давай не будем в это углубляться, прошу тебя.

— Это все из-за того, что у меня такое тяжелое прошлое, да?

— Вовсе нет, — солгала я. — У нас обоих было достаточно неприятностей в прошлом. Тем более, нам не стоит увеличивать их число и обвинять друг друга. Смотри на все проще и давай расстанемся друзьями.

— Эй, Джек, — услышала я голос Майка. Я огляделась по сторонам и нашла его на другой стороне площадки. Он сделал мне знак, я улыбнулась и помахала ему. Когда я повернулась к Тому, он проворчал:

— Тебе не нужен партнер по постели. Ты ведь не настолько одинока. Все дело во мне, ты мне просто не доверяешь…

Господи, как я не люблю, когда так говорят. Почему я, собственно, должна ему доверять? Я вообще не знаю, кто он такой, не знаю, виноват ли он в чем-нибудь или нет. Доверять ему? Нет, я ему не доверяла. Хорошо еще, что с теми материалами, которые мне показал Майк, я не направилась прямиком к Боджу. Возможно, этот человек, с которым я сейчас отплясывала тустеп, убил свою жену и дочь. И полагает, что с моей стороны это верх легкомыслия — не доверять ему.

— Если все, что ты говорил мне, правда, и я действительно тебе нравлюсь, если ты хотел быть моим другом, то добиваешься этого ты весьма странным способом. Больше всего ты обеспокоен удовлетворением своих собственных желаний и тебя совсем не волнует, что на этот счет думаю я. Для меня это слишком тягостно. И ты слишком много от меня требуешь. Поэтому я и не хочу, чтобы наши отношения имели серьезное продолжение. В сущности, это все. И, пожалуйста, не звони мне.

Сказав это, я высвободилась из его объятий — он не удерживал меня — и присоединилась к Майку, беседовавшему с какой-то парой.

— Джек, — сказал он с подъемом, не замечая или не желая замечать моего возбуждения. — Это Брэд. Познакомься, Брэд, это Джек Шеппард, моя первая жена. С Брэдом мы когда-то вместе работали в полицейском управлении Лос-Анджелеса, но потом он сбежал в Колумбию. Брэд Кремп, прошу любить и жаловать.

— А я Джеки, — сказала я, поправляя Майка, который всегда говорил со мной и обо мне так, словно я была мальчишкой.

Брэд протянул мне руку и представил меня своей жене, Дженнифер. Он сказал, что впервые принимает участие в этом осеннем празднике. Оказывается, они с женой обосновались неподалеку от Коульмена, на полпути к центру округа. В Колорадо они переселились потому, что, как мне уже не раз приходилось слышать, нет более здорового и уютного местечка для семейной жизни. Брэд проводил консультации в каком-то агентстве, Дженнифер занималась литературной деятельностью.

— У вас есть дети? — спросила я.

— Два мальчика — этой зимой мы определили их в пансион неподалеку отсюда. Мы обосновались в месте, идеально подходящем для полицейского, разочаровавшегося в своих силах и решившего посвятить себя рыбной ловле.

— Звучит заманчиво, — сказал Майк. — Ну, и как рыбалка?

— Замечательно. Впрочем, мы и без того настолько прекрасно проводим время, что трудно что-нибудь выделить особо.

Майк подмигнул мне, что означало одно: ему нужно что-то срочно сообщить мне. Он взял меня под руку, отвел в сторону и зашептал в ухо:

— Частный детектив…

— Кто?

— Я думаю, мой старый друг Кремп выполняет какую-нибудь секретную работу.

— Брось, Майк.

— Я не шучу, Джек. Три года назад он не был женат, а, уйдя из Лос-Анджелесской полиции, поступил на службу в ФБР. — Он хихикнул. — Консультации… ну и шутник. Да, что с этим твоим психологом?

— Он опять переполошился. Не ожидал увидеть меня с тобой. Решил поиграть в любовника, которого вероломно предали. Но ты знаешь, как на меня действуют подобные вещи. Что он себе думает, не пойму…

— Брось, Джек. Давай лучше тустеп.

Мы еще потанцевали, подкрепились, выпили вина, пива. Обмениваясь глупыми шутками, мы поглядывали, что делается за столом Роберты. Мы видели, как Свини разогнал начавшуюся было драку. Когда поздно ночью мы пешком возвращались домой, Майк объявил, что у него в кишечнике скопилось слишком много газов. Мимо пронеслась машина скорой помощи с аварийными огнями и сиреной — место назначения было где-то за городом.

— О-о, — вздохнул мой бывший муж. — Нет мне покоя.

Когда я легла спать, а Майк закряхтел на диване внизу, я попыталась вспомнить, с кем мы встречались и разговаривали в этот вечер. Столько людей могли впоследствии стать моими друзьями, что я словно бы побывала в новом для себя Коульмене.

На следующее утро город опять был наводнен веселым людом. Шум, еда, представления, выставки картин, изделий из дерева, тканей и вышивок… Мы с Майком воспринимались как дружная парочка, но я надеялась, что моя независимость не будет ни для кого неожиданностью — ведь я ожидала, что этой зимой Майк с Челси и девочками приедут ко мне все вместе.

Было много мужчин, одиноко бродивших среди толпы — некоторым из них я была представлена… ну, конечно, своим бывшим мужем. В их числе был Пит Сальдо, художник, живший в западной части города. Уолт Маттинли, известный бегун на длинные дистанции, он жил в Уэлсвилле, маленьком поселке к югу от Коульмена. Бак Нордингс, одинокий хиропрактик из Хартсела, городка в северной части долины…

— Похоже, у вас достаточно сумасшедших опустившихся обитателей, — заметил Майк.

И он был прав — кто стал бы отрицать это? Взять хотя бы старого алкоголика по кличке «индеец Джо», который был индейцем не больше, чем я. Но он носил старые перья и шлялся по городу днем и ночью. У нас было известное количество бездомных, обитавших в ближнем лесу. Боджу не раз приходилось сгонять их с частных владений, на которых они незаконно обосновывались. Но я не стала рассказывать Майку обо всех чудаках. Я предпочитала, чтобы хозяином положения был он, чтобы он водил меня, показывал и рассказывал то, что приходило ему в голову. Неудивительно, что из него вышел хороший детектив — он все и всех видел насквозь.

Во время наших блужданий мы узнали от Боджа, что появление машины скорой помощи было связано с тем, что Том Уол каким-то образом отрезал себе полмизинца. Он помогал кому-то убирать в киоске и металлическая крышка упала прямо ему на палец. Не знаю почему, но я на миг почувствовала, что в этом виновата я. Я не могла не пожалеть его. Неужели мои слова настолько обескуражили его, что он потерял всякую осторожность? Я даже раздумывала, не навестить ли его в больнице, но быстро отказалась от этой мысли.

Домой мы опять вернулись поздно, но на этот раз не такими уставшими, как накануне. Майк включил музыку и предложил мне немного выпить. Когда я спустилась вниз, Пэтси Клайн исполняла свою лучшую песню. Я протянула Майку стакан и села рядом с ним на диван. Он заговорил о местных жителях, о горах, стал хвалить воздух и здешнюю природу.

— Вы приедете зимой вместе с девочками? — спросила я.

— Конечно. Ты неплохо устроилась, Джек. Мелкие неприятности не в счет. Здесь много хороших людей, может быть, и найдешь себе кого-нибудь.

— А как ты нашел Челси? — спросила я.

— Джек, оставь это. Сам я ни на что не способен. Она нашла меня — это да.

— Но как это произошло?

— Когда мы с ней встретились, я вел себя как черт знает кто. Я был невнимателен, может быть, даже выдал ей какую-нибудь грубость. Во всяком случае, после этого она сделала совершенно невозможную вещь — она сама позвонила мне и пригласила к ней на обед. Я не понимал, что это значит, поэтому послушно пошел.

Она сказала мне, что я неудачник и пьяница, что я способен только на то, чтобы промотать свою жизнь. А потом дала мне жаркое и только один стакан вина и спросила, скольким женщинам я собираюсь попортить кровь прежде, чем сам окажусь в полном дерьме. — Тут я рассмеялась, я верила каждому слову. — Я сказал, что не знаю, сколько их еще будет. А она добавила, что не собирается попадать в их число.

Я до сих пор пытаюсь раскусить ее, но вряд ли мне это удастся. Ушел я от нее совершенно обескураженный и целый месяц пытался выбросить ее из головы. Ты ведь знаешь, что такое Челси — разве она красотка? Нет, тут другое — она вся такая мягкая, круглая с нежной кожей и такими добрыми глазами. Когда видишь ее в первый раз, думаешь, что добрее и податливее женщины быть не может… Короче, в конце концов я все же позвонил ей и попросил о свидании, но она решительно отказала. Она не хотела ходить в бары или рестораны со мной и моими друзьями. Она признавала только скромный обед в уютном и приличном местечке, почти без выпивки, в гордом одиночестве.

Но я продолжал ее охаживать, пытался понять, что делается у нее внутри. Но месяцев через шесть я сдался и до сих пор, когда мне уже сорок и я отец двух девчонок, таких же мягких и упрямых, как их мамаша, она делает со мной все, что хочет. И когда я прихожу домой, мне обязательно нужно вдыхать этот вечный аромат стиральных порошков и моющих средств, готовящегося жаркого и зубной пасты. — Он отхлебнул из стакана. — Я не знаю, как это вышло, ведь я, кажется, делал все для того, чтобы удача от меня отвернулась.

Я слушала внимательно — виски постепенно делало свое дело, и хоть я и не засыпала, но перебивать его не спешила. Пэтси тихо пела нам о своих «Сладких снах».

— Вот так, — сказал он. — Я и бесконечно виноват перед тобой за то, что тебе пришлось из-за меня пережить.

— Напрасно ты извиняешься — я ведь не Челси, я все равно не смогла бы сделать то, что сделала она. Я просто этого не умею.

— Возможно, я никогда не говорил тебе этого, но ведь я был без ума от тебя, честное слово.

— Ты шутишь?

— Вовсе нет. Ты и теперь красавица — эти стройные ноги, эти золотые волосы, глаза, улыбка. Несмотря ни на что, ты держишься молодцом. Но ты не подозреваешь, какая ты красотка.

— Никогда я не была красоткой, — сказала я.

— О, да, конечно. Ты — адвокат, это верно. Слушай, Джек, ты — единственная женщина, которая не догадывается, чего она стоит. Перестань тратить время на всяких подонков, выходи за приличного человека и будь счастлива, как я. Может, ты будешь еще счастливее, у тебя будут дети.

— Нет, — сказала я.

— Еще не поздно.

— Поздно. Когда Шеффи было семь лет, я решила, что детей у меня не будет. Обратилась к врачу…

— И ты уехала, потому что несчастье было слишком велико для тебя?

— Тяжело вспоминать это, — сказала я. — Тебе еще налить?

Он кивнул, я взяла у него стакан и направилась в кухню. Я не была уверена, что здорово придумала с этим виски и разговором на все эти темы. Я много лет не была с ним наедине. Пока я оставалась на кухне, он продолжал говорить. Он говорил о Шеффи, о том, как тот помогал ему мыть машину. О, мне было очень тяжело это слушать.

Когда я принесла ему выпивку, он усадил меня рядом и опять углубился в воспоминания. Вспомнил, как горд был Шеффи, научившись кататься на двухколесном велосипеде. Как показывал отцу свои поделки, выставленные в школьном холле. Как хотел знать, сколько всего бабушек и дедушек у него есть, может ли он и Челси называть мамой…

У меня комок подступил к горлу, но я все-таки спросила:

— И он звал ее мамой?

— Нет, Челси сказала, что, хотя она и любит его, и заботится о нем, и даже позволяет себе иногда его шлепнуть, но только ты — его настоящая и единственная мама… Они даже решили, что для него у нее будет особое имя, обозначающее мать — Мадре. И девочки тоже стали ее так звать.

— Да, она выдающаяся женщина, — сказала я. — С ней можно чувствовать себя в безопасности.

— Если бы я не был столь удачлив, Джек, если бы в моей жизни не появились две великие женщины, я не протянул бы так долго. Я бы так и не узнал, что у меня был сын, я жил бы свинья свиньей. И я не был бы теперь с тобой.

На глаза у меня навернулись слезы, я подняла стакан и залпом осушила его.

— Хватит, — взмолилась я. — Не нужно больше вспоминать о нем.

Майк обнял меня за плечи.

— Я делал это не для того, чтобы тебя огорчить. Конечно, мы много не будем об этом говорить, но это наша общая утрата. У меня есть Челс, девочки, все так. Но он был наш, мы оба потеряли его.

Он прижал свою голову к моей и, кажется, он тоже плакал — по крайней мере, беззвучно, не столь драматично, как я. Но разговор на этом не прекратился, напротив — сквозь слезы мы стали вспоминать наших родителей, Шеффины капризы и достижения, похороны.

Я рассказала ему, какие страшные дни, недели и месяцы мне пришлось тогда пережить. Как друзья опасались, что я наложу на себя руки, а я действительно считала, что никто не вправе отнять у меня этой единственной возможности спасения. Я говорила, как не могла подняться с постели, была не в состоянии водить машину, как рыдала дни напролет, прерываясь только для того, чтобы собраться с силами и рыдать снова. Как мои чувства притупились до того, что мне казалось, между мной и жизнью воздвигнута непроницаемая стена. Как тело мое на некоторое время просто умерло, а в душе царило полное опустошение без проблеска надежды и малейшего интереса к жизни. Как я была уверена, что выкарабкаться мне не удастся.

И оказалось, что сама я тоже не все знала. Не знала, что Майк был до того потрясен случившимся, что в ярости хотел разыскать проклятого водителя и учинить над ним жестокую расправу. Только Челси остановила его, хотя он и не помнит, каким образом. Он не решался говорить мне о своих переживаниях, потому что считал, что по сравнению со мной он находится в выигрышном положении — ведь у него была жена и двое детей. Он тоже рыдал от сознания собственного бессилья, терял власть над собой, предавался пьянству. Челси водила его к врачу, ему назначили какие-то процедуры.

— И это помогло? — спросила я.

— Не знаю. Первое время я мог думать только об одном — я хотел оказаться на его месте. Ведь я дважды получал пулю на задании, но оба раза это были простые ранения.

— Майк, он остался у тебя в памяти одиннадцатилетним?

— Да, — сказал он удивленно. — А у тебя?

— У меня тоже. Я не могу представить себе, каким он был бы в тринадцать лет, в четырнадцать.

— Да, мы никогда не узнаем, что было бы с нами, что было бы с ним…

— Почему ты заговорил со мной обо всем этом? — спросила я.

— Когда-то надо было все расставить по своим местам. Мы никогда с тобой не говорили о нем, но я знал, что ты прошла через мясорубку и никогда не забудешь его, как не забуду и я. Нам всегда будет его не хватать. И я обязательно должен был сказать тебе спасибо за те годы, что я мог с ним встречаться. Ты спокойно могла не позволить мне этого, особенно, если вспомнить, как мало внимания уделял я ему, когда он был совсем маленьким.

— Скажи спасибо Челси, это она все устроила.

— Ей я говорил, я не говорил тебе. Благодаря тебе я стал его отцом.

— Я просто использовала подвернувшуюся возможность.

— Не нужно шутить, Джек… — сказал он и взял со стола салфетку, чтобы вытереть пот со лба. — Мы обязательно должны были поговорить с тобой обо всем.

— Ты просто выполнял поручение Челси.

— Ну и что? Да, она сказала, что я не должен скрывать от тебя свои чувства, что мне обязательно нужно услышать от тебя, как тебе тогда было трудно. Но ведь с тех пор, как ты сказала мне, что нам нужно разойтись, это наша первая встреча наедине.

— Первая была в больнице.

— Нет, там с нами был Шеффи.

— Да, ты прав, — сказала я и на миг прижалась к нему.

— Ты должна помнить, что я люблю тебя. Не как сестру, жену или любовницу — нет. Я люблю тебя за то, что ты подарила мне сына, помогла мне стать отцом и была со мной, когда его не стало. Я хочу, чтобы у тебя все было в порядке, а если тебе понадобится моя помощь, я всегда к твоим услугам. — Он взял меня за голову и поцеловал в лоб.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я.

— Не нужно говорить этого.

— Я знаю. Но все-таки спасибо и тебе.

— За что?

Я посмотрела в его влажные глаза:

— За то, что ты дал мне Шеффи. И за то, что ты стал таким милым.

Мы помолчали. Пэтси Клайн тоже исчерпала свою программу. Горела всего одна лампочка, и лед у нас в стаканах почти растаял. Мы держали друг друга за руки.

— Знаешь, о чем я думаю, Джек?

— О чем?

— Я думаю, Шеффи мог бы нами гордиться.

Мог бы. Если бы он вырос…

Глава тринадцатая

Сентябрь готовил мне еще одно потрясение, еще одно действие ужасной драмы. Я могла собрать вещи и уехать сразу же, но меня уговорили остаться — или я сама себя уговорила. Я думала, что это не так уж важно, останусь я или уеду. Я не была уверена, что мой отъезд что-нибудь изменит.

В воскресенье утром, пока Майк принимал душ, я немного прибралась, сделала кофе, вытерла кухонный стол и прямо в халате отправилась за утренней газетой. В конце улицы я видела машины, кружившие в поисках свободного места для стоянки, а ведь было всего семь утра.

Мои газеты всегда были сложены пополам и схвачены резинкой. Какие бы щедрые чаевые я ни давала почтальону, он все равно не удосуживался доносить газету до крыльца, и мне приходилось идти за ней почти до самого тротуара.

Я положила ее на кухонный стол и налила себе кофе. Я устроилась поудобнее, надеясь, что Майк не заведет болтовню с утра пораньше. В воскресенье утром я не люблю никуда торопиться. Я сняла резинку и развернула газету.

Я думаю, мой крик был слышен довольно далеко. Продолжая кричать, я чуть не скатилась со стула — в газету был завернут сморщенный окровавленный палец.

Оправившись от шока, я выскочила на лестницу. Майк спускался вниз с полотенцем через плечо.

— Газета! — закричала я. — В газете отрезанный палец!

Увидев все своими глазами, он на миг утратил дар речи.

— Боже!.. Может быть, он не настоящий, — с трудом вымолвил Майк.

— Только не трогай его! — приказала я.

— Скверная штука, — сказал он с отвращением. — Только не волнуйся. Я сейчас позвоню этому, как там его…

— Боджу, — подсказала я сквозь слезы. — Телефон в этой книге под буквой «Б».

— Этот сукин сын не в своем уме, — бормотал Майк, набирая номер. — Я слыхал о ревнивых любовниках, но это нечто невообразимое. Что же — они не пришивают пальцы обратно? Чем они там занимаются? Прислали его тебе, как выдранный зуб и… Боджа Скалли, пожалуйста. Это очень важно… Майкл Александр. Да, Александр… Я звоню от Джеки Шеппард и это очень важно. Спасибо…

— Почему он сделал это со мной, Майк? Почему? Я не понимаю, чего он добивается.

Майк пристально рассматривал палец, который казался вылепленным из воска. Ноготь был цел и аккуратно подрезан. Он почесал в голове:

— Под какой бы закон это подвести? Хулиганство? Незаконное удаление частей тела? — Я чувствовала, что к горлу подбирается тошнота. Майк продолжал бормотать. — Беспокоящие действия — вот что может сработать. Жаль, что нет закона против идиотизма. Этот тип просто псих.

— Неужели это на самом деле случилось?

— О, ты сделала кофе, — сказал он одобрительно.

— И ты сможешь его пить?

Майк прошел на кухню и наполнил чашку.

— Ты думаешь, я пью слишком много кофе? В моем сознании кофе почему-то ассоциируется с трупами. Но мертвые тела совсем не вызывают у меня потерю чувствительности. Может быть, они раздражают меня, когда они…

— Довольно! Не надо говорить мне, что и когда тебя раздражает. Я не желаю этого слушать.

— Хорошо, как скажешь. — Он снова обмотался полотенцем. — Кажется, я намочил ковер, — сказал он.

— Я тоже, — сказала я.

В этот момент зазвонил телефон и Майк поднял трубку.

— Да, это я, Бодж. Джеки нашла палец в воскресной газете. Да, да, хорошо…

Он положил трубку:

— Бодж едет сюда. Надо бы надеть на себя чего-нибудь.

— Ты не можешь оставить меня одну с этой дрянью.

— Хорошо, Джек, я предложил бы тебе подняться со мной, но, честно говоря, мне кажется, что тебе лучше следить за ним. Это такая чертовщина, что я не удивлюсь, если ты отлучишься на минуту, а, возвратившись, ничего не найдешь. Не брать же его с собой.

— Не брать! — взвилась я. — Конечно, не брать, пусть он и дальше продолжает играть со мной. Но я знаю — это он был у меня. Он звонил мне на работу, поэтому он точно знал, что дома меня нет. Вполне возможно, что он и отсюда звонил мне. А затем он пошутил с моим будильником, так что я проснулась посреди ночи. Он хотел, чтобы я осталась у него до утра, а на случай, если я откажусь, он и придумал этот запасной вариант.

— Слушай, мне нужно надеть штаны…

— И в то воскресенье, в тот вечер, когда я вернулась из Лос-Анджелеса, он тоже звонил мне. Он позвонил, когда я была дома всего час. Знал, что я буду не в себе и наверняка попрошу его приехать и оказать мне поддержку.

— Джек, постарайся успокоиться, а я пока схожу за штанами.

— Он думал, что я у него в руках, что я буду плясать под его дудку, а если я все же попытаюсь сопротивляться, он найдет способ пронять меня и вывернуть наизнанку, показать, на что он способен — даже, если в моем доме будет дежурить полицейский. — Я на миг замолчала. — Почему ты не надеваешь штаны?

Майк задержался ровно настолько, чтобы запереть дверь на засов, а потом потащился вверх по лестнице. Я продолжала молча ходить взад и вперед по коридору. Если бы в окне показалось лицо Тома Уола, я немедленно схватила бы свой пистолет и послала пулю ему в голову. Я была уверена, что этот безумец охотится за мной. Ему нужно было запугать меня до смерти — зачем, не знаю. В глубине души я была убеждена, что он не в своем уме.

А инстинкт самосохранения говорил мне, что я обязана уличить его.

Когда приехал Бодж, я была вне себя от гнева и ужаса. Я была возмущена несправедливостью всего происходящего. Почему такое замышляют против меня, одинокой женщины, изо всех сил пытающейся встать на ноги после смерти единственного ребенка? Мне это казалось просто бесчеловечным.

— Это дело рук Тома Уола и вы не разубедите меня, — заявила я. — Теперь я все знаю об этом негодяе. Я навела кое-какие справки еще до того, как поехала к нему на свидание. А после того, как просмотришь это, сомневаться вообще не в чем. — Я протянула Боджу папку, которую мне привез Майк.

— Послушай, Джек, ты не должна… — запротестовал он. — Бодж, ты понимаешь, она очень возбуждена, я привез ей эти материалы из Лос-Анджелеса, но ты ведь знаешь, что такое полицейские отчеты… Я не собирался афишировать это; если бы не Джек, которой я просто обязан помогать, я бы никогда…

— Я все понимаю, Майк, — сказал Бодж. — Я только взгляну и больше ничего. Дальше меня это не пойдет.

— Да-да, посмотрите, — настаивала я. — И учтите, что дело до сих пор не закрыто. В то время как здесь он разыгрывает из себя миролюбивого плотника, в большом городе до сих пор считают, что он убил свою жену и дочь. Ему не было предъявлено обвинение, но и подозреваемых, кроме него, тоже нет. Это тот еще сукин сын, Бодж. Я точно это знаю.

— Не волнуйся, Джек, — сказал Майк.

— Я больше не могу не волноваться, Майк. В пятницу вечером, незадолго перед тем, как произошел этот «несчастный случай», я танцевала с ним. Он был очень огорчен, что я явилась на праздник вместе со своим бывшим мужем. Он вел себя просто вызывающе, игнорировал окружающих — он даже не поздоровался с Гарри, Робертой и Сью. И вот, пожалуйста! Он спятил из-за того, что я отказалась плясать под его дудку. Черт бы его побрал!

— Джеки, мы все выясним, — сказал Бодж. Он произнес это очень спокойным и убедительным тоном. Я поняла, что совершенно не владею собой, и это еще больше ухудшило мое состояние. Я разрыдалась.

— Она очень расстроена, Бодж. Почему бы тебе не взять эту штуку к себе, сделать анализы, а потом позвонить нам?

— Я расстроена, но я отдаю себе отчет в том, что говорю. Расспросите Уортона — он расскажет вам, как Том гонял на машине с погашенными фарами взад и вперед по его дороге. Уортон не доверяет ему, могу поспорить, он его раскусил.

— Вы имеете в виду тот инцидент с забором? — спросил Бодж.

— И это тоже.

— Это было давно, Джеки, не знаю, на чем они порешили, но к нынешним событиям это не имеет никакого отношения. И я уверен, что Том не занимается тем, что открывает сковородки с бобами в чужих домах.

— И на чем же основывается ваша уверенность? — спросила я сердито.

— На том, что у него не хватило бы на это времени. Кто-нибудь все время видел его то там, то здесь, или же видели его машину. Совсем уверенным я быть не могу, но мне кажется, в этом нет никакого смысла. Я не думаю, что это он.

— А я думаю, что это именно он!

— Такое кого угодно выбьет из колеи, Джеки, — сказал Бодж.

Он забрал с собой проклятый палец, и я смогла перевести дух. Майк тем временем тщательно осмотрел дом. Он обнаружил, что слуховое окно наверху не было закрыто и могло хорошо послужить тому, кто хотел проникнуть в дом, а потом покинуть его. Для этого была необходима лестница, которая хранилась в моем незапертом гараже. В нем не было ничего ценного, поэтому я его и не запирала. И не загоняла в него машину. А мой сад, хоть и не слишком большой, был окружен забором и скрыт от посторонних взоров густым кустарником и цепью высоких деревьев. К дому легко можно было подобраться никем не замеченным.

— Пойдем, Джек, — сказал Майк и, обойдя вместе со мной вокруг дома, объяснил, что даже ребенок мог бы пробраться под покровом ночи к задней двери, найти лестницу в незапертом гараже и забраться через окно внутрь. Кто угодно мог сделать это, а потом отворить засов, убрать назад лестницу и уйти так же тихо, как пришел.

— Только это не было «кто угодно», это был он.

— Я не знаю, Джек, надо подождать с выводами.

— Жалко, что это не пришло ему в голову, когда у меня ночевал Свини.

— Бодж считает, что все эти посещения — дело рук пары подростков.

— И они занимались этим во время школьных занятий?

— А разве их нельзя пропустить?

— Значит, ты не думаешь, что это он?

— То, что я думаю, значения не имеет. Главное, что у нас нет неопровержимых улик. Точно так же тогда, в Лос-Анджелесе не было достаточных оснований, чтобы арестовать его, хотя больше и подозревать было некого.

— А как же палец?

— Ну вот, — сказал он. — Опять ты…

Утро он посвятил тому, что установил на двери новые замки, которые нельзя открыть снаружи, если они заперты изнутри. Благодаря этому я могла не опасаться вторжения, когда была дома.

Затем он научил меня снимать отпечатки пальцев и снабдил всем, что для этого необходимо. Он сказал, что для анализа отпечатков нужен специальный компьютер, но я вполне могу сама снять их и отправить ему в случае необходимости.

— Но зачем мне делать это?

— Видишь ли, отпечатки Лоулера приложены к делу, хотя он и не был под арестом. У него их взяли, когда он служил по военному ведомству. Во всяком случае, если эти дела будут продолжаться и дальше, ты спокойно можешь снять отпечатки сама, не дожидаясь Боджа, который, похоже, не очень склонен заниматься этим делом.

— Надеюсь, мне это не понадобится. Боже, как мне хочется посмотреть, что делается в голове у этого типа. С самого первого дня он держит меня в напряжении. Вначале он мне казался мировым парнем, потом я забеспокоилась, стала себя убеждать, что с ним все в порядке, теперь я уверена, что он сумасшедший. Я готова немедленно собрать вещи и бежать, куда глаза глядят.

— Конечно, ты можешь это сделать, — сказал он. — Ты можешь собрать сумку и уехать со мной, а все остальное мы заберем потом.

— Ты думаешь, мне угрожает опасность?

— Если рассуждать логично, то вряд ли. Но и оставаться здесь у тебя нет особых причин. Место, конечно, неплохое, но жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее, распутывая всякий вздор. Если тебе хочется уехать — уезжай.

— Нет, я не могу уехать, пока во всем не разберусь. Пролитый клюквенный сок и отрезанный палец не собьют меня с толку.

— Только учти, что со временем ты можешь переменить свое мнение на этот счет. Если тебе кажется, что лучше уехать, не размышляй слишком долго.

В таком духе мы проговорили еще два часа, попили кофе, поупражнялись в снятии отпечатков пальцев. Потом я установила автоответчик — на случай, если позвонит Бодж — и мы отправились на ярмарку.

Я немного успокоилась, но, встречая знакомые лица, избегала продолжительных разговоров — я ведь не хотела докладывать кому бы то ни было о том, как я провела утро. Мы взяли небольшой завтрак в одном из киосков и вернулись домой. Майк ел с аппетитом, чего нельзя сказать обо мне. Во время нашего отсутствия Бодж не звонил.

— Если хочешь, я останусь дольше, чем предполагал, — сказал Майк.

— Нет, Майк, завтра ты должен уехать. Здесь тебе делать нечего.

— Если я тебе понадоблюсь…

— Что тогда? У тебя есть жена, дети, зачем тебе толочь воду в ступе? Тем более, вы с Боджем считаете, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Так что довольно об этом. Женщин всегда упрекают в том, что они закатывают истерики по поводу и без повода. Но я не истеричка, понимаешь?

— Может быть, самую малость…

— Нет! — отрезала я. Ни одна женщина не выносит, чтобы ее называли истеричкой.

Бодж позвонил в девять вечера.

— Кто-то проник в морг, — сообщил он, — и отрезал по два пальца с руки и ноги пожилого мужчины, набальзамированного еще вчера. Таким образом, еще три таких же пальца были подброшены в утренние газеты. И тот палец не принадлежит Тому Уолу.

— Откуда вы это знаете? — спросила я.

— Об этом говорит слишком многое. В лаборатории сравнили ампутированный палец Тома и пальцы с того трупа. Джеки, это абсолютно точно. Палец Тома остался в больнице — Тому сперва предложили больницу в Эреваке, где есть специалист, который может пришить палец обратно, но Том отказался. Его выписали сегодня утром, я сам отвез его домой, а Свини отогнал его машину следом за нами. Джеки, — сказал он веско. — Еще до того, как я получил сведения из лаборатории, я знал, что палец, который вы обнаружили, не его.

— Вы уверены в этом? — спросила я спокойно, как только могла.

— Да.

— Кто же тогда сделал это?

— Не знаю, но не вам одной пришлось пережить такое. Может быть, вам не понравится то, что я скажу, но я считаю, что все эти единичные случаи никак не связаны с деятельностью преступных элементов в данном регионе.

— Случаи?

— Случайное хулиганство, может быть. Кто-то заметил, что ваш двор плохо освещен, что вы подолгу отсутствуете…

— Случайность, — повторила я громко.

— У меня была возможность поговорить с Томом. Наверное, мне следовало сказать вам об этом.

— И что вы от него узнали?

— Я спросил его о Лос-Анджелесском деле и он ничего не скрыл от меня. Он рассказал мне все от начала и до конца. И все, что он рассказал, полностью соответствует материалам, находящимся в этой папке. И он прекрасно понимает, что подозрение с него до сих пор не снято.

— И что вы думаете по этому поводу? Как по-вашему — он виновен или нет?

— Джеки, то, что я думаю, совершенно не важно. Даже если бы у меня и было чутье на такие вещи — а у меня его нет — я не могу его ни в чем обвинять. И вам тоже не стоит снова и снова возвращаться к этому. Поставьте надежные замки, будьте осторожны, избегайте его, если он вам не нравится… Больше сделать ничего нельзя.

— И я не должна звонить вам, если сиденье унитаза окажется поднятым, а на белой скатерти обнаружится след пролитого вина?

— Джеки, мне вы звоните во всех случаях. Но вы должны понять, что я не считаю Тома Уола, или как там его настоящее имя, ответственным за эти происшествия. И может быть, вам станет легче, если вы будете знать, что он хотел на какое-то время уехать из города.

— Почему?

— Насколько я помню, он и раньше иногда уезжал зимой. И он просил меня время от времени поглядывать за его домом, за мастерской.

Я не знала, радоваться мне или нет. Я была слишком утомлена, чтобы разобраться в своих чувствах.

— У меня много дел, Джеки, — сказал Бодж. — Ваш муж еще здесь?

— Бывший муж, Бодж. Да, он здесь.

— Пусть найдет меня вечером или завтра утром, я покажу ему то, что обещал.

— Хорошо, Бодж. Почему они не попытались пришить палец обратно?

— Семьдесят пять процентов за то, что палец будет действовать. Но Том не застрахован от несчастных случаев, и он решил не тратиться ради того, чтобы отдать себя в руки хирурга. Не очень-то разумно, верно?

— Не очень разумно, — повторила я.

И еще одна ночь с Майком и двойным виски. Я чувствовала себя идиоткой, я совершенно потеряла уверенность в себе. Эта уверенность больше не годилась ни к черту. Как можно настолько ошибаться в людях? Майк сказал, что просто у меня не было достаточной практики такого рода. А он через подобное проходил не раз. Иногда позволяешь ускользнуть настоящему преступнику, потому что перед этим подозревал невиновного. И вполне возможно, что двенадцать лет назад, в Лос-Анджелесе, это преступление совершил кто-то вообще неизвестный, не Том и не Девэлиан.

— Поэтому нужно снова и снова работать с показаниями. Ни в чем нельзя быть уверенным, нужно подождать. Может быть, старая миссис Райт забирается в чужие дома…

— И отрезает пальцы у трупов?

— Вот-вот. Если тебе что-то мешает, нужно стараться избегать этого. Ничего другого тебе не остается.

Спала я плохо. Давно у меня не было такого дурацкого дня. Если бы мне не подбросили этот палец, я бы не выдала Боджу документов, которые привез Майк. Я могла спокойно держаться подальше от Тома Уола и его подозрительной истории.

В понедельник я сообщила Роберте, что побуду дома, пока не уедет Майк. Спала я дольше, чем обычно, но едва ли значительно поправила свое самочувствие.

Майк врезал новые замки в гараже и поставил новые запоры на окнах. Он повидался с Боджем и вернулся довольно мрачный.

— У меня есть еще одна мысль, но, если ты думаешь, что все это глупости, пожалуйста, не скрывай от меня, — сказала я.

— Брось, что там еще?

— Я хотела бы вместе с тобой навестить Тома Уола. Я хочу сказать ему, что была очень испугана, поэтому и рассказала Боджу о его прошлом. И я хочу еще раз сказать ему, что мы не сможем быть друзьями, хотя нам и необязательно ругаться, если мы случайно встретимся в городе.

— Хорошо, — сказал он после небольшого раздумья. — Давай сделаем это.

Глава четырнадцатая

По дороге к Тому Майк пребывал в весьма бодром состоянии духа, я же сосредоточенно обдумывала, как и что должна буду сказать. Когда мы подъезжали к развилке, я заметила в поле Уортона — он то ли загружал сено в свой фургон, то ли считал коров, не знаю, чем там обычно занимаются фермеры. Крыша его дома была хорошо видна от развилки, и шум проезжающей машины и тем более лай собак должны быть слышны там. Точно так же, как и в моем случае, нельзя было понять, кто еще мог сделать это. Невозможно было поверить, что в ту ночь, когда я решительно объяснилась с Томом, он совершенно случайно отрезал себе палец, а тот палец, что был завернут в газету, не имел к этому ни малейшего отношения. Я хорошо понимала Уортона — его случай был под стать моему.

Я очень удивилась, увидев Тома на улице между его домом и сараем. Похоже, он собирался грузить что-то на свой прицеп. Вокруг стояло несколько коробок и больших мусорных баков, а также металлические ящики — вероятно, для инструментов. Я порадовалась, что мне не придется стучаться в дверь. Закрыв багажник, Том замер на месте.

Его палец был забинтован и рука висела на повязке. Лицо его было угрюмо, большой палец здоровой руки засунут за ремень брюк. Невозможно было предугадать, каким он будет на этот раз — скорее всего, будет изображать убежденность в своей правоте и искренность, даст понять, что он все понимает, хотя и не сдерживает справедливого негодования.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Майка. Майк бы в спортивном костюме и мягких кожаных туфлях. Его пистолет был при нем, не знаю только, заметил ли его Том.

— Как твой палец? — спросила я осторожно.

— Что тебе от меня нужно, Джеки? Что еще ты хочешь узнать?

— Не надо волноваться, — сказал Майк. — Она приехала, чтобы объясниться.

— Объясниться? По-моему, все ясно и так. Я не собираюсь продолжать в том же духе. То ты приглашаешь меня на обед, то начинаешь избегать меня, то делишься своими проблемами, как с лучшим другом, то посылаешь шерифа допросить меня. Я не знаю, что там с тобой происходит, но хочу, чтобы ты оставила меня в покое.

— Том, я думаю, Бодж сказал тебе, что я нашла в утренней газете?

— И ты серьезно считаешь, что я отрезал себе палец, отвез его к тебе, завернул в газету и был таков? — спросил он, повышая голос. — Даже если ты считаешь меня до такой степени невменяемым — как чисто практически я мог это сделать?

— Я не знаю. Мне было страшно. И произошло это после нашего с тобой разговора. И после того, как мы с тобой провели у меня вечер, кто-то проник ко мне в дом, наполнил бокал соком и пролил его на скатерть.

— И ты решила, что это я? Но почему? Разве за обедом я намекнул на что-нибудь в этом роде? Что заставило тебя подозревать меня в том, что я намереваюсь запугать тебя? Для чего мне надо было это делать?

— Я не знаю, — повторила я, качая головой. — К тому же эти ужасы в прошлом…

— Это была моя ошибка, Джеки. Я рассказал тебе все, чтобы быть перед тобой чистым. Может быть, чего-то мне не следовало говорить, но я думал, что наши отношения будут продолжаться и дальше и не хотел, чтобы между нами возникли какие-то неясности. Но честность не принесла мне пользы. Ты по-прежнему ищешь, что бы такое еще обернуть против меня?

— Я не хотела ничего оборачивать против тебя. Я только хотела чувствовать себя в безопасности.

— То же самое ты говорила, когда мы танцевали с тобой. И, кроме того, ты сказала, что не могла позволить мне охранять тебя, когда я пытался предложить тебе это. Знаешь, Джеки, я не такой уж покладистый. Но я пытался вникать и прислушиваться к чужому мнению. Ты меня вылечила. Пройдет немало времени прежде, чем я смогу отнестись к кому-то с вниманием.

— Бодж сказал мне, что ты собираешься уехать.

— Да, я поеду во Флориду, — сказал Том нетерпеливо. — Там потеплее, да и обстановку надо сменить.

— А как же твои любимцы? — спросила я. Он посмотрел на меня так, словно не понимал, о чем я говорю. — Лошади… Пэт и Санни?

— Предлагаешь приезжать и задавать им корма? Не волнуйся, о них позаботятся. Лошади будут на конюшне, а собак я отдам.

Я наклонила голову. Не могла я доверять ни одному его слову. Я даже не верила, что собаки принадлежат ему, что у него есть свои лошади. Еще одна ложь, не больше.

— Видишь ли, сказала я. — Я не думаю, что Бодж будет придавать особенное значение тому, что случилось с тобой в Лос-Анджелесе. Ты напугал меня, твое поведение на танцах было таким враждебным.

— Оно не было враждебным, Джеки. Просто я растерялся. Все было так неожиданно. Ты стала меня избегать, сказала, что не собираешься идти на праздник, а потом вдруг появилась там с незнакомым мужчиной. Согласись, у меня не было причин для особенной радости. Я чувствовал себя обманутым, но враждебности во мне не было.

— Том, у меня были подозрения относительно тебя и я не могла не поделиться ими. Пойми, ведь я адвокат.

Он издал звук, одновременно напоминающий стон и горький смех.

— Само по себе меня не очень беспокоило, что ты наводила обо мне справки. И то, что ты пересказала всю мою чертову историю Боджу Скалли — мне на это наплевать. Но сколько же можно к этому возвращаться? Ведь они все равно мне не верят.

Я наклонила голову — у него в глазах стояли слезы.

— Я убил свою жену, я задушил свою четырехлетнюю дочку и уложил ее в одну постель с матерью — так? Боже, ты знаешь, я первым увидел это и мне никогда не забыть этой ужасной картины.

Теперь уже я заморгала, чтобы удержать навернувшуюся слезу. Я была в морге, чтобы опознать своего сына. Никто лучше меня не мог понять его.

— Мне очень жаль, — сказала я искренне.

— Но ты понимаешь, сколь мучительно считаться виновным лишь по той причине, что больше некого подозревать? Моя собственная семья до сих пор не убеждена в моей невиновности.

— Мне жаль, что с тобой случилось такое.

— Я был удивлен, что им не удалось упечь меня. Ведь ты понимаешь, что это не так уж трудно. Но они исковеркали мне жизнь. Каждому, кто заинтересуется этим делом, они скажут, что подозревают меня. Но я здесь ни при чем! Ведь есть доказательства, черт возьми! Есть доказательства, что этот тип… — он осекся, но я знала, что он имел в виду. Если Девэлиан смог выбраться из больницы, чтобы устроить пожар, он мог проделать то же, чтобы совершить убийство. Но ни тогда, ни теперь этот аргумент не имел силы. — Забудь обо всем, — сказал он. — Я говорю сам с собой…

— Я только хотела объясниться. Не знаю, что еще сказать.

— Может быть, ты хочешь сказать, что тебе очень жаль? — спросил он, прищурившись.

— Да, хочу. Мне очень жаль, что настроила тебя против себя. Жаль, что ты получил такое увечье. Но то, что я сделала, я сделала потому, что сама была до смерти напугана. И если что-то подобное будет продолжаться, я опять буду держать Боджа в курсе. Так будет лучше.

Он засмеялся и покачал головой:

— Я тебе не верю. И лучше от этого не будет. Знаешь, на что это похоже, когда человек, которому ты нравишься и который тебе доверяет, вдруг начинает считать тебя убийцей? И не обычным, если так можно выразиться, убийцей, а таким сукиным сыном, который способен убить свою жену и своего ребенка.

— Том…

— Я вернулся домой в четыре утра и нашел жену и дочь мертвыми! Дверь была открыта, а жена и дочь мертвы! Но это еще не все. Мало того, что я потерял самых близких людей, а убийца шпионил за мной. Нет, все вдобавок обернулось против меня же, потому что этим чертовым полицейским некого было больше подозревать — только меня! И чтобы я никогда уже не знал покоя, они до сих пор не закрыли дело!..

А ты, Джеки, мне еще что-то объясняешь! Ты хоть на минуту задумалась, почему я старался держать это про себя? Понимаешь ли ты, что это такое, когда никто не доверяет тебе? На что это похоже, когда человек, с которым ты ложишься в постель и надеешься быть счастливым, присоединяется к тем силам, которые превращают твою жизнь в ад?

— Пойдем, Джек, — сказал Майк. — Довольно.

Я повернулась, чтобы уйти. Надо было предполагать, что этим все кончится. Нечего было рассчитывать, что нам удастся поговорить спокойно.

— Держись от меня подальше, понятно? Держись от меня подальше и занимайся тем, что касается только тебя!

Майк должен был забросить меня домой, а потом взять курс на Денвер, откуда ему предстояло лететь в Лос-Анджелес. Прошло минут пять-десять прежде, чем он заговорил.

— Как ты себя чувствуешь, Джек?

— Ужасно. А ты?

— Я? У меня, конечно, есть кое-какие сомнения, но ведь так и должно быть.

— Что за сомнения?

— Ты не понимаешь? Плохи твои дела…

— Я понимаю, — сказала я. — Ты имеешь в виду ту игру, в которую мы с ним играли? Сначала он сказал, что откровенничал со мной, потому что считал, что нас связывают тесные отношения, потом пришел в ярость от того, что я пыталась что-то разузнать сама, потом он раскаялся в этом и просил прощения, рассказал еще много нового, а потом совершенно спятил.

— Мне хочется задать тебе один вопрос, Джек. Представь себе, что тебя обвиняют в убийстве — в ужасном убийстве. И, хотя ты невиновна, никто тебе не верит. В конце концов тебе это надоедает, ты изменяешь имя, переезжаешь подальше и начинаешь новую жизнь. Ответь мне, станешь ли ты говорить об этом хоть кому-нибудь? Я имею в виду, если ты не хочешь к этому возвращаться, будешь ты рассказывать о деле со всеми подробностями?

— Нет. Но может быть, он хотел быть честным и рассказать мне об этом прежде, чем мы всерьез увлечемся друг другом.

— Может быть… А если бы он не рассказал?

— Я бы сама узнала.

— Как?

— Роберта все знает. К тому же пару лет назад он сам хотел, чтобы Роберта помогла ему оформить иск против штата Калифорния…

— Джек, зачем ему это понадобилось?

Я задумалась.

— Может быть, он хотел доказать несостоятельность судебных властей до того, как сможет доказать, что убийство совершил не он?

— Ну и…

Я пожала плечами:

— Может быть, Роберта отговорила его и он отказался от своих намерений.

— Концы с концами не сходятся. Если он чертовски не хотел, чтобы кто-нибудь знал о том, что с ним произошло, и если для него настолько мучительно, что его держат под подозрением, для чего он все-таки это рассказывает? Зачем он идет к адвокату в том городе, где собирается начать новую жизнь под другой фамилией, и выкладывает этому адвокату то, что больше всего на свете желает скрыть?

— Он мог быть уверен, что Роберта не станет разглашать секреты своих клиентов.

— И поэтому он рассказал обо всем еще и тебе?

— Я работаю в той же конторе, имею доступ к делам. И, поскольку он намеревался сойтись со мной покороче, а я могла сама наткнуться на его дело, он решил опередить меня и рассказать, как все было. Может быть, это и разумно.

— Если тебе кажется это разумным, тогда другой разговор. Но если бы я был на его месте, я бы отправился не к Роберте, а к какому-нибудь адвокату в Денвере. Если я не хочу, чтобы кто-нибудь что-нибудь знал о моем деле, я едва ли стану обращаться к адвокату в таком небольшом городке. Если, конечно… если я не хочу, чтобы кто-нибудь знал об этом.

— Но ведь невозможно успеть и в том, и в другом: нельзя одновременно хранить тайну и разглашать ее.

— Если ты не считаешь себя сверхчеловеком или не хочешь показать, что имеешь право на особое уважение. А может быть, он и хотел сохранить все в секрете, но в то же время не мог держать это про себя. Во всяком случае, он сам во всем виноват, а ты здесь ни при чем.

— Спасибо. Я знала, что ты поймешь меня.

— Ты рада, что он уезжает?

— Мне жаль, что все так вышло. Я совершенно сбита с толку. Вначале я подозревала его, потом была уверена, что с ним обошлись несправедливо, потом я считала, что он убийца, теперь мне его жалко. Я ничего не понимаю.

— Думаю, в этом и состояла его цель. Судя по всему, он ловкач хоть куда, и тебя уже стало основательно засасывать. Держись от него подальше.

— Разумеется, — сказала я. — Тем более, что он уезжает.

— А ты по-прежнему собираешься здесь оставаться? Здесь неспокойно.

— Везде неспокойно, — вздохнула я. — Пока что меня ни разу не ограбили, не изнасиловали, на меня не нападали на улице. В Лос-Анджелесе страшнее, чем в Коульмене. Там скорее станешь жертвой преступления, чем здесь.

— Да-да, конечно. — Он присвистнул. — Взгляни на эти горы, на эти деревья. Им нет конца. Бродя там, можно много дней не встретить ни одного человека.

— В Коульмене много туристов, охотников, альпинистов.

— Но здесь есть и другое, Джек. Скоро об этом напечатают в газетах, и я спросил Боджа, можно ли предупредить тебя заранее. — Я насторожилась. — Дело в том, что убийство Портер связано с другими убийствами. Похоже, что здесь, в Колорадо, действует один убийца и Кэти Портер не единственная его жертва. В окрестностях Коульмена не найдено ничего, но тот факт, что Портер увезли отсюда, возможно, прямо из ее собственного дома, весьма неприятен для Боджа. Похоже, она была первой из тех, что были убиты таким образом.

— Боже, так она не одна?

— Кажется, всего найдено восемь трупов, и обстоятельства смерти совпадают во многих подробностях. Во всех случаях тела были обнаружены в лесной зоне неподалеку от небольших городов. Все были похоронены в одежде, с кольцами и другими украшениями.

— Со связанными руками и мешком на голове?

— Этого мне не сказали. А что — Кэти Портер была найдена в таком виде?

— Да, — ответила я. И спросила его, что сказал на это Бодж. В сущности, данные, которыми они располагали, ни к чему их не привели. Но Майк отметил, что, хотя сходные методы и могут связать одного убийцу со многими преступлениями, но их недостаточно, чтобы очертить поле его деятельности. Он вполне может совершить убийство, которое не соответствует его почерку. Если полиция считает, что убийца один, во всех случаях должно быть что-то общее. Все восемь женщин в возрасте от восемнадцати до сорока лет были задушены и похоронены в своей одежде, семеро из них исчезли неожиданно.

Женщина, проживавшая в Геннисоне, небольшом городке к юго-западу от нас, видела незнакомого мужчину, входившего в дом ее соседки. Она не запомнила, как он выглядел, приехал ли он на машине или нет. Она приняла его за посыльного из магазина. Тело соседки было найдено в овраге, в девяносто пяти километрах от города. Служащий на автозаправочной станции видел другую женщину, пропавшую без вести, в одной машине со священником. Самую молодую из всех тоже видели в остановившейся машине и подумали, что она отправилась куда-то «автостопом». Ее тело нашли в пятидесяти километрах от того места, где ее видели в последний раз.

— Судя по всему, — сказал Майк, — жертвы добровольно следовали за своим убийцей. Знали они его раньше или нет, значения не имеет. Кто угодно сел бы в машину со священником или полицейским.

Я нервно сглотнула слюну. Я могла бы сесть в машину со священником.

— Что же предпринимает Бодж?

— Расследуя дело Портер и ища недостающие связи, он обращался в полицию штата. Когда он находил что-нибудь важное, он в первую очередь сообщал им, а они передавали выше. Я не стал спрашивать его, участвовал ли в этом Брэд Кремп, думаю, это вполне возможно. Главное, им нужно связать все детали и попытаться опередить события. Но здесь ничего не напоминает Голливудские штучки. Никто не оставлял следы поцелуев на лбу у своей жертвы. И никто втайне не желал быть пойманным. Убийца убивал, а не шутил шутки с полицией. Причем методы менялись в соответствии с обстоятельствами. Странно только то, что их всякий раз столь тщательно хоронили — это говорит о том, что все планировалось заранее. Обычно жертвы бросают прямо на месте преступления.

Из восьми женщин только две проживали в одном городе, Лидвилле, не очень далеко отсюда. И Бодж попытался выяснить, не случалось ли там что-нибудь подобного — ты понимаешь: непрошенные вторжения, пропавшие пальцы и прочее. Он хотел, чтобы я передал тебе — там этого не было. И еще он хотел, чтобы ты поняла, что у него нет оснований полагать, будто убийца — кто-то из местных. Гораздо более вероятно, что он живет в крупном городе, где легче оставаться незамеченным и пользоваться разными машинами. Так что не отлучайся далеко и не спеши открывать дверь. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я.

— И кроме того… теперь это может показаться глупым, но хорошо бы тебе обзавестись радиотелефоном.

— Зачем?

— Ничего более надежного мы не можем придумать, — сказал он. — Ты будешь держать его в своей сумочке и сможешь звонить откуда угодно в случае опасности. Конечно, если ты будешь в горах, это может вызвать некоторые затруднения с приемом, но в остальных случаях должно сработать.

— Ты пугаешь меня, Майк.

— И никому не говори, что он у тебя есть.

— Значит, ты считаешь, что я могу стать вероятной жертвой этого типа?

— Да нет, просто нужно быть настороже. У тебя надежные замки, пистолет… Давно ты им пользовалась?

— Давно, не меньше года назад.

— Надо будет потренироваться прежде, чем я уеду. Я спрошу Боджа, где это можно сделать.

— Послушай, никто ничего не знает о том, что у меня есть пистолет, а тут мы с тобой…

— Бодж говорил, что недалеко от города есть место, где многие упражняются в стрельбе. Бодж все равно не станет распространяться на эту тему, и кроме того, он сам там учил стрелять Сью. Он не сомневается, что она сможет разрядить весь барабан, если потребуется. И он не станет возражать против тебя.

— А у Челси есть пистолет?

— Нет. И свой пистолет я запираю в ящик, когда нахожусь дома. Девочкам я, конечно, все объяснил, и они не станут его трогать, но тем не менее. Я полагаю, что надежные замки, радиотелефон, хорошо освещенный двор и собака, умеющая лаять, — это все, что нужно для того, чтобы спокойно провести вечер.

Мы помолчали. Когда машина въехала в город, я сказала:

— Ты проинструктировал меня на тот случай, если мне придется встретиться с убийцей. Теперь можешь ехать.

— Нет, сначала мы должны удостовериться, что ты владеешь своим оружием. Заедем к тебе и заберем пистолет.

— Он у меня с собой, — сказала я и раскрыла сумочку.

— Ты даешь, Джек!

— Я просто не хочу, чтобы у меня его украли. Дома я его прячу, но с тех пор, как начались эти вещи, я предпочитаю держать его при себе.

— Джек, если ты собираешься жить одна в этом городе, ты должна уметь постоять за себя. С этим ничего не поделаешь. Пожалуйста, больше не оставляй незапертыми окна, гараж и прочее, не ходи на свидания с темными личностями. И не будь слишком доверчивой.

— Я никогда не была доверчивой, — сказала я.

— Будь жесткой и несговорчивой.

— Я такая и есть.

— Ну и хорошо. Постреляем, и я поеду.

Часа через полтора я крепко обняла его на обочине дороги перед домом. Я немного всплакнула и сказала ему:

— Спасибо, Майк.

— Пока, Джек. Все будет в порядке.

Глава пятнадцатая

Следующие две недели прошли спокойно. Никто не пытался проникнуть в мой дом. В принципе сделать это можно было только одним способом — через парадный вход. Иначе пришлось бы выбивать стекла или ломать стены. Много лет назад я видела кино, в котором для того, чтобы определить, открывалась ли дверь в отсутствие хозяина, перед ней натягивали тонкую нить. Я воспользовалась этим методом и провела серию экспериментов, которые убедили меня, что, пока я была на работе, дом мой сохранялся в неприкосновенности.

Кроме того, когда я была дома, я тщательно проверяла все замки и запоры на окнах — ни малейшее изменение не ускользнуло бы от моего внимания. Конечно, деятельность такого рода не слишком успокаивает нервы, кроме того, она предъявляет повышенные требования к памяти. Стакан, передвинутый с одного края стола на другой, может потребовать значительных затрат умственной энергии, пока вы не вспомните, что поздно ночью выходили выпить воды.

Услышав от Боджа, что я — не единственная жертва таинственных посещений, я почувствовала какое-то странное удовлетворение. Я перестала считать себя чем-то исключительным. Если бы я знала, что посещения продолжаются после отъезда Тома, я бы перестала подозревать его. Но они прекратились. Было похоже, что газетные публикации сыграли положительную роль в изгнании призрака.

Убийство Кэти Портер также освещалось в печати. Оно прямо связывалось не только с убийствами тех женщин, чьи тела были найдены. Многие женщины, кроме этих восьмерых, исчезли при таинственных обстоятельствах, и их судьба была неизвестна до сих пор. В разных статьях повторялись рассказы о женщинах, исчезнувших во время прогулки по магазинам, мытья машины или просто из дома. Точное число пропавших не называлось. Говорилось, что в некоторых случаях женщины сами решались покинуть привычные места. Было неясно, сопровождал ли их любовник, подвергались ли они насильственному вывозу, убивали ли их или они исчезали по своей воле. И мне было непонятно, идет ли речь о восьми женщинах или же — о восьмидесяти… Но, когда информация была исчерпана, статьи сами собой прекратились.

Было установлено, что пальцы с того трупа были отрезаны обыкновенными садовыми ножницами. И эти ножницы обнаружили в машине у Билли среди других инструментов. Бодж, конечно, сказал, что это подлог, Билли вне подозрений, но сам Билли переживал это очень тяжело. Видя кого-нибудь из нас, он качал головой и плакал. Хорошо, что приближалась зима: тогда в его услугах не будет надобности.

Чем холоднее становился воздух и чем больше листьев теряли деревья, тем спокойнее и тише становилось в городе. Однажды я ужинала у Роберты, и на обратном пути домой у меня спустила шина. Несколько минут дорога оставалась пустынной, а потом откуда ни возьмись появился многоуважаемый Бад.

Когда он остановился около меня, я в отупении смотрела на колесо. Хотя я и открыла багажник с инструментами, я не имела ни малейшего представления о том, что мне делать. В Лос-Анджелесе такое затруднение было бы улажено в один момент.

— Какая удача, — сказал он, выходя из машины. — Со дня нашего знакомства я мечтаю встретить вас совсем одну на проселочной дороге.

При этих словах я мигом вскочила в машину, захлопнула дверь и стала набирать номер Роберты и Гарри. Бад остолбенел. Пока я вслушивалась в короткие гудки, он постучал в окно. Я подумывала о том, чтобы позвонить шерифу, но ждать патрульной машины, по всей видимости, пришлось бы долго. На всякий случай я произнесла в трубку несколько слов, чтобы дать ему понять, что я сообщила кому следует о своем положении.

— Джеки, эй, Джеки, — беспокойно повторял он.

Нельзя сказать, что Бад Уилкокс наводил ужас на людей. Тем не менее, я испугалась. Женщины часто попадают в беду, стараясь быть вежливыми и не оскорбить чьих-то чувств. Поэтому я направила пистолет на верховного судью и приказала ему сменить колесо.

Бад отошел в сторону, бормоча:

— Боже, вы не в своем уме…

— Здесь убивают женщин, а вы радуетесь, что встретили меня без свидетелей, — сказала я, выходя из машины и сжимая в одной руке телефонную трубку, в другой — пистолет. — Смените колесо, ваша честь, и не говорите мне ничего.

Он сделал все, что требовалось, и, думаю, после этой ночи у него пропала всякая охота волочиться за мной. Две недели спустя я встретилась с ним в суде. Он хмуро проследил за моим перемещением и спросил:

— Надеюсь, вы не вооружены, мисс Шеппард?

Я довольно долго чувствовала себя идиоткой. Я не знала, чего от себя еще ждать. Ведь кто-то на самом деле убивал женщин, а Бад выбрал весьма неудачное время и место для своих шуток. Когда я обо всем рассказала Роберте, она смеялась до слез. Никогда, ни до, ни после я не видела, чтобы она так смеялась.

Иногда я по-прежнему заезжала в кафе перед работой. Бывала у Сью Скалли, собирала яблоки и училась делать яблочный соус. Устроила пикник около своего дома, пригласив всех соседей — шесть супружеских пар вместе с детьми. Я звала и старую миссис Райт, но она не явилась. Я собиралась донимать ее своим дружелюбием до тех пор, пока она не сдастся. Но это тоже было одним из моих многочисленных планов, которым не суждено было осуществиться.

Затем стали съезжаться охотники, и в городе опять стало шумно и беспокойно. Октябрь — традиционный месяц лосиной охоты. Мне кажется чудовищным стрелять этих величественных животных, но охотники приносят городу доход. Родителям посоветовали внимательнее следить за детьми и не приближаться к районам возможной охоты, чтобы не пострадать от случайного выстрела. У шерифа и его помощников было полно работы по проверке и выдаче разрешений. Был установлен постоянный надзор за потреблением алкоголя.

Для маленького сонного городка, окруженного девственными лесами, охотничий сезон означает вторжение огромного количества машин, фургонов, людей в красных куртках с оружием на плечах. На всех дорогах, ведущих к долине, дежурят охотники, караулящие лосей. Мои ближайшие знакомые, независимо от того, участвуют ли они во всем этом, встречают охотничий сезон со смешанными чувствами. Гарри, Бодж и Свини не прочь поохотиться, но им приходится следить за охотниками, поэтому у них редко хватает время на собственную охоту. Немало охотников вооружены луком со стрелами, а многие — только кинокамерой.

Я наблюдала за вторжением охотников с ужасом. Они прибыли для того, чтобы поубивать вдоволь и уехать обратно. Я совершенно не могла воспринимать охоту иначе, чем убийство. Даже самые вежливые, привлекательные и хорошо одетые из охотников пугали меня.

И вот, в самый разгар сезона разразилась трагедия. Рано утром Уортон, одетый в свой старый коричневый рабочий костюм и коричневую бейсбольную шапочку, был убит недалеко от своего дома выстрелом в голову с расстояния в сто метров. Выстрел был произведен из винчестера 270-го калибра, и обстоятельства не оставляли сомнения в том, что это был не шальной выстрел, а грязное убийство.

Оружие принадлежало некоему Роберту Руперу. Вместе с шестью приятелями они разбили лагерь в нескольких километрах к западу от ранчо Уортона. Когда в это утро они встали, чтобы отправиться на охоту, винтовки Рупера не оказалось на месте. Они поискали ее во всех ближних лагерях, как будто могло случиться, что Рупер забыл ее там. Тем не менее этот «поиск» был записан в их пользу, когда они появились в конторе шерифа, чтобы подать жалобу.

Но они опоздали с ней — к десяти утра тело Уортона было найдено другими охотниками, и на ранчо побывал Бодж. По положению тела было определено направление выстрела — его произвели из густых зарослей, где на мокрой, поросшей мхом земле и обнаружилась потерянная винтовка.

В последующие дни разгорелись жаркие споры. Охотники, «потерявшие» винтовку, накануне основательно нагрузились спиртным. Они этого и не отрицали. Они говорили, что ничего не пили во время охоты, однако Свини, к которому они явились, чтобы доложить о пропаже, держался иного мнения.

Действительно ли они потеряли ружье? Или же оно было кем-то украдено? Или Рупер сам по ошибке выстрелил в Уортонских коров, а попал в Уортона? Не пытался ли Рупер или кто-то из его приятелей стрелять дичь вблизи ранчо Уортона несмотря на то, что это было запрещено? Произошло ли все по небрежности, недостатку опыта или же в силу преступного замысла?

В течение нескольких дней непрекращающихся споров каждый из семи мужчин свидетельствовал в пользу другого, и Бодж не мог арестовать Рупера по подозрению в убийстве. Но он задержал их за нарушение правил охоты и права владения. Семь разрешений на охоту были аннулированы. Потом они выехали из города в сопровождении Боджа. Когда они оказались на границе округа, Бодж остановил машину и сказал:

— У нас не принято вести себя так, как привыкли вы. Мы не напиваемся и не вытворяем таких штук. Поэтому, если вам когда-нибудь удастся получить разрешение на охоту, держитесь подальше от моего округа.

Я рассказываю об этом по чужим свидетельствам, возможно, при этом и было добавлено несколько крепких словечек, но в общем все это очень похоже на Боджа.

Уортон оказался тяжелой потерей для многих. Да и мне было нелегко наблюдать, как Лип, Бодж, Гарри, Джордж и другие борются со своими чувствами. Они не привыкли много говорить и давать волю переживаниям, они скрывали их под маской веселья, поддразнивая друг друга.

Во время похорон подбородок Боджа подрагивал. Джордж Стиллер всхлипывал, уткнувшись в плечо своего отца. Лип и Николь с шестью детьми тоже были здесь, казалось, им всем пришлось поддерживать Липа, он был совсем никуда. Но хуже всех, по-видимому, было Гарри. Глаза у него покраснели, губы дрожали. Когда гроб опустили в яму, он повернулся ко мне и со слезами на глазах пробормотал:

— Уортон, сукин сын, ни разу в жизни не пропустил меня вперед.

Роберта, не двигаясь, стояла рядом с ним. Она явно относилась к той категории женщин, которые находят изъявление чувств затруднительным. Я подумала, что когда-нибудь — наверное, довольно скоро — я буду стоять рядом с ней, когда придет время проститься с Гарри…

Это несчастье крепче привязало меня ко всем этим людям. По рассказам Тома Уола, я представляла себе Уортона злобным и отталкивающим стариком. Но хоронили мы совсем другого человека. Все три его сына и дочь приехали, чтобы проститься с отцом. Вместе со своими детьми они образовывали весьма внушительную и приятную компанию. Два обитателя уортонского ранчо весьма удивили меня: Пэт и Санни оказались собаками Уортона. Не понимаю, зачем Том вводил меня в заблуждение.

Бревис Вильгельм Уортон умер семидесяти лет от роду. Его старший сын, Вильгельм, или Уилл, был сорокавосьмилетним дантистом, в свою очередь имевшим четверых взрослых детей. Второй сын, Митч, архитектор с двумя почти уже взрослыми детьми, приехал вместе со своей бывшей женой — несмотря на то, что они состояли в разводе, отношения между ними оставались вполне дружескими. Дочь Юния, домашняя хозяйка, вышедшая замуж за руководящего работника, была неразлучна со своими тинейджерами, а самый младший ребенок в семье, сорокалетний менеджер Марк, тоже был здесь со своими тремя детьми. Некоторые из внуков Уортона уже имели детей — это была огромная, дружная и веселая семья, не терявшая присутствие духа и во время печального события.

В доме, где жил Уортон, все комнаты были готовы к тому, чтобы в любое время принять большую семью. Как стало ясно из рассказов и многочисленных фотографий, каждое лето, а иногда и зимой семья собиралась вместе. Уортон не был одиноким и всеми брошенным стариком, он жил полной жизнью.

По рассказам детей, выходило, что он был весьма строгим, но справедливым отцом, охотно помогавшим другим, со вниманием относившимся к природе и заботившимся о земле. Прежде мне не приходилось слышать о его семье, но всем присутствующим на похоронах она была хорошо знакома.

Наследники Уортона предложили разделить домашних животных и кое-какую утварь между его друзьями. Земля будет продана где-нибудь через год, когда будет решено, как продавать ее. Они просили друзей Уортона подумать над этим и написать им о своих соображениях, чтобы никто не пострадал в результате сделки.

Мы проводили в последний путь человека, которого я гораздо лучше узнала и оценила после его смерти. Хотя это и было немного грустно, хорошо, что я вообще узнала такого Уортона.

Люди, бывшие близки в течение десятилетий, не держат зла друг на друга. Врагов у Уортона тоже было не много, и никто из них не пришел на его похороны. Друзья его держались молодцом, хотя в первые дни в кафе и было необычно тихо. У этих людей я выучилась одной важной вещи. Им некогда быть двуличными и предаваться жалости к самим себе. Возможно, несмотря на то, что Гарри говорил мне о себе, он тоже был кем-то обманут или покинут в беде, но при том образе жизни, который он вел, ему некогда было замечать это. Может быть, каждый день его жизни и не начинался величественным восходом солнца, не заканчивался волнующим закатом, но он не знал, что это такое — неудавшийся день.

День Благодарения я провела в обществе Боджа, его друзей и домашних. У Скалли было очень весело, шумно и сытно. Это было одно из первых приглашений, которые я стала получать. Причем никто не настаивал, чтобы я непременно была одна. Меня приглашали к себе Роберта, Николь, клиенты.

Начался лыжный сезон, а вместе с ним появились и новые гости. Я взяла несколько уроков, быстро освоилась и всю зиму принимала гостей из Лос-Анджелеса. Майк, Челси и девочки тоже гостили у меня во время рождественских каникул.

Рождество доставило мне немало волнений. Все же я осталась в Коульмене, хотя после смерти Шеффи и боялась рождественских утренников и не ставила праздничной елки.

Но прошло уже два с лишним года, я жила на новом месте и стала другим человеком. Мои друзья устраивали рождественские приемы, везде царило веселье. Я решилась поставить елку и сама нарядила ее. Я чуть не свернула себе шею, развешивая лампочки перед входом в дом, слава Богу, мне помог Майк.

Я знала, что, вероятно, это будет наше последнее рождество вместе с Гарри. Он по-прежнему был неистощим на шутки, но его здоровье становилось все хуже. Кожа его пожелтела, он терял в весе, и иногда я ловила на себе его бессмысленный взгляд. Он всегда немного сутулился, теперь сгибался крючком. Болезнь делалась для него слишком тяжелым бременем, вероятно, у него начались боли. Все реже его можно было встретить в кафе. Я восхищалась его мужеством и присутствием духа.

Мне хотелось подарить ему что-то такое, что не было бы подарком умирающему. В конце концов я остановила свой выбор на статуэтке, изображающей ковбоя, склонившегося над ягненком. Когда Гарри взял ее в руки, в глазах у него стояли слезы.

Всю зиму я была настороже, но ничего страшного не произошло. Я посетила семь вечеринок, была на четырех открытых приемах. В первое воскресенье после Рождества я устроила вечер у себя — разослала приглашения, развела огонь в камине, зажгла свечи, включила музыку. Все удалось на славу.

Можно сказать, что для меня это было самое счастливое Рождество в жизни. Хотя по отношению к Шеффи думать так и несправедливо. Я получила массу подарков — милых и приятных знаков внимания. Записи, книги, вино, домашний халат, разные мелочи, необходимые в домашнем хозяйстве. Кто-то подарил фартучек, вышитый своими руками, кто-то испек пирог. Таинственный Кремп подарил мне набивного медведя в костюме Санта Клауса. Кроме того, Брэд рассказал кое-какие анекдоты о том времени, когда мой бывший муж только начинал свою службу в полиции. После того, как все от души посмеялись над Майком и его выкрутасами, я почувствовала, что все присутствующие приняли и одобрили нашу продолжающуюся после развода дружбу.

Заметив, что Бодж и Брэд переговариваются о чем-то в стороне от всех, я решила, что Майк был прав, и Брэд находится здесь с секретным заданием, возможно, связанным со всеми этими убийствами.

Первые три месяца года всегда самые напряженные для адвокатов, практикующих в маленьком городке, подобном нашему. В январе, феврале и марте дел было больше, чем в остальные девять месяцев. Начиная с конца ноября и до самой весны в городе не было работы, требующей физического труда, и большое количество рабочих, с утра собиравшихся вместе, чтобы накачаться пивом, создавали правоохранительным органам бездну проблем. Бодж и его помощники были готовы в любой момент выехать на место происшествия.

В конце концов моя практика достигла таких пределов, что я не могла войти в магазин, чтобы не услышать:

— А, Джеки, что вы сделали с теми негодяями?..

Роберта, привычная к таким вещам, не знала моих затруднений. Я совсем перестала появляться в салоне Николь, но, к счастью, постепенно снег начал таять, люди возвращались к работе и напряженность уменьшилась.

В марте Гарри ушел от нас. Было очевидно, что его состояние стремительно ухудшается, хотя он ни на что не жаловался.

Однажды в начале марта Роберта пришла в контору, убрала у себя на столе и сказала:

— Гарри совсем плох. Мне нужно побыть пару недель дома. Я не думаю, что он протянет дольше. Дела, с которыми вы не сможете справиться, передайте Мэтью Сен-Круа или Ричарду Пирсону. — Это были имена двух адвокатов, также практиковавших в городе.

— Роберта, чем я могу помочь?

— Если хотите, испеките для него то печенье, которым вы угощали нас на Рождество. Оно ему понравилось.

На следующее утро я подъехала к их дому с коробкой печенья. Я чувствовала себя неуютно. Протянув ему печенье, я спросила, как его здоровье. Он был мертвенно бледен. Он сидел в кресле перед телевизором с дистанционным управлением на коленях. Когда я вошла, он выключил телевизор.

— Здоровья у меня нет, — сказал он. — Но этого надо было ожидать. Ваше печенье очень вкусное. Скажу по секрету, Берте оно понравилось не меньше, чем мне.

— У вас хороший аппетит? — спросила я.

— Не жалуюсь, Джеки, честное слово. Джеки, вы еще так молоды, не беспокойтесь обо мне. С помощью телевизора я убедился, что будущее светло и прекрасно. Берта говорила, что она пошла в школу права, потому что ей больше ничего другого не оставалось. Я думаю, она имела в виду то, что по телевизору слишком ясно и понятно обо всем растолкуют…

Нельзя было задерживаться долго — очевидно, разговор давался Гарри с трудом. Я нагнулась, поцеловала его в лоб и сказала:

— До свиданья, Гарри.

— Пока, — сказал он. — Еще увидимся.

На миг я остановилась. Я поняла, что он хотел сказать то, что мы оба знали — дни его сочтены. На глазах у меня выступили слезы и я спросила:

— Гарри, Роберта говорила вам, что у меня был сын? Что он умер?

— Да, конечно. Ужасно было услышать это. Но вы молодец, Джеки, нет ничего хуже, чем потерять ребенка.

— Гарри, ведь вы встретитесь с ним, правда?

— Обязательно, Джеки. И я скажу ему, что он может гордиться вами.

Несмотря на рыдания, которыми сопровождалось мое возвращение в контору, я не могла не почувствовать облегчения от сознания, что, возможно, Уортон, Шеффи и Гарри вместе отправятся на рыбалку где-то на небесах и что Шеффи будет хорошо и спокойно с ними.

В свидетельстве о смерти Гарри доктор Хайнс записал: «паралич сердца». Если у кого-то и были какие-то сомнения относительно найденных таблеток или о возможном уговоре между Гарри и Робертой, никто не высказал их вслух. Мы проводили Гарри так же, как незадолго перед тем проводили Уортона. Было много слез, воспоминаний, объятий.

— Город стал другим, — сказал Бодж, вытирая глаза платком.

Насколько мне известно, в эту зиму никто ничего не слышал о Томе Уоле.

Глава шестнадцатая

Как ни строга была Роберта, но кончина Гарри смягчила и ее нрав. Кроме того, мы сблизились с ней — нам обеим пришлось потерять самое дорогое, что у нас было, и остаться в одиночестве. Она говорила, как тихо, спокойно стало дома после ухода «старого пердуна», что она не знает, чем ей себя занять, что делать с ягнятами — был бы жив Уортон, он бы помог. Но она по-прежнему работала в полную силу, что отличало всех моих новых друзей.

Я наконец перестала таить про себя свое прошлое. Мне хотелось, чтобы люди, отнесшиеся ко мне доброжелательно, знали о моей утрате.

Тем временем зима противилась приходу весны. Кое-где уже проклюнулись почки, но неожиданно обрушивался снег. Я решила оклеить стены обоями и заказать новые занавески. Для этой цели лучше всего подходил маленький магазинчик, принадлежавший Бесси Уинтерс.

Зимой я почти ничего не делала по дому. За исключением покупки пары картин, двуспальной кровати для гостевой комнаты и кое-каких мелочей, мой план обновления своего жилища не сдвинулся с места. Но я хотела застеклить веранду, под которую собиралась перестроить заднее крыльцо. Правда, мне было тяжело приглашать еще одного плотника, вот я и ограничилась наведением внешнего лоска.

Я ходила среди выставленных образцов, но окончательного решения принять не могла. У меня была вырезка из журнала с изображением спальни, которая, как мне казалось, отвечала моим требованиям.

— Бесси, не могли бы вы помочь мне, — сказала я.

— Конечно. Только для этого мне нужно взглянуть на вашу комнату, учесть освещение и все прочее. Тогда я скажу вам свое мнение.

— Замечательно, — ответила я. Бесси Уинтерс оказалась очень внимательной и деловитой. У нее была всего одна помощница — ее дочь Сара. Они с мужем и детьми поселились в Коульмене несколько лет назад. Боб, занимавшийся кредитами и займами, был в постоянных разъездах, поэтому собственное скромное дело спасало Бесси от скуки и одиночества.

После того, как она осмотрела мой дом, дала мне дельные рекомендации и я выбрала то, что хотела, я пригласила ее выпить чашечку кофе и поговорить о том, о сем. Город, дети, школьные проблемы, работа ее мужа и моя, а также многое другое — быстро сделали нас добрыми знакомыми. Когда на следующее утро я приехала к ней, чтобы выполнить все формальности, связанные с моим заказом, мне пришло в голову, что она обязательно должна быть в курсе одного дела.

— Бесси, вы наверняка должны помнить одну художницу, жившую здесь года два назад. Кажется, ее звали Айлин?

Лицо Бесси мгновенно потемнело, и в глазах вспыхнуло негодование.

— Элен Бруссар, — поправила она. — Она была моей компаньонкой.

— О, — замялась я, не ожидая такой реакции. Отношения между ними явно не сложились. — Куда она уехала, вы не знаете?

— Не имею ни малейшего представления, — ответила Бесси мрачно. — Она мне не доложилась.

Я поняла, что лучше не продолжать дальнейшие расспросы. В тот раз я так и поступила, всячески укоряя себя за неуемное любопытство. Когда один из моих заказов был выполнен и жалюзи были готовы, Бесси предложила нам вместе завезти их ко мне после того, как она закроет магазин. Поскольку имя ее бывшей компаньонки больше не упоминалось, вид у нее был весьма приветливый. Она даже предложила помочь мне и сразу же установить новые жалюзи на место старых, но я сказала, что и сама с этим справлюсь. Я пригласила ее выпить стакан вина и, хотя у меня не было заранее обдуманного плана, после нескольких глотков проклятый вопрос сам собой сорвался с моих губ.

— Надеюсь, это не слишком большая наглость с моей стороны, но вы так неожиданно отнеслись к моему вопросу об Элен Бруссар…

— Это имя могло сделать гораздо больше, Джеки. Мы расстались врагами, и, если бы я знала, где она, я добилась бы, чтобы ее арестовали.

— Было что-нибудь, касающееся вас лично? Может быть, вам тяжело говорить об этом?

— Да нет, не тяжело, просто я слишком на нее сердита. Но почему вы ею так интересуетесь?

— Конечно, это не просто любопытство. Просто осенью у меня было несколько свиданий с Томом Уолом и он как-то говорил мне о ней. У меня создалось впечатление, что их связывали близкие отношения и он тяжело переживал ее отъезд.

— Бедный Том, естественно, он переживал. Неожиданно выяснилось, что она — воровка и лгунья. Она исчезла среди ночи и забрала с собой все деньги с нашего общего счета.

Бесси Уинтерс жила в Коульмене менее года, потихоньку занимаясь внутренней отделкой своего дома, когда в городе появилась Элен Бруссар и стала выполнять заказы того же профиля. Так они и познакомились — Бесси приехала к ней за кое-какими материалами.

— Она была очень внимательна и не жалела своего времени. Хотя я кое с кем и встречалась здесь, у меня мало было друзей в то время. Кроме помощи школе и хождения по магазинам у меня не было другого занятия, как благоустройство собственного жилища. Когда мы жили в Ричмонде, я уже втайне мечтала открыть свое дело.

Мы быстро сблизились с Элен. Неделями мы бывали неразлучны — по-моему, мы обе истосковались по дружбе. Потом мы начали думать о том, чтобы начать общее дело. Нам обеим пришлось рисковать своими деньгами, и мы сошлись на том, что и ее дом, и мой должны быть выполнены в таком стиле, в котором мы собирались работать. Поэтому, пока у нас не было своего магазина, мы держали все образцы, книги и квитанции у нее.

Постепенно у нас появились первые заказчики. Разумеется, нам приходилось занимать деньги, и Боб нам всячески содействовал. Естественно, в тот первый год ни она, ни я не получили от нашего предприятия никакого дохода.

Через год после того, как они открыли магазин, Элен начала встречаться с Томом, и Бесси очень радовалась за нее. Тем более, что Том охотно выполнял разную плотницкую работу для магазина и заказчиков.

— До того, как она исчезла, я не сознавала, что, в общем-то, ничего о ней не знаю. Я думала, что ее семья живет в Милуоки, но там мы не смогли разыскать никаких следов. Я думала, что с Томом их связывают серьезные отношения, но потом я узнала, что они перестали встречаться за несколько недель до ее отъезда. Мы начали спорить с ней о таких вещах, как расходы на клиентов и оптовиков — она говорила, что ее доход недостаточен. Я могла жить на жалованье мужа, а она — нет. По моим расчетам, за первый год работы магазина каждая из нас получила по двенадцать тысяч долларов чистой прибыли, но я могла откладывать эти деньги, а ей приходилось на них жить. Она становилась все более раздражительной и нетерпимой.

— Она говорила, что вложила в наше дело все свои средства, но теперь ей надо вернуться в Милуоки и работать там. Кажется, я спросила ее, почему она не может быть счастлива с Томом здесь, в Коульмене, но она сразу возразила мне, что, хотя Том и нравится ей, она не собирается связывать с ним своего будущего. Она просила меня никому не рассказывать о ее отношениях с Томом и говорила, что время от времени будет давать мне о себе знать. Еще она сказала, что отказывается от своей половины в деле, но не требует немедленного возвращения своей доли, если у нее будет возможность пользоваться небольшой частью суммы, находящейся на банковском счету: ведь ей необходим начальный капитал.

Потом она собрала вещи и сообщила клиентам, что перебирается в Милуоки, где будет теперь работать.

Она наняла грузовик, который должен был отбуксировать ее небольшой автомобиль. Она сама сидела за рулем — точно таким же образом она появилась и в Коульмене. С погрузкой ей помогали друзья и точно также друзья должны были встречать ее на другом конце пути и помочь с разгрузкой. Единственной неприятностью было то, что по дороге она сняла все деньги с банковского счета и не заплатила за аренду своего дома. Более половины всех денег составляли депозитные вклады клиентов. Нанятый грузовик вернулся пустым, но не в Милуоки, а в Де-Мойн. И нанимала его не Элен Бруссар, а некий человек по фамилии Кайл.

— Вас ограбили, — сказала я.

— И оставили с огромными долгами — я должна была возвращать займы, которые мы делали вместе. Я не знаю, задумала ли она это с самого начала или это пришло ей в голову потом, думаю, я так никогда этого и не узнаю.

Когда я спросила о ней Тома, он пришел в ярость. С ним произошло нечто похожее. Их отношения зашли достаточно далеко, но она никогда не говорила ему, что у нее денежные затруднения, а тем более, что у нее в Милуоки остался мужчина, с которым она временно разошлась, но теперь должна вернуться. Бедный Том, он еще помогал ей упаковываться…

— Это для него действительно был настоящий подвиг, — вставила я.

— Он тогда очень переживал и даже предлагал мне взаймы несколько тысяч, когда узнал, что Элен обокрала меня. Он считал, что в этом есть и его вина. К сожалению, мы никогда с ним не разговаривали по душам. Я думаю, если бы он пришел ко мне и рассказал кое-что из того, что Элен говорила ему, я была бы настороже.

Независимо от того, когда ей в голову пришел план операции, подготовлена она была прекрасно. Через пару лет после отъезда Элен мой муж купил на распродаже домашних пожитков настольную лампу с клеймом нашей фирмы, «Последний штрих», на внутренней стороне абажура. Он ведь завзятый барахольщик. И произошло это в Денвере! Когда он спросил хозяйку, где она взяла эту лампу, та ответила, что на блошином рынке некая пара распродавала целый грузовик мебели и разнообразной домашней утвари. Элен просто вывалила все прямо на дорогу.

— Конечно, у нее должен был быть сообщник, — сказала я.

— Безусловно. Я обо всем сообщила шерифу Скалли, но, честно говоря, Элен провернула свое дело слишком аккуратно. Искать ее можно было где угодно. Даже этот таинственный Кайл, нанявший грузовик, испарился в неизвестном направлении. Когда мы сопоставили данные, которыми располагал каждый из нас, Том сказал, что она все заранее обмозговала. Но я в этом сомневаюсь. Она исчезла, увозя с собой всего лишь сорок тысяч долларов — результат нашей двухлетней работы. Мне казалось, что первоклассный мошенник не мог бы довольствоваться такой суммой. Скорее всего, у нее действительно был кто-то…

— Она нанесла какой-нибудь урон Тому? — спросила я.

— Нравственный урон, прежде всего, — сказала Бесси. — Он вам что-нибудь об этом рассказывал?

— Только то, что он с ней встречался, а потом она ни с того, ни с сего порвала с ним и уехала.

— Неважно, что он там говорил, но он был влюблен в нее. И собирался предложить ей руку и сердце. Они были неразлучны. Все свободное время проводили вместе. Он такой добрый, внимательный парень. Он помогал мне и ничего не брал за добрую половину работы. Он очень тяжело переживал случившееся. Его она тоже использовала в своих целях. Вот только не знаю, в каких именно.

— Почему вы так говорите?

— Чтобы выбраться из города, ей был нужен помощник. Ведь события развивались стремительно, хотя тогда это было незаметно. Она стала держаться натянуто, отмалчивалась, казалась сильно встревоженной. Я думала, что она переживает из-за денежных затруднений, а Том полагал, что из-за того парня, о котором она ему рассказала. Но она, конечно, обдумывала, как лучше осуществить свой план. Это полностью объясняет ее поведение.

— А что говорят другие ее друзья?

— Какие друзья? Насколько я знаю, она ни с кем не была близка. Кроме меня и Тома… Конечно, у нее было много знакомых, но Николь, например, утверждает, что всегда считала ее дешевой штучкой. Никто мне ничего толкового о ней не сказал. Ясно было одно — без всякой видимой причины она решила уехать, что и осуществила. И потребовалось ей на это меньше месяца.

Я наклонилась к ней поближе и сказала:

— Бесси, но можно продолжить поиски. Все еще может увенчаться успехом.

— И Боб, и я — мы тоже так думали. Мы даже обсуждали разные детали с шерифом Скалли. Я уже потеряла около сорока тысяч на этом деле, но была готова нанять частного детектива и, в случае, если бы ее удалось найти, незамедлительно обратилась бы в суд. Но людей, которые не желают платить долгов, очень трудно поймать и это стоит больших денег. Так что я получила хороший урок стоимостью в сорок тысяч. Я решила продолжать заботиться о своих клиентах, но эту боль я унесу с собой в могилу.

Нам с Бесси не суждено было сделаться близкими подругами. Для этого у нас были слишком разные темпераменты. Мне было бесконечно жаль, что талантливый декоратор и прекрасный человек пострадал из-за своей близости с Элен Бруссар. Я предлагала ей свою помощь — я умею нападать на нужный след. Но больше всего меня занимало другое. Ее рассказ заставил меня снова вернуться к мыслям о Томе. У меня появилась новая цель. Я решила во что бы то ни стало доказать, что он не убивал свою жену и ребенка. Конечно, для этого требовалась помощь Майка и, разумеется, время.

Пока я обдумывала свой план, мне ни разу не пришло в голову, что наши отношения могут возобновиться. Его отсутствие ничего не смягчило и не сгладило никаких углов, я слишком хорошо помнила свой страх и постоянную неуверенность, бывшие спутниками наших отношений.

Я затеяла это не потому, что хотела вернуть Тома. Напротив, я не желала его больше видеть. Зимой я встречала гораздо более привлекательных мужчин, знакомство с которыми не вселяло в меня чувства тревоги. И с их стороны не было ни малейшего давления на меня. Возможностей установить близкие отношения оказалось гораздо больше, чем я полагала в начале.

Я не была уверена, что стану докладывать Тому о своих находках. Мне было необходимо ощущение, что эта глава моей жизни завершена окончательно. Я хотела изгнать из своей памяти все подробности того кошмарного месяца, мне был необходим душевный покой.

Роберта поговаривала, что неплохо бы закрыть контору на пару недель, а еще лучше — на месяц, перед тем, как начнется вторжение отдыхающих. После смерти Гарри осталось много незавершенных домашних дел. Но, конечно, она не собиралась ухаживать за цыплятами, коровами и прочей живностью, которую разводил Гарри.

Я была рада свободному времени. Закрыв дом, я отправилась в Лос-Анджелес. Я не собиралась возвращаться слишком скоро. На этот раз я смело гостила у Майка и Челси. По всему их дому были развешаны фотографии Шеффи. Шеффи и я. Шеффи, Тифани и Джессика. Шеффи и его папаша. Шеффи, Челси и Майк.

— Как ты думаешь, много найдется женщин, которые приезжают погостить в город и останавливаются у своего бывшего мужа и его жены? — спросила меня Дженис Уитком.

— Уверена, что не много. Но это очень эффективное средство против того, чтобы снова влюбиться в него. Видя, какой он ленивый, неряшливый, я совершенно от этого застрахована.

— Бедная его жена! Каково ей видеть тебя под своей крышей?

— Челси? — расхохоталась я. — Господи, только благодаря Челси это и возможно. Если бы мы с Майком были достаточно сообразительны, нам обоим следовало жениться на ней. Мы бы сэкономили на разводе и получили наилучшую жену, какая только может быть.

Я рассказала Майку, что все еще интересуюсь делом Лоулера и хотела бы тщательно изучить все подробности. Адвокату не трудно получить разрешение на доступ к документам и магнитофонным записям, другое дело, что всему этому уже двенадцать лет.

Первое, что я сделала, это отыскала в библиотеке его статьи, краткую биографию в одном из старых научных журналов, а в Колумбийском ежегоднике — информацию о его наградах и ученой степени. Часть этих сведений была продублирована газетными отчетами о преступлении. Его фамилия была и в научном биографическом справочнике. Газетные фотографии я уже видела, но в ежегоднике Иллинойского университета двадцатилетней давности была его более ранняя фотография — цветущий, хотя и неулыбающийся юноша.

Томас Патрик Лоулер, доктор философии, родился в Чикаго в 1947 году. Третий сын Джозефа и Рози Лоулер. Окончил колледж в 1970, специализировался в области клинической психологии и в 1975 году получил звание доктора философии. Я прочитала его статьи, опубликованные до 1978 года. Они были ученые и многословные, но, как мне показалось, не лишенные проницательности и достаточно дельные. В основном они были посвящены психологическим испытаниям, что, как он говорил мне, было его коньком. Я узнала некоторые случаи, которые Том мне пересказывал. Большая статья была посвящена анализу того случая, когда человек представлял себе, что он убил своего неполноценного брата.

Автором этих статей должен быть спокойный, внимательный, благоразумный и жалостливый человек. Тем более статьи, которые он писал для женских журналов, напомнили мне о его умении быть чутким. Но я тут же воскресила в памяти и более жесткую сторону его характера.

Он пространно объяснял, каким образом распознать душевную болезнь в любимом человеке — в друге или члене семьи. С особым пафосом доказывал, что необходимо снять клеймо позора с душевных болезней, сравнивая их с заболеваниями других органов. Перечислял приемы, овладев которыми, читатель сможет оказывать помощь тем, кого он любит. Заканчивал он тем, что призывал общество бороться с этими болезнями столь же настойчиво, как с болезнями сердца или раком.

Читать эти статьи было интересно — автор явно хорошо знал свой предмет. В биографической справке, помеченной декабрем 1986 года, он был аттестован как Томас П. Лоулер, «психолог-исследователь, работающий в Орегоне». Для меня этого было достаточно, все соответствовало его рассказу. Именно тогда он и должен был перебраться в Коульмен. И было вполне естественно, что он выбрал для публикации орегонский журнал. Другое дело, если бы в статье было указано, что он работает в штате Мэн.

Мне было интересно, продолжает ли он свои исследования до сих пор? Я имею в виду, продолжает ли он собирать какие-нибудь данные, пусть и без помощи клинических исследований. Его библиотека произвела на меня внушительное впечатление. Книга, которая попалась мне на глаза, была вся испещрена замечаниями и подчеркиваниями. Свой компьютер он вполне мог использовать не только для нужд плотницкой работы — он мог по-прежнему готовить на нем какие-то статьи.

Наконец я добралась до газетных отчетов о преступлении. Ужасные картины предстали моим глазам. Рыдающий Том рядом с полицейским, записывающим подробности убийства. Его фото на похоронах — лицо спрятано в ладонях, пожилая женщина — наверное, его мать поддерживает его за спину. Он, выходящий из полицейского участка в сопровождении своего адвоката. Фамилию адвоката я взяла на заметку — он мог по-прежнему практиковать в Лос-Анджелесе.

Я прочитала статью, посвященную убийству Лоулеров, а также сообщение о допросе Томаса Лоулера как подозреваемого. В статье указывалось, что был и другой подозреваемый, кроме Тома, но полиция не стала разрабатывать эту линию. Тогда-то мне и понадобились судебные отчеты, кроме того, я решила нанести визит в ближайшую психиатрическую лечебницу.

Там мне и пришлось своими глазами увидеть Джейсона Девэлиана.

Глава семнадцатая

Во время моих изысканий голос Тома стоял у меня в ушах: «Но ведь есть доказательства!» Да, доказательства были. Не нужно было далеко ходить, чтобы прийти к выводу, что Том прав: Джейсон Девэлиан угрожал Тому и его семье, затем убил Дженет Лоулер и маленькую Лизу. Возможно, он хотел убить их всех.

Грамотный адвокат не должен тонуть в малозначащих деталях, а сразу схватывать суть дела. Поэтому я отправилась прямиком в департамент транспортных средств. Должна ли я говорить, что мой верный помощник отправился вместе со мной?.. Мы искали адрес Девэлиана в марте 1978 года, накануне убийства. Ему было выслано уведомление о прекращении действия водительских прав из-за неуплаты штрафа — оно было отправлено в лечебницу, в которой он, согласно судебным отчетам, тогда находился. Следующее уведомление было отправлено в другую лечебницу, менее строгого режима, потому что первое вернулось назад. Оставалось только гадать, в какой из этих лечебниц он в действительности содержался.

Я располагала временем, чтобы вникнуть во все детали, и меня сжигала потребность вникнуть во все. Поэтому я начала с самого начала, со следствия по делу об убийстве некой Паулины Рени Зеппало. Судя по всему, обвиняемый подцепил ее в баре, три коротких месяца они где-то сожительствовали, потом она скончалась от ран, полученных в результате побоев. Джейсон Девэлиан был арестован, по его делу было проведено следствие и он предстал перед судом. Одновременно он воспользовался услугами государственного защитника, который потребовал для него психиатрической экспертизы. Экспертом, направленным для этой цели от штата, был Том Лоулер. Когда два эксперта расходятся в выводах, вызывают третьего. Первый эксперт утверждал, что обвиняемый страдает раздвоением личности и нуждается в длительном лечении. По его мнению, он был в ясном сознании только пятнадцать процентов времени, а в другое время галлюцинировал, слышал голоса и приказания от высшего существа и не мог отвечать за свои действия.

Доктор Лоулер провел свои обследования и пришел к выводу, что подсудимый находится в ясном уме и трезвой памяти, хотя и является очевидным социопатом. Лоулер указал на пережитые в детстве потрясения сексуального свойства, отсутствие нормального воспитания и образования, а также на тот факт, что в возрасте тринадцати лет подсудимый вообще бежал от своих жестоких родителей.

Эти факты напомнили мне об одном клиенте, о котором Том рассказывал, не упоминая его имени. Либо ему приходилось давать заключения о многих социопатах с одинаковыми предпосылками, либо он говорил о Девэлиане, не называя его.

За Девэлианом числилось огромное количество правонарушений от мелкого воровства до изнасилования и вандализма. И, хотя он и напирал на галлюцинации и раздвоение личности, доктор Лоулер был убежден, что это не более, чем хитрая уловка. И независимо от того, сам ли Девэлиан отвечал на его вопросы или его двойник, результаты были одни и те же.

По мнению доктора Лоулера, подсудимый мог отвечать по всей строгости закона. Любое назначенное судом психотерапевтическое лечение может быть осуществлено либо частным образом, либо в одном из исправительных заведений штата. Доктор Лоулер сказал, что Девэлиан признался в убийстве больной женщины и хорошо знал, что он делал и для чего.

Даже по прошествии двенадцати лет мне было ясно, в чем заключалась ошибка в работе третьего эксперта. К тому времени, когда суд назначил третью экспертизу, Джейсон Девэлиан уже знал результаты двух предыдущих. И, отвечая на вопросы третьего эксперта, он действовал как социопат, страдающий раздвоением личности. Своим заключением Том Лоулер сам схематически изобразил ему характерные моменты такого поведения.

Мне нужны были отчеты и записи, сделанные в лечебнице. К счастью, у меня были знакомые среди судебных властей Лос-Анджелеса. Его честь Сай Ресселмен внимательно выслушал меня, и я получила не только то, что хотела, но и приглашение на обед. Сай был пятидесятипятилетний вдовец, с которым я много лет подряд встречалась в суде, между нами никогда не было ни малейших неясностей и мы нравились друг другу. Во всяком случае, и приглашение, и необходимые разрешения я приняла с большой благодарностью.

То, что я прочитала в больнице, заинтриговало и потрясло меня. До сих пор я не видела фотографии Джейсона Девэлиана. И лишний раз убедилась, как сильно наше мнение о человеке зависит от внешности. Фотография, сделанная сразу после ареста, изображала отвратительную личность с узким и длинным носом, узкими губами, беспорядочной копной сальных волос и узкими усиками. Нужно было, чтобы он выглядел злобным и отталкивающим.

После приема его в больницу было сделано другое, улучшенное фото, ведь государственный защитник почти обелил его. Больше в газетах не помещали ни одного его снимка — убийство женщины, совершенное ее любовником, перестало интересовать прессу. Глядя на этого нового Девэлиана, даже я засомневалась, правильно ли подавать его в криминальном освещении. Он был модно подстрижен, аккуратно выбрит, взгляд его был совершенно спокоен. На губах даже играла легкая улыбка.

Я узнала, что после того, как его мать бежала от семьи, Девэлиан остался на попечении отца, который приставал к нему с грязными требованиями. Он говорил, что мать никогда не пыталась оградить его от этого, хотя с ней ее муж обходился не лучше.

Отец совершенно изолировал сына от общества и держал его как узника. Они жили на большой ферме в Небраске, но вокруг были только наемные работники, никто из которых не состоял в сколько-нибудь тесных отношениях с их семьей. Он не посещал школу и не знался со сверстниками. Его образование составляло неполных четыре класса, но он все-таки выучился чтению и математике в пределах, превосходящих этот уровень. С тринадцати лет, когда он бежал от отца, он сам о себе заботился, зарабатывая на жизнь как законным, так и незаконным путем.

Теперь у меня уже не могло быть сомнений, что я читаю описание дела, ранее пересказанного мне Томом. Конечно, Том понимал, кому он сообщает эти подробности, поэтому и скрыл от меня, о ком идет речь. Но я его не виню: ведь в ту ночь я сказала, что больше не хочу ничего знать о его трагедии и интересует меня только его семья, его детские годы, его профессиональная жизнь. Однако меня немного смущало, что он рассказывал о человеке, убившем его близких, с таким бесстрастием.

Я продолжала читать дальше. В первые несколько недель пребывания в лечебнице Девэлиан подвергся весьма интенсивному лечению, но, судя по его участию в коллективных процедурах и присутствию в общей столовой, игре в карты и шахматы, он был вполне в форме. Сиделки, консультанты и психиатры оставили прямо-таки восторженные отчеты о его поведении, о глубине раскаяния и желании начать новую жизнь. И очень скоро было рекомендовано перевести его в другую лечебницу, менее строгого режима.

Вот тут-то и таилось решающее доказательство.

Убийство Лоулеров произошло пятнадцатого марта. А перевод Девэлиана официально датирован восемнадцатым марта. Но мне было ясно, что первоначально на документе стояло тринадцатое число, которое позднее было исправлено на восемнадцатое. И в ночь убийства Девэлиан уже находился на новом месте.

— Том Лоулер не совершал этого, — сказала я в тот же вечер Саю. — У него была на руках пациентка.

— А что там с угрозами? — спросил он.

— Записанными на автоответчик? Согласно отчету, Лоулер утверждал, что, работая в криминальном окружении, не такая уж редкость — получить угрозу по телефону. Поэтому он и не принял достаточно действенных мер. Он даже не стал предупреждать жену и торопиться домой после окончания дел.

— Что же он все-таки предпринял?

— Он сообщил в полицию, но ему ответили так, как всегда отвечают в подобных случаях: никаких особенных мер принять невозможно. Он сказал, что ему угрожают обитатели тюрьмы, но если человек уже находится в месте лишения свободы, нельзя установить за ним какое-то особое наблюдение.

— Вы до конца изучили протокол перевода?

— О, единственное, что можно утверждать наверняка, так это то, что подписан он был лечащим психиатром. Когда и кем была изменена дата, остается тайной. Может быть, кем-то из сотрудников, а может быть, самим врачом, когда он осознал, что его тоже могут призвать к ответственности за совершенное преступление. Кроме того, записи о состоянии его здоровья продолжаются до восемнадцатого числа, но их легко было сделать и после того, как он был переведен на новое место. В этот спорный пятидневный период врач его не посещал. Я даже думала, что Девэлиан мог изменить дату самостоятельно, но пациенты заперты в палатах и не имеют доступа к посту медсестер.

— Когда Девэлиана арестовали, — продолжала я, — это был дикий зверь. Потребовалось участие четырех полицейских, чтобы только надеть на него наручники. А читая о его пребывании в больнице, думаешь, что это само обаяние. Похоже, у него были свои люди среди персонала, потому его и перевели так быстро.

— Какое имеет значение, раньше его перевели или позже?

— Сай, ведь ты судья, ты знаешь, какая прекрасная вещь — осуждение на неопределенный срок. После месячного заключения и установления диагноза он поступил в распоряжение лечащего врача. Если бы они нашли его буйным и опасным для окружающих, то задержали бы его. А если бы он показался им слабоумным, но управляемым, они могли поступить с ним, как им угодно. Они могли вообще выпустить его, если суд не дал им насчет него особого распоряжения. А этого сделано не было.

— Да, этого сделано не было, — повторил Сай, — потому что это было семейное преступление и партнеры представляли опасность лишь друг для друга. Поскольку одна из них была мертва…

— Да-да, такое случается каждый день, — сказала я. Нельзя было предъявить иск от имени умершей женщины и никого не интересовало продолжение этого дела, оно не было связано с другими делами, никто не был заинтересован в том, чтобы преступник получил по заслугам.

— А затем, — продолжала я, — он надел поверх своей одежды куртку санитара и вышел из больницы. Он отправился в бар, заказал себе пива, немного поболтал с постоянными посетителями, потом сел на автобус и отправился в фешенебельную часть города. Он забрался в дом, взял деньги и драгоценности и устроил пожар, чтобы скрыть следы преступления. А когда прибыли пожарные, он, не возбудив ничьих подозрений, дожидался автобуса в четырех кварталах от места происшествия. Дом очень пострадал. Но персонал составил на него соответствующее донесение и полиция разыскала тех, с кем он успел перекинуться парой слов во время своего самовольного отгула. Он, видите ли, собирался приобщаться к гончарному искусству. Записался на курсы керамики.

— Джеки, зачем вы так глубоко во все это вникаете?

— Я делаю это для того, чтобы обрести уверенность в себе. Дело в том, что я начала сближаться с этим парнем, Томом Лоулером. И наши отношения сильно усложнились и запутались после того, как стали известны эти факты из его прошлого. К тому времени, когда мы перестали с ним встречаться, я уже была уверена, что он не в своем уме. Представьте себе, что мы провели приятный вечер вдвоем, поговорили о том, о сем, согласились, что нам ни к чему связывать друг друга… а затем я обнаруживаю, что, пока я спала, кто-то побывал у меня в доме — стакан с клюквенным соком, который я пила в этот вечер, был опрокинут на скатерть. В другой раз он позвонил мне и потребовал, чтобы я пошла с ним куда-нибудь. Сначала он говорил, что признает мое право на независимость и даже уважает его, но когда я отклоняла приглашение, сразу становился враждебным. Когда он увидел меня на местном празднике вместе с Майком, он не мог сдержать своей неистовой ревности. И после всего этого, когда я решилась объясниться с ним, он перевернул все с ног на голову и обвинил меня в том, что я недостойно им вертела. Я с ним окончательно порвала, но, узнав, что Том Лоулер неповинен в убийстве своей жены и дочери, я почувствовала облегчение. Слава Богу, мне не пришлось иметь дела с убийцей. Конечно, я не стану ему об этом сообщать, ведь он может принять это за сигнал к возобновлению отношений. Пусть он и был невинной жертвой, но сам он тоже хорош.

Сай задумчиво пожевал, а потом сказал:

— Жертвы преступлений могут долгое время пребывать в состоянии эмоционального потрясения.

— Это я понимаю.

— Я не вижу ничего невероятного в том, что человек, бывший уважаемым специалистом и необоснованно подозреваемый в убийстве, ведет себя немного странно. Это не могло не затруднить ему дальнейшее общение с людьми. Но и вы, конечно, не обязаны были из-за этого с ним подружиться.

— Сай, он настолько обескуражил меня, что ни о какой дружбе и речи быть не может. Когда я попросила Майка раздобыть какие-нибудь подробности этого дела, я считала это совершенно необходимой мерой. Потом я стала чувствовать угрызения совести — ведь я могла навести подозрения на невинного человека! Но потом я опять поняла, что мне нужно защищаться из последних сил… Короче говоря, мне нужно было уяснить суть дела, чтобы не бросаться из стороны в сторону.

— Тогда не надо никому рассказывать о том, что вы разузнали. Возвращайтесь к своим делам и вычеркните этого парня из своей памяти. Другое дело, если бы ему грозило тюремное заключение и только вы могли спасти его.

— Но он утверждал, что это несовершенное преступление следует за ним по пятам, даже его родственники не уверены в его невиновности. Может быть, интересы справедливости требуют не удерживать про себя спасительную для него информацию?

— Вы можете связаться с его адвокатом, а можете просто сообщить все, что нужно, в полицию, не называя себя. Можно попросить Майка, чтобы он сделал это для вас.

Предложение звучало весьма разумно, но прежде мне хотелось взглянуть на отчеты о поведении Джейсона Девэлиана после ограбления и поджога. После двух лет тюремного заключения он был досрочно освобожден, но нарушил данное обязательство и исчез.

Во время пребывания в тюрьме он снова зарекомендовал себя образцовым заключенным. И всего лишь два раза находился в изоляторе: один раз из-за нанесенных ему побоев, другой раз по поводу аппендицита. В обоих случаях пробыл он там недолго: то ли выздоровление осуществилось воистину чудесным образом, то ли он и не был особенно болен. Во время драки он потерял пару зубов, заработал перелом носа и подбородка, у него было раздроблено несколько пальцев. Но так же, как во время предыдущего заключения в лечебницу, он оставался в форме несмотря на то, что его усиленно пичкали транквилизаторами, он и тут поразительно легко перенес сильную боль.

Умственное развитие образцового арестанта также не могло не удивить непосвященных. В тюрьме он изучал все, что не было ему преподано в свое время, от астрономии до правоведения. Он посылал длинные письма специалистам и получал ответы на интересовавшие его вопросы. Он овладел техникой быстрого чтения. Научился обращаться с компьютером и знал, как починить кондиционер и холодильник. Не чуждался он и художественной литературы. Его можно было считать образцом собранности и терпения. Едва ли он спал более двух часов в сутки.

Его поведение свидетельствовало о том, что он не способен переносить бездействия. По рекомендации посетившего его психиатра, он даже прибегнул к занятиям бодибилдингом. Тот же врач записал, что успокоительные средства не имеют на него практически никакого действия, снотворное против него бессильно.

Очевидно, он был общим любимцем. Во время заключения он пользовался многочисленными льготами, у него было много свободного времени и он не выполнял никакой тяжелой работы. Были особо отмечены его коммуникабельность и желание начать новую жизнь.

И ни одного слова не было сказано о том, что он страдает раздвоением личности.

Было необходимо переговорить с Дейком Рамсеем, следователем по делу Лоулеров, и мы договорились встретиться в кафе неподалеку от полицейского управления. У меня создалось впечатление, что, если бы я не упомянула, что мой бывший муж — Майкл Александр, он уклонился бы от встречи со мной.

Когда я спросила его, что он помнит по делу Лоулеров, он долго раздумывал, что мне ответить. Похоже, его память на детали не отличалась особой цепкостью, но это было еще не самое худшее.

Дейку было пятьдесят восемь лет, но по неизвестным мне причинам он держался ожесточенно и злобно. Он помнил только то, что был убежден в виновности Лоулера, но припереть его к стенке не мог.

Я сказала ему об исправленной дате перевода из одной больницы в другую.

— Это ни для кого не секрет, — сказал он. — Мы это видели, но это не более, чем случайная описка, тут же исправленная. Достаточное количество свидетелей показало, что он был там.

— Каких свидетелей? Врачей? Санитарок?

— Да, из персонала. И, кроме того, других пациентов.

— Никаких документов о его поступлении во вторую лечебницу нет. Ежедневные записи начинаются с восемнадцатого числа, но вполне вероятно, что записи за предыдущие пять дней были просто изъяты вместе со свидетельством о его поступлении, и эти же пять дней добавлены к отчету в первой больнице.

— Но всему этому уже двенадцать лет, — сказал он нетерпеливо. — А тогда мы тщательно допросили весь персонал, и в день убийства он точно находился в лечебнице усиленного режима. Я не понимаю, зачем вы всем этим интересуетесь?

— Разве Майк не сказал вам?

— Что не сказал? Он брал кое-какие материалы, но при этом ничего не объяснял мне.

— Дело в том, что некоторое время назад я познакомилась с Томом Лоулером. И его до сих пор мучает то, что его невиновность не доказана. Это мешает ему работать, жить полноценной жизнью.

— Мадам, если вы вступили в какие-либо отношения с этим человеком, то вы столь же безумны, как и он сам. Может быть, его и нельзя назвать душевнобольным в обычном смысле, но он необыкновенно подл. Он получает то, чего хочет, а, пресытившись, отбрасывает. На вашем месте я не стал бы связываться с этим негодяем.

— Похоже, вы за что-то сильно его ненавидите, — сказала я.

— У меня нет времени на пустые фантазии, — ответил он. — Скажите своему приятелю, что он может не бояться преследования со стороны Лос-Анджелесского полицейского управления. Мы не трогали его уже пять, а то и десять лет. А если он не может жить нормальной жизнью, так это его проблемы, а не мои.

— Он мне не приятель, — сказала я.

Я была расстроена, хотя и не слишком удивлена отсутствием подробного отчета о деле. И мне не слишком понравилось, что никто не собирается пересматривать своих мнений. Вполне возможно было уличить Девэлиана и обелить Тома, но никому не было до этого дела. Что касается меня, то я ратовала за справедливость, а не за Тома как такового.

А последняя моя попытка изменить что-нибудь в этом деле и вовсе провалилась. Адвокат Тома Чарлз Нельсон был в отпуске.

— Итак, Майк, — сказала я, — он должен вернуться через неделю. Пожалуйста, свяжись с ним. Хорошо? Лучше всего встретиться лично и рассказать обо всем, что нам известно.

— Почему «нам»?

— Полно, ведь ты помогал мне. Давай доведем до конца то, что начали. Может быть, это и хорошо, что Нельсона нет в городе. Мне бы очень хотелось покончить с этим делом раз и навсегда. И, если Том Уол получит радостные известия, пусть они исходят не от меня. Мне бы не хотелось иметь с ним что-то общее.

— Может быть, он и не собирается возвращаться в Коульмен. Он ведь большой любитель переезжать с места на место.

— У него ведь там остался дом и другая собственность. Я бы очень обрадовалась, узнав, что он все распродал и отбыл с Богом, но я готовлю себя к тому, что мне еще придется с ним встретиться.

— Знаешь что, Джек, — сказал он, указывая на меня через стол вилкой. Разговор происходил во время обеда, для которого Челси замечательно приготовила жареную индейку с соусом. — Мне кажется, тебе еще чего-то не хватает во всей этой истории. Кто другой был бы способен раздуть целое дело из-за опрокинутого бокала с соком.

— Нет, больше мне ничего не нужно, — возразила я. — Особенно, если учесть, что где-то у нас в долине бродит убийца. И у меня были серьезные сомнения относительно Тома. Я нуждалась в уверенности. Думаю, я обо всем расскажу Боджу.

— Делай, как считаешь нужным. Но лучше не бери в голову лишнего. Пусть доктор, если хочет, будет плотником. У тебя ведь есть и своя собственная жизнь. А об остальном пусть болит голова у Боджа. В конце концов, с этим убийцей ему могут помочь из министерства обороны.

— Откуда? — спросила я.

Майк продолжал жевать:

— Готов спорить на что угодно, что Кремп — не последняя спица в этой колеснице, да и кроме него по району рассеяно с десяток сотрудников. Что он сказал мне? Сказал, что полицейская работа опустошила его, что, перестреляв столько людей, он хочет обосноваться в тихом местечке и растить детей… У него ведь не было детей, а теперь они уже подростки. Очень удобно.

— Значит, он женился на женщине с детьми?

— И нашел подходящее убежище, чтобы дышать свежим воздухом, рыбачить и прочее. И хотя он жил здесь и раньше, он впервые заговорил о рыбалке.

— Да, но ему едва ли удастся сохранить инкогнито…

— Какое нам дело, Джек? Если он удалился на покой, чтобы ограничиться исключительно консультациями, то тем естественней, что многие его «ребята» заглядывают к нему. И если кто-то заподозрит в одном из его гостей полицейского, в этом не будет ничего странного. Не так ли?

— Наверное, — сказала я. — Но твое воображение избирает еще более опасные пути, чем мое.

Глава восемнадцатая

Когда я возвратилась в Коульмен, я все еще не решила, что мне делать с добытыми сведениями. Ни Боджу, ни Роберте я ничего не сказала о том, чем занималась в Лос-Анджелесе.

Весна была в самом разгаре, и я чувствовала, что силы мои постепенно восстанавливаются. Теперь я знала, что Том не преступник и могла смотреть ему в лицо без страха.

Я отправилась в «Последний штрих», чтобы забрать заказанное для спальни покрывало, которое больше подходило для новых обоев, штор и жалюзи. И обнаружила Тома, как ни в чем не бывало болтающим с Бесси. Он полулежал на прилавке, загораживая от меня Бесси, и первым моим движением было повернуться и уйти. Но Бесси выглянула из-за его плеча, чтобы посмотреть, кто вошел, и весело приветствовала меня:

— Привет, Джеки, наконец-то.

Том обернулся и тоже кивнул мне.

— Привет, Бесси. Как дела, Том?

Он что-то пробормотал, кажется: «прекрасно», а Бесси добавила:

— Ваше покрывало готово.

Когда мы рассчитались и я хотела забрать громоздкий сверток, Том остановил меня:

— Я помогу тебе, — и, несмотря на мои протесты, взял в охапку сверток, вынес его на улицу и водрузил на заднее сидение моей «БМВ». Я сдержанно поблагодарила его, а он сказал:

— Похоже, зима пошла тебе на пользу.

— Это была моя первая снежная зима, — ответила я. Мой взгляд непроизвольно скользнул по его руке и, найдя недостающий палец, снова вернулся к его лицу. — А как ты?

— У меня все в порядке. Мне нужно было сменить обстановку, повидать новые места. Океан действует на меня успокаивающе…

— Ты побывал во Флориде?

— Да, путешествовал по всему штату, немного подрабатывал. Побывал в Эверглейдах. Но вернулся сюда, потому что я уже слишком сжился с этой долиной и этими чудными горами. А путешествовать, где мне захочется, я всегда смогу, я ведь ничем не связан и жизнь моя предельно проста.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Проста? Я никогда не встречала более сложного человека.

— У тебя здесь свой дом и работа, а это уже немало.

— Для меня везде найдется работа, всем нужны плотники и мастера на все руки. Я никогда не испытывал недостатка в деньгах и постоянно убеждаюсь в том, как мало мне надо. Послушай, Джеки…

Я собралась с силами, чтобы вынести любую неожиданность. Мне казалось, что ему хотелось помириться со мной.

— Не знаю, как правильно начать… Но я очень сожалею о тех неприятностях, которые возникли между нами. На тебе не было никакой вины, но я не мог в этом разобраться, мне казалось, что это все из-за тебя…

— Я не была виновата, но и тебя обвинять не в чем. Тогда я поступила так, как считала правильным, ну и будет об этом. И ты, и я были вне себя, и мы ничего не можем с этим сделать.

— Да, ты права, я был просто ослом.

Однажды мы уже разговаривали в том же духе. Все начиналось с похвал, потом переходило на критику, обвинения и возвращалось к необходимости просить прощение. Получалось так, что тебя спасает тот же, кто только что на тебя нападал. После нескольких раундов почва совершенно уходила из-под ног. Нельзя было предугадать, какая будет реакция на твои слова — то ли он встанет на дыбы, то ли начнет превозносить твои достоинства. Но теперь я не собиралась позволять разговору идти этим курсом.

— Давай забудем об этом, — предложила я.

Он улыбнулся:

— С удовольствием, Джеки.

— Вот и славно. А теперь мне пора — у меня еще много дел.

— Да, конечно. Может быть, мы могли бы… — он осекся. — Хотя, скорее всего, это не следовало делать…

— Ты давно вернулся?

— Пару дней назад.

— Слышал об Уортоне?

— Да, бедняга…

Я хотела сказать ему, что раньше его отношение к Уортону было несколько иным, но удержалась. Ни к чему было говорить о том, что, собирая о нем информацию, я зашла довольно далеко. Теперь мне с трудом верилось, что когда-то я считала его весьма привлекательным. Теперь мы были очень осторожны друг с другом.

— Ну ладно, мне пора, — снова сказала я. Он открыл рот, как будто ему нужно было мне что-то сказать, а я открыла дверцу машины. Он остановил меня, тоже взявшись за дверь. Внутри у меня все похолодело в предчувствии недоброго.

— Бесси сказала мне, что ты теперь знаешь все об Элен.

— Да, — ответила я. — Неприятная история…

— Может быть, теперь ты понимаешь… короче говоря, я очень неловок с женщинами и пару раз попадал в переделку. Мне бы хотелось доказать тебе, что я не всегда такой. Понимаешь, Джеки?

Я положила руку ему на плечо и почувствовала, как он напрягся при моем прикосновении. Его глаза сузились — очевидно, он не был особенно расположен ко мне, но почему-то не отпускал меня. Здесь была какая-то игра, смысл которой я не понимала. Но твердым и по возможности искренним тоном я сказала:

— Тебе не нужно ничего доказывать. Я не думаю, что кто-то из нас должен в чем-то виниться или что-то объяснять. Давай с этим покончим раз и навсегда. Хорошо?

Он медленно отстранился и слегка нахмурился.

— Джеки, я бы хотел…

— Нет, — отрезала я. — Мы больше не будем говорить об этом. А теперь мне пора.

— Но мы еще встретимся, — сказал он.

— Конечно, — ответила я и слегка оттеснила его от своей машины — весьма, впрочем, осторожно. Я села в машину, завела мотор, улыбнулась ему и на прощанье помахала рукой. В боковое зеркало я видела, что он до самого конца смотрел мне вслед.

На душе у меня стало неспокойно. Мне было неясно, что ему от меня нужно. Что будет дальше. Мой инстинкт решительно восставал против выводов разума, говоривших, что Том — это человек, которому просто не повезло.

Но я чувствовала, что с ним что-то не так. И он совсем не походил на жертву, его решительное и неординарное поведение скорее подходило бы преступнику. Когда я отказала ему в свидании, он рассердился и затрясся от возбуждения. Я снова не знала, как избавиться от безотчетного страха и изнуряющей подозрительности.

Через несколько дней, в которые я с ним не сталкивалась, мне стало немного легче. Я опять сказала себе, что мне просто никак не удается понять этого человека.

Однажды утром мне в контору позвонил Майк.

— Привет, Джек, — сказал он. — Садись и слушай.

— О, Боже! Что случилось?

— Не знаю, как и сказать… Короче говоря, я виделся с этим — как его? Нельсоном, адвокатом… Судя по всему, Том Лоулер и Том Уол — это разные люди.

— Что?

— Он не Том Лоулер, он самозванец.

— Но кто же он тогда?

— Не знаю, — сказал Майк спокойно. — Вполне возможно, что он просто Том Уол.

— Но он очень похож на Лоулера, — сказала я, вся дрожа.

— Да, это так, твой плотник очень похож на молодого Лоулера. Но за двенадцать лет тот и другой должны были сильно измениться. Настоящий Лоулер даже больше. Помнишь, я рассказывал тебе о полицейском, который не был никаким полицейским? У него вообще не было никакого образования, никакой выучки…

— Слушай, забудь об этом! — перебила я. — Как ты все это узнал?

— Ну, я сделал все, что ты просила, жаль только, что я не особенно с этим спешил. Я отправился к этому адвокату и спросил, случалось ли ему представлять интересы некоего Тома Лоулера, доктора философии, психолога и все прочее. Он сказал, что случалось. Тогда я развернул перед ним всю эту историю о том, что один мой знакомый знает Тома и что Том до сих пор мучается тем, что кое-кто считает его виновным. И добавил, что после изучения подробностей дела не поставил бы и одного против ста за то, что он повинен в том убийстве… Адвокат не перебивал меня, и я рассказал ему о переводе Девэлиана из одной лечебницы в другую, о датах, санитарках и прочем. Но, разумеется, для Нельсона это не было неожиданностью, он сказал, что благодаря этим данным Том Лоулер и избежал заключения. Но, с другой стороны, он сказал, что, будучи известным специалистом и занимая то положение, которое он занимал, Том Лоулер мог сам пойти в какую угодно лечебницу и с любыми записями поступить так, как считает нужным. Ему достаточно было только захотеть этого, и он мог сам переправить тринадцатое число на восемнадцатое, а мог сделать и так, чтобы оно казалось исправленным таким образом, а на самом деле было изменено с восемнадцатого на тринадцатое. Адвокат сказал, что ему не пришлось прибегать к этому, потому что еще до того, как у полиции появились какие-то подозрения на этот счет, Нельсон собрал массу свидетельских показаний о том, что Лоулер находился далеко от места преступления.

— Как же тогда это произошло…

— Когда Нельсон спросил, что заставляет меня интересоваться этим делом, я объяснил ему, что моя бывшая жена встречалась с Томом Лоулером, который живет в Колорадо под другим именем, и ей хотелось бы убедиться, что этот парень не убивал своей жены и дочери. Нельсон посмотрел на меня с удивлением и сказал: «Это должно быть весьма неприятным обстоятельством для Мэгги, которая считает, что удачно вышла замуж за человека, живущего в другом штате».

— Мэгги? — спросила я вяло.

— Да… — сказал Майк и мне показалось, что при этом он потянулся. — Доктор Лоулер поддерживает с Нельсоном чисто деловые отношения. Пару раз в году он звонит, чтобы узнать, не всплыли ли какие-нибудь подробности по старому делу. Он женился снова и у него есть ребенок. А потом Нельсон достал пачку рождественских открыток и нашел одну, которая была от Лоулера — и вместе с ней была приложена семейная фотография. Джек, у Лоулера светлые волосы, он круглолицый и носит очки.

— Боже, — это была действительно молитва. — Где он?

— Лоулер? Живет и работает в Орегоне. Преподает, пишет статьи — весьма уважаемый член общества. Кроме этого, Нельсон разъяснил мне некоторые детали. Он сказал, что Дейк Рамсей дал маху, потому что он вообще предубежден против психотерапевтов. Он их терпеть не может… Именно Дейк выдумал всю эту чепуху с любовницей, наркотиками и долгами. Нельсон утверждает, что было совершенно точно установлено — Лоулер уехал по срочному вызову и эта женщина вовсе не была его любовницей. И он действительно лечился в течение года после убийства — депрессия, пристрастие к алкоголю… И долги у него были вполне законные — он слишком много приобретал в кредит.

— Я думала, что Лоулер потерял работу из-за личных сношений с пациенткой.

— Он был слишком слаб, чтобы продолжать работу до окончания лечения. К прежней деятельности он вернулся уже в Орегоне. Настоящий Лоулер никогда не беспокоился о том, чтобы доказать свою невиновность — его беспокоило только то, что преступник не получил по заслугам. А это большая разница.

— Как Нельсон отреагировал на то, что я знаю Лоулера?

— Он сказал, что этого не может быть. Он сказал, что либо здесь какая-то ошибка, либо ты не та, за кого себя выдаешь. Джек, никакой ошибки быть не может — твой приятель похож на Лоулера и утверждает, что он и есть Лоулер. А его историю он почерпнул из печатных источников. Подбавив в нее свои подробности для пущего драматизма.

— Но зачем было прицеплять к себе прошлое Лоулера? Это просто чудовищно!..

— Зато преклоняет на жалость. Вполне возможно, что этот парень наткнулся на историю Лоулера в лос-анджелесском «Таймсе». Конечно, она должна была ему понравиться, тем более, что он похож на Лоулера. Я сразу подумал, что все эти выдумки насчет психолога, сделавшегося плотником, служат одной цели — заморочить голову женщине, втереться к ней в доверие и так далее. Я рассказывал тебе об одном типе, выдававшем себя за генерала?

Нет, он выдумал такое не для того, чтобы лечь со мной в постель. Все гораздо серьезнее.

Я покачала головой. Меня явно использовали для какой-то зловещей цели, я это предчувствовала, но проделано все было достаточно ловко. Я подозревала, что он не говорит мне всей правды, мне было с ним неспокойно, но не более того.

— Джек? — окликнул меня Майк. — Джек, ты слушаешь?

— Я не представляю себе, что делать, — ответила я вяло. — Здесь к нему относятся прекрасно…

— Может быть, мне стоит приехать?

— Я должна узнать, кто он такой. Но тебе незачем приезжать — по крайней мере, пока. Если он тебя снова увидит, он опять озвереет. Он по-прежнему имеет на меня виды. Да, он вернулся в город, и я встретилась с ним в магазине. И он опять затянул старую песню. Что он очень сожалеет, что был просто ослом, а я ни в чем не виновата и прочее. И, оказывается, он очень неловок в отношениях с женщинами. У него было несколько тяжелых разрывов, и он, якобы, старался показать мне, какой он хороший. Когда я сказала ему, что он не должен мне ничего доказывать, Майк, я видела его глаза: он меня ненавидит.

— Он угрожал тебе?

— Нет, но мне пришлось буквально оттеснять его от моей машины и я видела, что он с трудом сдерживает ярость. Короче говоря, я должна знать, кто он такой и чего от меня хочет. И мне бы не хотелось особенно тянуть с этим. Как бы нам это выяснить?

— Можно, конечно, побывать у него в доме и порыться в его вещах, но, думается, это не самое подходящее занятие для очаровательной блондинки, даже если у нее и есть пистолет. У меня другое предложение. Я думаю…

— Дай Бог, чтобы мне оно пришлось по душе, — сказала я и снова это была своего рода молитва.

— Да, оно не настолько плохо. Тебе надо будет добыть его отпечатки пальцев — и все.

Похоже, моя молитва не была услышана. Этот путь был слишком длинен: как добыть отпечатки, не забираясь в его дом или машину?

— Что ты говоришь? — сказала я резко. — Может быть, я должна пригласить его на ночь, а потом снять отпечатки, которые он оставит у меня на груди? Я не хочу входить с ним в какие-либо сношения, не собираюсь приглашать его на обед, а потом снимать отпечатки с бокала, из которого он будет пить.

— Постарайся успокоиться, Джек. Отпечатки нам не повредят, ведь мы совершенно не знаем, с кем имеем дело. Ты можешь утащить его чашку из кафе, можешь воспользоваться моментом, когда он будет толкать чью-то машину. Поговори об этом с Боджем. Но я не уверен, что Бодж пожелает снимать отпечатки: формально у него нет оснований для этого. Сокрытие данных относительно того, кто ты есть, само по себе не преступление.

В этот момент грузовик Тома медленно проехал мимо моей конторы. Я не успела заметить, смотрел ли он в мою сторону.

— Он проехал мимо, — сказала я. — Наверное, направляется в кафе. Мне противно находиться с ним на одной улице.

— Если ты раздобудешь его отпечатки, приезжай в Лос-Анджелес.

— Наверное, я так и сделаю.

— Я мог бы позвонить Боджу и сам, но я не знаю, как он отнесется к нашей затее. Возможно, он скажет, что мне лучше заниматься своим делом…

— Я поговорю с Боджем. Да, Пегги вернулась. Я позвоню тебе попозже, когда у меня появится какая-нибудь идея.

Пегги притащилась с пакетом чипсов и несколькими бутылками кока-колы. Я кивнула ей и попрощалась с Майком. Пегги понесла бутылки в соседнюю комнату, чтобы поставить их в холодильник.

— Будь осторожна, Джек. Если Бодж не захочет тебе помогать, обратись к Кремпу.

— Не беспокойся. Я сделаю все, что от меня зависит.

Я повесила трубку и некоторое время просидела без движения. Он не был Томом Лоулером и все, что он мне рассказывал, было ложью. Но все подробности, которые он сообщал мне, точно подходили к Лоулеру.

Пегги вернулась, взяла со стола какой-то журнал и снова вышла. Я слышала, как скрипнула дверь туалета — судя по всему, Пегги собиралась засесть там надолго. Через несколько секунд зашумел фен, очевидно, человеку за закрытой дверью не было слышно, что делается снаружи.

Я встала и посмотрела на улицу. Грузовик Тома был припаркован возле кафе. Ни машин, ни людей видно не было. На столе у меня стояла большая коробка с делами, которую я собиралась позже завезти Роберте домой — она весь день была в суде.

В одно мгновение у меня возник план. Я подняла коробку обеими руками и швырнула ее в стеклянную дверь, выходящую на улицу. Проклятое стекло не поддалось. Я попробовала еще раз, но стекло было прочным и коробка со страшным стуком свалилась на пол. Все же Пегги не должна была слышать шума — фен продолжал жужжать. Тогда я поставила коробку на стол Пегги и взяла ее цветочный горшок, в котором торчала отталкивающего вида геранька. Я вознесла молитву с просьбой пощадить этот горшок, иначе я погибла, и треснула им по стеклу. На этот раз все удалось, и к моим ногам осыпалась куча мелких осколков.

Для пущего эффекта я добавила: «Черт побери!» Я была очень возбуждена. Стекло необходимо вставить до окончания рабочего дня. Том был рядом и, скорее всего, не слишком занят, иначе он не стал бы прохлаждаться в кафе. Ленивая Пегги едва ли будет протирать стекло, так что отпечатки могли достаться мне без труда.

Когда Пегги появилась со своим журналом, я воскликнула:

— Что я наделала! Ты только посмотри!

— Что случилось? — спросила она.

— Я пыталась протиснуться в дверь с этим ящиком и, наверное, слишком сильно надавила на стекло. И мне надо уехать. Послушай, сделай доброе дело, сбегай в кафе и попроси Липа или Джорджа заменить это стекло прежде, чем они отправятся по делам. Сейчас только девять и они не должны особенно торопиться. А чек я выпишу перед тем, как уйду… Да, не говори им, что я ухожу.

— Почему?

— Потому что… — не могла же я сказать ей, что Том с радостью бросится выполнять ее просьбу, зная, что встретится со мной. — Они рады любому поводу потрепаться. А если ты скажешь, что я занята, они тоже отговорятся делами.

Пегги нахмурилась. Почему это я думаю, что они не захотят делать эту работу ради нее?

— Не волнуйтесь, — сказала она. Они все сделают…

Я перетащила коробку в машину и поехала домой. Там я взяла все необходимое для снятия отпечатков и положила к себе в портфель. Когда я вернулась в контору, стекло уже было на месте.

— Кто вставил стекло? Лип? — спросила я Пегги.

— Нет, — ответила она, попивая свою колу. — Том. Он был там и сказал, что у него есть время.

Я глянула на стекло и обмерла:

— Он что — вымыл его?

— Да, у него были бумажные полотенца и чистящая жидкость. Он всегда делает работу очень аккуратно.

Черт побери. Может быть, хоть совок для мусора.

— И он сам выметал осколки?

— О, нет, я сделала это еще до его прихода.

Боже мой, первый раз в жизни Пегги убралась в конторе.

— Ты просто молодец. Спасибо тебе, — сказала я, скрывая раздражение.

— Том такой милый. Он всегда спрашивает про Уоррена и ребят. Он запросил всего десять долларов и за час справился с работой. Пока он удалял остатки стекла и разравнивал поверхность, Джордж вырезал новое по его размерам…

Я вяло опустилась на стул. Можно было подумать, что он знал о моем намерении снять его отпечатки пальцев.

— Конфетка, а не мужчина, — пробормотала я.

— Он и про вас спрашивал. Интересовался, встречаетесь ли вы с кем-нибудь.

Я вскинула голову: что за негодяй.

— Надеюсь, ты ему ничего не сказала?

— Конечно, нет, — ответила она, притворяясь, что не замечает моего раздражения. — Вы ведь ни с кем не встречаетесь?

— Разумеется, нет.

— Так я ему и ответила.

— Пегги, — сказала я спокойно. — Это не его дело, встречаюсь я с кем-нибудь или нет. Понимаешь?

Она посмотрела на меня с недоумением. Такая логика была не по ней. Я вздохнула, поднялась на ноги и прошла в соседнюю комнату. Когда я что-нибудь узнаю об этом человеке наверняка, я стану старше лет на десять. Я решила, что мне нужно выпить немного колы, и тут я увидела это: в раковине стояла кофейная чашка. Я высунула голову обратно и спросила Пегги:

— Во сколько все обошлось?

— Семнадцать-пятьдесят, — ответила она.

— Ты по крайней мере догадалась предложить ему чашку кофе?

— Конечно, — сказала Пегги.

Я просунула карандаш в ручку чашки, подняла ее и опустила в полиэтиленовый пакет, который убрала в сумочку. После этого я включила воду, как будто собиралась вымыть посуду. А потом снова поехала домой, где со всей тщательностью сняла с чашки три прекраснейших отпечатка. Написав на ленте «Том Уол, кофейная чашка», я отослала их Майклу Александру.

В три часа дня я позвонила в дверь к Боджу. Открыла мне Сью и с первого взгляда поняла, что у меня что-то случилось.

— Джеки, я не слышала вашей машины. Что с вами?

— Мне нужна ваша помощь, — сказала я. Я подумала, что Сью не отнесется с таким скептицизмом к моим подозрениям относительно Тома, как Бодж.

Она приготовила кофе, хотя я согласилась бы выпить и что-нибудь покрепче. Сью знала о том случае с отрезанным пальцем и теперь я рассказала ей о результатах своей поездки в Лос-Анджелес, о том, что Том Лоулер невиновен и так далее. И о том, что, к сожалению, я по-прежнему не знаю, чем объяснить его странное поведение по отношению ко мне.

— Вы не говорили раньше, что Том что-то имеет против вас. В чем вы могли перед ним провиниться?

— Я говорила Майку и Боджу, но они оба посоветовали мне не встречаться с ним больше. Вот и вся их помощь. Когда я уезжала из Лос-Анджелеса, я просила Майка увидеться с адвокатом Тома и сообщить ему о том, что я точно выяснила его невиновность. Майк сделал это и в результате оказалось, что Том Уол и Том Лоулер — два разных человека. Все оказалось ложью.

— Как это? — не поняла Сью.

— Том Лоулер живет в Орегоне вместе со своей новой семьей и преспокойно занимается практикой. Майк видел фотографии и говорит, что наш «Том» больше похож на молодого Лоулера, чем сам Лоулер двенадцать лет спустя. Он располнел, начал лысеть, носит очки…

Сью потянулась к телефону:

— Это все? — спросила она, набирая номер.

— Сью, Майк служит в полиции. Я не хочу, чтобы Бодж или кто-нибудь другой знали, что я с кем-то о чем-то беседую. Я очень волнуюсь.

— Все будет в порядке, Джеки, — сказала она спокойно. — Алло, Сильвия? Как дела? Спасибо. Послушай, Сильвия, пожалуйста, передай Боджу, что его маме очень плохо и она хочет его видеть. Только пусть не включает сирену, а то его мама перепугается. Да. И пусть позвонит, если не сможет приехать. Спасибо, Сильвия.

Она положила трубку.

— Это условный знак, — сказала Сью. — Если он срочно мне нужен, но мне не угрожает опасность, неприятности с мамой. А если что-то более серьезное, плохо становится тете Берте.

— Что Бодж скажет на все это? — спросила я. — Я ему уже много чего наговорила о Томе, но он всегда вел себя так, словно не принимает всерьез моих страхов.

— Это ничего не значит. Просто он очень осторожен. И он вовсе не пропустил мимо ушей того, что вы говорили. Наш городок, возможно, всего лишь крошечное пятнышко на карте, но Бодж знает свое дело, он не дремлет.

— Но и Том тоже хитер, — сказала я. — Он не позволит морочить ему голову. Мне страшно. Я знаю, чего ему от меня нужно.

Услышав шум подъезжавшей машины, я подошла к окну. Бодж быстрым шагом приближался к дому. Вид у него был очень деловой, хотя и не менее смешной, чем обычно. Оружие он придерживал рукой, поэтому оно подпрыгивало.

Когда он открыл дверь и увидел меня, он помедлил секунду, а потом сказал:

— Черт возьми, опять Том Уол.

— Как вы догадались? — удивилась я и подумала, не узнал ли он что-нибудь и по своим каналам.

— Всю зиму у вас было все в порядке, а через несколько дней после его приезда вы снова взбудоражены.

Бодж сказал мне, что, по его мнению, я не отношусь к тем женщинам, которые выдумывают проблемы на свою голову и боятся замочной скважины. После происшествия с пальцем он пришел к выводу, что, судя по всему, Том каждый раз выбирает себе одну жертву и только ей досаждает, внимательно следя за тем, чтобы при этом не было других свидетелей. Так было и с Уортоном. Ведь среди других Том вовсе ничем не выделялся, был любезен и общителен, но Бодж-то знает, что Уортон впервые был выведен из себя. То же самое и со мной. Я не знала, куда мне деваться, а все остальные считали, что Том компанейский парень и с удовольствием помогает другим.

Бодж выслушал меня очень внимательно, хотя и не стал ничего записывать. Он только останавливал меня, чтобы задать тот или иной вопрос: о чем мы с ним говорили, как менялось его настроение, что он делал минувшей зимой, о разговоре с Бесси, о его собаках и лошадях, об Уортоне, о его «делах». Обо всем.

— Я была у него дома и мы с ним спали. Он рассказал мне об ужасном убийстве — я имею в виду дело Лоулера, а я в свою очередь — о смерти Шеффи и о том, как мне тяжело без него. Он был со мной очень нежен и я особенно не сопротивлялась. Теперь мне ясно, что он очень хитро использовал свои обстоятельства, чтобы завлечь меня.

— Что еще, по вашему мнению, мне следует иметь в виду? — спросил Бодж.

Я чувствовала себя так, словно говорю со своим гинекологом. Бодж и Сью удивительно внимательно слушали меня, я чувствовала, что с легкостью могу излить перед ними душу.

— Ну, раз вы спросили. Я почти позабыла об этом, во всяком случае, мне хотелось об этом забыть. Он может считаться образцовым любовником, но в силу какого-то расстройства половой функции он никогда не испытывает оргазма. Никогда.

— Боже, — проговорил Бодж. — Еще какие-нибудь фокусы были?

— Больше никаких. Но, поверьте мне, и этого вполне достаточно. Кроме того, я сняла его отпечатки пальцев и отправила Майку.

— Зачем вы это сделали?

— Я боялась, что вы не захотите этим заниматься, потому что у вас нет для этого законных оснований. А Майк научил меня и снабдил всем необходимым. Он сказал, что отправит отпечатки на экспертизу, но это, конечно, займет некоторое время.

— Вы думаете, вы все правильно сделали?

— Я сняла отпечатки с чашки.

— Вот что я вам скажу, Джеки. Я бы хотел, чтобы Свини снова обосновался у вас на диване. До тех пор, пока я не разберусь со стариной Томом. Он основательно запугал вас — и это убедительный повод для того, чтобы взять вас под защиту. И я подумаю, нельзя ли ускорить идентификацию отпечатков. Дайте мне телефон Майка, я позвоню ему. Здесь, в долине, сейчас работают представители полицейского управления штата и кое-кто из ФБР.

— Брэд Кремп, — сказала я.

— Да, он консультант. Считают, что пора разобраться с этими периодическими убийствами. Они с жадностью набросятся на любую информацию.

— Вы полагаете, что Том может иметь отношение к этим убийствам? — спросила я, дрожа всем телом.

— Любой житель долины может иметь к этому отношение. И особенно ребята со странностями в поведении. Вы все еще беспокоитесь, не сослужите ли вы бедняге дурную службу?

Я беспокоилась о чем угодно, только не об этом. Я боялась, что и это предприятие ничем не кончится.

— Я думаю, что Том, кем бы он ни оказался, доставит всем гораздо большие беспокойства.

Глава девятнадцатая

Со слов Боджа я поняла, что дом Брэда Кремпа был штабом всей операции по изучению убийств в долине. Там стояли компьютеры, факсы, несколько телефонов, принтеры и ксероксы. Я думаю, на стенах были развешаны карты, на которых отмечалось местожительство каждой жертвы и место, где было найдено тело. Расстояние, на которое были вывезены женщины, варьировалось в пределах от тридцати до ста километров.

В расследовании принимали участие федеральные силы, полиция штата, а также местные службы по обеспечению правопорядка. Я спросила Боджа, не чувствует ли он, что его оттеснили на задний план, но он только ухмыльнулся:

— Я держу в кулаке свой округ и свой город.

— А они информируют вас о своих действиях? Я слышала, что крупные силы всегда оттесняют местных на второй план.

— Это только так кажется, — ответил Бодж. — На самом деле, они едва ли могут сообщить мне что-нибудь относительно Коульмена или Хендерсона, не известное мне до этого.

— Тогда мне следует спросить, информируете ли вы их?

— Да, потому что я не отказываюсь ни от какой помощи. Почти год в долине не было ни одного убийства. Но если ничего так и не всплывет в ближайшее время — что-нибудь подозрительное, какая-нибудь улика, что угодно — нам придется распустить эти силы.

— Они следили за кем-нибудь конкретно?

— Вы должны понимать, что в местных условиях это сделать труднее, чем проследить за жителем Нью-Йорка, передвигающимся по многолюдным улицам и не подозревающим, что за ним следят. Местные жители разъезжают по пустынным проселочным дорогам на территории весьма значительной площади.

— Что если это он, Бодж?

— Это было бы слишком просто. За ним нет ничего, кроме того, что он не тот, за кого себя выдает. С какой целью он это делает? Чтобы убивать женщин? Но тогда вы бы не сидели здесь вместе со мной.

Если Свини и знал, почему он снова оказался на моем диване, то мне он этого не сказал. Но теперь я не чувствовала себя в такой безопасности, как раньше. Тогда меня беспокоило только поднятое сиденье унитаза и разлитый сок, поэтому присутствие Свини решало все проблемы. А теперь я не знала, кого мне бояться. Обманщика? Маньяка, решившего во что бы то ни стало быть моим любовником? Или же убийцу?

Три дня прошло с тех пор, как я отправила отпечатки Майку, и я могла только гадать, сколько времени придется ждать результатов. Я говорила об этом только с Боджем, Сью и Майком. Роберта не знала ни о чем.

Майк и Челси предлагали мне приехать в Лос-Анджелес и там дожидаться ответа. Эта была заманчивая идея, пока я не представила себе, как буду кругами ходить по квартире, ожидая звонка, из которого я узнаю, что он Арнольд Горовиц из Чикаго, известный авантюрист и мошенник, но больше за ним ничего нет. Я решила оставаться в Коульмене.

В середине этого третьего дня, когда Пегги вышла купить что-нибудь сладенькое, а Роберта отправилась на встречу с клиентом, в контору вошел Том.

— Привет, Джеки, — сказал он весело.

Первым моим желанием было выскочить в соседнюю комнату и запереться в ней, но я не владела своим телом.

— Привет, Том. Что я могу для тебя сделать?

— Хотел узнать, как ты поживаешь…

Мне стало жутко. Я пробовала продолжать писать, чтобы дать ему понять, что мне не до него.

— У меня все нормально.

Он подошел вплотную к моему столу. Тогда я положила ручку, взяла кофейную чашку и вышла из-за стола, чтобы держаться от него подальше.

— Я много работал, — сказал он. — Лето для меня всегда горячее время. Звонили отовсюду… Выпьем кофе?

— К сожалению, мне некогда, Том. Мне нужно работать.

Он отправился в другую комнату в поисках чашки, говоря при этом:

— Все работа и работа, Джеки. И никаких развлечений. А ведь так нельзя. Нужно и отдохнуть. — Он вернулся с чашкой кофе в руках. — Ты слишком много работаешь и ты слишком серьезна.

— У меня много дел — вот и все. Почему бы тебе не сказать, зачем ты пришел, чтобы я могла продолжить работу?

Он засмеялся:

— Ты сегодня не в духе? А как насчет обеда? У меня?

Только спокойствие, сказала я себе.

— Нет, Том, спасибо. — Никаких объяснений, никаких планов. Нет — и все.

— Почему?

— Не хочется.

— У тебя кто-нибудь есть?

— Том, давай оставим это. Мне кажется, мы с тобой решили раз и навсегда, что у нас больше не будет никаких свиданий.

— Это ты так решила, — сказал он.

— Это мое право, — ответила я.

— Ты слишком сурова со мной. Ты меня избегаешь, — сказал он, нимало не рассерженный.

— Вовсе я тебя не избегаю, — соврала я. — Но я не хочу больше думать о том вечере.

— Мне нужна еще одна попытка, — сказал он. — Мы вполне подходим друг другу.

— Пожалуйста, не надо так говорить. Я не хочу спорить о том, что твердо для себя решила.

— Но почему? Нам было хорошо вдвоем. Ведь Коульмен — довольно уединенное место. Где ты найдешь себе подходящего мужчину?

— Я вовсе не так одинока и не собираюсь подыскивать себе подходящего мужчину. То, что было, то было — осталось в прошлом году, Том.

— Но это был не просто обед.

— Ну и что? Мне не за что извиняться.

Он отхлебнул из чашки и посмотрел мне в глаза:

— Тебе ни с кем не было так хорошо в постели.

— Тебе лучше уйти, — сказала я.

— Разве я не прав?

— Том, я хочу, чтобы ты ушел.

— Ты знаешь, что я могу для тебя сделать. Только ты и я, да изумительная ночь. И скоро ты снова захочешь меня.

— Уходи, — сказала я твердо и потянулась за его чашкой, но он отодвинул ее дальше от меня.

— Джеки, почему ты так сурова со мной? Почему ты поступаешь наперекор себе самой? Я знаю, ты боишься позволить себе новые удовольствия. А у меня для тебя есть еще кое-что — поверь мне.

— Уходи и больше не возвращайся. Я не хочу тебя видеть.

— Джеки, ты…

Я подошла к телефону и сняла трубку:

— Я позвоню Свини, — сказала я. — Или ты уходишь, или я вызываю полицию.

— Из-за чего? Собираешься пожаловаться на то, что я пригласил тебя на обед? Но это не противоречит законам. Может быть, ты расскажешь им, что я могу иметь тебя всю ночь напролет? — Он усмехнулся весьма зловеще. — Расскажи им, что у тебя было слишком много оргазмов и это не сообразно закону. Скажи, что тебе это не нравится.

Когда я стала набирать номер, дверь открылась и вошла Пегги с покупками.

— А, Том, — воскликнула она. — Как дела?

— Все в порядке, Пегги, лучше не бывает. Как твой мальчишка?

— Ты не поверишь, но они выиграли. И он сделал несколько удачных ударов, но их ему не засчитали, как засчитали бы более старшим.

Он отошел от моего стола и приблизился к Пегги с чашкой в руках.

— Мне это знакомо, Пегги. Я тоже играл с большими ребятами и меня держали на крайний случай.

— Ты думаешь, мне нужно опять поговорить с тренером?

— Конечно. Дэви будет знать, что ты на его стороне — это раз. А во-вторых, тренер обязан будет с тобой считаться, ведь ты будешь настаивать на своем законном праве.

Они еще поговорили в таком духе, он расспросил ее о муже, о детях, о доме. Я села на свое место и попыталась сосредоточиться на работе.

Минут десять он испытывал меня таким образом, потом поставил чашку в раковину и сказал:

— Джеки, увидимся позже.

Я не ответила.

— Джеки, — повторил он.

Я подняла глаза.

— Увидимся позже.

— У меня много работы, Том.

— Нельзя столько работать. Иногда нужно и отдохнуть.

— Не знаю, — сказала я и углубилась в свои бумаги.

— Адвокаты, — сказал Том, обращаясь к Пегги, одобрительно хихикавшей его словам. — Она хочет быть похожей на Роберту.

Наконец он вышел, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не свалиться со стула.

— За что это вы его? — спросила Пегги.

Я подняла трубку и набрала номер Сью.

— Пегги, ты можешь продолжать работу, — сказала я. Она что-то проворчала, но в этот момент Сью взяла трубку. — Сью, привет, это Джеки. Вы помните юридический вопрос, который мы с вами обсуждали? Я хочу сообщить что-то новое. Могу я приехать?

— Конечно, — сказала она. — Кто это — мама Боджа или тетя Берта?

— Вполне возможно, что и та, и другая.

— Не знаю, почему я об этом не подумала раньше, — сказала я Сью. — Еще Уортон говорил, что Том изображает из себя неведомо кого, что он пытается убедить всех, что построил свой дом сам, когда на деле сложил его из готовых блоков. Он всем твердит, что он мастер на все руки, оставляет свое имя во всех магазинах, лавках декораторов, на которых работает. Навешивает полки, устанавливает новые жалюзи, делает небольшой ремонт и объезжает маленькие города, разбросанные по всей долине.

— Помогая домашним хозяйкам.

— И затаскивая их в постель.

— А потом убивает?

Пока я не могла ответить на этот вопрос.

— Алло? — сказала Сью, поднимая трубку зазвонившего телефона. — Да, твоя мама здесь и ей очень нужно поговорить с тобой. Откуда ты звонишь? А что ты там делаешь?

Она передала мне трубку, и я повторила ему то, что только что рассказала Сью о последнем посещении Тома.

— Вы знаете, в каких городах он работал?

— Нет. По всей долине, я думаю. Осенью он упоминал Салиду и Пуэбло, но это не маленькие городишки. Он не особенно распространялся об этом. Он только об истории Тома Лоулера много рассказывал. Вам удалось что-нибудь выяснить?

Бодж ничего не ответил на мой вопрос.

— У меня нет достаточных оснований для ареста. Но через пару дней мы будем знать, кто он, конечно, если он не сидел в тюрьме и не состоял на военной службе.

— А если сидел?

— Тогда это немного затянется.

— Бодж, я боюсь.

— Вам лучше уехать из Коульмена.

— Я знаю. Но что же делать?

В этот миг я впервые со всей отчетливостью поняла, что убийца наметил меня в качестве своей цели. Страх был слишком велик, чтобы я могла плакать или обдумывать план отъезда. Знание законов не давало мне никакого успокоения. Сбор улик и свидетельских показаний, достаточных для взятия под арест, — слишком долгое дело. Даже обыск у него в доме мог ничего не дать. Вряд ли он держит веревки и пластиковые мешки у себя под кроватью.

— Бодж, за ним кто-нибудь следит?

— По мере наших возможностей. Я уже говорил вам, что в сельской местности это иногда затруднительно.

— Как вы считаете — я здесь в безопасности? Я точно знаю, что он положил на меня глаз.

— Джеки, то, что я вам сейчас скажу, может быть, и не прозвучит особенно обнадеживающе, но вы все-таки послушайте. Я делаю все возможное, чтобы выяснить, кто такой этот Том, и я не знаю, сколько времени на это понадобится — два дня или два месяца. Возможно, уже завтра я получу информацию от Кремпа или от Майка, которая заставит меня действовать совершенно определенно. А возможно, все по-прежнему будет висеть в воздухе. Единственное, что я могу предложить вам в таких условиях — это оставаться с нами, или же я отправлю Свини дежурить у вас на диване. Поступайте так, как считаете нужным. Можете запереть контору и первым же самолетом вылететь в Лос-Анджелес. Можете полететь на Аляску и просто скрыться. Главное, вы не должны никому говорить об этом. Если этот тип действительно тот, кого мы ищем, ему достаточно малейшего намека, чтобы почуять неладное и исчезнуть. Вы меня поняли?

Я вздохнула и закрыла глаза. Комок подкатил к горлу, но я сказала:

— Будет лучше, если я продолжу работать, как ни в чем не бывало.

— Поступайте, как вы считаете правильным. Если вы останетесь на месте, у нас, может быть, окажется больше возможностей, чтобы контролировать ситуацию. Постарайтесь быть либо среди людей, либо дома за закрытой дверью вместе со Свини.

— А что, если он опять явится ко мне в контору?

— Машина окружной полиции будет постоянно дежурить в Коульмене, а большего нельзя сделать, не возбудив подозрений. Я не думаю, что этот тип рискнет умыкнуть вас из конторы средь бела дня. Во всяком случае, не приходите на работу слишком рано и не засиживайтесь допоздна.

Все последующие дни мне было очень трудно сдерживать бушевавшее внутри пламя. Всякий раз, когда кто-нибудь входил в контору, я вскакивала с места. Я без конца отрывалась от работы, чтобы посмотреть, кто идет по улице. Но Роберта этого не замечала — она была сосредоточена на работе. Другое дело, Пегги.

— Боже, — сказала она как-то. — Вы так возбуждены…

— Пустяки, — ответила я, не собираясь вдаваться в какие-либо объяснения.

Перед работой, в восемь тридцать, я по-прежнему заезжала в кафе, брала булочку с вареньем и кофе, а затем отправлялась на рабочее место. У нас в конторе некому было приготовить кофе к моему приходу, поэтому у меня всегда было, чем скоротать время, пока не будет готова вторая чашка.

Как мне не хватало Уортона и Гарри. Правда, там по-прежнему оставались Лип, Джордж и другие, шумно приветствовавшие каждое мое появление. Дабы убедиться, что я вполне владею собой, я смотрела и в сторону Тома. Он всегда сидел за отдельным столом у самого входа, достаточно близко ко всей компании, чтобы участвовать в разговоре в случае надобности, но все-таки он был один.

Когда я шла к стойке, со стороны общего стола раздалось обычное: «Привет, Джеки».

— Привет, ребята, — сказала я, стараясь держаться любезнее. Я не была расположена к пустому трепу. Пока официантка наливала мне кофе и заворачивала булочку, я облокотилась о стойку, огляделась по сторонам и встретилась глазами с Томом.

Он внимательно следил за мной, и я об этом знала. Лицо его было спокойно. Он не ухмылялся и не прищуривался, просто следил за мной с довольным выражением на лице. Он мог казаться нормальным и даже приятным человеком. Он был в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами. На ногах у него были рабочие сапоги, он по-прежнему носил бороду, хотя погода становилась все теплее.

— Готово, Джеки, — сказала официантка. Я повернулась к стойке и стала копаться в сумочке, ища мелочь. Мне не хотелось долго смотреть на него — я боялась, что он увяжется за мной в контору. Но с сумкой на плече и чашкой в руках я не могла быть особенно подвижна.

— В восемь часов заходил Бодж, — сказала официантка. — Спрашивал, не было ли вас, но я сказала, что вы обычно бываете в восемь тридцать.

— Спасибо. Я позвоню ему.

Это был хороший предлог, чтобы сразу уйти. Я вышла, не попрощавшись и низко нагнув голову — я хотела казаться скорее озабоченной, чем испуганной. Когда я отпирала замок, рука у меня дрожала. Я собиралась толкнуть дверь плечом, но в тот же момент почувствовала, что она подалась сама собой. Я обернулась и увидела, что у меня за спиной стоит Том и придерживает дверь.

Я вздрогнула и отшатнулась от него, едва не разлив кофе.

— О, — сказал он, улыбаясь. — Не надо так нервничать. Я не хотел испугать тебя, Джеки.

— Ты всегда хочешь испугать меня, — выкрикнула я в ярости. — Я тебе говорила, что ты должен оставить меня в покое. Уходи отсюда.

— Перестань шуметь, Джеки. Успокойся…

Я отступила в контору, поставила чашку и пакет на стол. Том не приближался ко мне, он стоял в дверях, уперев руки в боки, и продолжал улыбаться.

— Боже, Джеки, да что с тобой? Я просто хотел узнать, как у тебя дела…

— Я просила оставить меня в покое! — снова повторила я. Он непонимающе покачал головой. Я подняла трубку, но затем шорох в соседней комнате заставил меня снова вздрогнуть всем телом.

— Привет, — сказал Бодж Скалли, появляясь в дверях. В руках он держал чашку дымящегося кофе. — Не думал, что опережу вас, Джеки. У меня был ключ, который Роберта давно дала мне на всякий случай… Решил подождать вас и приготовить кофе.

— Бодж, еще немного и у меня был бы сердечный приступ, — сказала я, почувствовав облегчение с его появлением. — У вас должно быть, неотложное дело?

— Похоже на то, — сказал он и кивнул Тому.

— Как дела, Бодж? — спросил Том весьма любезно.

— Говоря по правде, у меня последнее время очень много работы. — А как вы? — спросил Бодж, сделав несколько шагов вперед и оказавшись между мной и Томом. Через стеклянную дверь конторы я видела, как две патрульные машины остановились у самого входа.

— Более-менее, — ответил он. — Немного скучновато после Флориды. Ни рыбалки, ни других развлечений…

— Хорошо, что мы с вами встретились, — сказал Бодж. — Мне хотелось спросить вас кое о чем.

— Ничего себе!

— Похоже, Джеки приходится с вами очень трудно. Похоже, вы не хотите принимать никаких объяснений.

Том хихикнул:

— Однако… Я не очень понимаю…

Я едва верила своим ушам. Сердце стучало у меня в висках. Я отступила дальше в глубь конторы, чтобы в случае необходимости выскочить в другую комнату. Четыре полицейских приближались к двери.

— Похоже, вы питаете неумеренное пристрастие к домашним хозяйкам, — продолжал Бодж.

Том казался по-прежнему спокойным и немного растерянным.

— О чем вы говорите, Бодж? Джеки сказала вам, что я…

Не знаю, в чем он собирался меня обвинить, но Бодж перебил его.

— Джейсон Девэлиан? — спросил он. Дверь открылась и вошли два полицейских. Том быстро повернул голову и увидел, что они прямо у него за спиной. Тот, что был слева, схватил его за левую руку, а другой за правую.

Бодж продолжал:

— Вы арестованы по подозрению в убийстве Кэтрин Салливэн Портер. Вы имеете право…

Страшным, нечеловеческим голосом он не закричал, а завыл:

— Не-е-т!

Я инстинктивно облокотилась о стену, чтобы не упасть. Том — или Джейсон — попытался высвободить руки, но безуспешно. На него надели наручники, но он не сдавался, он рычал, ругался, и полицейским пришлось повалить его на пол. Когда он стал брыкаться, его ударили головой об пол. Но он и тогда не сдался окончательно, он продолжал метаться, и полицейским нужно было держать его несмотря на то, что на руках у него были наручники.

Оба полицейских тяжело дышали. Он оказался трудным заключенным. Бодж повернулся ко мне.

— Джейсон Девэлиан? — спросила я одними губами.

Он кивнул и снова повернулся к полицейским и заключенному. Дверь снова открылась. Вошел полицейский с пистолетом наготове. Он направил его стволом вверх и спросил:

— Как дела?

— Мы взяли его, — сказал Бодж.

— Нужна какая-нибудь помощь, Сэм?

— Мы взяли его, — повторил Сэм, прижимая коленом спину Девэлиана. — Надо бы заковать его.

— Лучше успокойся, парень, — сказал полицейский. — А то мы усыпим тебя, как бешеного слона.

Когда они стали его заковывать, он снова начал брыкаться и выть несмотря на то, что один из полицейских взял его за волосы и с силой ударил головой об пол.

— Уберите руки, — рычал он. Бодж, внешне спокойный, наблюдал со стороны. Он мог бы показаться слишком спокойным и безучастным для подобной ситуации, если бы не две вещи: его кобура была расстегнута и он не курил. Это означало, что он начеку.

Прошло еще минут десять. Я была столь поражена неистовым сопротивлением Девэлиана и его бессвязными воплями, что страх начал утихать. Разумеется, этому способствовало и присутствие нескольких вооруженных полицейских и тот факт, что Девэлиан был скован по рукам и ногам. Мне показалось, что прошла целая вечность прежде, чем они оказались в состоянии поставить его на ноги. Даже и тогда он попытался возобновить сопротивление, но тут же получил сильный удар в живот и со стоном согнулся пополам. Медленно выпрямившись, он посмотрел на меня.

— Ты, — сказал он резко. — Ты всегда желала мне зла. — Его голос был поразительно спокоен, что заставило меня содрогнуться.

Полицейские вывели его из конторы и он снова начал кричать и вырываться. Они запихнули его на заднее сиденье дежурной машины и по обе стороны от него село по полицейскому. Машины отъехали от обочины и медленно двинулись вниз по улице. Я вышла вслед за Боджем на тротуар и следила за их отъездом. Перед входом в кафе стояли двое незнакомых мне мужчин в стеганых куртках. Они направились к нам с Боджем. Очевидно, это были переодетые полицейские. Когда машины скрылись из виду, Бодж сказал:

— Пусть вас это больше не беспокоит, Джеки.

— Он знает, что это я. Я держалась с ним, как с убийцей.

— У вас не было другого пути. Либо он вас, либо вы его. Но в одном я должен перед вами извиниться. Вы обо всем догадывались, но вам недоставало фактов. В нем решительно все было подозрительно, однако всех нас он обвел вокруг пальца. Если бы не счастливая мысль снять отпечатки и не соображения относительно мелкой работы по дому, он сегодня не был бы в наших руках.

И меня не было бы здесь, подумала я.

— Когда вы все узнали?

— Майк позвонил мне в семь часов. Но нужен был ордер, поэтому Кремп дал мне двоих ребят, чтобы пасти Девэлиана. Вот эти ребята из кафе… Мы не успели позвонить вам и предупредить обо всем. Но я многое бы отдал за то, чтобы иметь такого помощника, как вы. Спасибо, Джеки.

Я слабо вздохнула:

— Не за что, Бодж.

Ордер на арест и обыск был выдан на основании небольшого количества косвенных улик. Никто не был свидетелем преступлений, совершенных им, и до ареста не было никаких вещественных доказательств. Для семи из восьми женщин Том Уол делал мелкий ремонт по дому. А самая молодая из всех путешествовала на попутных машинах. Бодж сказал мне, что он молился об одном — о том, чтобы они нашли в доме у Тома что-нибудь, позволяющее связать его с убийствами. Семьи убитых, соседи, владельцы магазинов и лавок подтвердили, что он похож на человека, помогавшего этим женщинам.

Боб Портер помнил, что Кэти наняла Тома, чтобы он укрепил гаражную дверь, починил забор, а затем покрасил стены в гостиной. Она нашла его фамилию и номер телефона в карточке, прикрепленной на доске объявлений в бакалейном магазине. Точно таким же образом она нанимала няню для ребенка и чистильщика ковров. Он сделал свою работу за пять месяцев до исчезновения Кэти, и Боб не видел причин связывать то и другое.

В первые часы после ареста, проведенные мной дома, я начала потихоньку разворачивать перед собой всю историю. Нос и челюсть, которые ему разбили в тюрьме, изменили его внешность. Он носил цветные контактные линзы и, возможно, сделал пластическую операцию. Шесть неясных лет отделяли его освобождение из тюрьмы от появления в Колорадо.

Конечно, Девэлиан мог играть в шахматы несмотря на основательную порцию успокоительных средств, мог манипулировать с переводом из одной больницы в другую. Но когда я узнала, что Том Уол и Том Лоулер — не одно и то же лицо, я не подумала, что Джейсон Девэлиан может подделываться под свою жертву.

Он был заключен в окружную тюрьму в Хендерсоне и охранялся со всей возможной строгостью. У его камеры постоянно дежурил охранник. Он по-прежнему был в наручниках и кандалах. Сью свозила меня туда — после этого мы с ней и Боджем отправились немного выпить, это было необходимо. Сью была со мной, когда я ходила смотреть на него. Он сидел на койке, уставившись прямо перед собой. Наблюдать за ним можно было через глазок в двери. Охранник что-то сказал ему, но он даже не пошевелился. Лишь только я увидела его, тут же вспомнила, что он совершил, вспомнила, как близка была с ним, и мне едва не сделалось по-настоящему плохо.

В одной из административных комнат я поздоровалась с Брэдом Кремпом.

— Как рыбная ловля? — спросила я вяло.

— Шериф Скалли сообщил мне о вашем исключительном вкладе в это дело. У вас ясная голова, Джеки. Вы, должно быть, здорово перепугались.

— Не стоит об этом, — сказала я. — Сколько времени он здесь пробудет?

— Ровно столько, чтобы уладить все формальности и вызвать специальную машину для перевозки его в Денвер.

Я уже решила, что больше не могу оставаться в Коульмене. Решила взять небольшой отпуск перед тем, как продам дом и уеду окончательно. Я собиралась провести этот отпуск в Лос-Анджелесе, где Майк и Челси помогут мне восстановить силы.

Когда мы сидели в кафе с Боджем и Сью, я сказала:

— Я звонила Майку. Он приедет завтра. Бодж, у вас есть какие-нибудь сведения, которые можно использовать для доказательства его виновности?

— Пока я не могу говорить об этом, но беспокоиться не о чем. Десятой доли того, что он сделал, достаточно, чтобы посадить его на электрический стул.

— Я надеюсь, что не потребуется моего присутствия на суде — вот о чем я волнуюсь. Я собираюсь уехать вместе с Майком завтра. Мы вернемся в Лос-Анджелес на моей машине. Мы договорились встретиться с ним в Колорадо-Спрингс в полдень.

Домой я вернулась поздно, около двенадцати. Бросила сумочку на диван, а радиотелефон оставила на кухне. Потом я поднялась в спальню, вытащила чемоданы и разделась, бросив платье на комод с зеркалом. Вдруг до меня дошло, что руки, которые касались моего тела, душили женщин и лишили жизни по крайней мере одного ребенка. Я разрыдалась и долго не могла остановиться. Не знаю, сколько времени я провела в ванной. С необычайной отчетливостью вернулось ощущение той ночи, когда он воспользовался моим телом. Я слышала его голос: «Ты будешь моей пленницей, я буду мучить тебя в исступленном восторге. Вернись… Вернись». Я снова разрыдалась, не в силах владеть собой и своими мыслями. Когда я встала под душ, мной овладела другая страсть: я начала неистово тереть свое тело — мне было невыносимо сознание того, что он касался меня. Я намыливалась четыре или пять раз.

Все это продолжалось добрый час. А может быть, и два. Едва держась на ногах, я высушила волосы и надела длинную ночную рубашку. Когда я распахнула дверь ванной, пар вырвался наружу, но все равно — первое, что я увидела, был отпечаток на моей кровати. След начинался на подушке и тянулся через всю кровать. Новое стеганое одеяло было слегка запачкано.

Я так и застыла в дверях, охваченная ужасом. Как это могло случиться? Призрак вернулся? Я постаралась сохранить выдержку.

Зазвонил телефон. В каком-то оцепенении я сняла трубку, ничего не говоря.

— Джеки, мне кажется, ты была слишком строга со мной, — произнес его голос. Тома. Джейсона. Это был голос человека, прекрасно владеющего собой, человека, который чуть было не сделал меня своей любовницей.

Я по-прежнему молчала.

— Мне бы хотелось доказать тебе, что я не всегда такой. Наверное, я принял близко к сердцу то, на что не следовало обращать особого внимания. Ты предоставишь мне такую возможность?

Я осторожно повесила трубку. Я решила, что это он побывал у меня дома. Конечно, это было немыслимо, я видела его за решеткой, в наручниках и кандалах, всего несколько часов назад. И за ним постоянно наблюдали.

Но они не позволили бы ему звонить мне из тюрьмы. Это я тоже знала. Держась одной рукой за перила, а другой придерживая рубашку, я бросилась вниз за пистолетом. Я знала, что он опять охотится за мной, и нужно позаботиться о самозащите. Спустившись, я обогнула колонну и устремилась в гостиную, но Джейсон с силой прижал меня к стене прежде, чем я его увидела. Затем он еще раз припечатал меня плечом, и я медленно сползла по стене на пол.

Ухмыляясь, он стоял передо мной, сжимая в руке мой радиотелефон. Он звонил мне из моего же дома. Он вошел, когда я была в ванной, и находился по другую сторону двери, пока я высушивала волосы.

Обессиленная, я глядела на него снизу вверх. Я понимала, что в живых я осталась только потому, что отказывалась плясать под его дудку, и теперь у меня не было иного средства, чтобы выжить. Я протянула руку и зажгла свет в холле, что заставило его вздрогнуть.

— С самого начала это был ты, — сказала я. — В моем доме, во всех остальных домах.

Его контактные линзы исчезли, передо мной были его дикие голубые глаза. Они возбужденно поблескивали. Он кивнул мне. Он был уверен, что теперь я у него в руках.

— Пока ты не поменяла замки. Не понимаю, чего ты испугалась. Не было никаких причин чего-то бояться.

Несколько секунд понадобилось мне, чтобы понять, что, судя по его растрепанному виду, побег был отчаянным и дерзким. Его запястья были в крови, штаны смяты на щиколотках. Испарина покрывала его лицо, дышал он быстро и тяжело.

Он смотрел на меня в упор и постепенно его лицо расплывалось в улыбке. Он бросил трубку на пол, а откуда-то сзади вытащил нож. Лезвие хищно выскочило наружу.

— Несколько месяцев назад я спрятал его в твоем саду.

Он наклонился и, схватив меня за руку, потянул вверх, чтобы я поднялась на ноги. Он потащил меня на кухню. По дороге я увидела, что все жалюзи плотно прикрыты, но под окном в столовой валялись осколки стекла. Он проник в дом, пока я была в ванной. Чувствуя нож у самого горла, я повторяла про себя: только бы он не споткнулся.

— Как тебе удалось вырваться? Ты не хочешь мне рассказать? Ты ведь всегда гордился своим мастерством…

Он втолкнул меня в кухню.

— Они всегда думали, что им удастся удержать меня, — сказал он. — Они все обо мне знают, но они ничему не научились. Они просто тупоголовые свиньи.

— Но на этот раз они тебя выследили.

— Мне было плохо, — сказал он. — Меня рвало и рвало, и, пока я задыхался, кто-то вошел. Но меня действительно выворачивало. Старые дурни, ведь это известная уловка, а они действуют так, как будто никогда прежде не видели заключенных.

— И они позволили тебе уйти?

— Труднее всего снять наручники, когда ты кого-то держишь в качестве щита. Я сделал ему захват вокруг шеи. Полицейские, которые заходят в камеры, не имеют при себе оружия… — Он засмеялся, как будто рассказывал веселый анекдот. — Они считают, что заключенные безоружны. Мы вышли на улицу, я сел в полицейскую машину с ключом внутри. Неужели они не могут придумать ничего лучшего, чем оставлять ключи в машине? Я загнал ее в открытый гараж через три квартала. Во второй машине, которую я взял, мне уже пришлось закоротить провода. И только одного легавого пришлось шлепнуть.

— Ты его зарезал?

— Не надо задавать вопросов. Я сломал ему шею. Теперь им известно, что я исчез, и они думают, что я воспользовался полицейской машиной. Но, так или иначе, скоро они будут здесь. Нам надо спешить.

— Ты хочешь поиздеваться надо мной? — Я заметила на потолке и стенах полосы света от приближающейся машины, но он, кажется, их не видел. Или не придал значения. Я услышала звук выключаемого мотора. Помощь неподалеку. Мне нужно продержаться совсем немного.

— Никакого особенного вреда, — сказал он. — Все может быть сделано в считанные секунды.

— Но какая тебе от этого польза?

Глаза его были вполне нормальные, когда он ответил:

— Я буду чувствовать себя намного лучше — только и всего.

— Но они ищут тебя. У тебя еще есть время, чтобы скрыться. Возьми мою машину и уезжай.

Он засмеялся:

— Только сначала скажи мне: это была лучшая ночь в твоей жизни?

Я почувствовала накатившую рвоту и поспешила кивнуть, пока мои глаза не наполнились слезами. Он размахнулся и со всей силы влепил мне пощечину, так что я снова оказалась на полу.

— Лживая дрянь, — злобно прорычал он. — Ты будешь делать, что я скажу, или мне перерезать тебе горло?

Я терла подбородок, не имея сил на то, чтобы плакать. Я опять кивнула ему.

— Ну так что, дрянь?

— Что ты хочешь? — с трудом выговорила я.

— Я хочу уехать, — сказал он. — В горы. В горах, с моим ножом и с моей головой я как-нибудь продержусь. Ты должна отвезти меня. Может быть, они уже поджидают меня, но ты выйдешь первой, и нож будет у тебя за спиной. Мы сядем в машину и уедем. Все очень просто, правда?

— Почему ты не уехал сразу? Ведь у тебя была машина?

Он опять усмехнулся и протянул руку, чтобы помочь мне подняться на ноги.

— Без тебя, Джеки? — спросил он. — Мы слишком подходим друг другу.

Когда я встала, я была уверена, что он ударит меня снова. Но едва он замахнулся, как я отпрянула в сторону и пронзительно закричала. Он с наслаждением расхохотался.

— Набери мне воды — в термос или во что-нибудь еще.

Я достала из серванта большой термос и, отвинчивая крышку, спросила:

— Почему ты выбрал Тома Лоулера? — Он стоял в двух шагах от меня с ножом наготове. — Почему ты не выдал себя за кого-то другого?

Отвернув крышку, я взглянула на него.

— Лоулер был славный малый, — сказал он. — Кроме него, никто не понимал меня. Я дурачил всех, кроме него.

— И ты убил его жену и его дочь! — выдохнула я громким шепотом, все еще не в силах в это поверить.

— Перехитрил хитрейшего, как говорится. Может быть, я еще с ним повидаюсь. Нанесу ему визит, как раньше.

— Ты с самого начала спровоцировал меня и Роберту…

— Я задумал это еще в тюрьме. Я просмотрел много дел — не только его. Но на него я еще и внешне походил. Я дурачил всех. И я сделал так, чтобы всякому, кто спросил бы вас, вы ответили, что я — Том Лоулер.

— Боже, — сказала я. — Так вот в чем дело. И ты спровоцировал нас, чтобы мы проверили твои обстоятельства. Конечно, ты похож на него, ты знаешь все, что с ним произошло…

— Но ты отнеслась ко всему слишком серьезно. Узнав, кто я на самом деле, ты стала вести себя хуже. Вот это-то мне и было непонятно. Не знаю, что за черт в тебя вселился. Но теперь ты должна постараться помочь мне. Идем же, Джеки.

Я протянула ему термос, но он покачал головой:

— Нет-нет, мои руки должны оставаться свободны. Я должен держать нож и тебя. И я должен идти. Вот так. Теперь возьми свою сумочку.

Я в ужасе посмотрела на него, но он подтолкнул меня, чтобы я торопилась. Пока я шла к дивану, он не держал меня. Я слышала, что на улице находятся люди и какой-то шорох исходит со стороны задней двери. Пока он не успел передумать, я схватила сумочку.

— Ключи, — пробормотала я, словно говоря сама с собой. Он стоял в дверях кухни, в нескольких шагах от меня, готовый идти.

— Женщина берет сумочку, потому что собирается уходить, — рассеянно проговорил он. — Так это и работает. Она ушла добровольно, потому что взяла с собой сумочку. Правильно? Ты не дала мне возможности быть приятным, понимаешь? Ведь вначале я хотел доставить тебе удовольствие. Но ты оказалась такой дрянью, что я возненавидел тебя.

Я повесила сумочку на плечо, расстегнула замочек и повернулась к нему. Пока я копалась внутри, он ждал, он думал, что я ищу ключи от машины.

— Поторопись, — сказал он.

Боже, помоги мне. Я сняла предохранитель прежде, чем вытащила пистолет из сумки.

— Теперь наконец ты сделаешь то, что я скажу, — произнес он.

Я прицелилась и выстрелила.

В первую секунду он удивился. Стреляя, я слышала звук полицейской сирены.

Я выстрелила один, два, три, четыре раза. Две пули попали ему в грудь, третья угодила в живот, после чего он опрокинулся на спину. Один выстрел я оставила про запас — на случай, если промахнусь. Он упал головой в кухню и ударился о холодильник. Одна из пуль оцарапала ему висок и кровь капала на пол. Его глаза оставались открытыми, и он обеими руками держался за раны в груди. Я замерла над ним, по-прежнему целясь в него.

Снаружи послышался визг тормозов, крики, топот бегущих ног. Задняя дверь открылась, я смутно сознавала, что вошли два человека. Затем с грохотом распахнулась парадная дверь и в один миг дом наполнился людьми. Если бы у меня хватило сил на то, чтобы задержаться в комнате еще секунд на десять и если бы я еще секунд пять оставалась одна, я могла бы перешагнуть через его тело, приставить пистолет к его лбу и выстрелить еще раз. Но я не успела. Двое мужчин склонились над ним. Я больше не могла смотреть в его немигающие глаза и выносить запах его крови и пота.

Я пересекла гостиную, прошла по коридору в заднюю часть дома и вышла на улицу. Босая, в одной рубашке я прошла мимо своей машины, мимо бегущих людей. Перед домом было не менее шести машин. Там же стояли Бодж и его помощники.

Держа дымящийся пистолет дулом к низу, я медленно шла по направлению к улице. Никто не остановил меня и не предложил свою помощь. Соседи прятались у себя за заборами, было слышно только сердитое потрескивание полицейских радиопередатчиков. Мигали красные огни, и я заметила, что часть улицы была ограничена оранжевой лентой.

Когда ко мне подошел Брэд Кремп, я сказала:

— Вы были неправы. Он может улизнуть откуда угодно. Откуда угодно.

— Джеки, это очень опасный преступник, — сказал он. — Возможно, это самый опасный преступник, с которым мне приходилось сталкиваться. Я очень виноват перед вами.

— Он мог убить меня. У него был нож и у него было достаточно времени на это.

— Слава Богу, вы знали, что делать. Слава Богу, вы сделали то, что не удалось нам. — Он достал из кармана мешок и я бросила туда пистолет. Мне хотелось дать ему пощечину. Почему они не поторопились — он и все его многочисленные помощники? Почему они позволили ему обвести их вокруг пальца?

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Я никогда не буду чувствовать себя нормально, — ответила я. Не знаю, какая таинственная сила еще удерживала меня на ногах. Тут-то я и услышала слова, которые заставят меня бояться и вздрагивать всю оставшуюся жизнь:

— Он еще жив.

Услышав это, я потеряла сознание.

Глава двадцатая

Джейсон Девэлиан каким-то образом уцелел под моими пулями. Если бы они попали ему в сердце, а он бы все равно выжил, я подумала бы, что это сам дьявол. Как ни трудно было смириться с этим, что он человек, но он выжил. Майк убеждал меня, что власти извлекли должные выводы из предыдущего урока и наблюдение над ним было самое тщательное. Даже во время лечения в денверской больнице он был в наручниках, прикованных к кровати. Но я все равно ничему не верила.

Я покинула Коульмен на следующий день после того, как стреляла в него. Я встретилась с Майком в аэропорту Колорадо-Спрингс и передала ему ключи от машины и от дома. Я рассказала ему о том, что произошло накануне ночью, и заранее знала, что он пожелает остаться на один день в Колорадо, чтобы поговорить с начальством. Но я не могла ждать ни одного дня. Я спешила к Челси.

Челси ухаживала за мной всю неделю, пока Майк находился в Колорадо. Он хотел разузнать побольше подробностей, относящихся к убийствам и аресту, чтобы быть уверенным в моей безопасности. Челси помогала мне восстановить силы. Трудно вообразить, с какой любовью и преданностью эта пара заботилась обо мне.

По возвращении Майка мы перебрали вещички Шеффи и купили для них специальный деревянный сундучок. Ленты, школьные фотографии, рисунки, его любимая набивная игрушка Чиппи, детское одеяло — теперь, переезжая на другое место, я могла не расставаться со всем этим.

— Джек, ты расколола одного из опаснейших преступников Америки. Пять десятков полицейских, добрый отряд агентов ФБР не могли раскусить его, а ты смогла!

— Но он изводил и преследовал меня!

— И ты не стала его очередной жертвой! Он стал твоей жертвой. Это потрясающе!

Я, однако, не чувствовала особенного душевного подъема. Я не была уверена, что восторжествовала победу над Девэлианом благодаря своим собственным способностям, скорее, я просто оказалась чуточку удачливее, чем он.

У него было прострелено легкое, но он провел девять часов на операционном столе и остался жив. У дверей его палаты дежурил охранник, кроме того, за ним велось постоянное наблюдение через телекамеру. Обслуживающий персонал состоял из одних мужчин. Он был закован по рукам и ногам. Но меня все это мало убеждало.

Через три недели после того, как я стреляла в него, я вернулась обратно. Майк сопровождал меня.

— Ты уверена, что это необходимо? — спросил он меня не менее двадцати раз.

— Да, уверена. Я должна сделать это.

Мне нужно было вернуться в Коульмен хотя бы затем, чтобы забрать свои вещи. И, поскольку я страдала бессонницей и отсутствием аппетита, Брэд Кремп согласился показать мне, где они его держат. Он надеялся, что это восстановит мое душевное равновесие.

Постепенно его стали допрашивать, но он не мог говорить много. С каждым днем, однако, он отвечал все на новые и новые вопросы. Его ответы записывались на магнитофон. Мне разрешили посмотреть на него, но он не мог меня видеть. В моем присутствии в качестве свидетельницы на суде, по всей вероятности, нужды не будет — теперь в руках полиции были неопровержимые улики.

— В принципе возможны три варианта, — говорил мне Майк по пути из аэропорта в лечебницу. — Либо он подчиняется судьбе и рассказывает все. Либо он отпирается до конца при помощи хорошего адвоката. Либо он сыграет на невменяемости. Девэлиан начал говорить, похоже, он решил сдаться.

— Он никогда не сдастся, — сказала я. — Сейчас он просто нездоров. Когда он почувствует себя лучше, он заговорит по-другому. Скажет, что у него получили эти показания путем принуждения.

— Я понимаю, ты не доверяешь Кремпу и его ребятам, но Бодж не обманет твоих ожиданий. На этот раз он действительно у них в руках.

Мне тоже хотелось так думать. Майк сказал мне, что, по предварительным данным, Джейсон Девэлиан виновен в смерти двадцати восьми женщин. Обыск у него в доме не дал особых результатов, однако были обнаружены квитанции о ежегодном пользовании камерой хранения в Денвере. Там и был обнаружен металлический сундук, полный женских сумочек. Он хранил их сумочки. В сумочке Кэти Портер была найдена карточка с адресом и телефоном Тома Уола. На карточке было напечатано: «всевозможные работы по дому». Вот почему он велел и мне взять с собой сумочку — это было нечто большее, чем навязчивая мысль, это был его фирменный знак.

В сундуке нашли и сумочку Элен Бруссар, а также сумочку матери Джейсона Девэлиана.

Там были и другие вещи — украденные удостоверения личности, полицейская куртка, пасторский воротник и пиджак, прочие наряды, которые он использовал.

Мы встретили Кремпа в больничном кафе. Я пожала ему руку и спросила, как идет расследование, что нового удалось выяснить.

— Судя по всему, он — уроженец Небраски, бежавший с фермы своего отца, когда ему было тринадцать лет. Его отец был найден мертвым на дне колодца, когда Джейсону было девятнадцать, но его местожительство не было никому известно. В родном городе он появился семь лет спустя, чтобы прибрать к рукам то из отцовского наследства, что осталось от уплаты всех долгов и налогов. Он положил их в банк и воспользовался ими, когда ему было уже около тридцати и он находился на свободе. Тогда он осуществил какие-то сделки или махинации и положил деньги на разные счета под разными фамилиями. Всего в его распоряжении находилось около ста тысяч долларов.

— Он делал пластическую операцию?

— Лечащий врач утверждает, что делал, но нам неизвестно, когда и где. Он признался в убийстве полицейского при побеге из камеры предварительного заключения в Хендерсоне, а также в том, что ему знакомы некоторые из женщин. Он сказал, что адвокат ему не нужен и он все равно ничего не будет говорить… Но он не верен своему слову, потихоньку он кое-что рассказывает. Наши вопросы не оставляют его безучастным. Его реакция на вопрос о смерти его соседа заставляет нас подозревать его и в убийстве мистера Уортона. Нам известно, что он оставался в районе некоторое время, когда все считали, что он уехал. Он смешался с охотниками и потихоньку продолжал свои любимые штучки — наведывался в чужие дома. В силу лживости его показаний нам необходимо дополнительное расследование, чтобы отделить ложь от истины. — Кремп помолчал. — Он рассказал нам о своем пальце.

Я вся напряглась в ожидании.

— Это был несчастный случай, но он потерял голову от ярости — теперь у него была характерная примета, которую людям легко запомнить. Он был до того взбешен, что вырвался из больницы, «взял взаймы» ножницы Билли и проник в морг. Он хотел вам отомстить. Он улыбнулся и сказал, что это было здорово — ваш глупый вид и ваши извинения.

— Боже, — пробормотала я.

— Он воспользовался машиной кого-то из обслуживающего персонала, а потом поставил ее на место. Он говорит, что едва ли кто-нибудь что-то заметил.

— Теперь вы понимаете, что это за тип? — спросила я. — Что вы намерены сделать, чтобы изолировать его от человечества?

— Он содержится в условиях максимальной возможной строгости. Это значит, что…

— Это ничего не значит! — отрезала я.

— Это значит, — спокойно продолжал Кремп, — что он может быть застрелен за неправильное поедание овсянки. Он находится в крайне уязвимом положении. Мы контролируем каждое его движение. Если что-нибудь будет не так, нам разрешено применять оружие. Но я надеюсь, что ничего такого не произойдет, пока я не определю истинный размах его злодеяний. У меня есть несколько пропавших без вести женщин, которых мог убить он. Их семьи заслуживают, чтобы я приложил все усилия и узнал правду.

Он перевел дыхание, Брэду Кремпу не было причин лично опасаться Девэлиана, но он пытался убедить меня, что заинтересован в его заключении.

— Я должен возвращаться наверх, — сказал он. — Пойдете со мной?

— Мы ждем Боджа, — ответила я. — Увидимся позже.

— Может быть, вам станет спокойнее, когда вы увидите, какие меры предосторожности нами приняты. Только поторопитесь.

— Почему я должна торопиться?

— Брэд, спасибо за то, что ты сделал, — сказал Майк быстро. — Кроме шуток, спасибо за то, что ты предоставил Джеки возможность успокоить нервы. Мы только глянем краем глаза и уедем. Спасибо, Брэд.

Кремп смотрел на меня, не обращая внимание на извинения моего бывшего мужа.

— Джеки, я понимаю, вы считаете, что мы подвели вас. Сейчас я не хочу искать какие-либо извинения, скажу только, что каждый раз, когда совершается преступление, я знаю, что я кого-то подвел. Потому что я не был достаточно быстр, достаточно сообразителен, достаточно циничен. Плохо то, что убийцу с психическими отклонениями и высоким интеллектуальным уровнем очень трудно поймать. Вот откуда берутся специальные комиссии по изучению данного вопроса, люди, посвящающие жизнь постижению психологии преступников и анализу преступлений. Я сделаю все, что в моих силах.

Когда он ушел, Майк размешал сахар в чашке и сказал:

— Не думай, что это просто слова. В его силах сделать очень многое. Если тебе будет от этого легче, ты можешь звонить ему каждый день всю оставшуюся жизнь и справляться о том, что делает Девэлиан.

— Хорошо, — сказала я, не чувствуя ни малейшего успокоения.

Мы посидели молча минут десять, когда в кафетерии появился Бодж Скалли. Он взял себе чашку кофе и, поскольку он нас не заметил, Майк встал, чтобы позвать его за наш столик.

— Часто вы здесь бываете? — спросила я после того, как мы обнялись.

— Я провожу здесь много времени. У меня не очень получается с отдыхом. Я понимаю, что главное уже позади, но все-таки как-то спокойнее, когда лишний раз своими глазами проверишь, что все в порядке. Вы надеетесь, что когда вы увидите, как они его охраняют, вам станет легче?

— Не знаю. Хотелось бы в это верить. Во всяком случае, надо же забрать вещи. Ну и… я не могу спать, не могу есть…

— Вы собираетесь провести ночь у себя? Лучше остановитесь у нас.

— Спасибо, Бодж. Мы заглянем к Роберте. В своем доме я не засну.

Лифт остановился перед запертой дверью, возле которой дежурил полицейский. Бодж и Майк предъявили удостоверения и поручились за меня, после чего нас пропустили внутрь. Мы оказались в просторном и чисто убранном холле, посередине которого находился дежурный пост: полицейский, сидевший на нем, мог следить за всем холлом. В дальнем конце, возле приоткрытой двери в одну из комнат, сидел еще один охранник.

Бодж поговорил с дежурным на посту. Он не был прикреплен специально к Девэлиану, а дежурил по всему психиатрическому отделению. Он указал на комнату медсестер в дальнем конце холла. Бодж поблагодарил его, и мы подошли к двери. Внутри оказался другой полицейский, раскачивавшийся на стуле и смотревший телевизор. Он был вооружен. Глянув через плечо, он помахал рукой:

— Как дела?

— Спасибо, Джим. Хорошо, — сказал Бодж. — Какие новости?

— Боюсь, что никаких. Все то же самое.

— Пожалуйста, объясни, как вы работаете. Это Джеки, благодаря ей мы взяли этого парня.

— Вот как! — произнес он с уважением. — Устроено все очень просто. По принципу двойного заслона. Один вооруженный сотрудник следит за его палатой, другой наблюдает за монитором. Его кровать стоит посередине, на него наведены две взаимноперпендикулярные камеры. Записывается абсолютно все. Там мистер Кремп, — сказал он, указывая на экран. — У него свой магнитофон, он записывает свои вопросы и его ответы. Пока ничего интересного не было. Послушайте, шериф Скалли, можете вы ненадолго подменить меня? Я целый час не могу вырваться в туалет. Простите, мэм. Подмените?

— Хорошо, Джим. Иди.

Он вышел, и мы остались одни. Я глянула на монитор: человек в постели — Джейсон — был слаб, он потерял по крайней мере килограммов десять. Но на меня это не могло особенно подействовать, я знала, что он опасен, как и раньше. Он немного поправится и станет тем же, кем был.

— Это он, — сказал Майк. — Он, черт его возьми.

Я увеличила громкость на мониторе и узнала голос Брэда. В руке он держал коричневый пакет.

— Значит, вы не хотите говорить об этом? Может быть, вам что-нибудь нужно? Воды или чего-то еще? Обезболивающих? Мочеприемник? — Ответа не было. Брэд продолжал. — Может быть, вы все-таки расскажете мне об этом?

Мы с Майком посмотрели друг на друга и он взял меня за руку:

— Джек, зачем нам слушать всю эту чушь? Может, уйдем?

— А что вы скажете на это? — продолжал Кремп. В руке у него оказалась старая и грязная сумочка. — Вы знаете, что это? — Девэлиан молчал.

— Что это? — спросил Кремп. Никакого ответа.

— Вы не будете говорить об этом? Тогда я от этого избавлюсь.

— Никакого ответа. — Лучше я это сожгу. — Молчание. — Хорошо. Это не такая уж и улика, не беда, если ее не станет. Пойду сожгу ее. — Он повернулся, как будто собирался выйти из комнаты.

— Сумка, — раздался низкий и слабый голос. Мне даже показалось, что это сказал не он. Я посмотрела на экран — это был Девэлиан, но голос шел как бы издалека. — Это сумка.

— Чья?

Долгая пауза.

— Сумка моей матери.

— Вы убили ее?

— Он убил.

— Кто?

— Я не хочу говорить.

— Кто убил вашу мать, Джейсон?

— Мой отец — кто же еще? Он не убивал ее, он ее бил, мучил, душил — много раз. А потом она умерла.

— Вы видели это?

— Я видел. Я всегда был при этом.

— Почему он избивал ее? И зачем он ее убил?

— Потому что она была слаба. Она была ему не нужна.

— Вас он тоже бил?

Раздалось что-то похожее на смех — какое-то хриплое кудахтанье. Внешне он выглядел мертвецом. Он ни разу не пошевелил головой, пока говорил. Звуки, исходившие от него, существовали как бы сами по себе.

— Да, он меня бил. Можно так сказать.

— Он бил вас руками?

— И всем остальным тоже. Ногами, ремнем, членом. Оставьте меня одного. Я устал.

Голос его был очень слаб и жалостлив. Может быть, он сдался. Мне было трудно в это поверить.

— Сколько вам было лет, когда отец убил вашу мать?

— А я знаю? Пять, наверное.

— Кто похоронил ее?

— Он сам. В одежде и вместе с сумкой. Там же, на ферме.

— Но ее сумка оказалась у вас?

— Я откопал ее и вытащил — я слышал, как он сказал полицейским: «Она убежала. Она взяла одежду и сумку, а мальчишку оставила».

— Зачем вам понадобилась эта сумка?

— Не знаю. Чтобы была, чтобы показать ее полиции. Пусть знают, что она никуда не убегала, просто он убил ее — вот и все.

— Вы хотели, чтобы его арестовали?

Молчание.

— Вы хотели, чтобы он был наказан за убийство вашей матери?

Снова молчание.

— Ваш отец приставал к вам? Когда вы были мальчишкой, он преследовал вас с сексуальными требованиями?

Послышалось что-то вроде ворчания.

— Спрашивайте уж прямо: имел он меня, когда мне было два, три, четыре года? Да. Да!

— И когда матери не стало, некому было защитить вас?

— Она никогда меня не защищала — она держала меня по его приказу.

Майк взял меня за руку. Я повернулась к нему:

— Почти у всех у них были маленькие дети. У меня тоже мог быть ребенок. Он убивал матерей, Майк… Я уверена, что он убивал матерей, у которых были маленькие дети…

— Давай уйдем отсюда.

Я повернулась к экрану.

— Ваша мать была соучастницей отца?

— Да провалитесь вы! — сказал он. — Кому какое до этого дело?

— Поэтому вы ненавидите женщин? И жестоко с ними обращаетесь?

— Если бы только я ей понравился…

— Кому? Вашей матери?

— Нет, приятель. Джеки. Джеки Шеппард.

— Что было бы, если бы вы понравились Джеки Шеппард?

Ответа не последовало. Я была прикована к экрану. Майк все еще тянул меня за руку, но смешно было бы думать, что я смогу уйти в такой момент.

— Зачем вам было нужно понравиться Джеки?

Никакого ответа.

— Она вам нравилась?

— Ясное дело.

— И вы хотели понравиться ей, чтобы обосноваться в этих местах?

Он попробовал засмеяться:

— Я хотел только понравиться ей — больше ничего.

— И что тогда?

Молчание.

— Вы собирались начать новую жизнь?

Я видела, что он приподнял голову и посмотрел на Кремпа.

— Вы, полицейские, неисправимые идиоты, — сказал он. — Если бы я понравился ей, она была бы уже мертва.

— Значит, вы убивали только тех женщин, которым нравились? — продолжал Кремп как ни в чем не бывало. Поскольку было упомянуто мое имя, я сразу забыла, что это допрос. Я была в оцепенении, а Кремп продолжал добывать новые факты.

— Я не хочу больше говорить. Идите домой, Кремп. Я устал.

Майк был прав — ничего большего нельзя было добиться. Я отвернулась от монитора и пошла к двери. Дежурный открыл замок, и мы вышли.

Кажется, я начала понимать, что к чему. Я просто не могла представить себе, что двухлетний малыш может подвергаться подобному насилию. Мне казалось это невероятным, хотя я и читала о таких вещах.

Выйдя из больницы, мы отправились в главное полицейское управление, где Бодж и Майк собирались выяснить дополнительные подробности, касавшиеся этого дела. Майк хотел, чтобы я поговорила с психиатром, наблюдавшим за Девэлианом после ареста. Пусть специалист, возможно, подобный Тому Лоулеру, расскажет мне, что он понял относительно умственного склада Джейсона Девэлиана.

Но главное было ясно: его неотступно преследовал образ матери, пособничавшей отцу в страшном насилии. Их сумки он оставлял на память. А может быть, таким образом он убеждал себя, что его жертвы шли за ним по своей воле.

Убийство было его основной профессией. Деньги ему требовались лишь постольку-поскольку. Выслеживание жертвы и убийство требовали основательного подхода. В качестве плотника он не брался за сколько-нибудь серьезную работу — он больше помогал с мелким ремонтом по дому. Он устанавливал дружеские отношения с хозяйками, совращал их, зная, что они будут держать это в тайне. Затем увозил их. Все женщины были в одежде, но с ними никогда не оказывалось их сумочек. Ему было важно содействие его жертв. Они отдалялись от своих подруг и знакомых, он увлекал их в напряженную запретную связь. И они всегда шли за ним. Последней деталью было наличие в трупах семени. Психиатр предполагал, что сношение с убитой им женщиной приносило ему облегчение.

Он любил подвергать свое тело испытаниям, любил опасность, ложь, изощренные хитрости. И любил побеждать. Он не был способен к нормальным человеческим отношениям, к обычной любви. Я осталась в живых только потому, что отказалась вступить с ним в диктуемую им связь. Ему пришлось бы увозить меня силой, но это его не устраивало. Согласие и преданность жертвы были для него важнее всего.

— Он сумасшедший, — сказала я психиатру.

— Скорее всего, да.

— Значит, он опять может сыграть на невменяемость?

— Я так не думаю. Ведь он прекрасно знал, что делал. Он совершал преступления не под влиянием аффекта, он полностью контролировал свои действия. Он знал, что за это ему положено серьезное наказание, поэтому был очень осторожен, чтобы не попасться. Им владело иное начало — само зло избрало его своим оружием. Скорее всего, его ждет смертная казнь.

Но и после этого я сомневалась, я не верила, что он умрет.

Дальнейшие подробности относительно преступлений, совершенных Девэлианом, должны были всплыть в процессе допросов и расследования. Но на мои вопросы ответы были получены. Вещи мои были упакованы, завтра за ними заедет фургон. Мы с Майком отправимся в Лос-Анджелес на моей машине. Я попрощалась с Дейнами и собиралась в последний раз пообедать со Сью и Боджем. Ночевать я поеду к Роберте.

Тяжелое испытание внесло изменения и в ее жизнь. Она решила расстаться с практикой, ведь средств у нее хватало. Ей было шесть-десять лет и она решила немного попутешествовать, останавливаясь, если потребуется, в Лос-Анджелесе. Она предложила мне занять ее место, но, хотя я и была тронута ее щедростью, я не могла оставаться в этом городе.

Мне нужно было повидать старую тетушку в Коннектикуте, мы не встречались лет двадцать или около того. Потом я поеду в Балтимор — к подруге, с которой училась в колледже. Старая миссис Райт, никогда не сказавшая мне ни одного слова, прислала букет цветов из своего сада. Я нашла его у себя на крыльце. К нему была приколота записка: «Молодец, девочка!» Мне нужно восстановить силы — Девэлиан долгое время владел мной, хотя и не знал об этом.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь спать. Но, если смогу, я снова вернусь в семейное право. Может быть, моя старая фирма возьмет меня к себе. Я вплотную займусь теми семьями, в которых страдают дети, и, возможно, мне удастся предотвратить появление еще одного подобного психопата.

Но все это — при условии, что я когда-нибудь верну себе способность спать.

Да-да, при условии…

Content

Робин Карр
Свидание с умыслом

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая