СЕРГЕЙ ЛАВРОВ

ПУСТЫРЬ ЕВРАЗИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

От перемены профессий зарплата не изменяется!

I

— Пошел вон! — возмутилась хозяйка, едва Авенир заикнулся про полтинник.— Халтурщик! Откуда у тебя руки растут? Отдай полотенце, зараза!.. — Она выдернула голубое, как небо, полотенце, которым горе-сантехник оттирал черные пятна на руках и лице, и даже замахнулась им: — Ух-х!..

Она была собственницей. Чужой душой. Авенир это сразу почувствовал.

Он послушно собрал интеллигентно драный саквояжик и сначала хотел уйти молча, но, будучи человеком щедрым и великодушным, не сдержался:

— Между прочим, вы слишком много льете масла на сковороду. Неэкономно. И для здоровья вредно. И цветок у вас стоит на свету, а ему нужно в тень. А насчет халтурщика — не надо скупердяйничать. Купили бы хорошую обвязку, а не это пластиковое гэ, — она бы и не лопнула!

За дверью он презрительно пожал плечами и гордо зашагал вниз, на ходу указав встречному жильцу, что собаку следует выводить в наморднике. Его раздражала чужая необязательность, пройти мимо он просто не мог. Работник питерского ЖЭКа как-никак.

Его новое жилье находилось неподалеку, на улице с гордым названием Водопроводная, в одном из мест славного города Санкт-Петербурга, где никогда не появится метро. Располагалось жилище под одной крышей с жилконторой и было временным. По причине богатства и разносторонности натуры Можаев еще не решил окончательно, кем станет и где будет жить. Не нашел себя, хотя возраст имел… Средний. В сантехники он подался после развода, дабы обрести пристанище, а еще потому, что услыхал случайно в троллейбусе, что это теперь золотое дно для человека с хорошими руками.

Авенир хорошо знал этот старый район на Ржевке, вблизи Пороховых. В своем гулком дворе у старого, вросшего порогом в землю подъезда он увидал знакомое авто и обрадовался. Не потому, что у хозяина можно было взять взаймы, а просто потому, что встретил хорошего человека.

— Гарик, привет! Как тебе не стыдно разъезжать в такой замарашке?! Мойка в конце улицы, могу показать. И кстати, одолжи рублей триста. Или сто…

— Я балдею от тебя, Можаев,— восхитился человек в машине. Он хорошо знал Авенира.— Вошь ты подзаборная. Ты у кого бабки стреляешь? У меня? Ты забыл, сколько должен?

— Помню… — вздохнул Авенир. Память у него была феноменальная. В университете он всех поражал своей памятью, и Гарика тоже.

— Два дня даю. Не отдашь — метелить стану каждое утро. Вместо зарядки. Сам будешь приходить. Пошел вон с дороги!

Гарик с шиком уехал. Он был интеллигентом новой формации. Авенир скорчил ему вслед рожу:

— Ой-ой-ой! Не очень и нужно!

Третьей, кто его послал, оказалась бывшая жена. Он позвонил ей из конторы:

— Зайка, мне вот-вот повезет. Когда долго не везет, по статистике обязательно должно повезти!

Зайка ему не поверила. Она была доброй женщиной, просто не прислушалась к голосу сердца. Посмотрев на его смущенное лицо, конторская девушка захихикала, проявляя чувство. Ей ужасно нравился этот необычный голубоглазый слесарь с темными волосами и оливковой кожей. Большие ступни он ставил врастопырку и слегка косолапил. А выражение лица у него было задумчиво-возвышенным, даже если он по неделе не брился.

Авенир был джентльменом — в русском понимании этого слова. Он никогда не пользовался женской слабостью или глупостью, что, впрочем, почти одно и то же. Если точнее — не слишком часто пользовался. Не каждый раз. Он вообще был робок и строг с женщинами. Велев девушке не отвлекаться, а усиленно делать карьеру домоуправши, Авенир подался наверх, под крышу, где жил в коммунальной полумансарде, как парижский художник. Как Карлсон. Только вместо Малыша места общего пользования делила с ним злющая старуха, настырно клянчившая «на хлебушек» у ближайшей закусочной.

Легко взлетев вверх через несколько ступенек, он с шумом ввалился в комнату, включил телевизор, мимоходом глянул в зеркало на худую чумазую физиономию и пригладил прямые волосы, которые тут же снова растрепались.

— Один из нас — определенно кретин,— сказал Авенир своему отражению.

Ухватив с подоконника кусок хлеба, а из плетеной корзинки — огурец, он сел за стол, куснул раз-другой, тут же вскочил и принялся поправлять картинку на гвоздике. Потом вдруг решил подмести пол (совершенно правильно решил, надо отметить), но его отвлекла назойливая муха, покусившаяся на хлебные крошки. Авенир погнался за ней с веником, потом с газетой, потом все с тем же огурцом и, истощив наконец силы бедного насекомого, поймал его в углу у окна.

Довольный собой, он выбросил муху в форточку, перевел дух и задумался, загрустил. Он ведь не был кретином, хоть незадолго до этого и уверял в этом зеркало.

— Надо что-то делать! — решительно сказал он себе. Он каждый день это себе говорил.

Затем он так же решительно улегся на продавленный диван и принялся переключать каналы, наперед угадывая передачи. Он мог с одного взгляда запомнить программы всех шестнадцати каналов на неделю. Эта игра отвлекала его от мрачных мыслей. Подбадривала. В последнее время он играл в нее все чаще.

Но в тот день ему фатально не везло. Буркнув презрительно:

— Парламентский час,— он ткнул кнопку пульта и понял, что ошибся.

Это случилось с ним впервые. Авенир глянул на часы, испуганно кинулся к газете, которой перед этим гонял муху, торопливо развернул на нужной странице — и вздохнул с облегчением. Ошибки не было. Шел экстренный выпуск регионального телевидения. С интересом посмотрев на экран, он уже через секунду просто прирос к нему и все полминуты коротенькой врезки, повторенной дважды, глядел, затаив дыхание.

Обругав эфирщиков за скверный, по его меркам, ролик, он встал, сомнамбулой подошел к окну, цепляя растопыренными ступнями ножки стульев, и надолго замер, вспоминая ближайшие вечера — вечер за вечером, до минуты, как в кино.

Оконце его немытыми стеклами выходило на пригородный пустырек, где выгуливали собак. За пустошью стояло старое облупленное общежитие с хозяйственными пристройками, заброшенное разорившимся гигантом петербургской индустрии. Авенир прозвал этот пустырь Евразией, потому что по эту, западную, сторону обитали в пролетарских жилищах представители славянской расы, само-звано тяготевшей к окну в Европе, а вот на восточной стороне, где солнце вставало на долю секунды раньше, уже несколько лет на птичьих правах поселился неведомый азиатский народ — не то корейцы, не то вьетнамцы. Маленькие, косоглазенькие, трудолюбивые, как черные муравьи, они в неделю вставили окна и двери, настелили сорванные предприимчивыми западными соседями полы, починили канализацию и протащили времянку от ближайшей подстанции. Теперь по вечерам все окна старого здания радостно сияли за ситцевыми занавесочками и дружно гасли в одночасье, чтобы утром так же дружно, будто по фабричному гудку, загореться вновь.

Но в ту минуту Авенир не видел ни Евразии, ни обретшей вторую молодость общаги, ни даже солнца, потому что стоял с закрытыми глазами. Не поднимая век, он улыбнулся милой интеллигентной улыбкой, потряс кулаками и воскликнул:

— Да! Вот оно! Й-ес-с-сть!!!

Ему срочно нужно было позвонить. Семизначный номер телефона стоял перед глазами. Он поскакал вниз, но контора оказалась запертой. В ближайшем киоске женщина с бородавкой на губе сказала:

— Какие жетоны? Берите карту — восемьдесят рублей — и звоните себе. Очень удобно.

— Уважаемая,— ответил Авенир, часто дыша,— мне очень надо позвонить всего один раз! У вас случайно нет в долг такой карты на один звонок? А я вам за это подскажу, как правильно журналы расставить. У вас они просто по-идиотски расставлены.

— Иди к Илье-пророку, на паперти попроси! — обиделась киоскерша.— Много вас, умников с пустым карманом!

— Отличная идея! Как же я забыл!

Авенир потрусил вдоль по улице. Через квартал, у перекрестка с проспектом Коммуны, запахло снедью. От дверей под вывеской-ретро «Трактиръ» отклеилась сухая сгорбленная старуха в платке, с неподвижным взглядом, сведенным на переносице, и устремилась наперерез Авениру.

— Подай, сынок, на хлебушек бабушке, на хлебушек подай… — настойчиво зашамкала она, боком забегая вперед.

— Нина Петровна, это же я! Ваш сосед!

— Ну и что? — мрачно спросила старуха нормальным голосом, ставя челюсть на место.— А ты-то чем лучше прочих? Тоже можешь подать, раз шляешься здесь.

Авенир рассмеялся. Старуха, не обращая на него внимания, засеменила на прежнее место, как паук в угол своих тенет.

— Нина Петровна! Я к вам с необычной просьбой… Не могли бы вы одолжить мне восемьдесят рублей? По-соседски, так сказать… Я отдам, обязательно отдам!

Глаза старухи разошлись от переносицы и уставились на просительное, искреннее лицо Можаева. Темная маска морщин оставалась неподвижной.

— Чего ж тут необычного? — наконец заговорила она,— Все просят — не все подают. Отдашь, я знаю. Ты честный. Посуду грязную не будешь оставлять? Ладно, посмотрим, чего я тут натрясла…

Выворотив глубокий карман передника, она принялась вылавливать деньги. Редкие бумажки сразу убрала куда-то под мышку в тайничок, а всю сальную мелочь под счет побросала в карманы Авенира. Он затяжелел, как свинья-копилка.

— Ого-го! Как вы это таскаете?

— Своя ноша не тянет… Нормальными, смотри, отдай! Я их в магазине меняю, так с меня еще проценты кассирша дерет!

— Без вопросов! А вы бы еще палочку взяли! С палочкой жалостливей!

— Ступай, умник! Придет твое время — возьмешь. Попрыгай покуда…

Не закончив, она с протянутой рукой устремилась навстречу выходившей из трактира паре. Авенир полетел к киоску, бряцая медью.

Бородавка у киоскерши побагровела.

— Надо же! — сказала она, уважительно глядя в его вдохновенные голубые глаза.— За двадцать минут столько! А тут сидишь, сидишь за гроши… И не боялись?.

— Я в драмкружке когда-то занимался! — ухмыльнулся Авенир.

— Я тоже…

— Тогда вам и карты в руки! Только спешите, а то все хлебные места позаймут! Тут, знаете, еще от места все зависит. Я вам попозже все подробно объясню, а сейчас извините — тороплюсь. Мое время у Мариинского дворца Лазаря петь!

II

В получасе скорой ходьбы от жилища Авенира, в живописном уголке на берегу Охты, неподалеку от Ириновского проспекта, стоял красивый особняк в стиле ампир, занесенный в каталоги петербургских памятников архитектуры как усадьба «Жерновка». Новенькая красная черепичная крыша, стеклопакеты и массивная входная дверь свидетельствовали о том, что с новыми хозяевами усадьба возродилась.

Назвав себя в переговорное устройство, Авенир спокойно, с достоинством смотрел в крохотную видеокамеру над дверью «модерн под старину». Долго смотрел. Ждал.

— Некоторые люди самонадеянно считают, что пробились наверх, хотя, похоже, они туда всплыли, — недовольный заминкой, сказал он сам себе, обозревая фасад особняка.

Наконец загудел магнитный замок, дверь бесшумно приоткрылась. На высокое крыльцо вышел жилистый тип с лицом филера. Над его головой возвышалась, наклонившись, вторая голова, заточенная под бобрик. Она прогудела, жалуясь:

— Михалыч, вот этот в камеру кривлялся! Может, хватит их на сегодня?

— Во-первых, здравствуйте,— строго сказал Авенир.— А во-вторых, что значит — «хватит»? У меня срочное дело… Мне назначено!

Филер смерил нахала взглядом бультерьера и махнул рукой:

— Проводи к оперу. Пусть допросит.

Авенир растерялся — и его проводили.

Он оказался в просто убранной проходной комнате с офисной мебелью и еще двумя посетителями. Один — толстый молодой парень — загадочно помалкивал, пристроившись в углу, в кресле. Второй — суетливый старикан с глазами красными, как у кролика,— метался по комнате. Завидев новое лицо, он подбежал и зашептал:

— Вы что будете говорить? Я иду перед вами и скажу, что видел его на Московском вокзале! Он сел в поезд до Новосибирска! Я действительно это видел! Если вы подтвердите, нам обоим поверят!

Авенир собрался было спросить, отчего он шепчет, как вторая дверь комнаты распахнулась и громовой голос возвестил:

— Следующий!

Толстый парень вскочил, толкнув кресло, прокашлялся, одернул рубаху-апаш и вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь. Старикан сморщился и прикрыл красные глазки:

— Здесь так скверно обращаются с людьми… Если б знал, ни за что бы не пришел!

От него явственно тянуло перегаром.

— А вы зачем сюда пришли? — недоумевая, спросил Авенир.

Его собеседник зафыркал, засмеялся, скаля зубы с гнильцой, покачал желтым пальцем:

— Только вот этого не надо, не надо, милый… Мы все сюда пришли за одним и тем же! Срубить бабла за определенную информацию! Не надо корчить из себя невинность! Не хочешь в паре работать — так и скажи! Тебе же хуже! Вдвоем парить мозги получается гораздо достовернее!

— Следующий!

— Господи, пронеси! Быстро же он его расколол!

Старичок засеменил в дверь, из которой так никто и не вышел. Авенир подошел, прислушался. За дверью гудели голоса, но разобрать слова было невозможно. Можаев задумчиво потер длинную прямую переносицу и развел руками:

— Наверное, не в ту квартиру попал.

Он вышел из комнаты, без труда нашел обратную дорогу к двери, ведущей на улицу, и перед последним поворотом остановился. Направо синий ковролин вел на крыльцо, налево вверх уходила пологая лестница с изящными резными перилами, будто загадочная дорога к неизвестным приключениям. Пожав плечами, Авенир повернул налево.

Едва он поднялся на пролет, как внизу послышался глухой топот. Филер с глазами бойцовского пса, сжав кулаки, несся к нему по коридору от парадного, выбивая из синего ковра золотистые облачка пыли. Авенир открыл было рот, дабы объясниться, но испугался и проворно дернул вверх по лестнице, в анфиладу комнат усадьбы «Жерновка», распахивая дверь за дверью, сбив с ног какую-то девчонку в переднике. Филер, которого охранник на крыльце называл Михалычем, по-боксерски сопя, быстро настигал его и уже протянул жилистую руку, чтобы схватить за ворот. Можаев отчаянно рванулся, проскочил в еще одну двустворчатую дверь и, не вполне понимая, что делает, обеими руками толкнул створки за спину.

Раздался глухой стук, за ним — стон и сдавленное ругательство. Авенир по инерции выбежал на середину комнаты, затормозил, шаря глазами по стенам в поисках выхода. Увы! Анфилада закончилась! Это был тупик! Он повернулся в растерянности, чтобы встретить смерть лицом к лицу. Михалыч с мычанием протиснулся в двери, держась за голову. И тут в комнате раздался заливистый женский смех, тотчас, впрочем, оборвавшийся.

Михалыч остановился у дверей. Авенир перевел дух, отступил к стене для пущей безопасности, пригладил встрепанные волосы, оправился и огляделся.

Комната была большой, в шесть окон по фасаду. Она занимала, верно, треть дома в длину. У открытого не по-русски окна стояла маленькая задорная блондинка в атласных шортах и топике нежно-салатного цвета. На ее красивом, страстном, но чрезмерно волевом лице еще играла улыбка, но девушка изо всех сил старалась ее спрятать. Справа от блондинки у журнального столика сидели в уютных креслах двое мужчин. Толстый седоволосый хозяин с могучим торсом и крупным властным профилем, откинувшись, мрачно сосал сигару, роняя пепел на светлые брюки. Его партнер, поджав коленки, морщился от табачного дыма и, когда толстяк не видел, быстро махал перед носом ладонью. Строгое лицо партнера, даже не лицо, а лик, как сказал бы Авенир, будто снято было со старорусской иконы — темное, худое, с глубоко посаженными печальными и мудрыми глазами. И одет он был во все темное.

— Как всегда, бестактность… — вздохнув, сказала стройная, ярко накрашенная женщина, сидевшая на диване в дальнем углу, и погладила тонкой рукой узкое красивое колено.— Конечно, меня можно оскорблять, унижать… Но не в такую минуту!

Она специально сидела отдельно ото всех, стараясь держаться подальше от блондинки — такой молодой, такой блистательной.

— Белла, не начинай. Никто тебя не трогает! — устало проговорил седоволосый.

— Конечно! Это же не ее ребенок! И тебе до него нет никакого дела!

— Хватит!

Михалыч опустил руки по швам и пошаркал ногой, расправляя складку на ковре. Молодая женщина заулыбалась, фыркнула, сдерживая смех, и пышная грудь ее затряслась. Домашний цербер скрипнул зубами и выразительно посмотрел на Авенира.

— Михалыч, ну что там? — нетерпеливо спросил седой, как будто не замечая нежданного визитера, и нервно ткнул длинный окурок в полсигары в тяжелую серебряную пепельницу.

— Жулье одно, Юрий Карпович. Я же говорил вам, что толку не будет.

— Это Вероника все со своими заморочками… — скривился Юрий Карпович, толстыми пальцами расстегивая ворот льняной рубахи и массируя могучую, но уже дряблую шею.

— Да, Вероника! — вызывающе повернулась к нему блондинка.— Я хоть что-то сделала, не сидела и не успокаивала себя болтовней! Как же! Сын знаменитого Юрки Бормана должен уметь постоять за себя! С ним ничего не может случиться! Может! С каждым может, и ты сам это знаешь!

Юрий Карпович поморщился и сделал Михалычу знак рукой. Глаза дворецкого вспыхнули, он тут же сгреб зазевавшегося Авенира, зажал ему голову под мышкой и поволок к выходу.

— Стойте! — закричал, упираясь, Можаев.— Я видел вашего сына! Мне награда нужна! Я видел! Честное слово! Ваш сын у корейцев… У китайцев… Я не знаю, кто они… А-а-а!

— Стой! — в один голос крикнули Вероника, Юрий Карпович и его худой партнер в черном.— Назад, Михалыч!

Михалыч уже выволок Авенира за дверь и теперь с сожалением ввел обратно в комнату.

— Рассказывайте! — нетерпеливо подскочила к нему Вероника, сжав пальцы в кулачки.

Атлас на ее груди переливался, как волны Финского залива, и пахло от нее вкусно. Взгляд ее мимо воли задержался на голубых глазах Авенира, столь необычных на смуглом лице, под темными космами.

— Нет! — властно остановил ее Юрий Карпович.— Михалыч, позови опера.

Воцарилась неловкая пауза. Авенир потирал придавленную шею.

— Скажите, по телефону я с вами разговаривал? — брюзгливо, безо всякого пиетета спросил он хозяина.

— Вы разговаривали с моим секретарем,— сухо ответил Юрий Карпович в сторону, недовольный, что к нему обращаются напрямую.

— У вас какой-то грубый и бестолковый персонал! И вы тоже… Можно, я сяду?

Авенир Можаев ни перед кем не заискивал, отчего и не задерживался надолго ни на одной работе. Он этим гордился и хранил в памяти довольно длинный список фирм, в которых после беседы с шефом ему порекомендовали найти другое место.

Юрий Карпович изумленно воззрился на Авенира, ничего не ответил и взял новую сигару. Авенир переступил с ноги на ногу, дернул себя за указательный палец и сел у дверей на мягкую треугольную банкетку модернового стиля. Блондинка Вероника наблюдала за ним насмешливо и высокомерно из-под длинных накрашенных ресниц, а суровый партнер смотрел пристально, испытующе. Белла вышла из угла, сутулясь, нервно прошлась по комнате, заламывая за спиной длинные пальцы и похрустывая костяшками. Узкое платье ее шуршало подолом по коврам. Вероника бросила ей в спину взгляд, полный презрения и яростной женской ненависти.

Явился Михалыч в сопровождении невысокого грузного человека с необъятно широкой грудью, толстыми конечностями и квадратной головой. «Мону-мент», — подумал Авенир и улыбнулся удачному сравнению. Монумент тут же зацепил боком изогнутую напольную вазу, которую Михалыч аккуратно возвратил на прежнее место. В лобной части мощного черепа опера под кожей бугрился костяной нарост — верный признак бульдожьего упрямства.

В комнате образовались две группы — Авенир с Михалычем и Монументом в углу, как на сцене, и остальные, в стороне, непричастные, как зрители в театре. Они будто отгородились невидимым стеклом. Хозяин слегка кивнул, после чего уставился в пол, весь обратившись в слух. Монумент в свою очередь надменно кивнул Авениру и сказал, сдерживая раскаты знакомого громового голоса, того самого, который Можаев слышал внизу, в прихожей:

— Выкладывайте.

— Вы только не подумайте, что я проходимец,— начал Авенир с самого главного.— У меня высшее образование. Просто ввиду определенных стесненных обстоятельств… Впрочем, раз так, я готов и от вознаграждения отказаться. У вас, наверное, тоже расходы большие. Главное — ведь найти вашего мальчика, верно? Так вот, я видел его позавчера в Евразии… Так я одно место называю. Он был не один, с ним были двое ребят… Скорее мужчин, этих вьетнамцев, которые живут в общежитии.

— Они его пасли? — резко спросил Юрий Карпович, не поднимая головы.

— В смысле — стерегли? — пояснил опер, видя Авенирово недоумение.

— Нет… То есть да. В некотором роде да. Они его охраняли. У меня сложилось впечатление, что они как бы присматривали за ним. Понимаете, он был нетрезв несколько, или что-то вроде того… И вел себя очень шумно. Я сделал ему замечание, а он неправильно отреагировал. Должен сказать вам, им надо заниматься, а то настоящий бандит вырастет… Так вот, эти вьетнамцы — они сразу замяли конфликт. Один уговаривал его, а второй извинился и попросил меня не обращать внимания. Я потом еще за ними наблюдал: он ходил куда хотел, а они — следом. Но я не могу сказать, что он был свободен.

— Значит, все-таки вьеты… — задумчиво сказал партнер мелодичным красивым голосом и потер высокий лоб кончиками пальцев.— Вероника, мои извинения. Ты была права.

Маленькая красавица поморщилась, как кошечка, и покачала головой, ни на миг не доверяя изысканной любезности человека в черном.

— Где эта Евразия? — спросил хозяин у Михалыча.

— Я не знаю такого кабака,— пожал тот крепкими плечами под тесным пиджаком.— Новый какой-то. Узнаем сейчас.

— Нет-нет, вы не поняли! — встрял Авенир.— Это не кабак. Это место такое… Просто пустырь здесь, рядом, на Пороховых, возле железной дороги… Я его так прозвал.

— Вы позволите? — уважительно прогудел Монумент в сторону Юрия Карповича.— Скажите, где вы были в среду в семнадцать часов?

— Я? — переспросил удивленный Авенир.— А зачем это вам? Дома. Телевизор смотрел.

— Хорошо. А в прошлую пятницу в четырнадцать?

— На работе, где ж еще. А потом снова дома.

— Вот фотографии. На какой из них мальчик, которого мы ищем?

— Ну, это же легко! Вот он! Вы ее по телевизору показывали!

— А теперь расскажите мне еще раз про вашу встречу, со всеми подробностями.

Монумент заставил Авенира повторить рассказ дважды, после чего повернулся всем корпусом, чтобы глянуть на Юрия Карповича.

— Правдоподобно. Но в обеих версиях совпадает до мелочей. Ничего нового. Как будто зазубрил наизусть.

— Что вы! — засмеялся Авенир. — Зачем зубрить? Я никогда не зубрю! У меня просто память такая. Что ни увижу — всегда помню. Феномен.

Присутствующие уставились на него: мужчины — недоверчиво, женщины — с любопытством.

— А ну,— нахмурился Монумент,— сколько пуговиц на пиджаке у Михалыча? Не оглядываться!

— Четыре,— улыбнулся Авенир.

— Сколько ступенек на крыльце у входа?

— Шесть.

— Врешь, семь! — радостно возразил Михалыч.

— А вы проверьте! — обиделся Можаев.

— Он прав, шесть,— согласился с ним хозяин.— Похоже, этот не врет, а?

— Какого цвета ковер в прихожей? Какие обои на лестнице? Что написано над крыльцом?

Женщины забросали Авенира вопросами.

— Все это, конечно, надо проверить… — задумчиво промычал хозяин.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я его подослала? — насмешливо спросила Вероника, видя его сомнения.— Я бы уж нашла кого-нибудь поумнее…

Авенир обиделся и кашлянул в кулак.

— Хорошо! — провозгласил Юрий Карпович, и все в зале стихли.— Михалыч отвезет вас и выплатит все, что причитается. Вы покажете ему место. Ты, Михалыч, организуешь наблюдение — и ничего больше.

— А если это серьезно? — спросил компаньон.— Ведь был же звонок…

— Вот Михалыч с представителем органов и проверят. Пока — ничего больше.

Он встал, толстыми пальцами затушил сигару в пепельнице, рядом с первым окурком, торчавшим, как ракета на старте, дав понять, что прием окончен. И в этот миг в уютной глубине дома за множеством дверей раздался отчаянный детский крик.

III

Вероника с искаженным от ужаса лицом бросилась к выходу из комнаты, опередив даже Михалыча. Юрий Карпович решительно зашагал следом и обеими руками распахнул створки дверей. Его компаньон вежливо поотстал на шаг, не мешаясь, но всегда готовый помочь. Белла, недовольная итогом разговора, процокала каблуками, придерживая длинное богатое платье с разрезом. Неуклюжий опер остался в зале, чтобы не разбить чего ненароком.

Авенир, подхваченный общим порывом, побежал за прочими членами общества чередой знакомых комнат. Уже видна была светлая роскошная детская, в которую один за одним вбежали члены этого странного семейства, как вдруг из угла навстречу ему загудело и выползло низенькое электронное чудовище на роликах, похожее размерами и длинной изогнутой шеей на детского коника-качалку.

— Сто-ять! Не дви-гаться! — скомандовало чудовище глухим механическим голосом, предупреждающе мигая красной лампочкой на груди.

— Простите! — растерянно и нетерпеливо буркнул Авенир, пытаясь его обойти.

В подвижной голове монстра что-то полыхнуло, раздался резкий хлопок — и Авенир получил ощутимый удар под дых, такой, что от неожиданности свалился кулем на пол.

— Сто-ять! Не дви-гаться! — громче прежнего рявкнуло чудовище, ерзая перед ним вперед-назад, двигая шеей, прицеливаясь.

Авенир попятился на четвереньках, на всякий случай прикрывая глаза ладонью. Дверь детской распахнулась, и все общество вывалило в игровую комнату. Михалыч, потирая шишку на лбу, ехидно оскалился.

Первой шла встревоженная и счастливая Вероника, прижимая к себе толстенькую девочку лет шести, крупную, с грубыми чертами Юрия Карповича. Ребенок хлюпал носом, смотрел печально и, увидав Авенира в странной позе на полу, сказал:

— Скорпи на дядю напал. Скорпи, фу! Это свой!

Она махнула ручкой. Электронный страж отступил, склонил шею. Лампочка на груди погасла.

— Мое почте-ние, сэр,— уважительно прогудел он, уполз в угол и подключился там к зарядному устройству.

Авенир открыл рот в изумлении.

— Почему сдохла рыбка? — сурово спросил Юрий Карпович.

— Не знаю… — растерялся Можаев.

— Да я не вас спрашиваю! — отмахнулся от Авенира хозяин.

Михалыч неловко замялся под его взглядом.

— Может, ее отравили? В спросила Вероника, испуганно оглядывая мужчин.

— Не пори чушь!

— Кажется, я знаю,— выступил из-за плеча хозяина компаньон, деликатно пощипывая себя за острый подбородок.— Ночью в квартале отключали электричество. Мне кухарка жаловалась. Отключился аквариум — и рыбка задохнулась.

Девочка снова заревела.

— Идиоты! Эта рыбка стоит дороже их Днепрогэса! Вызывай ветеринаров, пусть дают заключение! И в суд! Я с них три шкуры спущу! Давно пора запустить свою электростанцию! — Юрий Карпович сдвинул брови, сжал бульдожьи челюсти.

— А ры-ы-б-ку?..

— Не реви, Ленка. Сегодня же позвоню в Израиль — через три дня привезут такую же. Все, утрись. Довольна?

— Не хочу-у такую… Хочу другую-у-у…

— Ну где я тебе дороже найду?! Сама не знаешь, чего хочешь! Заткнись!

Юрий Карпович грубо тряхнул ребенка. Белла, приблизившись к Авениру и встав у него за спиной, негромко сказала сквозь зубы:

— Если ребенок плачет и не может успокоиться — перестаньте его бить. Забавно наблюдать, как из бизнесмена лезет мурло пэтэушника.

Ленка разревелась пуще прежнего. Красавица Вероника присела, опустилась перед дочерью на колени. Готов был разразиться семейный скандал, но компаньон настойчиво отвел хозяина в сторону.

— Видишь ли, Юрчик,— сказал он насмешливо и жестко, снизу вверх бесстрашно глядя хозяину в жестокие бесцветные глаза,— есть вещи, которые не измеряются деньгами. Купи ребенку нормальных золотых рыбок. Ей наплевать, сколько они стоят — лишь бы они не дохли от каждого пустяка.

Белла осторожно потянула Авенира за рукав. Они вышли в соседнюю комнату.

— Всегда одно и то же,— с нескрываемым раздражением сказала женщина.— Стоит ее соплячке поскользнуться или чихнуть, и поднимается вселенский переполох. А до Петруши дела нет — будто он ему не сын! Вы видели?! Сейчас все бросятся заниматься ее рыбкой, а мальчика пятый день нет дома… Они скрывают от меня что-то… — Узкие персидские глаза ее наполнились слезами, она отвернулась, но справилась с собой.— Вы видели мальчика… Как он? Его не били? Он такой неугомонный, в любую историю влезет… Послушайте! Поищите его! Если он где-то там, рядом с вами, — найдите его! Скажите, чтобы шел ко мне! Что бы он ни натворил — мы все поправим… Вы же видите, он здесь никому не нужен! Они все даже рады, что он пропал! Отец… Ну разве это отец? Они забрали его у меня, они развратили ребенка — он и эта крашеная шлюшка! Она чудовище! Распутное чудовище! Отняла мужа, отняла сына… Я здесь никому не верю… Мы здесь чужие… Помогите, пожалуйста…

По ее увядшему, но все еще красивому тонкому лицу потекли-таки большие слезы.

— Завтра у меня день рождения… Мальчик всегда дарил цветы… Я люблю цветы…

— Да вы бы в милицию лучше… — озадаченно пробормотал Авенир.— Я всей душой, но сами понимаете… Я несколько не по тому профилю…

Он был старомоден и не мог обманывать людей.

— Они не хотят в милицию! Я не знаю почему, но они не хотят в милицию! Юра мне запрещает! Он сам, он всю жизнь все сам… Если деньги нужны, так вы не стесняйтесь! Вот, возьмите! А это мой телефон. Как только узнаете что-нибудь, пусть даже самое печальное, немедленно звоните!

Авенир, будучи человеком благородного воспитания, собрался было наступить на горло песне и наотрез отказаться от заманчивого до жути предложения, но тут в соседней комнате раздалось деликатное покашливание носорога и в комнату вошел всеми забытый оперативник. Маленькие глазки его под нависшим лбом смотрели хитро. Белла тотчас отдернула руки, достала невесть откуда кружевной платочек и принялась ликвидировать следы слез на покрасневшем лице.

Между тем девочку утешили, молодую няньку Катю снарядили на Невский, в зоомагазин за золотыми рыбками. Михалыч, бесстрастно доброжелательный, как замороженная щука, вручил Авениру конверт с обещанным вознаграждением. Красавица Вероника, щуря глаза, будто в прицел, и приподняв пухлую губку, приблизилась:

— Спасибо за помощь… Э-э… Авенир Аркадьевич. Вы пришли вовремя. Я в долгу перед вами за нападение Скорпи. Надо было вас предупредить, да вот видите… — Она беспомощно развела изящными загорелыми руками.— Вот, возьмите, пожалуйста. Нет-нет, не отказывайтесь! Я вас умоляю!

Никакой мольбы не было в ее чувственном хрипловатом голосе, одно кокетство. Однако в глазах, широко открывшихся на миг, когда никто из присутствовавших в комнате не мог их видеть, был такой призыв, такое настойчивое требование, что Авенир безропотно принял «Вашингтона», сложенного вчетверо, и сунул его в карман брюк.

Компаньон проводил его до дверей.

— Вы продемонстрировали нам свою феноменальную память,— сказал он напоследок, глядя темными усталыми глазами в голубые очи Авенира.— Теперь мне хотелось бы, чтобы вы показали свое умение забывать. Поверьте, это важное качество. Все, что здесь происходит, имеет вполне прозаическое объяснение. Я вижу, что вы человек, охочий до тайн и загадок. Так их здесь нет. Только чисто семейные вопросы.

Голова у Авенира шла кругом. Он даже забыл подсказать Юрию Карповичу несколько свежих идей для вложения его капитала.

Домой его везли Михалыч с Монументом, как выяснилось — старые приятели. Оказавшись в машине, подальше от хозяев, они вели себя свободно. Служебная вежливость покинула обоих. Оба за дверью европейски оснащенной усадьбы вмиг утратили свое «европство»: из мажордома и частного детектива превратились в простых русских ментов — бывшего и действующего.

— Завтра пойду в управление,— рассказывал сидевшему за рулем Михалычу толстый неповоротливый Монумент.— Подниму все, что есть по этим косоглазым. Организую облаву по линии незаконных мигрантов или по борьбе с наркотиками — не знаю еще. Где проще будет людей выбить. Дня через три буду готов.

— Раньше не можешь? — озабоченно спросил Михалыч.

— Это не так просто, сам знаешь. Официального обращения ведь нет. Карпыч вообще велел только наблюдать.

— Карпыч, если что с пацаном случится, все забудет, что велел, и башку мне оторвет! — воскликнул филер.— Никон приказал быть готовым как можно раньше. Он любит, чтобы слова не расходились с делом.

— Кто это? — спросил Монумент.

— Компаньон его. Николай Николаевич. Этот, черный. Домашняя кличка — Отец Никон.

— Чтобы слова не расходились с делом, нужно молчать и ничего не делать… — вздохнул опер.— Костюмчик у этого Никона роскошный…

— Красиво жить не запретишь, но помешать можно,— утешил его Михалыч.

— Если найду пацана, что делать?

— Изъять, доставить папочке, огрести благодарность, поделиться со мной. Дальше пусть сами разбираются. Будь он моим сыном, я бы научил его уму-разуму, а так… Их молодежь — не наше дело. Там такая молодежь — не задушишь, не убьешь! Поиграл с ребенком — положи его на место.

— Большая будет благодарность? — встрял с заднего сиденья Авенир, верный своей натуре при любых переменах климата.

— А тебе чего, красавчик? — пыхтя от натуги, попытался повернуть к нему свой рогатый профиль Монумент.— Тоже хочешь подхалтурить? Не выйдет! Место уже занято.

— А вы мне не тыкайте! Я с вами свиней на брудершафт не пас!

Михалыч и Монумент переглянулись и громко, обидно рассмеялись. Заржали, можно сказать.

— Вы меня за дурака принимаете? — обиженно спросил Можаев.

— Нет, что вы! — ответил Монумент, подмигнув Михалычу.— Мы никогда не судим о людях по первому впечатлению!

Вскоре въехали на пустырь.

— Показывайте,— подчеркнуто вежливо попросил Монумент, улыбаясь собственной культурности.— Где она, эта твоя Евразия? Придумал же словечко!..

Авенир хмуро обвел рукой вокруг себя, ткнул пальцем в старое здание общаги, где обитали вьеты, и вышел, простившись сухо и подчеркнуто независимо. Ему не терпелось остаться одному, чтобы порадоваться.

Дома он вывернул карманы, сосчитал деньги. Авенир был типичным питерским бессребреником и предпочитал тратить, а не копить. Не деньги ему были важны, а социальный статус. Теперь он мог гордо числить себя частным сыщиком, получившим немалый аванс за предстоящее расследование.

При подсчете барышей его ожидал сюрприз: в «вашингтона» от Вероники, пахнувшего ее кремами для автозагара и косметикой, была вложена короткая записка. На листке, выдранном из ежедневника, летящим косым почерком было набросано: «Завтра в три у рынка под бизоном! Очень важно!!! Очень!!!» Авенир даже задрожал, рассматривая и обнюхивая бумажку.

До наступления темноты он еще успел сгонять в магазин, где расстался с половиной аванса и обзавелся маленьким мощным биноклем с приставкой ночного видения. На эту штучку он давно положил глаз, как ребенок на дорогую, но недоступную игрушку. Перед тем как заступить на бессменную вахту у открытого настежь окна, он еще почаевничал на кухне с Ниной Петровной, поглядывая на освещенное закатным солнцем жилище неведомого восточного племени. Нищенка сегодня была к нему благосклонна: должок воротился с наваром, новенькой купюрой.

Покашляв в кулак для храбрости, Авенир приступил к непростой работе сыщика:

— Нина Петровна, что за люди вон там, напротив, живут?

— Цыгане, должно… — цыкая зубом, ответила нищенка.

— Какие же это цыгане? Они же узкоглазые!

— Ну, калмыки, может. Почем я знаю… Они мне без надобности: не подают никогда.

— А чем занимаются?

— Я почем знаю? Я в чужие дела не лезу.

Авенир заерзал на хлипком табурете. Старуха ехидно смотрела на него из-под косматых бровей, поглаживая усталые больные коленки.

— А может, вы чего про них знаете? Вы же целый день дома.

— Где ж это я дома? Спозаранку на ногах, да по двенадцать часов, да в любую погоду… С нашим народом если с утра не встанешь — ни шиша не допросишься! Ленинградцы, едрит их через кочерыжку! А тебе эти косоглазые чего?

— Да ничего… Так.

— Ну и мне ничего. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

Старуха, громко хлюпая, втянула чай из блюдца. Молчание продлилось пару минут. Но поболтать ей, видимо, было все же охота, и она начала выкладывать все, что знала про вьетов.

— Народ они спокойный, непьющий. Негордый народ, не в пример нынешнему нашему. Работой никакой не гнушаются. Ребята ихние на рынках шмотки толкают, женщины больше дома хозяйствуют, а уж чем девки зарабатывают — известно… Беременеют часто, но от кого — не поймешь. Живут не по-христиански. Женятся аль нет — мне неизвестно, а только ребятишек малых хорошо досматривают. Всем табором. Не разбирают, где чей. Верховодит у них толь пои, толь шаман — не знаю. Не видала его ни разу. Чуть какой спор — они к нему бегут, он все разбирает, и как он приговорит, так все и поступают, и обид никогда промеж их нет. Видно, справедливый человек. Он и лечит их. Они вообще дружно живут, как мураши. Дурного слова друг другу не скажут. Порой завидки берут, как от своих наслушаешься за день… А еще они по ночам поют. Нечасто, но бывает. Негромко так, чудно. И фонарики жгут — вроде наших свечек. А чтоб в церковь там или в кино — это нет. И в школу детвора не ходит. Так что ничего дурного сказать про них не могу, а наговаривать не приучена.

— Да мне и не нужно дурного, Нина Петровна. Мне правда нужна.

— Эх, милок, мой сыскарь тоже мне про правду когда-то говорил… Такой же был, как ты, рыжий…

— Да я разве рыжий? — возмутился Авенир.

Но старуха не ответила, надулась угрюмо и ушла, прихрамывая, спать. Даже чай не допила.

IV

Пристраиваясь с биноклем у подоконника, Авенир ощущал легкое волнительное покалывание под ложечкой. Надо же, как все обернулось! Новое положение дел ему очень даже нравилось. Оно поднимало его над обыденностью. Больше всего на свете Авенир Можаев боялся стать «как все».

Не сразу глаза его привыкли к странным контурам и раскраскам ночных образов прибора, он крутил и тискал настройки, подгонял резкость под свои близорукие и, что греха таить, чуть косоватые очи. Наконец в серых и черных полутонах проступили очертания жилища загадочного народа. Видны были фасад, крыша и часть внутреннего двора.

Первое, что поразило его во дворе вьетов,— это необычайная, нерусская чистота. Отбросы со всего здания паковались в огромные пластиковые мешки — и никто, даже голопузая малышня, не бросала во дворе ни кусочка.

— У них на родине, где объедки — там мыши,— сказал себе Авенир.— А где мыши — там змеи. А змеи там у них страшные.

Поежившись, он продолжал наблюдать. По темному двору еще ходили вьетки — в пузырчатых хлопчатых штанах и длинных рубахах, стирали белье в длинных жестяных корытах странным способом — с песком и камнями. Во всех комнатах горел огонь, вьеты дружно ужинали за столами. Судя по всему, в каждой комнате жили три-четыре пары и размещались там, как сельди в бочке. Когда свет в окнах погас, Авенир поневоле стал свидетелем разных пикантных подробностей чужой жизни. Похихикивая и стараясь не увлекаться, он обратил внимание на то, что в окнах верхнего этажа свет не горел, да и в прибор ничего не удавалось увидеть — зашторено. Вскоре взошла луна. На крыльцо, позевывая, вышел одинокий вьет — держать караул.

Авенир заскучал и, чтобы не уснуть, принялся крутить в голове сегодняшние воспоминания — до жестов, до интонаций. С Беллой, ревнивой мамашей пропавшего Петруши, все было ясно, а прочие персонажи вызывали у него недоумение. Непохож был Юрий Карпович на отца, у которого похитили чадо. Все что-то прикидывал, взвешивал, будто сомнительную сделку вершил. Иконописный компаньон его выглядел предпочтительнее. Человечнее, что ли. А красавице Веронике зачем вмешиваться? Ей бы злорадствовать втихомолку… Экая змеиная семейка! Авенир очень доволен был своим поведением в их доме. Просто и благородно. Эпизод со Скорпи он ухитрился в воспоминаниях опустить.

Вдруг на плоской темной крыше вьетского пристанища появилась чья-то фигура. Неофит от сыска встрепенулся и, лязгнув зубами о подоконник, припал к окулярам. Часть крыши возле лаза выложена была циновками, и по ним к краю медленно шел низенький худой старик, чем-то напоминавший замученного тяжкой работой ослика, одетый все в те же вьетские штаны и длинную рубаху. Безбородое лицо его было исполнено наивного детского удовольствия. Закинув голову, он долго смотрел в чужое звездное небо, потом обернулся спиной к наблюдателю и сел, подогнув ножки, на циновку.

Того, кто шел за ним и теперь присел напротив, осликом никак нельзя было назвать. Скорее, он походил на каракала, хищника из породы кошачьих — некрупного, на коварного и кровожадного. Молодой вьет был гол по пояс, узкоплеч, костляв и весь будто связан и сплетен из сотен мышц и сухожилий, на манер циновки, по которой ступал. Он один из всех виденных сегодня Авениром вьетов стригся коротко, почти под машинку. Круглое лицо его было упрямым и почтительно-хмурым. Сначала он что-то довольно долго говорил старику. Авенир пытался читать по губам, пока не сообразил, что говорят не по-русски и вообще не по-европейски. Потом старик что-то медленно отвечал, нудно качая лысеющим затылком. Молодой вьет возразил и даже сделал какое-то резкое движение рукой, довольно неожиданное. Тут, видимо, старик что-то такое сказал — и Можаев с изумлением увидел страх на лице молодого вьета. Авенир, припоминая физиономию старика — личико беззащитного ребенка, — не мог представить, чем сумел он так напугать строптивого соплеменника.

Дальше, однако, последовали события более удивительные. Не вставая с колен и не оборачиваясь, старик вдруг показал большим пальцем себе за спину — прямо на Можаева. Авенир похолодел от неожиданности. Окно его было в тени, его никак не могли увидеть, и тем не менее старый вьет знал о его присутствии. Колдовство какое-то, не иначе!

Молодой пристально посмотрел прямо в окуляр Авениру. При мощном увеличении можно было разглядеть даже то, как он щурился, пытаясь хоть что-то увидеть в темноте. На его лице отразилась тревога. Он покорно склонился перед стариком, встал и ушел. А старик еще долго сидел, покачиваясь, и, закинув голову, смотрел на звезды. Наблюдая за его ритмичными покачиваниями, Авенир почувствовал, как глаза сами собой закрываются, а когда заставил себя разлепить веки, на крыше уже никого не было.

Следующие несколько минут начинающий сыщик изо всех сил боролся со сном. Вещи, до той поры угловатые, твердые и никак не приспособленные для отдыха, оказались вдруг такими уютными, они манили, зазывали прилечь. Подоконник, спинка стула, собственный кулак стали мягче подушки. Все плыло перед глазами, в ушах шумело. Авенир напрягся, пытаясь понять, откуда взялся этот шум, и вдруг сообразил, что это его собственный храп. Встрепенувшись, он столкнул за окно свой оптический прибор и едва успел поймать его непослушными руками за ремешок.

Произошло это как нельзя кстати. Тихо-тихо к подъезду обиталища диковинного племени подкатила машина и остановилась у крыльца. Обозрев ее в бинокль, Авенир сообразил, что пришла пора действовать. Решимости у него значительно поубавилось против вчерашнего, и все почему-то лезли в голову мысли о китайских пытках голодными крысами, про которые он читал в модной энциклопедии садизма. Он, однако, заставил себя выбраться из квартиры и даже спуститься по лестнице, но вот выйти из подъезда и приблизиться к машине никак не мог. И так и сяк пытался он хоть что-нибудь разглядеть, но обзор со двора был куда хуже, чем с позиции Карлсона, из-под крыши. Дверцы щелкнули, машина покатила прочь, на пустынную Водопроводную улицу.

Чувствуя, что удача покидает его, Авенир отчаянно побежал ей наперерез, смешно выбрасывая в стороны ноги с огромными ступнями, проскочил проходным двором на улицу — и увидал лишь рубиновые фонари, когда автомобиль тормознул у поворота на проспект. Задыхаясь с непривычки, сыскарь-самоучка встал у края тротуара и прижал руки к груди. Вдруг из той же подворотни вслед ему вывернула синенькая «девятка», притормозила. За рулем сидел улыбавшийся свеженький Монумент, сияя плоским лбом с наростом, как металлическим чайником.

— Что — не догнали? — издевательски вежливо спросил он через приспущенное стекло, обернувшись всем корпусом в сторону самозваного «коллеги».— Форму надо поддерживать.

— Скорее… — пробормотал Авенир, цепляясь за ручку дверцы.— Он там… Я видел… Мы еще успеем…

— Я успею,— поправил его Монумент.— Я. А вот даже интересно, на что ты рассчитывал, когда скакал за новым «ситроеном» с резвостью беременного кролика? Оставь мне мой хлеб и иди спать! Дело закрыто! От меня не уйдут.

Он дал газу и вмиг скрылся за поворотом, прощально подмигнув сигнальными огнями.

Авенир уныло побрел во двор, еще не осознав масштабов своего поражения. Но едва он приблизился к подворотне, гулкой и пустынной, как свод готического собора, как раздались приближавшиеся легкие шаги многих ног. Подворотня усиливала звуки, словно кувшин-голосник в стене старинного замка с привидениями.

Авенир Можаев заметался на голом пятачке Водопроводной в поисках укрытия, сморщился, не найдя ничего лучшего, набрал воздуха, затаил дыхание и осторожно влез обеими ногами в контейнер с отходами, стоявший напротив. Присев и пригнув голову к коленкам, он подождал, пока полуночники минуют его убежище, и выглянул. Луна светила ярко, нужды в шпионском приборе не было. По улице размашисто и довольно нагло шагал высокий подросток, сутуловатой спиной и длинными руками напоминавший Беллу. За ним, будто сказочные зверьки, поспешно и смешно косолапили два вьета, тревожно оглядываясь по сторонам.

Авенир раззявил рот в беззвучном торжествующем крике! Даже источаемые мусором миазмы теперь не беспокоили его. Он победно стучал кулаком по худой своей коленке и мысленно показывал язык Монументу. А ведь он знал, он чувствовал, что так будет! Есть у него интуиция! Как они провели этого самовлюбленного ментошу! А его — нет, шалишь!

Пока он пел себе дифирамбы в столь неподходящем для этого месте, в подворотне вновь зашаркали ноги. Нахмурившись, Авенир опять нырнул в помойку: это могла быть группа прикрытия.

Он все сидел, пригнувшись, ноги все шаркали, и вдруг ему на голову обрушился водопад премерзких отбросов. Русский Пинкертон от неожиданности позабыл про конспирацию, вскочил и заорал, счищая с себя прилипшую к коже гадость:

— Ты что — сдурел?! Ненормальный!

Седенький дедок, живший по соседству с Авениром, от изумления едва не выронил опустевшее помойное ведро, даже руку поднял, чтобы перекреститься, но, заслышав знакомую брань, приободрился.

— Я ненормальный? — хрипло запротестовал он.— Да ты на себя посмотри!

— Чего на меня смотреть! В контейнер надо посмотреть, прежде чем бросаешь! И вообще, какой дурак среди ночи мусор выносит?

— А в помойке сидеть полночным чертом — нормально?! Полоумный! Чего ты там забыл в такой час? Чуть не уморил с перепугу! Дубинища! Бомжам хоть что-нибудь оставь!

И старикан в сердцах двинул выползавшего на свет божий Можаева пустым ведром по спине.

Пустое ведро — к неудаче. Авенир вспомнил эту примету тут же, едва завернул за угол. На улице никого не было. Чертыхаясь, поплевав три раза через плечо и раз десять прямо перед собой, морщась от стойкого помойного аромата, Можаев припустил до следующего перекрестка. Никого. Заметавшись, как собака, потерявшая след, он увидал вдалеке одинокую женскую фигуру и устремился к ней.

Девушка, рисковавшая в глухую ночь ходить в одиночку по трущобам Ржевки, должна быть не из робкого десятка. Она прижалась к стене, сняла туфельку с ноги и, угрожая солидным каблуком с металлической набойкой, сказала Авениру сквозь набегающие слезы:

— Я ходила на курсы самообороны! Я буду кричать!

— Нет! Только не это! — умоляюще зашептал Авенир и поскорее кинулся прочь, вверх по улице. Ему совсем не улыбалось загреметь в таком виде в милицию.

Капризуля-удача, видя его потуги, смилостивилась. За следующим поворотом он увидал вдали знакомые силуэты, улепетывавшие во все лопатки в глубь спящих жилых кварталов по направлению к Ржевскому рынку. Авенир, уже не таясь, помчался за ними. Давненько он так не бегал! Какое-То время разрыв между ним и беглецами сохранялся, потом начал неумолимо сокращаться. Несмотря на кажущуюся неуклюжесть Авенир Можаев был явно легче на ногу. Еще через пару минут он уже кричал им:

— Стойте! Вернитесь! Твой папа тебя ищет! Он уже нашел тебя! Вернись! Стрелять буду!

Гулкое эхо было ему ответом.

Угроза только добавила прыти неразумному чаду крутого папаши. На последнем издыхании трое беглецов чуть оторвались от неожиданного преследователя и скрылись за углом дома. Торжествующий Авенир, не ожидая дурного, сунулся следом — и тут же получил сильный удар по голове чем-то тяжелым и шершавым, отчего кулем свалился на землю.

Через несколько секунд туман в глазах рассеялся, Авенир встал, покачиваясь, но беглецов и след простыл. На земле валялась вырванная из забора грязная доска, которой его огрели. Глядя на торчавшие из нее огромные ржавые гвозди, Авенир ощупал растущую шишку и подумал, что все еще не так плохо, как могло быть. Он был по натуре оптимистом, как большинство россиян.

Однако продолжать погоню он уже не мог. Беглецы скрылись в глубине квартала новостроек и, вполне возможно, добрались-таки до своего неизвестного убежища. Обнаружилась также пропажа шпионского бинокля ночного видения. Еще раз убедился Авенир в правоте народных примет. Пустое ведро — к неудаче.

Он еще поплутал наобум по пустынным кварталам между проспектами Ударников и Энтузиастов, пока ранний собачник — здоровенный бугай с ротвейлером себе под стать — не пригрозил ему расправой возле заночевавших автомобилей, обругав почему-то арапом. Не решаясь более испытывать судьбу, пресыщенный ее дарами Авенир Можаев побрел домой, так и не придя окончательно к решению — справился он в эту ночь с ролью сыщика или нет и, главное, следует ли ему продолжать осваивать эту далеко не столь романтичную и увлекательную профессию.

На подходе к пустырю Евразии его нагнала стайка молоденьких вьеток, почти девчонок. Они молча шли по пустынной Водопроводной улице, точно по джунглям и своей далекой родины, которую, наверное, никогда и не видели, быстро, не глядя вокруг, опустив усталые серые лица. Некоторые зевали. Видать, не терпелось им добраться до своего муравейника, рухнуть на циновки и забыться. Одна из них, самая маленькая, отбросив узкой детской ладошкой волосы с лица, глянула на грязного, избитого Авенира с сочувствием и жалостью, больно уязвившей его ранимое, мнительное, самолюбивое сердце.

V

От старухи жалости было не дождаться. Она бесцеремонно ввалилась к спящему Можаеву в комнату и костлявой рукой подняла за густые кудри сонную голову Авенира над подушкой:

— Ты, обмылок дешевый, что в ванной натворил! Ведро помойное мыл, что ли? Чтоб убрал к моему приходу, пьянь подзаборная! Слышишь?

Авенир покорно мычал, не открывая глаз. Но старая карга не отвязалась, пока не вытащила его из постели.

Прибравшись и кое-как позавтракав, он заклеил пластырем ссадину, спустился в контору, где взял отпуск за свой счет на неделю, а потом потащился в отделение милиции, где надеялся что-нибудь разузнать про вьетов. Как раз сегодня дежурил один его приятель, человек веселого нрава, отполированного эдаким милицейским цинизмом, который сродни хирургическому. Хирурги видят, из чего сделан человек, а милиционеры — что из этого получается.

На дверях отделения на жвачку было приклеено корявое объявление: «Без стука в головных уборах не входить!» Приятель Авенира сидел в старом вращающемся кресле за стойкой дежурки и, заложив ногу за ногу, читал трогательную выписку из очередного протокола о задержании: «Мы подошли к гражданину И. и попросили закурить, на что он нам ответил, что знает карате. Расстроившись, мы заплакали и, вытирая слезы, случайно задели гражданина И. за лицо. После этого гражданин И. сам дал нам деньги, чтобы мы ими вытерли слезы…»

— Азиаты! — не задумываясь, ответил он Авениру на прямой вопрос об экзотических соседях.— Но польза от них есть. Всех бродячих собак в округе перевели. Раньше заявления пачками носили — того покусала, этого покусала. Нас шеф даже отстреливать посылал из табельного оружия.

— На шапки пустили?

— Едят они их! — засмеялся приятель.— Точно тебе говорю! А чего ты хочешь? Дикий народ! То ли дело милые землячки! Вот, почитай!

Авенир перегнулся через стойку и прочел в книге задержаний: «Кота я не мучил, а топил. Просто он долго тонул и орал из кастрюли до двух часов ночи. Там же еще эхо! Но тут уж я ничего поделать не мог…»

— Откуда они? — снова начал он расспрашивать приятеля.— Из Вьетнама?

— Индокитай! — блеснул знанием географии приятель.— С Востока откуда-то, в общем. Паспорта у них кампучийские, визы есть… Это какое-то маленькое племя из джунглей — типа наших нацменьшинств. Только там с ними строго, чуть что — сразу под нож всем стадом. Не церемонятся. Вот они и отделились целым народом. Образовали вьетскую трехэтажную республику. Флаг только не поднимают. Наверное, нет его у них.

— Не было ли с ними чего-нибудь такого странного? Непонятного?

— У нас тут много непонятного. Вон, Васька Хрулев дал объявление, что ищет ночного сторожа в магазин. В ту же ночь его обокрали! А что, например, ты хотел услышать?

— Ну — чтоб даже ты удивился!

— Чтобы я удивился — это сложно… Это надо, чтобы они на Луну полетели. Был один забавный момент, как раз в мое дежурство. Вот тогда я точно удивился. Была серия квартирных краж, и пострадавший опознал свои вещи у вьетов на барахолке. Шеф вызвал к себе вьетов, которые по-русски понимают, и сказал: или сдавайте домушника, или выкурю вас ко всем чертям из моего района. Он у нас бывает крутым… Иногда.

— Сдали?

— На следующий день приползает паренек на трясущихся коленках, за ним почетная процессия. Они его до крыльца провожали со стариками. Бормочут что-то по-своему, руки жмут. Он идет и сдается. Все подписывает без разговоров. Только вот следопыт наш, Макарыч, который дело вел, говорил, что это все дуто. Вьет консервной банки открыть не умел, не то что два-три врезных замка.

— Как же его осудили?!

— А чего там… Китаёза! А Макарыч на пенсию уходил, ему надбавки получать надо было. Да все знали — просто всем по барабану было. Они же не наши, вроде инопланетян. И шеф доволен — раскрываемость повысилась. Шесть краж на него списали, не шутка! Между прочим, любого можно посадить в тюрьму, и в глубине души он будет знать за что!

— А он-то зачем сознался?

— Вот это и есть удивительное. Все остальное — проза! Они вообще законопослушные до ужаса. Один наш умник, дознаватель, при регистрации ляпнул старшим, что по закону им надо являться на проверку каждый понедельник.

— Явились?

— Всем табором выстроились! С бабами и детьми! У шефа под окном! Он как увидел — чуть не обалдел! Что, кричит, за концлагерь! Гнать их в три шеи, пока полковник из управы не приехал! Хохоту было! У нас вообще тут место покатушное. Мне нравится. Вот, послушай! «Гражданина Ф. я не бил, а только сказал ему, что он неправильно себя ведет. Однако я не отрицаю того, что слово порой ранит и калечит, что и подтверждает случай с гражданином Ф.». Каково? Прямо по Достоевскому!

Озадаченный Авенир собрался уже было уходить, когда приятель его полистал толстый затасканный кондуит и сказал вдогонку:

— Вот… На прошлой неделе… Но это конфиденциально. Не трепли то есть. Было заявление одной девчонки о попытке изнасилования. Молодой парень напал на нее ночью на пустыре.

— А вьеты тут при чем?

— А вот при том! Она говорила, что с ним были два вьетнамца. Они к ней не приставали и не защищали ее, но были все время рядом. Как бы присматривались. Это ее больше всего испугало. Маньяки какие-то, говорит.

— Поймали насильника?

— Участковый показал заявление вьетам. Через день девчонка пришла и забрала бумагу.

— Запугали?

— Да нет вроде… Даже довольная.

— А вы-то что? Стражи порядка! Насильник на свободе, а вам наплевать!

— Подумаешь! Поймаем в следующий раз. Если начал — уже не остановится. Знал бы ты, сколько всякой швали бродит по питерским улицам, из дому не вышел бы! Главное, брат, не знать лишнего, тогда и стишки можно сочинять. У нас один прапор балуется!

Авенир вздохнул и вышел прочь.

На ступеньках крыльца, загораживая проход, стоял Монумент. Вид у него был недовольный. Разочарованный был вид. Есть такие крепыши — внешне флегматики, а на деле очень даже самолюбивые и желчные.

— Что с физиономией? — спросил он Авенира, не здороваясь, как своего давнего знакомого.

— А вот, пожалуйста! Бросили меня одного на улице, а меня хулиганы и побили! Заявление пришел подавать! Жаловаться на вас всех буду! Бегаете по личным вопросам, а граждан не охраняете!

— Я в отпуске, между прочим,— пробормотал смущенный Монумент, полируя пальцами костяной нарост на лбу.

Вместе они вернулись в вестибюль райотдела. Приятель Авенира озабоченно нахмурился, поправил кепи. Монумент небрежно и даже свысока кивнул ему и прошел на второй этаж, к шефу.

— Я тебе заявление напишу,— сказал Авенир.— Побили меня вчера. Но ты участковому скажи, чтобы не волновался. Заберу через недельку. Мне это для острастки надо.

Приятель кивнул понимающе:

— Ясно. Чтобы отступного взять.

— Точно. А кто это прошел наверх?

— Капитан Грешников из управы. Старший следователь по убийствам. Тупой, но въедливый… В прошлом году проверял наш отдел. Только тем и спаслись, что выпить любит. Как говорит наш шеф, опыт и алкоголизм всегда победят молодость и энтузиазм!

— Тогда тебе лучше не говорить ему, что я тебя расспрашивал.

Дежурный посмотрел на Авенира так выразительно, что тот понял: не скажет.

Подав заявление, Авенир сообразил, что ему уже пора спешить, если он не хочет опоздать на встречу с прекрасной Вероникой. Он посетил парикмахерскую и дополнительно побрился вне плана. Чистая рубашка и глаженые брюки были у него всегда наготове, как у матерого холостяка.

Соседка, как ни странно, оказалась дома. Что-то бормоча под нос о том, что люди пошли никудышные и из-за их жадности пришлось укоротить рабочий день, она злобно гремела посудой и на Авенира взглянула так, будто он был виноват во всех ее бедах.

— Чего вырядился-то? — грозно спросила она.— Вот так всегда: одни работают, работают, света не видя, а другие по гулянкам шастают…

Авенир хотел было огрызнуться в ответ, но вдруг передумал. Посмотрев на бабку, он радостно улыбнулся: его посетила гениальная идея.

— Нина Петровна! А вы могли бы поработать в другом месте?

— Зачем это? Мне в другом месте шею намнут. Да и мое занять могут. Зарятся уж!

— Там не намнут!

— Не намнут — значит, место нестоящее. Не напросишь на нем ни фига.

— Я вам оплату гарантирую. Средний ежедневный заработок.

— Чего это?

— Да будет вам прикидываться!

— Так и ты, милок, не крути вола! Ты меня просишь, не я тебя. Проследить нужно за кем — так и выкладывай. Ты в сыскное подался никак?

— Ну а чего? Не все же мне сантехником…

— Это точно. Ты мужик безрукий. Сантехник из тебя курам на смех. Как из меня космонавт. Триста в день и премия, если чего важное угляжу. И деньги — поутру! Вперед то есть!

Они хлопнули по рукам, и Авенир помчался на встречу с Вероникой. Ноги сами несли его. Он даже особенно не задумывался, что идет на тайное свидание с женой самого Юрки Бормана! Юрию Карповичу, узнай он ненароком, вряд ли это понравилось бы…

Местная художественная достопримечательность, бизон, был на самом деле зубром — по замыслу его ваятеля. Точнее — зубрихой с зубренком. Помещался он в районном скверике, между двумя озерцами, в центре фонтана. Битый час Авенир кружил вокруг фонтана в компании нескольких хмурых парней, поглядывавших на часы, и одинокого, мечтательно улыбавшегося старичка. Один за другим молодые люди расцветали, устремляясь навстречу долгожданным, ушел наконец и старичок, а Авенир все изучал скульптурную композицию, отыскивая в ней новые и новые недостатки. Голуби обсиживали ее со всех сторон, а некоторые молодые и несознательные даже примерялись сесть на голову неподвижному Авениру.

— Приходится смириться с тем, что иногда вы голубь, а иногда — памятник,— сказал он, возмущенно дернув головой и отгоняя назойливых птиц.

Лишь когда стрелки часов приблизились к четырем, а число огрехов бедного скульптора перевалило за третий десяток, в аллее появилась легкая фигурка Вероники. Можаев так увлекся изучением бизона, что не обратил на нее никакого внимания.

— Ау! — недовольно позвала она, приблизившись.— Я уже здесь! Разучилась ходить пешком…

Она и не подумала извиниться за почти часовое опоздание.

— Вот скажите,— запальчиво обратился к ней Авенир, кивнув небрежно в ответ на приветствие,— почему у них такие зубы? Разве у бизонов могут быть такие зубы? Они ведь жвачные! А у этих просто клыки какие-то!

Вероника округлила глаза:

— Не знаю. А что, это важно?

— Нет, конечно. Просто я вас так долго ждал, что поневоле увлекся.

Авенир постепенно переключался и уже рассматривал ее так пристально, что она спросила:

— Недостатки ищете? Зубы показать?

— Нет, что вы… — расплылся он.— В вас нет недостатков. Почти нет. Вот только…

— Называть не обязательно. Идите за мной.

Маленькая, одетая просто, в синюю мини-юбку и белую блузу навыпуск, она энергично зашагала в глубь сквера, не оглядываясь. Авенир заспешил следом, размахивая руками, ставя носками врозь огромные ступни, стараясь не глазеть на молодую женщину ниже пояса. Прежде он всегда был уверен, что романы сыщиков и клиенток — выдумки сексуально озабоченных писателей и сценаристов.

На террасе кафе-шашлычной, за столиком под полосатым зонтиком, он решил сразу взять бизона за рога.

— Слушаю вас,— сказал он, закинул ногу на ногу, отработанным жестом достал блокнот и авторучку. Неплохо получилось для первого раза.

— Только без этого! — поморщилась Вероника и забавно потрясла растопыренными пальцами с длинными алыми ногтями.— Этого мне и дома хватает! Борман в туалет не сходит, не показав, кто в доме хозяин. Давайте договоримся: вы не будете корчить крутышку. Я вижу, кто вы.

— Пожалуйста, пожалуйста… — смутился Авенир, даже ногу опустил и смахнул с брючины пылинку.

Она держала длинную тонкую сигарету между пальцами и ждала. Авенир не сообразил поднести зажигалку, а если бы и сообразил, у него все равно ее не было. Вероника вздохнула, прикурила у официанта и покачала головой. Вид у нее был недовольный, неуверенный. Мужчины посматривали на нее от соседних столиков, но это ее не радовало вовсе и даже нервировало.

— Я хочу, чтобы вы следили за Беллой,— наконец заговорила она.— По-моему, вы не при делах, времени у вас много, и деньги лишние не помешают.

Авенир, изготовившийся спасать красавицу от банды негодяев, был разочарован.

— А почему, собственно… — начал было он, но Вероника прикрикнула раздраженно:

— Без глупых вопросов! Да или нет?

Он растерянно поморгал голубыми глазами:

— Ну хорошо… Я поставлю своего сотрудника… Нет, правда, у меня есть помощник! Старый, опытный! Я ему доверяю на все сто. Только ему надо растолковать, на что именно обратить внимание.

— Если бы я знала на что… — вздохнула красавица, морща лобик.— Просто я ее боюсь. Она умная… В сто раз умнее меня. Она даже умнее, чем Борман… Юрий Карпович Низовцев, то есть. Когда они с Борманом или с Отцом Никоном спорят — я ничего не понимаю. И у меня нехорошие предчувствия. Борман стал какой-то подозрительный… Таится от меня. Он между нами, как в капкане. Мне его жалко, а эта старая кобыла не понимает, что ее время прошло! Спекулирует на Юркиной любви к сыночку!

— Я не заметил, что Юрий Карпович любит сына.

— Это он комплексует так. У него же все должно быть тип-топ, а тут облом…

— У них плохие отношения?

— Они поссорились… Из-за меня. Петруша ко мне приставал.

Авенир заморгал глазами от изумления:

— И сын убежал из дому? Не было никакого похищения?

— Думаю, что убежал. Я боюсь, что Белла настроит Юрку против меня. Может, она сама и прячет Петрушу. Они могут наплести Борману черт знает что, а он в гневе страшен. У него большие связи, и в городе он авторитет… Вообще, все так запуталось, мы так друг друга ненавидим, что я не знаю, что будет. Но сдаваться я не собираюсь!

Лицо ее стало таким замкнутым и высокомерным, что Авенир даже оробел.

— Зачем же он на вас женился, если так относится к вам? — несмело поинтересовался он.

— Зачем мужчине нужна жена? — дернула плечом Вероника.— Потому что не все в жизни можно свалить на партнеров по бизнесу или на правительство! Но давайте ближе к телу, как говорится.

— Хорошо, хорошо! В каких отношениях Низовцев и Николай Николаевич?

— О! Это тема! — улыбнулась Вероника, очевидно, довольная представившейся ей возможностью посплетничать.— Они… Дружат. Знаете, Можаев, любовь за деньги — это проституция, а вот дружба за деньги — это бизнес.

Она вообще-то оказалась неглупа и остра на язык.

— Скажите… А почему вы ко мне обратились? — спросил Можаев.

— Я хоть и дура, но в людях разбираюсь. Вас нельзя подкупить.

— Спасибо. Еще скажите… Вчера, когда стало известно, что Петруша у вьетов, Отец Никон сказал, что вы были правы. Почему?

— А вы наблюдательны,— усмехнулась Вероника.— У него была девчонка из этих корейцев. Я их видела вдвоем.

— Где?

— В клубе одном. Достаточно?

— Да, конечно…

— Тогда вот задаток за неделю. Звоните мне, как только будет что-нибудь интересное. Ну, я пошла?

Она вздохнула с облегчением, закончив неприятное дело. Сунула напомаженный окурок в вазочку с нетронутым мороженым. Ушла, но ту же вернулась, улыбаясь:

— Вы хоть адрес Беллы запишите, горе-сыщик! Что я делаю, блин!.. Просто голова кругом, а обратиться не к кому!..

Авенир виновато постучал себя по голове, засуетился, опять достал блокнот и авторучку, но уже без прежней помпы. Вероника продиктовала адрес, и они расстались.

Можаев в одиночестве допил остывший кофе, потом легко и быстро нарисовал на листке лицо Beроники. Самоуверенное и тревожное. Затем посмотрел на свое отражение в зеркальной витрине стойки, вздохнул и выбросил рисунок. Пересчитал аванс — и радостно подмигнул своему отражению. Они с ним явно шли в гору.

Он погрозил отражению пальцем и назидательно сказал:

— На подъеме к вершине помни: это, может быть, не Олимп, а Везувий!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Когда Гулливер колбасится, лилипуты плющатся!

I

В обычном своем костюме русского сантехника, с драным саквояжиком побрякивающих инструментов Можаев смело поднялся на крыльцо вьетского общежития:

— И где у вас тута заведующий? Профилактику будем делать! Летний осмотр!

Вахтенный, ростом по грудь Авениру, смотрел на него с испугом, точно лилипут на Гулливера. Подозвал пробегавшего мимо другого вьета, голого по пояс, они быстро залопотали на своем птичьем языке, потом голый убежал. Вахтенный подошел и, слегка кланяясь, несколько раз повторил Авениру что-то очень уважительное, но непонятное.

— Подождать, говоришь? Я подожду-подожду — и уйду! Останетесь без воды, понял?

Авенир для острастки побрякал инструментами, а сам все оглядывался вокруг. Но в вестибюле ничего интересного не было. Мелькали пожилые женщины, почти старухи, много детей разного возраста высовывали черные головенки из прохода, таращили на Авенира вишневые глаза. Все дети были пострижены одинаково коротко. Девочки лет до пятнадцати поголовно стригли волосы и худобой, ростом и неразвитой грудью походили на десятилетних подростков. Слышны были дружный стук ножей и разговоры — видно, там где-то была общая кухня. Азия, в общем!

Можаев уже стал проявлять нетерпение, когда вахтенный облегченно заулыбался и что-то быстро затараторил. По лестнице, прихрамывая, сошел к ним молодой вьет, тоже улыбнулся и чуть поклонился Авениру. Авенир почувствовал, как спина его сама собой сгибается в ответном поклоне.

— Чьего вам нужно? — спросил вьетнамец.

Он тоже не силен был в русском. Понадобилось некоторое время, чтобы втолковать ему крайнюю необходимость профилактического осмотра.

— У нас все о'кей,— ответил он с неожиданно чистым английским выговором.

Авенир хотел перейти на английский, да вовремя прикусил язык. Для русского сантехника это было бы чересчур.

— О'кей не о'кей, а посмотреть надо! Ha-до, понял? Вот у меня и заявочка на вас есть, видишь? Для вашего же блага!

Вид бланка с печатью домоуправления подействовал. Приученный к порядку и повиновению властям, вьет сделал приглашающий жест, а сам пошел следом.

На первом этаже действительно были кухня и большая столовка. Судя по содержимому множества маленьких подсобок и кладовых, вьеты жили общим котлом.

— Что это у вас все нараспашку? — спросил Авенир, для виду проверяя сантехнику, совершенно исправную и ухоженную.— Все закрома без замков. Украдут ведь!

— Украдать — нет,— спокойно ответил его хромой спутник.— Нельзя.

— Все знают, что нельзя, а воруют ведь.

— Украдать — нет.

Поднявшись на второй этаж, Авенир увидел: обувь вьеты снимают прямо на лестнице и действительно никто не боится, что его шлепанцы утащит сосед. Полы в коридоре и комнатах выстланы были толстыми циновками из простой русской соломы. Все ходили босиком. Вкусно пахло какими-то травами, в изобилии развешанными на стенах. Вообще все вокруг изумило Авенира какой-то первобытной нищенской чистотой и уютом.

— Кто у вас коврики плетет? — спросил он, снял старые туфли, припрятав дырку в носке, и осторожно потрогал громадной ступней циновку.— Насекомых в них не водится?

— Дети есть,— ответил вьет, ставя ногу тридцать седьмого размера рядом с лапищей Авенира.— Насекомых — нет. От них — трава.

На второй его ноге была черная повязка, оттого он и сидел не у дел в рабочее время. Вскоре Можаев обнаружил некое подобие лазарета на десять коек. Лазарет пустовал. Авенир быстренько пробежался по пустым комнаткам с двухъярусными нарами, одинаковым, бедненьким и опрятным, как улья рабочих пчел. Действительно, все двери оказались не запертыми, да и брать тут, судя по всему, было нечего.

Нечто интересное наверняка ожидало его наверху, но тут как раз возникли осложнения. На лестничной клетке его провожатый остановился и вежливо показал рукой вниз, на первый этаж.

— Нет! — запротестовал Авенир.— Мне еще там надо проверить. Там — самое важное, понимаешь? Отдушка там!

Вьет согласно закивал, достал из штанины смятую бумажку в сто рублей и протянул Авениру Тот возмущенно оттолкнул деньги.

— Бери, русский,— улыбнулся вьетнамец, держа руку на весу.— Русский всегда берет.

— А я не возьму.

— Наверх все равно нельзя.

— А я все равно не возьму! За кого вы нас принимаете? Возмутительно!

Он лихорадочно пытался придумать что-нибудь, чтобы задержаться. Вдруг взгляд его упал за окно, во внутренний дворик, примыкавший к бастиону вьетов и огороженный глухим бетонным забором. По ту сторону забора пустырь до самой железной дороги был широко раскопан под огород, на ровных грядках торчали женские спины и черные головы в платках и шляпах. Во дворике лежали всякие строительные материалы и стояли две старенькие иномарки. Там же находилась маленькая котельная с закопченной жестяной трубой. У стены котельной на солнцепеке сидел в пыли, свесив голову, абсолютно голый вьет, бессильно опустив тощие, как плети, руки. На шее у него был железный ошейник с цепью, прикрепленной к кольцу в стене.

— Это еще что такое?! — изумился Авенир.— Домашний зоопарк устроили?

Провожатый оглянулся, увидал, куда он смотрит, и, не отвечая, попытался выпихнуть его с лестницы вниз, на первый этаж. Для маленького вьета это была непосильная задача. С минуту они, пыхтя, толкались.

— Я милицию приведу! — заорал Авенир, обрадованный такой удачей.— Азиаты! Камеру пыток тут устроили!

Вьет отскочил, проворно сунул руку в карман широких штанов. Глаза его сузились и недобро блеснули. Авенир увидел, как сыграло на солнышке узкое лезвие ножа. Он даже испугаться не успел и разводным ключом, которым до этого проверял затяжку на трубах, с размаху ударил заморыша по руке.

— А-а-а… — тихонько завыл тот, выронил нож и присел, прижимая руку к груди. Рука распухала на глазах.

— Ну ты… Это… Чего ты? — участливо спросил Авенир.— Сам же виноват.

Ему было неловко перед маленьким вьетом, точно он с ребенком связался. В темных глазах бедолаги появились слезы страдания и досады. Он отвернулся к стене и скреб от боли босыми ногами по кафелю лестницы. Авенир пододвинул к нему слетевшие во время борьбы шлепанцы.

Тут за спиной у него зашаркали шаги. Он перехватил покрепче тяжелый ключ и оглянулся. Сверху торопливо спускался мелкой походкой заморенного ослика тот самый старик с детским лицом. Только сейчас оно было озабоченное и сострадающее. Не обращая внимания на Авенира, он подошел к вьету, что-то сказал и взял пальцами его посиневшую руку. Тот покорно отнял руку от груди, зажмурился в ожидании боли.

— Это он сам… — пробормотал Авенир, переступая с ноги на ногу, как драчун-школьник возле учителя.— Первый напал…

— Помолчите минутку, Авенир Аркадьевич,— попросил старик тоненьким голоском, не оборачиваясь.

Не взглянув на онемевшего Авенира, старик присел рядом с вьетом, как-то по-особому прихватил его руку под локоть, сжал пальцами левой руки выше ушибленного места, а правой ладонью медленно, с усилием провел над ушибом сверху вниз, скрючив при этом пальцы и что-то приговаривая. Дойдя до пальцев пациента, он резко дернул кистью, будто что-то отбрасывая. Так он проделал раз пять, потом отпустил вьета. Тот изумленно смотрел на свою руку и шевелил пальцами. Слезы высохли. Он поднялся, хотел тряхнуть рукой, но старик с улыбкой остановил его, что-то сказав. Вьет низко поклонился старику. Потом поклонился Авениру, сложив руки на груди, и что-то попросил.

— Коснитесь его головы в знак прощения,— сказал старик негромко.— Он признает, что был неправ, и обещает выбросить нож. Пойдемте наверх, я наложу ему повязку.

Поддерживая пострадавшего под руку, старик легко поднялся по ступенькам. Авенир тащил за ними свой саквояжик, ошеломленный происходящим, но не забывал присматриваться.

Коридор третьего этажа был разделен надвое перегородкой с дверью. В передней части двери с петель были сняты и комнаты с коридором объединены в нечто целое. Тут было побогаче: стояли телевизор и видик, висели тонкие восточные гобелены, местами подпорченные не то огнем, не то сыростью. Это было нечто вроде клуба.

— Они никак не могут смириться,— сказал старик с улыбкой, когда вьет ушел, прихрамывая и бережно неся перед собой руку на перевязи.

— С чем? — спросил Авенир.

— С тем, что ваши мужчины выше и сильнее. Мне приходится напоминать им, в чем их истинная сила.

— В чем же?

— Вы сами догадаетесь, если захотите. Вы ведь пришли узнать про нас, правда?

— Откуда вам известно мое имя?

Старик не ответил, только загадочно улыбнулся.

— А тот человек, на цепи? — спросил Авенир.

— Вам не следует спрашивать про него. Ведь я не прихожу к вам в дом и не спрашиваю про ваши обычаи.

— Мы в домах людей на цугундер не сажаем.

— Вы сажаете их в другие места,— печально вздохнул старик.— Этот человек поступил нехорошо. Он притворился больным и, когда прочие ушли на работу, овладел чужой женщиной. Он будет сидеть там, пока муж этой женщины не простит его.

— Вот так дела! — присвистнул Авенир.— А если он его никогда не простит?

— Он умрет. Но тогда муж будет наказан за жестокосердие и будет также сидеть на цепи, пока родня умершего не простит его.

«Кровная месть наизнанку»,— подумал Авенир.

— Что еще вы хотите узнать? — спросил старик.

Можаев пожал плечами. Он и сам не знал точно, что именно хотел увидеть в этом странном приюте. Его интересовали загадочные нити, связывающие общину вьетов с роскошным особняком Бормана-Низовцева на Охте… Петруша.

— Одна из ваших девушек встречалась с парнем, которого я разыскиваю. Он сбежал из дому, и у меня есть сведения, что его здесь видели. Да что там! Я его сам здесь недавно видел.

— У нас не ночуют русские. А девушка… Наши женщины нравятся вашим мужчинам. Если он будет хорошо с ней обходиться, мы отдадим ее. Только этого ни разу еще не было. Все, кто уходил, вернулись. Все до одной.

— Почему?

— Не знаю,— улыбнулся старик.— Может, вам лучше спросить у себя?

Ничего обидного или коварного не было в его улыбке. От нее на душе становилось легко, хотелось улыбнуться в ответ.

— Почему у вас нигде нет зеркал? — поинтересовался Авенир.— Ваши женщины не любят смотреться в зеркала?

Ему не хотелось уходить, не разузнав хоть что-нибудь о похождениях Петруши Низовцева.

— Лучшее зеркало — глаза ближнего. Смотреть на самого себя — плохо,— ласково ответил старик и добавил: — У вас темные волосы, как у моего народа. Но глаза чужие. Вам не это нужно вовсе. Уходите.

Так убедительно прозвучал его голос, что Авенир покорно встал и вышел, не узнав, откуда старик знает его по имени-отчеству и почему Петрушу в его опасных похождениях сопровождают молодые вьеты. Он и думать об этом забыл, пока в ушах звучал ласковый голос старика, и вспомнил лишь на улице, когда вдохнул пыльный теплый воздух пустыря и освободился от наваждения. Дверь общежития закрылась, человек пять наблюдали за ним в окна первого этажа. Нечего было и думать, чтобы вернуться.

II

Чтобы развеять впечатления от похода и подумать обо всем, Авенир отправился на прогулку. По пути он посетил своего агента, Нину Петровну, на ее новом месте, выслушал новости и вынужден был признать, что она заслужила свою премию, которую он немедленно и выдал. Потом ноги сами понесли его по Ириновскому проспекту в сторону исторического особняка, реставрированного и заселенного семейством Низовцевых. Он шел и размышлял о судьбах крошечных народцев, брошенных в жернова истории, и о сверхъестественных способностях старого вьета. Чувствовал он себя при этом таким свободным и счастливым, каким давно уже не был. Ни за какие сокровища он не отказался бы теперь от этой загадки. Он впервые в жизни обрел себя! Обрести себя — ради этого стоит жить!

Теплые пыльные улицы полны были прохожими. Среди множества голов Авенир приметил две черные, низкорослые хозяева которых склонились над лотками уличного базарчика. Он осторожно приблизился сзади, тоже принялся рассматривать пластиковую бижутерию для девочек, подошел почти вплотную и завис над ними. Вьеты купили по дешевой цепочке каждый, бережно спрятали пакетики в карманы рубах и ушли, счастливые. Один из них был тот самый худой стриженый, с которым старик разговаривал на крыше.

Авенир краем глаза проводил их и прошелся дальше, на мост через Охту. Издали, с моста, была видна суета у подъезда дома Низовцевых. Юрий Карпович в черном, отлично скроенном костюме, придававшем ему некоторую стройность, в ожидании стоял у джипа, такого же огромного и черного, как он сам, поглядывал на часы и на крыльцо. Михалыч, прилизанный, как всегда, в рубахе и портупее через широкую спину, с заботливостью няньки выволок из дому бронежилет и уговаривал хозяина надеть. Борман отмахивался раздраженно, чем немало огорчал телохранителя. Из окна справа от парадного выглядывала бледная взволнованная Белла, что-то пришептывала. Из окна слева загорелая Вероника, скривившись, саркастически наблюдала эту суету. У джипа стояли еще машины, среди них Авенир тотчас узнал авто старшего следователя Грешникова.

Вышел Отец Никон, тоже в черном, суровый и сосредоточенный, как итальянский мафиозо. Следом показались незнакомые Авениру лица, явно имевшие отношение к миру солидного питерского бизнеса. Один из них передал Борману пухлую кожаную барсетку с красивым замочком. Отец Никон кивнул, отвечая на вопросительный взгляд Низовцева. Все тут же расселись по машинам. Михалыч плюнул, швырнул на крыльцо невостребованный бронежилет и махнул мордатым охранникам. Цепочка сверкающих дорогих машин потянулась от крыльца на проспект, на мост, к центру, мимо Авенира, замершего на тротуаре. Грешников, ехавший последним, притормозил.

— Садись,— буркнул он и даже с сопением дотянулся неуклюжей толстой лапой до дверцы, открыл.— Садись, а то уедут!

Счастливый Авенир бросился в машину, забыв даже поблагодарить, и второпях ударился головой о крышу салона.

— Ух, ну и жарища! — сказал он, утирая пот.— Лето скоро.

— Лето — это не тогда, когда тепло, а когда есть деньги,— хмуро ответил Монумент.

Он, насупившись, крутил маленький руль и при этом очень походил на циркового медведя в аттракционе.

— Выкуп везут,— кратко сообщил он Авениру.— Похитители вышли на Низовцева. Сто тысяч долларов. Иначе грозят убить. В доме истерика, понимаешь…

— Что за люди с ним? — спросил Авенир.

— Страховой агент и юристы. У них какое-то сообщество предпринимателей по взаимовыручке. Обязательство собрать деньги для выкупа бизнесмена или членов семьи. Хотят проследить, что выкуп не липовый. Воронье, в общем. Гады ползучие!

— Да! — воскликнул Можаев.— Много рожденных ползать встало на ноги благодаря неумению летать!

Монумент удивленно покосился на него и продолжил:

— Куш у Бормана отхватили немалый, но страховка все покроет. В общем, плакала наша премия.

— Поэтому у вас плохое настроение? — участливо поинтересовался Можаев.

— Да, черт возьми! — рыкнул Монумент.— Я тут на днях открыл одну книжку с драматическим финалом — так просто в ужас пришел! Сберегательную книжку! Все сбывается!

— Что именно? — не понял Авенир.

— Мне цыганка одна нагадала, что до шестидесяти лет я буду страдать от нехватки денег.

— А потом разбогатеете?

— Нет, черт возьми! Привыкну! А я уже собрался переднюю резину поменять…

— Может, еще поменяете,— попытался утешить его Авенир.

Грешников повернулся всем корпусом, чтобы посмотреть на него:

— Гриша.

— Что?

— Гриша меня зовут. Будем знакомы. Если ты удачливый, это хорошо. Мне-то не очень везет. Не фартовый, как наши зэки говорят.

— Это вы зря так. Вы сами на себя неудачи накликаете. Один американский ученый точно доказал существование судьбы. Только это неопределенная судьба, и человек сам ее программирует.

Тут Авенир заметил, что Монумент не слушает, морщится: Он был из тугодумов, для которых вольная беседа — непосильный труд. Остальной путь они проделали молча, под радио.

Солнце садилось, когда отряд въехал на территорию городской свалки, на другом конце необъятного города, вблизи Пулковского аэропорта. Охрана пропустила их безропотно. Авенир потянул носом, поежился, припомнив приключение в мусорном баке. На центральной площадке джип, а за ним и другие машины встали. Все вышли и сгрудились вокруг Юрия Карповича.

— Мне надо идти по пятой линии, потом повернуть направо,— прогудел Борман, держа в одной руке мобильник, в другой — барсетку с деньгами.

— Я вас одного не отпущу,— решительно сказал Михалыч.— Вместе пойдем. Если что будет не так — позвонят, я в сторонке потусуюсь.

— Да-да! — подхватил молодой плюгавенький страховой агент.— Пусть идет охранник! Будет надежнее!

Борман вопросительно глянул на Отца Никона. Во взгляде его мелькнула некоторая нерешительность. Николай Николаевич пожал плечами и отвел глаза. Лабиринт свалки выглядел неуютно.

— Пошли! — скомандовал Юрий Карпович, выпятив подбородок, и зашагал по наезженной песчаной дороге между грудами мусора, выставив вперед живот, размахивая руками. Будто двором собственной фабрики шел.

Михалыч обрадованно улыбнулся своей филерской улыбкой, махнул рукой охраннику:

— Дай второй ствол!

Сунув второй пистолет спереди под ремень, прикрыв его рубахой, чтобы можно было легко выхватить, он пригладил височки и, пробегая мимо, хлопнул Авенира по плечу:

— И ты здесь, варяг?

— Почему варяг? — удивился Авенир.

Но Михалыч уже не ответил, скорым шагом догнал шефа и пошел немного впереди и сбоку, внимательно осматривая кучи по обе стороны. Дорога шла чуть в гору, они медленно поднимались вдвоем, а все прочие смотрели им в спины из-под ладоней, против солнца. Юристы переглядывались. Страховой агент в волнении сцепил пальцы.

На середине подъема они достигли поворота, осмотрелись. Михалыч помахал стоявшим внизу и первым скрылся из виду. Юрий Карпович последовал за ним. Через десять секунд — Авенир их точно просчитал — грянул взрыв, от которого у всех заложило уши. Облако пыли и ошметков взлетело за поворотом. Гулкое эхо прокатилось в вечерней тишине до самого горизонта. Стаи воронья с карканьем поднялись в воздух, закружились над свалкой.

Юристы, ощупывая себя руками, попятились. Охранники замерли с окурками в зубах. Даже Отец Никон растерялся. Не зевал один только Монумент. Он с быстротой бронепоезда помчался по дороге, смешно подбрасывая песок коротенькими толстыми ногами. Авенир, чувствуя себя уже напарником Грешникова, не задумываясь побежал за ним. Следователь на ходу вытащил откуда-то табельный пистолет, почти весь скрывшийся в его лапе. «Как он просунет палец в скобу? Не пролезет!» — успел подумать на бегу Авенир.

За поворотом их ожидало печальное зрелище. Обезображенные тела Юрия Карповича и Михалыча валялись по обе стороны дороги. Барсетка с деньгами исчезла. Монумент едва глянул на лежавших. Все и так было ясно.

— Двое — туда! Двое — сюда! — рыча, командовал он подбежавшей охране.— Живо, живо!

Сам он тоже ринулся в лабиринт между кучами. Авенир побежал следом и тут же потерял Грешникова, заблудился. Ему стало страшно. Все охранники точно растворились, блуждая где-то вокруг. Руины мусора отбрасывали длинные черные тени в синем вечернем воздухе. Стараясь двигаться как можно тише, он начал, петляя, пробираться к дороге и внезапно едва не столкнулся задом с Отцом Никоном, тоже крадущимся вприсядку, точно герой вестерна, с пистолетом в руке. Николай Николаевич подпрыгнул:

— Черт! Я вас едва не пристрелил! Видели кого-нибудь? Я тоже никого.

Они разошлись и сразу же потеряли друг друга из виду. Авенир решил взобраться на ближайшую кучу и сверху попытаться увидеть хоть что-то. Цепляясь за остов старого грузовика, он начал подниматься, нащупывая удобные места ногами и стараясь не вымазаться. Внезапно резкий приступ страха, почти панического, овладел им. Ему показалось, что кто-то встал у него за спиной. Тень, что ли, мелькнула, или старая кабина чуть шевельнулась под ногами… Он не успел оглянуться, как получил сокрушительный удар по затылку и с грохотом покатился вниз. На его вопль из лабиринта вынырнул мордатый охранник и принялся палить в кого-то вдоль прохода между мусором, потом с бранью перепрыгнул Авенира и пустился в погоню, стреляя на ходу. Прочие, перекликаясь, сбежались к Можаеву. Он, держась за затылок, со стоном показал им направление.

Довольно скоро все вернулись ни с чем. Мордатый парень возбужденно повторял:

— Верткий, блин, падла! Ушел, блин!

— Как он выглядел? — мрачно спросил Монумент.

— А хрен его знает! Маленький, черный… Может, это вообще она была. Худой такой… И верткий, блин! В кроссовках! Подошвы только белые мелькали!

Уже смеркалось. Фонарей захватить никто не догадался. Монумент вздохнул, утер пот от бестолковой беготни:

— Так мы перестреляем друг друга. Бросать это дело надо. Они нас сделали.

— То есть как — сделали? — страшным шепотом спросил его Отец Никон, приближаясь.— То есть ты хочешь сказать, что все? Так и ушли?

— Так и ушли,— буркнул Грешников.— Тут бригаду нужно, чтобы все прочесать. Был шанс, да вот… Стрелять учите своих вахлаков!

— Кто вахлак?! Я тебе дам вахлак! — попер было парень, но Монумент даже не взглянул на него.

Они вышли на дорогу и приблизились к погибшим. Отец Никон остановился возле Бормана.

— Десять лет вместе,— сказал он подошедшему Авениру.— Через все прошли… Такой танк был… И вот…

Глухой голос его подозрительно дрогнул, но Отец Никон справился.

— Надо забрать его отсюда… — предложил сочувственно Можаев.

— Ничего не трогать! — распорядился следователь, стоя над маленьким сухоньким Михалычем.— У кого мобила? Дай сюда!

Он вызвал дежурную бригаду. Кто-то привел снизу от машин оробевших юристов и страхового агента.

— Я должен зафиксировать наступление страхового события… Посветите мне, пожалуйста… Ой, достаточно!

Они присели на обочине, усталые, опустошенные. Грешников закурил, предложил Авениру и Николаю Николаевичу. Авенир отказался, Отец Никон взял и поперхнулся дешевым табачным дымом.

— Что я скажу Белле? — спросил он сам себя.— А Веронике?

— Думаю, в первом случае я смогу вам помочь,— осторожно склонился к нему Авенир, массируя виски и морщась от головной боли.

Отец Никон пристально посмотрел на него.

— У Михалыча остались две дочки,— сказал Монумент, тупо глядя перед собой и двигая челюстями, как жерновами.

Николай Николаевич вздохнул и решительно встал.

— Мы сейчас поедем к нам,— бесстрастно проговорил он, отряхивая прилипший к строгим брюкам мусор.— Я приглашаю вас к сотрудничеству. Мои люди подождут милицию и все сделают, а нам троим надо очень хорошо подумать.

III

Они поехали, но не домой, а в офис. Чтобы без женских обмороков, как сказал Отец Никон. Вероятно, он имел в виду Беллу. Авенир с трудом представлял Веронику в обмороке. В пластиковом раю расселись на вращающихся стульях, Николай Николаевич сам заварил кофе, достал из бара коньяк. Едва он приготовился что-то сказать, как Авенир довольно бесцеремонно перебил его.

— Минуточку! Позвольте прежде я, а то вы можете попасть в неловкую ситуацию! Я полагаю, мы все заинтересованы найти убийц. Вам был дорог партнер, вам, — он оборотился к Монументу, незаметно плескавшему коньяк в чистую пластиковую чашечку,— ваш друг. Я тоже заинтересован… По личным мотивам. Так вот, не хотите ли вы, Николай Николаевич, прежде нам что-то разъяснить касательно сегодняшней поездки с выкупом? Сотрудничество предполагает доверие, не так ли?

Монумент, широко открывший было рот, чтобы заглотить коньяк, так и замер, не донеся чашки до цели, обнажив крупные желтые зубы. Отец Никон потер переносицу, как делал это сам Авенир в минуты задумчивости.

— Я рад, что не ошибся в вас,— сказал он наконец.— Надеюсь, вы все правильно понимаете. Не знаю, как вы догадались, но конечно… Сегодняшний выезд был блефом. Мальчишка напроказил, поссорился с отцом и просто сбежал. Бывает. Но Борман не был бы Борманом, не умей он выигрывать что-нибудь в любой ситуации. Он всех мог заставить плясать под свою дудку. Мы с ним имитировали похищение, выдумали звонки и требование выкупа. Нарисовался неплохой куш, но… Самое странное, что никто не мог знать об этом. Никто не мог знать место передачи выкупа, кроме нас двоих. Он должен был спрятать деньги в условленном месте, чтобы я их забрал. Затем мы быстро воротили бы Петрушу и втолковали бы ему, как себя вести. Все было натурально, этот юридический шалман был готов купиться, но…

Он побарабанил по столу тонкими девичьими пальцами. Ему неловко было сознаваться. Монумент наконец закрыл рот, отставил нетронутый коньяк и уставился на Авенира. Он морщил лоб под наростом и беспощадно насиловал свой неповоротливый мыслительный аппарат. Нестандартные ситуации ставили его в тупик.

— Поэтому Низовцев не хотел брать охрану? — спросил Авенир.— Чья была идея?

— Бормана, конечно,— пожав плечами, ответил Отец Никон.— С моей стороны было бы цинично предлагать отцу наживаться на конфликте с собственным сыном. Но у Юрия Карповича был своеобразный взгляд на человеческие ценности. Впрочем, я его не отговаривал. Знаете, в нашем бизнесе чистые руки — редкость, горячее сердце — роскошь, а холодная голова бывает только после контрольного выстрела…

— Кто знал из домашних?

— Никто,— твердо сказал Николай Николаевич.— Разве что Борман сам кому-то проболтался.

— У меня тоже сложилось впечатление, будто Вероника не верит в похищение,— сказал Авенир, стараясь произнести имя женщины максимально бесстрастно.

Отец Никон глянул на него проницательно и недобро:

— Не надо меня ловить. Я ни на кого не указываю. Я, впрочем, имел в виду в первую голову Беллу. Она мать, она тревожилась больше прочих. Он мог рассказать ей или намекнуть, чтобы успокоить.

— Не думаю, что Белла должна сильно тревожиться,— задумчиво проговорил Авенир.— Хотя актриса она великолепная, могла разжалобить Бормана… Простите, Юрия Карповича.

Монумент, вторично поднесший коньяк к пасти, вновь застыл, не завершив задуманного.

— Вы предполагаете, что на свалке мог быть Петруша? — удивился Николай Николаевич.— Ну, знаете… Он, конечно, не подарок… Весьма даже не подарок, но я все же не думаю…

— Это было бы слишком просто,— вздохнул Авенир.— К сожалению, алиби у Петруши, я полагаю, есть.

— К счастью, я бы сказал,— возразил Отец Никон.— Оставьте мне хоть толику веры в молодое поколение и поясните ход ваших мыслей. Мы тут не гении, к сожалению.

— Точно! — охотно подтвердил Грешников, возвращая опустевшую пластиковую чашечку на исходную позицию.— Хорош темнить, выкладывай!

Авенир устало прикрыл голубые глаза, помассировал веки.

— Петруша со вчерашней ночи находится в квартире своей матери,— сказал он.— Он никуда не выходит, только изредка на балкон. Думаю, он и в эту минуту там же.

— А-а!.. — Грешников догадался, как его провели ночью.— Это он тебя по голове огрел?

— Он. Или те, кто был с ним.

— Вьеты? — спросил жестко Отец Никон.

Авенир кивнул. Монумент, улучив паузу в разговоре, подхватил и мигом проглотил новую порцию коньяка.

— Он мог послать их на свалку! — воскликнул Отец Никон, сжимая и разжимая кулак.

— Или Вероника могла послать кого угодно,— возразил Авенир.— Или любой другой, кто узнал о месте выкупа.

— А что, собственно, там произошло? — спросил Николай Николаевич.— Я имею в виду — что взорвалось? И почему столько шума? Почему не стреляли?

При этом оба они посмотрели на Грешникова.

Следователь квадратными ладонями утер такое же квадратное лицо:

— Это мы узнаем завтра, после экспертизы. А не стреляли потому, что человек был в себе не уверен. Шли двое вооруженных, мы были неподалеку… Стоило ему увязнуть в перестрелке — и все сорвалось бы. Может, он ждал Низовцева одного, а тут Михалыч увязался… Классный стрелок, между прочим… Был. А так он завалил обоих одной гранатой — и был таков.

— Может быть, место заранее заминировали? — спросил Отец Никон.

— Я не видел воронки,— устало ответил Монумент.— Надо завтра по свету еще раз все посмотреть. Не стройте только догадок на пустом месте. Ухватились сразу домашним косточки перемывать… Вы место на свалке вдвоем присматривали?

— Конечно,— кивнул Николай Николаевич, отчего длинный темный чуб его упал на высокий лоб.— Надо же было, чтобы я ночью нашел!

— Ну вот, а говорите! Да кто угодно мог вас выследить, если раскусил вашу комбинацию. Те, кто деньги давал на выкуп, например! Вы играли свою игру, а они — свою! Знаете, встречаются такие гады, которых от виселицы может спасти только электрический стул!

Отец Никон привстал, ладонью загребая волосы вверх, и даже застонал от догадок.

— И еще я вам скажу,— продолжил довольный Монумент.— Чтобы так выкатить гранату, да еще с небольшого расстояния, нужно быть профессионалом и храбрость иметь немалую. Там ведь даже толком укрыться негде, а поражает на двадцать метров, между прочим! А вы затеяли — ребенок, женщина… Да и мину тоже надо уметь поставить. Так что давайте не пороть горячку, а встретимся завтра там, на месте, еще раз по свету все посмотрим и покумекаем, что к чему. Ух!..

Утомленный длинной речью, следователь еще разок поспешно наполнил чашечку коньяком и, уже не таясь, выпил.

Николай Николаевич встал и сосредоточенно заходил по комнате, сунув руку в карман и глядя под ноги.

— Ждать нельзя! — решительно рубанул он воздух ладонью.— Кое-что можно сделать уже сегодня! Вы,— он, не глядя, показал рукой в сторону Грешникова,— можете заняться делами следствия! Подстегнуть вскрытие, экспертизу! Чтобы все было готово к утру! Вы! — Изящная рука его в белой манжете, как стрелка компаса, нашла Авенира.— Вы займитесь вьетами! У вас это хорошо получается. Они были с Петрушей и могли действовать по его наводке.

— Кстати, вьетнамцы — вояки с малолетства,— встрял следователь.

— Тем более! Я поставлю на уши службу безопасности… Все по конкурентам. Кому-то это должно быть очень выгодно! Наших дольщиков по защите семей — в первую очередь! Ну, и домашних Бормана, конечно… Но это дело тонкое. Даже не знаю, как подступиться.

— Выясните через охрану и прислугу, где они были сегодня, да и все эти дни,— посоветовал Монумент.— С кем встречались, кто может подтвердить. Все до минуточки. Что-нибудь обязательно всплывет. Эй, гений, ты что — спишь?

— Нет,— пробормотал Авенир, не поднимая век.— Я думаю.

— О чем? — изумился Грешников.

— Еще не знаю… — вяло ответил Можаев.

— Надо же, молодой мужик — а уже гений! Как это у тебя получается?

— Привычка…

Монумент скептически хмыкнул. Полбутылки коньяку расслабили его и вернули хорошее расположение духа. Отец Никон, напротив, воплощал неукротимую энергию. Этот человек умел закручивать дела.

Широко шагая, он приблизился к компьютеру и включил его.

— Вам обоим понадобятся деньги,— сказал он, склонившись над экраном и щелкая пальцами по клавишам.— К сожалению, мы не держим здесь налички. Я выдам вам кредитные карточки на предъявителя — по пять тысяч долларов каждому. Банкоматы повсюду. Только сразу все не обналичивайте — ограбят. Там всегда пасется разная шваль, я сам не раз обжигался. Только на днях увели новую карту.

Авенир даже глаза не открыл: мысль не отпускала его. Монумент восторженно толкнул Можаева локтем в бок и прошептал:

— Ты был прав, счастливчик! Вот она, новая резина!

— Подойдите, пожалуйста, я объясню, как пользоваться. Это ваш номер,— он вырвал распечатку из принтера и протянул Монументу,— а это ваш, Авенир. На единицу больше. А теперь — по коням. И пусть нам повезет больше, чем сегодня!

Они чокнулись и выпили.

Монумент подбросил дремавшего Авенира домой и пообещал заехать утром, чтобы отвезти на свалку. Следователь был доволен, ему не терпелось опробовать кредитную карточку в деле. Он высадил Авенира за два квартала до Евразии:

— Что будешь делать, счастливчик? Может, составишь компанию? Мне с тобой фартит!

— Спать,— вяло проговорил Авенир и нервно зевнул.

— Жаль,— вздохнул Монумент.— А я рискну! Всех денег не заработаешь, часть придется выиграть!

И он укатил в центр, где сияли огни казино, пообещав, впрочем, выяснить к утру все, что возможно.

Авенир, оступаясь в серой полутьме, обещавшей скорый приход белых питерских ночей, побрел к дому. «Белая ночь — это когда дамы приглашают на ночь?» — совершенно не к месту подумалось ему.

Было еще не поздно и, сделав сотню шагов, он почувствовал, что не уснет ни за что. Мозг его гнал видение за видением, сердце билось торопливо. При этом спать ему хотелось неимоверно: он смертельно устал от беспокойств и похождений прошлой ночи. Он страдал, раздираемый между сном и бессонницей.

Вдруг впереди он увидел молодых вьеток, тех самых, что повстречал сегодня утром. Теперь они бежали на работу оживленные, выспавшиеся, щебетали на своем забавном языке и, лишь заметив на тротуаре мрачную качающуюся фигуру Авенира, примолкли и обошли его стороной. Он проводил их взглядом и зашагал было дальше, шлепая по плитам громадными подошвами, когда навстречу ему выбежала еще одна черноволосая девчушка, самая маленькая, та, что жалостливо взглянула на него на рассвете. Она торопилась нагнать товарок, на бегу наскочила на Авенира, и он едва успел аккуратно поймать ее за плечи, чтобы она не упала, — и тут же отпустил. Она улыбнулась смущенно и быстро, кивнула головой на тонкой длинной шее — будто воробей зерно клюнул. И побежала вслед подругам, не оглядываясь. Однако Можаев успел заметить на ее шее дешевую цепочку — такую же, какие купили сегодня два молодых вьетнамца на базаре у площади.

IV

Тотчас его планы переменились. Он развернулся и пошел за девушками. Он знал город лучше, чем они, поэтому шел дворами и переулками, опережая их, и ни разу не попался им на глаза. Они прошли пыльной темной широкой улицей меж глухими бетонными заборами и нырнули одна за другой в маленькую полуподвальную дверцу огромного корпуса недостроенной ткацкой фабрики. Слева и справа от него вплотную стояли серые скелеты таких же незавершенных корпусов. Авенир встряхнулся и решительно зашагал следом: он где-то читал, что, если идти как ни в чем не бывало, люди принимают тебя за своего и всюду пропускают.

На молодца размером с бетономешалку, стоявшего за дверцей, решительность Авенира не подействовала. Этот строительный агрегат, не вымолвив ни словечка, пыхнул в сторону голубоглазого пришельца дымком сквозь губы и закрыл дверцу, лязгнув засовом. Постучать еще раз Авенир не решился. В последние сутки его уже дважды ощутимо били по голове за излишнее любопытство. В некотором замешательстве он обошел квартал промзоны и, увидав его с фасада, ахнул от удивления.

На весьма оживленную улицу выходило роскошное высокое крыльцо с полукруглым фойе-аквариумом. Серая стена скрылась в огнях рекламы. Над белым приветливым слоном с хитрыми глазками и загнутым хоботом кроваво-красными буквами сияла надпись: «Казино-клуб «Дети Сиама». Широкая стоянка перед парадным входом была забита машинами. Авенир поклясться был готов, что еще год назад ничего этого не было.

Чувствуя, что открыл нечто важное для понимания происходящего, Авенир Можаев, однако, не осмелился сразу войти. Он никогда не бывал в подобных заведениях, и его одолело вдруг невероятное смущение. Пройдясь туда-сюда по панели, он наконец пристроился за веселой группкой молодежи и проскользнул в широкие автоматические двери. Молодые завсегдатаи покупали у входа разноцветные пластиковые карты и проходили в зал через турникет. Авенир помялся и спросил у охранника, где у них банкомат, — таким голосом, будто у незнакомой девицы интересовался дислокацией сортира. У банкомата возникла заминка. Сколько ни пытался Авенир подсмотреть, как им пользуются другие, ничего не выходило. Клиенты загораживали аппарат всеми частями тела и подозрительно оглядывались, едва он приближался. Уже охранник с другого конца фойе стал поглядывать на него многозначительно и что-то говорить в трубку, когда над Авениром сжалился молодой красивый парень и показал ему, куда вставлять карту и как набирать цифры. У парня была такая же карта, что и у Авенира.

Воздух огромного помещения был напоен цветочными ароматами, перебивавшими даже табачный дым. Площадь в несколько гектаров разделялась на сектора легкими полупрозрачными перегородками наподобие китайских ширм. В одном секторе стояло с полста бильярдных столов великолепного зеленого сукна, в другом разместились пять теннисных кортов, в третьем — игорные автоматы, в четвертом — кегельбан, в пятом — рулетки и карты… Цветы, стоявшие в огромных бетонных чашах, были повсюду. Вдоль стен красовались пальмы в кадках, вились искусственные лианы. Отовсюду лилась разнообразная музыка.

Трое накачанных молчаливых охранников с каменными лицами волокли под руки к выходу рослого красивого парня, очевидно, вдрызг проигравшегося. Возле них суетился и подпрыгивал маленький толстячок, очень похожий лысиной, бородкой и костюмом на вождя мирового пролетариата Ульянова-Ленина.

— Ваш крупье жульничает! — кричал толстячок фальцетом.— Все подстроено! Автоматы неправильно запрограммированы! Верните нам наши деньги немедленно! Отпустите моего друга Леху Малинаржа [1], не то вам не поздоровится! Акулы империализма, мать вашу!..

Пораженный размахом, Авенир на некоторое время забыл, зачем пришел, и бродил по секторам, как турист по Эрмитажу. Он даже критиковать ничего не мог. Никто не обращал на него внимания, все отдыхали. Впрочем, отдельные дамы оглядывались вслед темноволосому мужчине с яркими голубыми глазами.

К реальности Авенира вернули вьеты. Они сновали везде: стояли за стойками баров, выдавали мячики и ракетки, распоряжались в кегельбане и у бильярдов, подтирали полы и собирали мусор… Здесь было все мужское и женское население Евразии! Благодаря своей памяти Авенир даже угадывал знакомые лица, хоть менее искушенному наблюдателю все они показались бы на один манер, как пуговицы на рубахе. Он даже признал за стойкой паренька, которого вчера огрел разводным ключом! Тот поприветствовал его сдержанным поклоном: он был при исполнении и старательно скрывал свою хромоту.

Присмотревшись, Авенир заметил, что среди персонала нет тех молодых девушек, за которыми он, собственно, и пришел сюда. Это заставило его еще раз обойти все гостеприимные просторы клуба, и вскоре он обнаружил узенькую неприметную лестницу на второй этаж, которую прежде принял за служебный выход. Лестницу, однако, перегораживал турникет, а когда Авенир сунулся к нему, вежливый охранник пояснил:

— Вам нельзя. Сюда только с синей картой.

Авенир взял легкий коктейль и присел за свободный столик одного из многочисленных кафе — как раз напротив загадочной лестницы. Он отдыхал и поджидал чуда. И чудо не заставило себя долго ждать!

Из недр этого Вавилона развлечений возник и с радостной улыбкой встал перед Авениром, сверкая очками, эдакий «яппи» метров двух росту. «Яппи», как альбатрос, разводил длинными руками с холеными ногтями и перстнем на безымянном пальце. За спиной его робко прятались вьетка с подносом и фотограф.

— Поприветствуем нашего стотысячного посетителя! — провозгласил «яппи».— Всего год прошел с нашего открытия, а у нас уже побывала пятая часть населения нашего города! Поздравляю вас! Вы выиграли золотую карту нашего клуба, но главное — вы выиграли меня! Прошу любить и жаловать — Трофим! Я дежурный менеджер этого заведения, и сегодня ночью я буду вашим Мефистофелем, вашим провожатым во всех уголках нашего комбината досуга, ха-ха!.. Неудачно сострил. У нас тут можно все! И вообще, как говорится, есть только два вида извращений — хоккей на траве и балет на льду, все остальное — естественно! Ха-ха-ха!.. Вот это удачно получилось!

Вьетка на русский манер преподнесла Авениру на блюде золотую карту в алом бархатном чехле с белым слоном. Фотограф защелкал вспышкой. Трофим знаком удалил подчиненных, за плечи усадил Авенира на прежнее место, а сам развалился в соседнем кресле, закинув длинную, как у аиста, ногу за ногу. Авенир уставился на его полосатые носочки и лаковые туфли с немыслимо длинными носами. Вьет-бармен, знакомец Авенира, мигом поднес шефу коктейль со льдом.

— Ты впервые у нас в гостях? Тебя как зовут? Авенир? — посасывая коктейль и насмешливо разглядывая смущенного сыщика, спросил Трофим.— Тогда тебе безумно везет! Еще бы не везти с таким имечком! Только не обижайся! Я прежде работал диктором на молодежном радио, там без приколов никак, сам понимаешь! Просто многие ходят сюда каждый день — а стотысячным оказался именно ты. У нас на входе электронная регистрация посетителей, так что все без обмана. Просто я замешкался и поздновато отправился тебя встречать, а ты еще вдобавок запропал куда-то в этом бедламе!

Голос у Трофима был действительно хорошо поставленный, теплый и знакомый. Подождав, пока Авенир справится с ситуацией, он поднял его и поволок за собой, на ходу разъясняя обширные права обладателя золотой карты:

— И всем этим ты сможешь наслаждаться целый год без перерыва! Но, как в любой игре, у нас есть свое золотое правило. Карту нельзя передавать никому! При попытке передачи она тут же аннулируется! Пуф-ф!.. Так что будь разумным эгоистом! Эгоист дженерэйшн, ха-ха!.. Хорошо сострил.

Они сперва посетили кегельбан, где Трофим одним ударом мастерски сносил все кегли, а шары Авенира едва докатывались до стойки. Видя смущение юбиляра, менеджер повел его к бильярдным столам, но и тут успехи его протеже оказались весьма скромными и вызывали улыбки окружающих, особенно юных бильярдесс. Предложив запить огорчение чем-нибудь покрепче, Трофим угостил Авенира фирменным коктейлем и сам с удовольствием пропустил два стаканчика. Попутно он еще успевал отдавать какие-то распоряжения то и дело подбегавшим вьетам.

— Азиаты! За всем нужен глаз да глаз, а то хозяин шкуру спустит!

— А кто хозяин?

— У! Голова! А пойдем-ка мы крутанем колесо фортуны, так сказать! А то ты что-то заскучал в нашей спортивной секции, а? Ха-ха-ха…

Они отправились в игорный сектор, где Авениру действительно начало немыслимо везти. Он взял крупный куш на красном, потом сорвал банчок на карточном столе, что-то отхватил в экзотической игре с костями. Даже «однорукий бандит» отсыпал ему горсть фишек! Под конец путешествия по колесу фортуны Трофим помрачнел от зависти и грубовато сказал:

— Ну, хорош баловаться! Так ты разоришь мое заведение! Подумай — может, еще чего хочешь, а? Как у тебя с женщинами? Имей в виду: если у тебя нет женщины, значит, у кого-то их две! Ха-ха-ха!

К этому моменту он уже изрядно наклюкался и изъяснялся не так живо.

Была уже глубокая ночь, но жизнь в казино бурлила вовсю. У Авенира шумело в голове, он недоуменно думал об окружающих: «Когда же они спят?» Решив воспользоваться податливостью своего Мефистофеля, он подвел его к загадочной лестнице.

— Ах ты хитрюга… — сморщился Трофим, покачиваясь.— Туда нельзя, туда только с синей картой… Здесь каждый испорчен в меру своих возможностей!

— Но у меня же золотая!

— Ну да… Хорошо, только по большой дружбе! Чем-то ты мне симпатичен, голубоглазый мальчуган! Только не надейся, я не гей! Я предпочитаю женщин! Что делает привлекательной любую женщину? Ночь, мой друг! Пошли за мной!

Охранник продемонстрировал военную выправку при виде шефа и ничуть не выразил удивления, пропуская Авенира. Они поднялись по богатой ковровой дорожке, открыли одну широкую дверь, затем другую. Внезапно запахло парной баней, воздух стал влажным и ароматным. Перед ними открылся широкий и глубокий коридор между пластиковыми стенами с раздвижными дверьми по бокам. Играла успокаивающая музыка, из-за ближайших дверей доносились какие-то непонятные, но очень волнующие звуки.

— Нет,— сказал Трофим,— мы тут не пойдем. Не ровен час, наткнемся на клиента. Они у нас здесь ни с кем не любят встречаться, даже друг с другом. Строго по одиночке разводим!

Он открыл небольшой служебный вход и знаком пригласил Авенира следовать за ним. За чередой извилистых поворотов открылся зал с аппаратурой видеоконтроля. За множеством экранов сидел человек. Трофим отправил его покурить, а сам защелкал переключателями пульта.

— Только чур — могила! Узнают, что я тебе показывал, вышибут в два счета! Сейчас я тебе что-нибудь интересненькое подберу… Сейчас… Вот, то, что надо!

Авенир похолодел и задрожал. На экране предстала ему нагая Вероника, разметавшаяся на широкой белой тахте. Она закрыла глаза и ловила губами воздух, извиваясь под ласками двух маленьких голых вьеток, одной из которых была та самая, воробышек. Он все смотрел, не в силах отвернуться или хотя бы зажмуриться, и дышал в такт движениям и судорогам стройных женских тел, то сплетавшихся в неразличимый клубок, то расходившихся в скульптурные группы, центром которых неизменно была Вероника. Сердце его стучало молотом.

— Сиамский массаж,— нехорошо улыбаясь, пояснил Трофим.— Красивая женщина радует мужской глаз, а некрасивая — женский… Все, хватит. Представление окончено.

Он щелкнул пультом. Его гостеприимства отчего-то значительно поубавилось. Они вернулись на первый этаж.

— Мне надо поговорить с той девушкой,— сказал Авенир.

Трофим заржал:

— А ты тонкий ценитель жизни! Сначала поймать сеанс, а потом беседовать с дамой, как ни в чем не бывало! До такого даже я не додумался! Ты не извращенец, случайно?

Он с каждой минутой становился все грубее.

— Ты не понял,— настаивал Авенир.— Мне нужна та… Вьетка. Та, что была в ногах… Ну, понимаешь?

— А-а! — удивленно протянул Трофим.— Понимаю, как же. Это можно устроить, но учти — у нас не бордель!

— Ты не понял! — вскричал Авенир.— Я хочу просто поговорить с ней… Посидеть здесь где-нибудь за столиком! И чтобы она не знала, что я видел! Это можно?

— Исключено! — отрезал менеджер.— И вообще, моя миссия окончена. Я не могу с тобой таскаться всю ночь. Я тебе все показал, дальше сам. У меня работа.

И он исчез в толпе, оставив Авенира наедине с бурей чувств и мыслей.

Можаев стоял посреди блуждавших, как кометы, клиентов, оглушенный. Впервые он негодовал на свою память, не отпускавшую увиденное. С трудом совладав с собой, чувствуя невероятную усталость и дрожь в коленях, он вышел на улицу и побрел домой. Пустынные ночные улицы выглядели странно после нескольких часов пребывания в многолюдной веселой толчее. Был как раз тот самый унылый час, после которого ночь идет на убыль. Все спали. Машин не было.

Вскоре за спиной у него зазвучали чьи-то поспешные шаги. Человек был еще далеко, но торопился. Это было неприятно. Авенир с облегчением свернул в переулок, но не прошел и полста метров, как вновь услыхал шаги. Тогда он отбросил ложную скромность и припустил во всю прыть, вспоминая, как вчера гнался за вьетами и Петрушей. Однако силы его в эту ночь были не те, через квартал он уже задыхался и слышал преследователя все отчетливее, боясь оглянуться. Он отчаянно шарил глазами в поисках чего-нибудь весомого, решившись повторить на преследователе тот же фокус, что проделали с ним вчера, но, как на грех, ничего не попадалось. Увидав в сторонке десяток металлических гаражей посреди спящих домов, он метнулся туда, забился в узкую щель между пахнувшими краской холодными стенками и затаился, сдерживая колотящееся до тошноты сердце и хрип в горле.

Незнакомец подбежал, перешел на шаг, прислушался. Он понял, где затаился Авенир, откашлялся, сплюнул и неторопливо принялся осматривать линейку — проем за проемом. Вот уже тень его появилась на асфальте перед тем местом, где сжался в комок Авенир, как вдруг на площадке у гаражей появился некто третий, тихий и зловещий. Он вышел из сумерек и молча встал за спиной у преследователя Авенира.

Они не проронили ни слова, тотчас поняв, что настроены друг к другу враждебно. Авенир из его убежища ничего не мог рассмотреть и лишь слышал, как зашаркали ноги, когда мужчины закружились в схватке, да два дыхания — тяжелое, глубокое пыхтение через приоткрытый рот и энергичный, быстрый сап через ноздри. В мучительном ожидании прошло несколько секунд, хлопали удары, шаркали ноги. Тяжелое дыхание становилось все чаще, все отчаяннее, а сопение все напористее и злее, и наконец раздался мучительный стон, человек попятился, и после короткой паузы вместе с ударом прозвучал победный выдох. Авениров преследователь с глухим стуком упал на асфальт.

Невидимый победитель несколько секунд стоял неподвижно, успокаивал дыхание, прислушивался. Потом двинулся почти беззвучно и, пригнувшись, заглянул в щель, где забился Можаев. Тот едва не вскрикнул: прямо в глаза ему всего с полуметра, не мигая, смотрел круглоголовый стриженый вьет, похожий на свирепую кошку. Сыщику почудилось даже, что глаза его зеленью сверкнули в темноте. Вьет не проявил никаких эмоций. Убедившись, что с Авениром все в порядке, он выпрямился и легкой рысью убежал в темноту.

Выбравшись поспешно из своего крысиного убежища, Авенир едва не вскрикнул вторично. На асфальте, подвернув неловко голову, раскинув руки и ноги, лежал без сознания тот веселый молодой парень, что помогал ему пользоваться банкоматом. Осторожно обойдя его сторонкой, Авенир трусцой припустил к дому и до желанной постели добрался без происшествий.

V

Старуха бесцеремонно трясла его за плечи. Он мычал, отбивался и даже ощутимо лягнул ее длинной волосатой ногой в носке, за что тут же получил оплеуху.

— Петровна! С ума сошла!

— Деньги давай! — мрачно сказала старуха.— Похмелиться надо.

Вид ее говорил сам за себя.

— Я же вам вчера премию выплатил!

— Вот лучше бы не давал премии! А раз дал — дай теперь похмелиться! И задание давай еще. Мне у тебя работать нравится.

Авенир, почесывая всклокоченную гудящую голову, вытряхнул из карманов вчерашний барыш, отсчитал нищенке причитавшийся аванс. Во хмелю она всегда была грубой и наглой. Выслушав задание, она задумчиво подвигала челюстью и сказала:

— Еще триста давай!

— За что это?! — возмутился Авенир, считавший, что трудовую дисциплину надо поддерживать.— Отработай сперва!

— Мне там просить не с руки,— презрительно пояснила Петровна.— Никто в своем уме в такой дыре христарадничать не станет. Ты там хоть раз божьего человека видел? Я там семечками торговать сяду. И мне прибыльно, и для дела сподручней.

— Ну и садитесь! Я тут при чем? Хоть семечками, хоть мазью от блох!

— Деньги давай на инвентарь. Мешок, стакан, семечек закупить…

Авенир не нашелся что возразить.

— Уж мешок и стакан могли бы свой взять… — только и сумел пробурчать он.

— Буду я свое добро на работу таскать! — отрезала старуха и вырвала смятые бумажки из его вялых пальцев.— Не боись, инвентарь тебе сдам в целости!

— Очень нужно…

Кое-как побрившись и позавтракав паленой яичницей, Авенир вышел во двор и тут же столкнулся со своим давним кредитором Гариком. Гарик был не в духе, увидал Авенира — обрадовался возможности разгрузиться.

— А, блин! Можаев! Пентюх! Я тебя предупреждал про деньги? Ну?

— Предупреждал. Я сейчас тебе все…

Он полез было в карман, но Гарик был запрограммирован и торопился оторваться на ком-нибудь. Он поспешно схватил Авенира за грудки и, не слушая, несколько раз ударил спиной о дверь подъезда.

— Да я-а-а-а!.. — только и смог проблеять Авенир, мотая головой.

С каждым ударом лицо Гарика радостно прояснялось, наливалось жизнью, но длилось это недолго. Внезапно он ахнул, выпучил глаза, подлетел в воздух и, болтая ногами и руками, грохнулся в колючие кусты приподъездной акации. На его месте, отряхивая квадратные ладони, оказался вдруг Монумент. Лицо его под шишковатым лбом тоже было далеко не радужным. Ему тоже не терпелось на ком-нибудь оторваться, и он приступил к этой процедуре с удовольствием не меньшим, чем Гарик.

— Какой у тебя рисковый приятель,— сказал он, с восторгом наблюдая, как Гарик возится мордой в колючках.

— Как это ты его?

— Пустяки. Я же мастер спорта по штанге. Сделал себе трехпудовую мышку — и качаю мускулы в Интернете! А в нем всего сто кило, да из них половина дерьма, наверное… Слышь, братан, а не съездить ли тебе куда-нибудь? Например, в челюсть…

Просветлев лицом, он опять схватил Гарика за ворот и пояс брюк, достал из кустов и швырнул вперед, на капот его грязной машины.

— Принимая низкий старт, дружок, надо убедиться, что сзади никто не бежит с шестом! Чего он к тебе привязался?

— Я ему деньги должен.

— Должен — так отдай.

— Я как раз и собирался, да он слова не дает сказать!

Авенир достал из кармана пачку, отсчитал триста долларов и положил их на капот перед носом притихшего кредитора.

— Вот, спасибо. Я как раз хотел тебе отдать, надо было меня дослушать…

— Эй-эй! — остановил его Монумент.— Ты что это делаешь?

— Деньги отдаю, а что?

— Ты это неправильно делаешь! Дай сюда!

Он одной рукой сгреб «зеленые», другой приподнял голову Гарика за волосы и толстыми пальцами грубо впихнул деньги ему в рот и в нос. Авенир сочувственно поморщился.

— Теперь он тебе ничего не должен? — радостно крикнул в ухо Гарика Монумент.— Если должен — говори, не стесняйся! Я их тебе еще не туда засуну! Я, между прочим, до уголовки в ветеринарном училище учился! Со скотиной работать умею, не побрезгую!

Гарик молча сопел и боялся выплюнуть деньги.

— Порядок! — громовым голосом произнес Монумент и гулко хлопнул каменной ладонью по крупу клиента в области почек, так, что Гарик просел всем телом и едва не обмочился,— А ты, урод, если хочешь дальше прикидываться шлангом, должен похудеть! Поехали!

Настроение его было восстановлено почти полностью.

В машине он спросил Авенира:

— Откуда у тебя столько бабок? Играл, что ли?

— Я не хотел,— смутился Можаев.— В интересах дела пришлось…

— Ну конечно, какой базар… Я тоже вчера… В интересах дела… Одолжи сотню-другую на бензин?

Авенир щедро поделился выигрышем, и Грешников даже замурлыкал шлягер. Вот теперь он был счастлив на все сто! Можаев пересказал ему все происшествия вчерашней ночи. Почти все. Про Веронику умолчал. Слов подходящих не нашел.

— Любопытно… — прогудел опер, ворочая маленький руль огромными ручищами.— С парнем прозрачно. Он тебя выпас, узнал код, увидел, сколько на счету… Наверняка он следил за тобой весь вечер и подсчитал твой выигрыш. Никон же предупреждал!

— Я не ожидал так сразу…

— А как ты ожидал? Медленно? Вот с индейцем этим непонятно. Кой черт его понес тебя охранять?

— Может, он просто мимо шел?

— В Робин Гуда играл? Вряд ли. Ты у нас феномен — ты и думай. У меня с этим туго. Возьми ручку, запиши телефон. Это мой мобильник. Звони, если что. Только без интеллигентных глупостей, без «неудобно», понял? Не стремись сначала убедиться в собственной смерти.

Авенир послушно набросал на клочке бумаги номер телефона и добавил: «Позвонить, если что».

Они приехали. Посреди свалки бриллиантом сиял роскошный лимузин Отца Никона.

Грешников поскучнел, достал из кармана два пакетика с множеством зазубренных стальных кусочков и протянул их Авениру:

— Вот, посмотри. Труды нашей медэкспертизы. Это из Бормана, а это — из Михалыча…

Авенир высыпал осколки на ладонь, осторожно перебирал пальцем:

— Николаю Николаевичу не будем показывать?

Монумент фыркнул, как лошадь:

— Между прочим, с сегодняшнего дня я официально веду это дело. А Отец Никон — непосредственный фигурант. Он вроде бы мужик хороший, но пока не найдем убийцу…

Он сказал «не найдем» — и Авенир покраснел от гордости.

Один осколок привлек его внимание. Цветом, формой и структурой металла он явно выделялся среди остальных. Это была побуревшая узенькая полосочка, некогда правильной прямоугольной формы, а теперь изогнутая и перекрученная.

— Хорошо бы узнать, из чего это,— сказал он Монументу.— И сравнить с остальными.

— Сделаем…

Отец Никон поджидал их у своей машины. Темные круги под глазами говорили о бессонной ночи. Втроем они еще раз обошли место происшествия. Монумент был прав: никакой воронки. Так, слегка взрыт песок. Николай Николаевич показал место, где Борман должен был спрятать деньги.

— Мои люди тут все уже прочесали,— сказал он устало.— Глухо. Среди конкурентов замешательство, активных действий не ведут. У нас подвис один проект по загородной недвижимости, и без законного владельца я не могу его двинуть. Это лакомый кусочек, но никто пока не кинулся на него. Похоже, для всех смерть Бормана — неожиданность. По крайней мере, для тех, кто попал в поле моего зрения.

— И кто же теперь законный владелец? — поинтересовался Грешников.

— Сын Юрия Карповича,— поколебавшись, ответил Отец Никон.— Петруша Низовцев. Об этом официально еще не объявлено, но мне известно содержание завещания.

— Он совершеннолетний?

— Смешная ситуация. Будет совершеннолетним через неделю. Глупо учреждать опеку на неделю, да при нашей волоките и не успеть. Придется болтаться в подвешенном состоянии. Убытки колоссальные…

Он махнул рукой в отчаянии.

— А скажите, пожалуйста,— спросил Авенир,— Петруша уже вернулся домой?

— Вчера Белла привезла,— опять поколебавшись, сказал Николай Николаевич.— Вы были абсолютно правы.

Он явно неохотно говорил о домашних Низовцева.

— А Вероника? — поигрывая ключами на толстом пальце, спросил Монумент.

— Что — Вероника?

— Она где была вечером? Вы лучше скажите, потому что я ее сам спрошу. Мне поручено вести это дело.

Последние слова Грешников произнес с определенной гордостью, с ударением на «мне», даже грудь выпятил.

— Знаю,— кивнул Отец Никон.— Я утром позвонил вашему генералу на Гороховую и попросил его об этом одолжении. Между прочим, он меня отговаривал от вашей кандидатуры.

Грешников открыл рот, но не нашелся что сказать.

— Поедем к Низовцевым,— с горечью сказал Николай Николаевич.— Я вижу, сегодня мы меньше доверяем друг другу. Новые хозяева желают быть в курсе расследования, и я обещал, что привезу вас. Ваш статус определен, а вот ваш, Авенир…

— Он… Э-э… Мой секретный сотрудник!

— Сексот, что ли? — усмехнулся Никон.— Что ж, пусть будет так. В конце концов, статус не главное. Будем считать, что вы активист-дружинник с красной повязкой на рукаве. А насчет Вероники — вчера ее нигде не могли разыскать. Телефон ее не отвечал. Она явилась сегодня в пять утра, какая-то обкуренная, отказалась давать объяснения и заперлась в спальне. Я ничего не мог поделать. Кто я для нее?

Последние слова прозвучали с ноткой глубокой печали.

— А как она отреагировала на известие о гибели мужа?

— Наверное, мне не следует этого вам рассказывать… Мы ведь уже не в одной лодке… Она сказала: «Я так и знала, что это случится». Мне показалось, она не вполне поняла меня. Что ж, я вам все рассказал. Может быть, вы теперь поделитесь со мной своими новостями? Или это уже тайна следствия?

— Отчего же…— начал было Авенир, но Грешников наступил ему на ногу, и Можаев, ойкнув, замолчал.

— Зачем повторяться? — сказал Грешников.— Поехали к Низовцевым, там все и услышите.

Отец Никон укоризненно покачал головой, пригладил темные волосы и пошел к машине, всем своим видом выражая покорность судьбе.

VI

Усадьба «Жерновка» на пятачке у изгиба Охты опять осиротела без хозяина. Вместо подтянутого вежливого Михалыча в дверях их встретил мордатый олух с сигаретой в зубах. Катя прятала заплаканные глаза.

— Она так опечалена гибелью Юрия Карповича? — спросил шепотом Авенир.

— Возвращением Низовцева-младщего, я думаю,— ответил Николай Николаевич тоже шепотом.

Без Бормана и он чувствовал себя в этом доме несколько не в своей тарелке, поэтому их маленькую опергруппу возглавил Монумент, решительно затопавший по синему ковролину и дальше, по лестнице. Знакомая зала была пуста. Отец Никон вышел сообщить домочадцам о своем прибытии, Авенир недоуменно оглядывался по сторонам, а Монумент без тени смущения уселся в кресло Юрия Карповича у окна. Он тоже вел себя по-другому, без былой сдержанности, поскольку числился теперь официальным лицом и мог себе позволить поболе прежнего.

— Что ты все принюхиваешься? — спросил он Авенира, косясь на приоткрытый ящик с сигарами на столике.

— Не знаю… Не понимаю… — промычал Авенир.— Я помню… Помню…

— Что ты помнишь?

— Не знаю…

— A-а… Бывает.

И Монумент быстро взял из ящика сигару. Он не умел ее раскуривать, поэтому некоторое время крутил в толстых пальцах.

— Надо скусить кончик,— без тени насмешки подсказал Авенир.

— Сам знаю… Просто выбираю, с какого конца кусать,— самоуверенно ответил Грешников и, отбросив колебания, крупными зубами с натугой откусил конец сигары.

— Что ты! Щипцами надо!

Монумент скривился и выплюнул кусок сигары, откушенный, впрочем, довольно ровно:

— Откуда ты все знаешь, если сам не куришь?

— В кино видел… Запомнил…

— Буржуйские выдумки! Проще надо быть!

Терпкий табачный аромат поплыл по комнате, заглушая прочие запахи, и Авенир успокоился, стал приглядываться.

— Здесь многое изменилось,— сказал он вошедшему Отцу Никону.— Вот здесь висела картина, я точно помню. И цветов этих прежде не было…

— Это я велела убрать картину,— звучно произнесла от дверей Белла, услыхав слова Авенира.— Она меня всегда раздражала!

— Это любимая картина Вероники,— шепнул сыщику Николай Николаевич.

Белла была одета в примодненный траур, отнюдь не навевавший мысли о вечном. Рослых женщин черный цвет делает стройнее, а маленьких — полнит. Вела она себя очень благородно, просто и естественно. По-королевски. Прежней нервозности и отчаяния как не бывало. Авенир отметил, что возле глаза у нее появилась маленькая черная мушка и еще одна — в вырезе платья у ключицы. С ними Белла больше прежнего походила на персиянку.

Следом за матерью, не очень удачно подражая ей в величавости и плавности походки, вошел Петруша. Ничего в его облике не было от грубой властности Бормана, он был вылитая Белла. Споткнувшись у входа о ковер, он выругался тихонько, увидел посторонних и в первый миг метнулся было бежать, но потом сладил с собой и уставился на пришедших с той особой скабрезной наглостью испорченных подростков, которые опасаются, что их проделки будут раскрыты. Руки он сперва держал перед собой, потом опустил по швам, потом мучительно заломил за сутулой спиной так, что суставы хрустнули, и, наконец, засунул с облегчением в карманы и тут же успокоился несмотря на гневные взгляды матери.

На Авенира Петруша едва глянул. Особые опасения внушил ему грузный Монумент, по-хозяйски устроившийся в отцовском кресле и попыхивавший сигарой, утопая от неопытности в клубах дыма подобно паровозу или домне. Он даже на всякий случай бочком перебрался в другой конец залы, за спину матери, будто побаивался кулачной расправы. Белла с величавой гордостью орлицы созерцала свое неоперившееся чадо.

— Спасибо, что вызвались помочь нам,— заговорила она.— Смерть моего мужа… Отца Петруши,— поправилась Белла под мрачным взглядом Отца Никона,— огромный удар для всех нас, от которого мы не скоро оправимся. Мальчик до сих пор не в себе. Юрий Карпович, царствие ему небесное, пал жертвой интриг, которые давно плелись в этом доме. Мы намерены положить этому конец и надеемся на вашу помощь.

Монумент кивнул, выпустив очередное облако дыма. Авенир, скрытый этим облаком, нервно пожал плечами. Его преследовало ощущение человека, позабывшего, куда он с вечера положил ключи. Отец Никон отгонял дым от лица тем же самым едва приметным скромным жестом, как делал это при Бормане.

— А почему нет Вероники? — спросил он.— Катюша! Будь добра, позови Веронику!

Белла хотела воспротивиться, но Петруша неожиданно оживился, выступил из-за ее спины и хриплым ломким голосом прокукарекал:

— Да! Катька! Позови ее! Нечего ей теперь кочевряжиться!

Белла едва заметно поморщилась, но смолчала. Нянька, заглянувшая в комнату на зов Николая Николаевича, при взгляде на Петрушу горько вздохнула и хлюпнула носом. Он проводил ее масляным взглядом, подвигал губами и бровями. Он был бы даже привлекателен, если бы не глаза.

Вероника, опустив светлую голову, покорно вошла в залу, как Жанна д'Арк на судилище. Перед собой живым щитом она двигала толстенькую Леночку. Сходство крупной умненькой мордахи ребенка с физиономией Бормана бросалось в глаза больше прежнего.

— Полагаю, что ребенку здесь не место! — заявила с ходу Белла.

Вероника безропотно отдала девочку няньке. Вид у маленькой красавицы был отрешенный и понурый. Нельзя было сказать, что она проплакала все глаза, но, в отличие от Беллы, явно не была готова к немедленной борьбе за власть. Траура на ней, конечно, не было и в помине, однако отсутствие косметики, общая неухоженность и даже неопрятность, столь ей несвойственные прежде, бросались в глаза больше черного платья жгучей персиянки. Впрочем, и теперь она была хороша и так соблазнительна, что Авенир вздохнул и с удивлением заметил, что Отец Никон вздохнул также.

— Привет, Верка! — крикнул Петруша.— Я вернулся! Ты не рада?

— Уймись,— негромко, но весьма сурово остановила его щенячий восторг Белла, и он тотчас нахмурился и принял очень серьезный вид. Он невероятно быстро переходил от одной гримасы к другой, прямо противоположной.

— Мы собрались, чтобы выяснить некоторые детали вчерашнего вечера,— мягко начал Отец Никон.— Это необходимо следствию и…

— Да, кстати, где вы были вчера вечером? — перебивая Николая Николаевича, громыхнул из своей дымовой тучи, подобно Саваофу, Монумент.— Это здорово бы сэкономило нам время!

— Судя по тому, как вы курите сигары Бормана, времени у вас хватает! — вдруг огрызнулась Вероника. Ее взбесило, что Грешников уселся в кресло, где она привыкла видеть Низовцева. Монумент даже закашлялся от неожиданности, и в две затяжки могучих легких торопливо прикончил сигару, точно «Приму».

— Но ответ мы бы хотели услышать,— осторожно, но настойчиво сказала Белла. Ей был хорошо известен взрывной нрав капризной блондинки.

Повисла пауза, во время которой четверо смотрели на Веронику — каждый по-своему. Авенир один не смотрел, потому что наблюдал за присутствующими. Вероника, прикусив нижнюю пухлую губку, исподлобья обвела каждого испытующим взглядом с прищуром. Опытный боец просыпался в ней, а опыта, судя по дальнейшему, ей было не занимать.

— Тут у вас демократия какая-то… — сказала она протяжно, с хрипотцой.— При Бормане все было понятно, он сам все решал, а теперь я не очень и понимаю, кто в доме хозяин.

— Мне поручено вести следствие, и я хочу знать, где вы были вчера вечером,— поспешно сказал Грешников, уже ликвидировавший компроматные остатки сигарного дыма вокруг себя.

Вероника, потягиваясь гибко и томно стройным молодым телом под легкой тканью домашнего костюма, вышла на середину залы и прошлась мимо мужчин, будто в завязке эротического шоу.

— Не думаю,— проговорила она, остановившись перед Монументом и облизывая нижнюю губу кончиком языка,— не думаю, что ты банкуешь.— На Авенира она едва глянула, а минуя Отца Никона, усмехнулась.— Я не хочу перед всеми отчитываться, где я была,— сказала она.— Я так не привыкла. К тому же это моя тайна. Где бы ни случилась эта беда с Борманом, я была в другом месте. Я скажу об этом хозяину, а он уж путь решит, правду я говорю или вру.

Сказав это, она вдруг легко и стремительно приблизилась к оторопевшему Петруше, быстрее, чем Белла успела ей помешать, обняла его одной рукой за шею и, привстав на цыпочки, принялась что-то нашептывать мягкими губами, временами похохатывая. Юноша развел длинные руки с растопыренными пальцами и приоткрыл рот. Довольно скоро его лицо вновь приняло осмысленное выражение, он заулыбался. Белла, придя в себя, ринулась вперед, но Вероника уже и сама отпустила Петрушу. Он хлопнул ее по плечу, вышел на середину комнаты и сказал трем взрослым мужчинам:

— Кончай базар, пацаны! Короче, я знаю то место, где она была, и я ей верю! И вообще, я хочу, чтоб все дальше шло, как при отце. Ты что-то, маманя, тут завела про трудности, так это тебе Ник-Ник насвистел. Сейчас он мне накоротке доложит о делах, и мы все трудности разрешим по-быструхе. Правда, Николай?

Отец Никон молчал, потирая переносицу в изумлении. Тут и заговорил Авенир.

— Вы бы, молодой человек, нам всем не тыкали. Это во-первых,— весьма раздраженно начал он.— И я не думаю, что вам следует лезть в ведение дел, не получив соответствующего образования. Оно, конечно, не заменяет природного ума, но подобно дамским принадлежностям помогает скрыть некоторое естество. Во-вторых, Вероника, конечно, не виновата. Это же очевидно, а сейчас вдвойне. У нее мотива не было! К тому же я тоже знаю, где она была, я ее там вчера видел. Несколько позже, чем убили Низовцева, но думаю, мы легко найдем свидетелей, которые подтвердят ее алиби. А вот заняться, мне кажется, следует как раз этим местом, где была Вероника, откуда все и проистекает! Особенно интересен мне его хозяин, весьма загадочная личность. Впрочем, если у кого-то из присутствующих есть еще предложения, мы должны выслушать и обсудить их все.

Речь его произвела сильное впечатление. Отец Никон посветлел лицом, Белла, напротив, недовольно сдвинула тонкие изогнутые брови. Монумент смотрел из кресла восхищенно, Петруша — растерянно и с неприязнью. Он подозревал, что его обругали, но как и когда — понять не мог. Красноречивее всего был взгляд Вероники: глаза ее прямо-таки впились в Авенира так, что он даже зарделся в смущении. Она, конечно, и предположить не могла, что именно он видел, и полагала, что он повстречал ее случайно в зале, а вот сколь велика мера этой случайности, ей и хотелось установить. Подойдя поближе, она сказала ему негромко, сквозь зубы:

— Я ведь вам платила, чтобы вы следили за этой стервой, а не за мной! — и сверкнула глазами.

«О, если бы это было хоть вполовину столь же увлекательно!» — хотел сказать Авенир, но не посмел. Это прозвучало бы как сальный намек, а пошлости в отношениях с женщинами он не допускал.

— Я лишь поддерживал ваше алиби,— с голубиной кротостью возразил он.

И красавица не нашлась что ответить.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Само плывет в руки только то, что не тонет!

I

Спустя три часа Авенир с Грешниковым сидели в машине у заведения с белым слоном на вывеске и препирались.

— Не было ее там вчера! — упрямо гудел Монумент.— Никто из персонала не подтверждает. Я битый час опрашивал узкоглазых! Может, ты подзабыл что-нибудь?

— Исключено! А Трофима допросил?

Нет у них такого! Я был в отделе кадров, мне дали все карточки работников. Я материалы видеоконтроля просмотрел! Ты там есть, даже бомбер твой у банкомата есть, а вот дамочки этой стервозной нет! Умная она слишком! Не люблю таких.

Авенир закрыл глаза и стиснул виски пальцами.

— Слушай,— сказал Грешников,— а может, ты просто того?.. Врешь как сивый мерин? Покрываешь ее?

Авенир молча протянул ему золотую карту в красном бархатном чехле со слоном, а сам продолжал напряженно думать. Опер осмотрел карту уважительно и пожал плечами:

— Ну и что? Ты и так мог ее выиграть. Тебе везет.

— Девять-восемь-два-шесть-три-шесть-пять-пять! — сказал Авенир, открыв глаза, утирая вспотевший лоб.

— Чего?

— Запиши номер. Трофиму вчера звонили — я на его мобильнике видел номер, с которого шел звонок. Звонила молодая женщина, шатенка, среднего роста. Человек, ему близкий.

— У него что — видеотелефон? Или ты ясновидящий, блин?!

— Нет, из разговора следовало. Ты можешь по номеру найти адрес человека?

— Я могу у коровы роды принять да нюх кому-нибудь начистить. Есть специальные люди, они установят. А если просто позвонить по этому номеру?

— И что — спросить, где Трофим? А если он там сидит? Он сразу же скроется!

— Ты прав, Авениша. Не скучно всегда быть правым?

— Эх, если бы всегда…

Грешников отзвонился и заказал прокачку номера.

— Будет часа через два. «Мегафон»wqxdc всегда требует письменный запрос. Волокитят.

— Поехали пока к хозяину клуба. Кто дал тебе его адрес?

— У нас на крючке юрист из Регистрационной палаты. Так, пустячки, брал на лапу за ускоренную регистрацию. Мы ему заслали казачка, теперь расплачивается информацией.

— Интересный способ вербовки агентов.

— А что делать? Бабок у нас нет, чтобы платить, крутимся, как можем. Так даже надежнее, не подведет. Адресок у хозяина соответствующий — элитный поселок Серьги! Пока едем — думай, что спрашивать у него будешь.

— А почему я?

— Если бы я умел думать — на кой черт ты бы мне сдался? — звучно захохотал Монумент.— Я сам бы всю работу сделал! Шурупай, череп, не отлынивай!

Элитный поселок был окружен глухим бетонным забором. У ворот прохаживался охранник в униформе, с дубинкой.

— Как в зоне! — гоготнул Монумент.— Эй, братаны, нам нужен Кириллов Андрей Андреич! Как сыскать?

— Покакавши — и в рот,— грубо ответил охранник, похлопывая дубинкой по ладони.— Отъезжай, пока цел.

— Жаль, что я при исполнении… — вздохнул Монумент.— Ты, выкидыш внутренних органов Российской Федерации, убери этот резиновый член и смотри сюда!

Охранник, скривившись, изучил удостоверение, даже в руки взял. Прошел в дежурку, через минуту вернулся:

— Здесь такой не проживает.

— Как это? — оторопел Грешников.

— Я вам уже объяснял — как,— съехидничал охранник.— Не по адресу заехали! В списках жильцов кооператива не числится.

У ворот, невдалеке от них, стояла старушка с ведром смородины на продажу.

— Вам Кириллова? Тама живет Кириллов! В деревне! Крайний дом, на горушке! Уже к нему сегодня приезжали из Питера!

— Кто приезжал?!

— Знамо кто — компаньёны! Компанию он любит водить! Так что вы, может, с ним сегодня и не поговорите. Завтра только, как проспится.

Монумент проворно заработал педалями и рычагом, разворачиваясь. У простецкой избы Кириллова стояла тишина. Они прошли заброшенным подворьем, заглянули в дом, напоминавший, скорее, берлогу. Грешников сморщился:

— Фу-у! На скотном дворе воздух чище!

— Ага-га! — заревел грубый голос на дворе.— Ага-га!

Навстречу им к крыльцу ловко двигался на костылях огромный одноногий мужик лет шестидесяти, весь заросший неопрятными седыми волосами.

— Приехали! — ощерился он, отчего его борода стала еще лохматее.— Я ждал вас, мне говорили, что вы приедете! Ну, подходите, попотчую от души!

В руках его оказалась длинная кочерга. Авенир попятился. Грешников сошел с крыльца, не обращая внимания на улюлюканье и угрозы старика, отнял кочергу, согнул ее одним движением и забросил под сарай.

— Кто настоящий хозяин?! — гаркнул он.

Старик показал следователю громадную грязную фигу:

— Ничего не скажу! А мне за это премия! Еще не скажу — еще премия! Приезжайте почаще, ребята, га-га-га!

— Вас посадят или убьют,— спокойно сказал Авенир.

Следующий кукиш был адресован ему.

— Ничего не знаю! Я все сдал в аренду, а кому — коммерческая тайна! Я чист, начальник! Я счастливчик! Где я еще такую работу найду?!

В город возвращались огорченные. Авенир совсем повесил голову. Грешников мурлыкал под магнитолу.

— Припереть его мне нечем,— сказал он задумчиво.— Нет связи между убийством Михалыча и этим клубом, кроме твоих фантазий. Как только будет связь — я его возьму за препятствие ведению следствия. Мигом все расскажет!

— А если убийца — вьет?

— Зачем?

— А вьеты связаны с Петрушей…

После долгого молчания Монумент вздохнул:

— Они одинаковые, как тарелки в столовке! Даже опознания не проведешь! Этот олух, что упустил его, начнет узнавать каждого второго. А, звонят! Это по нашему запросу!

Он приложил трубку к уху, долго разговаривал и что-то записывал, ведя машину одной рукой. Авенир с опаской посматривал на дорогу.

— Ты забыл последнюю цифру,— сказал Монумент, опустив трубку.— Нам скинули десять фамилий.

— Я не забыл,— ответил Авенир.— Он прикрыл ее пальцем случайно.

— Хорошо, что последнюю! Сейчас прозвоню в адресный стол.

В десятке фамилий оказалось четыре женских. Уточнив адреса и паспортные данные, отбросили двух, которым было за сорок. Два других адреса были в противоположных концах города.

— Куда ехать, счастливчик?

— К нам, на Хасанскую, разумеется!

— Почему?

— Поблизости оттуда я потерял из виду Петрушу.

Дверь однокомнатной квартиры не открывали долго. Монумент приложил свою потертую красную книжицу вплотную к глазку. Наконец щелкнул замок — и напарники многозначительно переглянулись. За дверью стояла пухлогубая молодая особа, рыжая, а не шатенка, но все же…

— Ты — монстр сыска! — шепнул Монумент восторженно.

В квартире был беспорядок, с их появлением только усилившийся. Монумент наседал на девицу, завел для острастки протокол. Та запахивала разъезжавшийся халат, отчего он раскрывался пуще прежнего, зевала и все лениво отрицала. Авенир задумчиво обошел маленькую квартирку, ничего, впрочем, не трогая из деликатности.

— Не кричи ты на нее так! — шепнул он, переживая за грубые манеры напарника.— Мужчины и женщины — принципиально разные существа! Мы даже думаем разными полушариями!

— Да! — свирепо рявкнул Монумент.— Только у мужиков полушария находятся выше пояса! Колись давай! Сказала «а», так не будь «б»!

— А позвольте ваш сотовый,— вежливо попросил Можаев у девушки.— Что он у вас есть, вы отрицать не будете?

Девица неохотно достала из сумочки трубку в чехле. Авенир открыл на дисплее записную книжку и принялся поочередно набирать занесенные в нее номера. Грешников и хозяйка наблюдали за ним с любопытством. Хозяйка лишь спросила:

— А кто звонки проплатит?

Трубка отзывалась все женскими голосами, Авенир уже безо всякой надежды набрал последний номер. И тут в квартире приглушенно запиликал сигнал другого мобильника… Грешников выпучил глаза, вскочил, опрокинув стул, метнулся к встроенному стенному шкафу в маленькой прихожей. Он опоздал всего на долю секунды. Дверца шкафа распахнулась, ударив опера по голове, и в коридор вывалился вчерашний «яппи», сверкая очками. На нем были джинсы и яркая гавайка, мобильник висел на поясе. Длинными руками он изо всех сил толкнул оперативника на Авенира, выскочил из квартиры и был таков. Монумент, мыча от боли и досады, тяжело встал и погнался было за ним, но тут же вернулся. Девица хохотала. Авенир выбежал на балкон, чтобы посмотреть, на какой машине скроется Трофим, но балкон, к сожалению, выходил на другую сторону дома.

Еще полчаса они вдвоем мытарили рыжую Настю, но добыли мизер. Настя познакомилась с Трофимом в клубе, привела домой и занималась сексом. В шкаф спрятала от своих кавалеров, чтоб не побили.

— Теперь веришь мне? — спросил Авенир, когда напарники спустились вниз.

— Угу… — промычал Монумент, трогая вспухшую губу.— Почему же он прячется?

Авенир пожал плечами, попросил у опера трубку и набрал номер. В трубке молчали.

— Трофим, ты слышишь меня? Это Авенир Можаев! Можешь не отвечать. Надеюсь, у тебя сработал определитель номера. Когда у тебя начнутся неприятности, позвони по телефону, с которого я говорю. Может, объяснишь мне, кто хозяин клуба и почему ты скрываешься от нас?

— Чем глубже голову в песок, тем беззащитней задница! — крикнул в трубку Монумент и захохотал.

— У меня уже неприятности, мудак! — обиженно отозвалась трубка голосом Трофима, и разговор прервался.

Авенир попросил высадить его в центре города.

— Куда пойдешь? — поинтересовался хмурый Грешников.— На пиво? Так возьми меня с собой. А то у меня день так и пройдет — всухую!

— В ботанический сад,— ответил Авенир.— Думать. Увидимся завтра на похоронах Низовцева?

— Я приду позже. Завтра ведь и Михалыча хоронят. А что там будет, на похоронах Бормана?

— Мне кажется, там непременно будет убийца.

— Твоя белокурая бестия по-прежнему под подозрением. Этот Трофим может бегать от розыска по тысяче поводов, от алиментов до наркотиков. Ты ничего мне не доказал сегодня — а у нее нет алиби.

— И нет мотива.

— Мотив может появиться в любой момент. Хочешь дальше быть сыскарем — никаких романов на работе. Подведут под монастырь — глазом моргнуть не успеешь! По себе знаю… Не будь рохлей! Некоторые считают, что у них доброе сердце, а на самом деле у них просто слабые нервы!

II

Ох, как припомнились Авениру Можаеву слова опера, когда он, утомленный бесплодными раздумьями и пешей прогулкой по оранжереям Ботанического сада, вернулся из центра в захолустье Ржевки и взобрался на свой этаж под крышу! Как забилось его нерасчетливое сердце! Русский интеллигент — он ведь до гробовой доски смотрит на мир сквозь розовые очки. Авенир очков не носил, но и без них в полумраке лестницы видел, что у двери его, привалясь к косяку, сидит на корточках и дремлет, свесив голову, девушка-вьетка. Длинные змейки ее черных тонких волос рассыпались по плечам. Не дыша, Авенир присел напротив и некоторое время разглядывал нахохлившуюся, как воробей, гостью, потом осторожно коснулся пальцем плеча:

— Эй…

Девушка встрепенулась, часто заморгала, убирая волосы маленькими руками.

— Я так и знал, что пришлют тебя,— сказал Авенир.— Они должны были тебя прислать. Чего же ты хочешь?

— Входить,— ответила его знакомая, за которой он следил прошлой ночью.— Хочю входить — и пить.

Ей не удавались длинные слова, она смешно рвала их, соединяя слоги соседних слов между собой. Чаще всего она говорила подряд три слога, потом следующие три, и так далее. Голос у нее был тонкий и слабый.

Конечно, Можаев впустил ее, осторожно, чтобы старуха не видела. Он не умел прогонять женщин. Стесняясь своей комнаты, он подал девушке воды и, подождав, повторил свой вопрос.

— Чеготы-хо-чешь,— сказала она, прислушиваясь к собственным словам, и начала проворно раздеваться.

— Нет-нет-нет! — воскликнул Авенир, выставив ладони, и подошел вплотную, исключительно чтобы воспрепятствовать ей.— Я не клиент, меня не надо ублажать! Я… Я… Черт! Я не так хочу!

— He-так? — удивилась и даже испугалась девушка.— Так? Так?

Полуголая, она начала принимать разные красноречивые позы.

— О-о-о!.. — взмолился Авенир и дернул себя за волосы.— Сядь вот здесь, пожалуйста.

Она, дрожа, присела на край стула. Черные глаза ее налились слезами, и она поспешно заговорила по-своему, отрицательно качая головой и взмахивая перед лицом руками.

— Кажется, принимает меня за извращенца,— вздохнул Авенир, всячески пытаясь не смотреть на смуглые худые плечи и маленькую грудь.— О, Господи! Флирт — это когда девушка не знает, чего хочет, но всеми силами добивается этого… Скажи, как тебя зовут?

Он внятно повторил вопрос несколько раз, прежде чем она успокоилась и поняла.

— Ай-ни,— ответила она, утирая пальцами нос и щеки.

— Здравствуй, Айни. Меня зовут Авенир. Вот и познакомились. Надо ведь сначала познакомиться, понимаешь?

Она закивала послушно, полагая, что начинается какая-то новая, неизвестная ей игра, и повторила за ним:

— Вен-Ир…

— Сколько тебе лет? — спросил Авенир.

Она забавно округлила глаза, пожала плечами и в свою очередь спросила:

— Теперь ты хочешь?

— В общем, да, конечно, но… Сиди, пожалуйста! Я еще хочу поговорить. Зачем ты пришла? Кто тебе велел?

Авенир старался избегать слова «хочешь», с которым у юной вьетки связаны были чересчур прямые ассоциации.

— Отец вьетов сказал — ты искал меня. Вен-Ир будет другом вьетов.

— Вот так сказал — и пошла? Рабство какое-то. А ты могла бы не пойти?

Айни смущенно потупилась:

— Когда я не могу, он меня не посылает…

В ней нисколько не было цинизма проститутки. В своем желании угодить Авениру она была проста и естественна — будто предлагала пообедать вместе.

— Попробуем иначе. Скажи, все должны слушаться отца вьетов?

— Мы погибнем без него. Мы раньше жили в земле, в ямах. Работали на поле. Было холодно и мало еды. Я помню. Он привел нас сюда, научил работать. Наши люди перестали болеть. Они раньше были злые, а теперь добрые. Это он научил нас.

— А свою родину ты помнишь?

Она задумалась, подняв кверху изящные длинные ресницы, покачала головой.

Авенир встал и подошел к окну. В полумраке белых ночей ковчег вьетов предстал перед ним кораблем, плывущим по пустырю. Темные тучи громоздились над ним.

— Понимаешь, у нас считается нехорошо, если женщина ложится с кем-нибудь за деньги. Старик… Отец вьетов не объяснял вам это?

— Он говорил — русские любят наших женщин. Мы должны давать им, что они хотят, и они будут нашими друзьями. Пока у девушки нет мужа, она может помогать всем вьетам.

— А потом?

— Если муж разрешит.

— И он разрешает?

— Да. Наших мужчин не берут на работу. Они погибнут без нас. Мы сможем выжить только вместе, так учит по пятницам отец вьетов.

Тут она быстро-быстро проговорила какую-то заповедь на вьетском и провела узкими ладонями по лицу.

— Накинь блузку, замерзнешь… Скажи, знаешь ли ты Петрушу? Сына Низовцева?

Она часто заморгала, пытаясь понять его. Авенир закусил губу, огляделся, схватил карандаш и тетрадку. В полминуты он набросал довольно удачный портрет Петруши. Айни радостно захлопала себя по бедрам, сказала, вытянув губы трубочкой:

— У-у-у-! — и поцарапала Петруше лицо.

— Значит, он вас посещал? И тебя тоже?

Она робко подняла глаза:

— Ты не хотел, потому что я плохая?

Авенир нахмурился и не ответил.

Следующим из-под острия его летящего карандаша появилось изображение старика с его характерной осанкой и детской улыбкой. Айни захлопала в ладоши, забрала портрет, поцеловала и спрятала в карман брюк. Авенир взглянул на цепочку у нее на шее — и нарисовал молодого вьета с кошачьим недобрым прищуром.

— Это Чен,— грустно сказала Айни.— Он один не слушает старика. Он живет сам — и еще не погиб. Он говорит, мы должны стать сильными. Я боюсь его.

— Да? А я думал… — И Авенир поддел пальцем цепочку.

Она собрала цепочку в кулак и изумленно поглядела на него.

— Чена слушают другие вьеты?

— Одни слушают, другие — нет.

— А вот этого человека ты знаешь?

— Это Фим. Он хозяин. У него работает Чен. Только у него очки не так…

Она взяла из руки Авенира карандаш, придвинулась поближе и ловко поправила изображение Трофима, сделав его злобным и угрожающим. Авенир не спрашивал, бывала ли она с ним. Ему не хотелось услышать ответ.

— А отец вьетов видится с Фимом?

— Он держит у себя его душу.

Портреты Отца Никона и Беллы Айни не узнала. Белла, впрочем, не слишком удалась Авениру. С замиранием сердца он приступил к изображению Вероники. Айни узнала ее тотчас, он это видел. Но маленькая вьетка никак не проявила своего отношения к красавице, которую вчера ласкала на глазах у Авенира.

— Часто приходит,— неохотно ответила она на вопрос Можаева.— Ей нравится с нами. Она не любит мужчин. Она любит нас…

Тут вьетка вспорхнула со стула, сбросила блузу на пол и показала Авениру свою маленькую грудь, сплошь усеянную мелкими белесыми шрамиками вокруг сосков. Потом оборотилась и, не успел Авенир возразить, спустила брючки, обнажив гибкую спину и молочно-кофейные ягодицы — все в таких же шрамах.

— Это… От ногтей? — дрогнувшим голосом спросил Авенир.

Он вмиг припомнил маникюр Вероники. Утратив всякую осторожность, он нежно провел ладонью по влажной смуглой коже. Айни поймала его руку, удерживая на себе, и повернулась:

— Скажи — я не буду плохой? Я буду хорошей, какой ты захочешь. Ты красивый… — Она повела пальцем по его подбородку.— Ты мудрый, как наш отец… Ты колдун! Я знаю, ты колдун! У тебя глаза, как камень неба! Когда ты на меня смотришь, я ничего не помню… Мы уже познакомились? Уже не будет плохо? Уже можно?

— Можно! — выдохнул Авенир и выключил свет.

Глубокой ночью он осторожно встал с дивана, стараясь не шуметь. Девушка спала на боку, поджав колени и положив руку под щеку. Ее лицо было усталым и спокойным.

«Редко тебе удается поспать в отдельной комнате,— подумал Авенир, припомнив тесноту вьетского общежития.— Зачем ты пришла? Знаешь ли, зачем тебя прислали?»

Он прошлепал босыми ступнями к приоткрытому окну и остановился, задумавшись и вглядываясь в темень Евразии.

— Да, братья наши меньшие, нелегко вам среди нас. Хорошему мы вас не научим. Но это не дает вам права подхалтуривать на убийствах. Понимаю, зачем тебя прислали, да только ничего у тебя не выйдет. Раньше бы вышло, может быть, а нынче уже нет. Теперь наш брат, русский, умник, не тот… Нас на этом не проведешь…

Так шептал он под нос и вдруг заметил, как в свете проглянувшей луны блеснуло что-то на крыше разбойничьего вьетского логова. Стеклышко блеснуло. Бинокль. Вспомнив тут же о похищенном шпионском приборе, Авенир был готов поклясться, что с крыши за ним наблюдают. Луна, как на грех, скрылась тотчас, и ничего не стало видно, но подозрения Можаева разыгрались, как волны морские. Прогнав в памяти все недавние события, Авенир неслышно лег на спину, на прежнее свое место, и предался раздумьям о низости человеческой натуры — любимым думам образованного, но небогатого человека.

III

Похороны Юрия Карповича Низовцева прошли, как и положено, по высшему разряду. Белла позаботилась. Она распоряжалась всем, Отец Никон только успевал оплачивать счета. Множество дорогих машин съехалось к подъезду особняка, гости с приличествующими случаю физиономиями бродили по комнатам и коридорам. Венки стояли в два ряда вдоль стен на знакомом синем ковролине. Здесь собрался весь деловой Питер.

Николай Николаевич, завидев Авенира, обрадовался ему, как родному:

— У-ф-ф! Нет сил. Все привыкли к тусовкам с выпивкой, то и дело спрашивают, где банкетный зал. Белла сошла с ума, требует, чтобы я заказал памятник у Михаила Шемякина. Я даже не знаю, где его разыскивать.

— Скажите, кто из приглашенных выиграл от смерти Низовцева?

— Да все, все выиграли! Борман всем был костью в горле! Наша контора крутила такие дела… Но, впрочем, никакого криминала!

— А что же Вероники не видно?

Николай Николаевич кисло сморщился, махнул рукой:

— Вы тут походите, посмотрите, может, что заметите или услышите. Попрощайтесь с покойным. А после поминок приглашаю в кабинет, поговорим в спокойной обстановке. Теперь же извините, пойду гляну, готов ли оркестр.

— Еще минуточку… Скажите, а если вдруг, не дай бог, конечно, умрет сын Низовцева? Кто тогда унаследует состояние?

— Г-м… Вопрос непростой… Тут надо бы с юристом… Если он… Если предполагаемое событие произойдет до его вступления в права наследства, то Вероника, а если после — ближайший родственник, то есть мать. У вас есть версия? Петруше что-то угрожает?

— Нет-нет, ничего определенного. Разные сыщицкие заморочки.

И Авенир загадочно прикоснулся пальцами ко лбу, весьма довольный собой.

К выносу тела все было готово. Ждали лишь Петрушу. Гости шушукались во дворе и возле гроба. В тишине слышно было, как далеко за дверями детской ревет маленькая Леночка.

— Не хочу другую няню!.. Хочу к маме-е!.. Катю хочу-у!..

Белла нервничала, срывала и натягивала черные кружевные перчатки.

— Капризная девчонка! Вся в мамашу!

Наконец сверху послышались шаги, и Петруша, высокий, как каланча, в черном строгом костюме, спотыкаясь, спустился к гробу. Под руку с ним шла Вероника, лицо и золотые волосы которой прикрывала черная вуаль. Щеки Беллы пошли пятнами.

— Я так и знала… — гневно шепнула она Авениру.

Петруша с мачехой возглавили процессию. Церемония прощания пошла заведенным порядком. Белла держалась на втором плане, на кладбище и на поминальном обеде для узкого круга молчала, но едва за последним гостем закрылись двери, как она отвесила сыну пощечину и за руку отвела его наверх, гневно смерив взглядом и едва не толкнув в пышную грудь Веронику. Авенир, задремавший в кресле за углом огромного буфета, проснулся от звука еще одной пощечины.

— Воспитывает,— усмехнулась красавица и направилась было к дочке, но Отец Никон удержал ее.

— Что ты делаешь? — нежно, но твердо сказал он ей бархатным голосом, не подозревая, что Можаев слышит его.— Ты губишь себя! Ты в опасности! Я могу…

Он заговорил тихо и неразборчиво. Как ни напрягал Авенир слух, затаив дыхание, он расслышал только «совсем не дурак», что отнес не без удовольствия на счет собственной персоны. Зато ответ Вероники слышен был хорошо.

— Ты когда-то говорил, что Борман меня с шеста снял. Пусть! Но ведь и ты был рядом, Николай Николаевич, а не снял! Чего ж теперь ты землю роешь? Я сама справлюсь, без благодетелей. Хватит!

Авенир обдумывал новые обстоятельства, когда пришла новая горничная и позвала его в кабинет. Она была здоровой мрачноватой бабой, Беллу называла госпожой, а на прочих смотрела как на пустое место.

В кабинете его ждали пожелтевшая от гнева и траура Белла и притихший, понурый Отец Никон. Удивленный Авенир вдруг обнаружил, что его пригласили не для того, чтобы угостить кофе, а чтобы он отчитался о проведенной работе. Это было неприятно и непривычно. Он не любил и не умел отчитываться. Ведь он только-только ощутил себя свободным художником!

Хозяева молча выслушали его путаный рассказ и сбивчивые, на ходу испеченные версии. Белла, потирая сухие руки, саркастически подытожила, перебивая:

— Таким образом, ничего у вас нет. Вы два дня провозились впустую!

— Почему же! — запротестовал Авенир.— Мы уверены, что убийца кроется среди вьетов, я даже могу предположить, который из них. Но ведь это ничего не даст! Нам нужен заказчик!

— Что планируете сделать? — сурово спросила Белла.

— Во-первых, искать этого Трофима,— принялся проворно загибать пальцы Можаев.— Во-вторых, надо выяснить связи вашего сына с вьетами. Наконец, Кириллова не следует сбрасывать со счетов!

— Кто такой Кириллов? — неожиданно очнулся от спячки Отец Никон.

— Я же рассказывал! Подставной хозяин клуба!

— Ах, вот как… — Николай. Николаевич неожиданно оживился, заерзал в кресле.— Да-да, конечно, я упустил из виду! Это очень интересно…

Авенир удивленно воззрился на него. Про Кириллова он брякнул так, для пущей важности.

— Чушь! — недовольно поморщилась Белла.— А что наша дамочка?

При этом она выразительно приподняла брови и закатила глаза.

Авенир пожал плечами:

— Алиби не подтверждается. Но не она же сама бросала гранату. Более того, уж если бы Вероника была заказчиком, она перво-наперво отвела бы от себя подозрения! Ведь это логично!

— У женщин ее пошиба своя логика. А вы, молодой человек, должны ясно представлять, за что вам платят! Вы получаете деньги за то, чтобы никто из нас не пострадал. Я допускаю, что кто-то из этих азиатов,— она поморщилась,— способен на убийство, но категорически запрещаю вам вмешивать в это дело Петрушу! Он по неопытности, под чужим влиянием попал в их среду, но это ни в коей мере не дает вам права подозревать сына в организации убийства отца! Все свободны!

— Информируйте нас тотчас обо всем новом в деле,— попытался подсластить пилюлю Отец Никон.

Авенир поспешно покинул кабинет. Почти бегом. Он очень не любил, когда на него кричали. Остановившись на лестнице, он уже подумал было вернуться и высказать свое возмущение и несогласие, когда к нему подошла Вероника. Она уже сняла траур.

— Что, хлебнули Беллиных нежностей? — спросила она, глядя на пылавшие от возмущения щеки Авенира.— Хотите вернуться и дать сдачи? Не стоит. Беллу вам не перекричать. Лучше послушайте, что я скажу…

Она приблизилась, но Авенир неловко отстранился. Маленькая красавица вызывала у него сегодня сложные чувства.

— Не бойтесь, не съем,— невесело пошутила Вероника.— И не спешите осуждать, не побывав в моей шкуре. Я хочу вам сказать, что сегодня у Петруши назначена важная встреча. В девять.

— Какая встреча? С кем?

— Не знаю! И где — тоже не знаю! Он мне только сказал, что в девять у него важная встреча — и все.

— А сам он где?

— У меня. Льет слезы и жалуется на мамочку.

— Может, эта встреча не имеет отношения к убийству?

— Может быть… — тяжело вздохнула она, покусывая нижнюю губу.— Но в этом доме я, наверное, больше всех хочу наказать убийцу Бормана. А мое поведение — это всего лишь защита. Вы мне верите?

И Авениру пришлось кивнуть.

Вдруг наверху, на детской половине, раздался грохот, напоминающий стрельбу, а затем — отчаянные вопли. Вероника улыбнулась:

— Скорпи напал на новую няньку. Ленка натравила. Вот маленькая женщина! Мстительная и коварная! Вы помните Скорпи? Извините, мне пора, а то он ее до инфаркта доведет. Он же машина.

Авенир ушел. На часах было восемь. Следовало начинающему сыщику подумать о том, как он будет следить за Петрушей. Авенир, поразмыслив, воспользовался телефоном и бумажкой с надписью: «Позвонить, если что». Монумент ответил не сразу и отчего-то довольно долго соображал, кто звонит и зачем ему надо немедля приехать. Причина его медлительности выяснилась тотчас, едва только Авенир сел в его машину. Опер Грешников был в стельку пьян. Он приехал с поминок Михалыча.

— Крепко помянули,— буркнул Можаев, стараясь дышать пореже.— Можно, я окно приоткрою?

— Валяй на всю! — прорыдал Грешников, мотая головой.— Человек был Михалыч хороший… Хорошего человека и помянуть не грех… А куда едем?

— Нет, спасибо, я передумал. Я лучше пешком или на такси…

— Куда?! Сидеть! — рявкнул Монумент, втаскивая Авенира тяжелой лапой назад в салон.— Я ребятам поклялся, что привезу убийцу через полчаса! За полчаса успеем?

— Не знаю,— пожал плечами Авенир, лихорадочно обдумывая, как выпутаться из этой истории.

— Плохо! — наставительно сказал Грешников.— Должен знать! Даю тебе еще час. Чтоб через час все было готово, понял? Ох, что-то голова тяжелая… В этой водке, наверное, много женских гормонов! Стоит выпить пару бутылок и уже не можешь водить машину и начинаешь поступать нелогично…

Опер уперся квадратным лбом в баранку и звучно захрапел. Авенир остался сидеть. Из машины был виден дом Низовцева, и он наблюдал за ним, надеясь на служебную закалку Грешникова.

Закалка не подвела. Когда от подъезда отчалил громадный джип, принадлежавший прежде самому Борману, Монумент уже пришел в себя. Почти пришел. По крайней мере, водительские навыки у него восстановились, и на красный свет он проехал лишь однажды. На счастье Авенира, сжавшегося на переднем сиденье, ехать оказалось недалеко. Джип вскоре остановился у Невы, на Малоохтинском проспекте, у сходней плавучего ресторанчика. Петруша в костюме ковбоя, сопровождаемый Двумя охранниками, враскачку поднялся на борт ресторанчика и расположился за столиком с видом на реку. Он о чем-то переговаривался с охранниками, насмехался над посетителями, особенно мужчинами, скабрезно задирал женщин и громко смеялся собственным шуткам. Охрана угодливо скалилась вслед за хозяином.

— Этот убийца? — мрачно спросил Монумент, оставив неудачные попытки извлечь ключ из замка зажигания.— Мозгляк какой-то… Где-то я его видел! Сейчас я ему башку откручу! Щас ты у меня поулыбаешься!..

Авенир всем телом повис на плечах напарника:

— Григорий, стой! Это не убийца!

— Нет? — изумился Монумент.— Жаль… Хорошо, что ты сказал, а то я мог бы его обидеть. Ты у нас голова… А где же убийца?

Едва Можаев втолковал оперу его оперативное задание на сегодня, как мимо их машины совсем близко прошли три вьета. Впереди легко шагал круглоголовый Чен, два других были те самые, что сопровождали Петрушу в его бегах. Внимание их было привлечено к ресторанчику, на машину они не глянули. Двое трусили, замедляли шаги, Чен улыбался и подбадривал соплеменников.

— Этот убийца? — насторожившись, спросил Монумент.

— Может быть,— прошептал Авенир, придерживая на всякий случай напарника за могучие плечи. Но Монумент уже слегка протрезвел.

— Пойди и послушай, о чем говорят,— велел он.— Поднимись на эту чертову баржу и встань в тень возле буфета. Я бы сам пошел, да качает что-то…

Авенир поторопился и поспел как раз к началу разговора. Вьетам не предложили сесть, и они стояли тесной кучкой перед развалившимся в кресле Петрушей. Впереди по-прежнему был Чен.

— Наш отец горюет о смерти твоего отца,— сказал он.

Петруша кивнул и нахмурился. Охранники вежливо изобразили служебную скорбь.

— Ты был другом вьетов,— продолжал Чен.— Ты много обещал нам, пока твой отец был жив. Мы скорбим вместе. Приходи к нам, мы ждем тебя. Так сказал наш отец.

Петруша сочувственно покивал и сказал охранникам:

— Представляете, у них там один общий отец. Противный такой старикашка, я его видел. Все зудит, зудит… А девки у них хорошие, только все плоские, как доска. И все на одно лицо. Как будто все время с одной… Ну, говори, говори, я жду.

— Ты придешь? — спросил Чен.

— Это все? — Петруша откинулся на спинку кресла и коротко хохотнул.— Это и есть важная встреча? Ради этого ты вытащил меня из дому в день похорон?!

— Мы должны быть вместе в такой час,— робко пояснил один из вьетов.— Так сказал наш отец.

Если слова Чена Петруша выслушивал спокойно, то на несчастного вьета просто обрушился с ненавистью.

— Он что, командовать теперь мною будет, ваш отец?! Хватает мне командиров и учителей! — Он невольно взялся за припухшую щеку.— Придите к нему немедля и молитесь на него! Не выйдет! Вот пусть он сам ко мне придет, понятно?! Сам пусть притащится ко мне домой, если ему чего надо! Сено к лошади не ходит, верно? Ха-ха-ха!.. Я ему ничего не должен! Запомнили?! Ни-че-го!

Авенир, полагая разговор оконченным, поспешил убраться от буфета и сбежать на набережную. Следом, не заметив его, сошли три вьета под гогот и выкрики расходившегося не на шутку Петруши.

IV

Монумент в машине уже побрякивал наручниками:

— Сейчас берем его!

— Нет, что ты! Надо проследить, куда он пойдет! Это человек Трофима!

— Откуда ты все знаешь? — подозрительно покосился на него опер.

— Потом расскажу.

— От баб, не иначе,— буркнул Грешников, но послушался и убрал наручники.— Что нового услышал?

— Петруша кто угодно, только не хозяин вьетов. Он, скорее, нахальный наследник, не желающий платить долги. Боюсь, он не понимает, что играет с огнем. Надо будет предупредить Беллу. Эта неделя до его совершеннолетия — самая опасная.

— Наплевать на него. Он мне, крестьянину, глубоко несимпатичен. Мне убийцу найти надо. Шеф уже спрашивал…

Авенир возразил было, что, мол, их миссия — охранять людей, бороться со злом, да Грешников так воззрился на него, что начинающий сыщик умолк, надулся и весь отдался искусству слежки, укоряя в душе напарника за пренебрежение высокими идеалами профессии. Поначалу они медленно катили вслед вьетам, но уже совсем стемнело, а зажженные фары могли привлечь внимание троицы. Авенир быстро нашел выход: пошел пешком, не теряя их из виду, а Монумент поехал поодаль, следя за Авениром.

Вьеты прошагали пешком от Невы до ручья со звучным названием Оккервиль и там, в трущобах промзоны, вошли под навес пивной палатки на улице. Авенир забеспокоился: пивная была полна их соплеменниками, троица точно растворилась в кучке раскосых черноголовых мужчин, и даже Можаев с его феноменальной памятью на лица тотчас потерял их. Вьеты все прибывали — тройками, парами. Никто не ходил поодиночке. Это был какой-то вьетский мужской клуб, где они вели себя раскованно и непринужденно, не так, как в общежитии. «По-европейски»,— определил для себя Авенир. Чен здесь правил бал: вскоре сыщик увидал его за столиком в глубине, в окружении внимательных слушателей. Вьеты подходили к нему и отходили, некоторые отдавали что-то — Авениру показалось, что деньги.

— А знаешь, на что это похоже? — спросил его трезвеющий Монумент, оставивший машину поодаль.— Наркотой это попахивает. Ручаюсь — если дернуть сейчас одного-другого, в рукаве найдем косячок на продажу.

Они дождались, когда Чен выйдет, и последовали за ним прежним порядком. Теперь он шел один, и Авенир крался следом самозабвенно, неслышно косолапя, вдыхая ночные запахи, чувствуя себя рыцарем плаща и кинжала. О, как заманчива и увлекательна самая азартная из охот — охота на человека!

Далеко идти не пришлось: вьет, оглянувшись, нырнул в дыру в заборе какого-то приусадебного участка, и Можаев услышал скрип давно немазаных петель. Кошачья фигура Чена скрылась в сарае на задворках большого сада. Монумент, подкравшись, зашептал в ухо, тяжко дыша перегаром:

— Привел на хазу! Наверное, товар кончился! Сейчас возьмем на горячем!

— А если он там не один?

— Да хоть десяток! Таких котят я одной левой сделаю! Сначала ударим по рукам, потом по лицу!

Он неслышно раздвинул доски и с трудом протиснулся в сад. Авенир пролез следом. Знаками опер показал ему встать у дыры и ждать, а сам, крадучись, двинулся вперед, в темноту. Сердце Авенира просто выскакивало из груди от волнения. Он глядел во все глаза и слушал во все уши, потирая вспотевшие ладони.

Довольно долго было тихо, он даже устал ждать. И тут что-то грохнуло в сарае, раздался вопль, зазвенела посуда, будто свирепая собака загнала в угол отчаянного кота. Катавасия в сарае продолжалась секунд десять, сопровождаясь грохотом падающих предметов и звоном разбиваемых стекол, потом клубок тел выкатился под открытое небо, в сад. Монумент, падая, дотянулся-таки до вьета, ухватил его железной пятерней за спину. Чен изо всех сил выгнулся, рванулся, зашипел от боли, лягнул опера пяткой в причинное место — и вырвался! Вихрем пронесся он мимо остолбеневшего Авенира, юркнул в дыру — и был таков. Лишь круглые кошачьи глаза злобно и торжествующе блеснули.

Можаев только и успел поднять руки, раскрыв рот, да опустить их. Увы! Хватательный рефлекс у этого мечтателя был совсем не выработан!

Как звучно и разнообразно материл его Грешников! Каких только эпитетов и сравнений не выискивал, охая и придерживая пострадавший орган! Выпустив пар, опер со стоном сел на бревно у стены сарая, посмотрел на клок Ченовой рубахи в пятерне. В голосе его зазвучало усталое удивление:

— Надо же, зверюга! С мясом вырвался! Кровища, смотри! Это я ему шкуру со спины содрал! А я еще думаю — как это он вырвался? У меня никто еще не вырывался! Но я был прав — в сараюшке мак варил этот кудесник. Не бог весть что, но уже можно брать. А там уж мы его раскрутим и по Михалычу с Низовцевым! Я его сейчас в розыск по городу подам! Некуда ему деться будет, побежит к своим, в логово. А там мы его и накроем!

Бывают в романтической жизни сыщиков и скверные прозаические моменты. С одним из них Авенир познакомился в тот же вечер. Омоновский наряд на трех автобусах нагрянул в Евразию. Оцепив общежитие, ребята в масках всполошили обитателей этого улья, прочесав все три этажа. Грешников самолично рыскал по комнатам, напрасно выискивая Чена, а всех подозрительных, напоминавших его, направлял во двор к Авениру для опознания. Можаев, понурясь, стоял у машины. Его нежная душа русского интеллигента в четвертом поколении страдала. Тихая покорность обитателей Евразии заставляла его ощущать себя опричником и палачом. Старик спустился к выходу и подошел к нему мелкой тряской походкой.

— Зачем вы ищете Чена, Авенир Аркадьевич? — мягко спросил он.

— Это не я его ищу,— малодушно отрекся Авенир.— Это милиция. Я ищу убийцу одного бизнесмена.

Ох это чистоплюйство! Не доведет оно россиянина до добра!

— Чен не убивал Низовцева,— возразил старик, заглядывая в голубые глаза горе-сыщика.— Он был в это время с нами. Его все видели. Вьеты не убийцы.

— Откуда вы знаете, когда это было?

— Об этом писали в газете,— улыбнулся старик.

— Вашим свидетельствам нельзя верить,— постарался напустить на себя спасительную суровость Авенир.— Вы его выгораживаете.

— А когда вьет признает вину, ваш закон ему верит?

— Кто же станет на себя напраслину возводить?

— Если закон получит виновного, вы оставите нас в покое?

Авенир пожал плечами, не зная, что и ответить.

— Чен варил и продавал опий,— буркнул он.

— Но у нас вы не нашли опия, не так ли? — вкрадчиво, но очень настойчиво спросил старик.— Чен отрекся от нас. Он стал жить один и смущать других вьетов. Рано или поздно он должен был погибнуть.

Он прошептал какое-то заклинание, а может быть, молитву и коснулся рукой амулета в мешочке, висевшего на темном шнурке на его высохшей длинной шее.

— Трудно держаться избранного пути,— все так же вкрадчиво и настойчиво продолжил он.— Особенно если не знаешь, куда он ведет. К сожалению, ни у вас, ни у меня нет этого знания.

— Есть опыт всего человечества! — возразил Авенир.

Старик только лукаво улыбнулся в ответ на его запальчивость, покачал седой головой и вернулся в свой ковчег, на ступенях которого его с почтением ожидала толпа встревоженных соплеменников. Он поднял руки над головой и принялся что-то громко говорить им, успокаивая и показывая вверх.

Монумент, крутя наручники на толстом пальце, вышел из общежития вместе с последними омоновцами.

— Молиться пошли! — с усмешкой кивнул он через плечо.

Действительно, вскоре третий этаж осветился трепетным светом множества маленьких свечных огоньков и зазвучало тихое, мелодичное и печальное пение на непонятном языке. Авенир отвернулся, оскорбленный ухмылками опера.

— Ты рожу зря воротишь,— сказал Монумент, ничуть не обижаясь.— У нас работа такая. Хочешь быть чистеньким — сразу бросай это дело и возвращайся к прежней профессии. А в этом шмоне ты первый виноват. Не зевнул бы у забора — не надо было бы искать теперь по всему Питеру!

«О, мрачная проза жизни!» — горько подумал Авенир.

— Лучше пригласил бы к себе,— продолжал Грешников.— Пивком бы угостил, а то горло пересохло, как колодец в пустыне. У тебя пиво есть?

— Нет, нет! — испуганно отозвался Авенир, кое-что припомнив.

— Я так и думал. Страшная фраза: «Пива нет!»… Тогда до завтра. Думай, как нам разыскать наших приятелей. И будь поосторожней. Он тебя видел — не столкнитесь здесь где-нибудь, на узкой тропиночке.

Озадаченный таким напутствием Авенир побрел к себе, пуганой вороной озираясь по сторонам. Повсюду в темноте чудились ему злые вьеты, сидевшие в засадах. Иметь врагов оказалось совсем не так романтично! Он вошел в подъезд и остановился в нерешительности: наверху, на его мансардном этаже, не горела лампочка. Вздохнув и собравшись с мужеством, Авенир Можаев зашагал по лестнице. Он боялся и надеялся увидеть кого-нибудь у себя перед дверью. Увы — было пусто.

Авенир разочарованно вздохнул. Вдруг чья-то рука сзади схватила его за плечо. Он заорал, наотмашь, что было сил, ударил человека, стоявшего в углу лестничной клетки, и кинулся вниз по ступенькам, да зацепился рубахой за перила.

— Стой! — закричал нападавший басом ему в ухо.— Сумасшедший! У меня ванна течет! Ванна!

— Н-ну и что?.. — спросил дрожащим голосом Авенир.

— Как что? Ты разве не сантехник? Мне сказали — в этой квартире сантехник живет! Я уже битый час жду этого идиота! Там такая ведьма — даже войти не дала!

— Да, да!

— Что «да»? — подозрительно переспросил обладатель баса и потекшей ванны.— Я уж, наверное, весь подъезд залил.

— Да, живет, но он уехал в отпуск,— с облегчением выдавил из себя Авенир.— А я — нет, я просто тоже живу… Сосед я!

— Ладно… — мрачно и недоверчиво протянул жилец.— Я еще подожду…

Авенир с облегчением проскользнул в квартиру и закрыл хлипкую дверь на замки и цепочки.

V

Айни ждала его в кухне, в обществе старой попрошайки. Как обрадовался Авенир, увидав ее! Сам не ожидал такой радости. Она встала, подошла и спрятала гладко зачесанную голову у него на груди. От травяного запаха ее волос у Авенира сладко заныло под ложечкой.

— Эка галка черная, некрещеная! — усмехнулась старуха.— Отошли ее, дело есть.

Дело, конечно, заключалось в выпрашивании денег. Авенир задолжал старухе сегодняшний день, но на радостях заплатил за день вперед.

— Ты, милок, уверен, что мне там быть надобно? — поинтересовалась Нина Петровна, предварительно упрятав аванс подальше.— Ни черта я сегодня не наглядела. Может, где в Другом месте постоять? Хотя семечки там берут, хорошо берут…

— Стойте там, Нина Петровна. Вы мне там понадобитесь в любой момент. Только уж, пожалуйста, никуда не отлучайтесь. Все в один миг может произойти.

— Да что, что может произойти?! Ты мне хоть растолкуй! А то я и до ветру боюсь отлучиться!

— Да я, честно сказать, сам не знаю.

— Вот те раз! Так и в трубу недолго вылететь! Ты бы, может, сыском собачек пропавших занялся? Кошечка у соседки сбежала — можно поискать за приличное вознаграждение. Ноги у тебя молодые, на дерево взберешься… Я замолвлю словечко?

Авенир замотал головой и поспешно ушел к себе в комнату, где его поджидала Айни. Стоило ему сесть на диван, как усталость последних дней налегла на плечи снежным комом. Никогда прежде он так не уставал, как на этой новой работе. Вьетка, взглянув в его посоловевшие глаза, проворно принялась за дело. Она стянула с него одежду, принесла таз теплой воды и, не слушая вялых протестов, вымыла его громадные корявые ступни, давно, честно сказать, нуждающиеся в этом. Потом уложила в постель, напоила чаем, сунула в рот какой-то бутерброд. Пока Авенир жевал, блаженствуя, она прибралась в комнате, но не так, как делают наши, европейские женщины, а по-своему. Под ее руками не наступало геометрическое царство симметрии и идеального порядка, но вещи группировались в уютные, удобные кучки, занимая свои, самой природой предназначенные им места. И сброшенная с плеч одежда ее так же уютно улеглась на пол у дивана, точно там ей и положено было лежать.

— Вкусно? А еще я умею лучше всех готовить кани…

— Что такое «кани»?

— Запеканка из тараканов. Только нужны наши тараканы, восточные. Ваши тощие и слишком маленькие.

Она заливалась хохотом, каталась по дивану и взбрыкивала ногами, пока до Авенира доходило, что его разыгрывают. От усталости он совсем потерял чувство юмора.

— Но ведь собак вы едите?

— Раньше ели… Когда другого мяса не было. Теперь не едим. Отец вьетов учит нас не делать ничего такого, что не нравится русским.

— Вы хотите стать похожими на нас?

— Разве мы можем стать похожими? Вот, смотри!

Она выскочила голышом из-под одеяла, схватила миску с водой и капнула в нее растительного масла из немудреного запаса Авенира. На поверхности воды растеклось тонкой пленкой радужное пятно.

— Это мы,— сказала Айни, макнув тонкий палец в масло.— А это вы.— Она макнула палец в чистую воду. Потом она взяла ложку и проворно размешала, взбурлила воду. Пятно исчезло.— Теперь надо подождать — и оно снова появится,— сказала она, пристально вглядываясь в поверхность.— Отец вьетов много раз нам это показывал. Хай, ты совсем не туда смотришь!

— Иди ко мне, я докажу, что мы совсем не такие разные. Только сегодня все будет не так. Сегодня я буду делать тебе приятное. А то мне кажется, что ты чувствуешь себя как на работе…

— Ты — моя работа… Тебе хорошо?.. Возьми меня к себе… Тебе… Всегда… Будет… Хорошо…

— Ты меня любишь?

— Любишь…

— А Чен?

— И Чена любишь.

— И что же у нас получится? — вдруг привстал на локте Авенир.— Нет уж, я такого уже нахлебался!

— Чен — мой брат,— ласково сказала она, заглядывая в его сердитые глаза.

— Все вы там братья и сестры!

— Нет. Чен мой брат. Мы не дикари. У нас не женятся брат и сестра.

— Ну, слава богу!

Авенир упал на подушку. Она засмеялась тихонько, как колокольчик:

— Это хорошо, что ты сердишься.

— Почему?

— Не скажу. Но это хорошо. Хо-ро-шо! Вьетский и русский бывают похожи, да?..

Авенир заснул как убитый. Утром он встал первым. На столе в миске с водой плавало неделимое масляное пятно. Он пожал плечами, отнес миску на кухню и вылил воду.

Он оставил Айни ключ и велел никуда не ходить до обеда, а в два быть в центре у корейского ресторанчика. Он хотел сделать ей приятное. Только на улице дошло до него его нынешнее щекотливое положение, когда он стал размышлять, где еще можно поискать Чена, которого он подозревает в убийстве. Прав, тысячу раз прав был Монумент! Чувствуя, как пыл его и рвение к поискам ослабевают с каждой минутой, он заставил себя шагать к казино-клубу «Дети Сиама».

Клуб был закрыт на перерыв после очередной бурной ночи. Авенир в растерянности затоптался у входа, не зная, что бы еще предпринять, как вдруг увидал через стекла фойе Беллу, которую провожал к выходу администратор. Белла что-то настойчиво твердила, жестикулируя сухой рукой, администратор вежливо кивал, скрывая служебную тоску в глазах. Авенир удивился, но не обрадовался встрече и попытался ускользнуть, но Белла уже заметила его и, кажется, даже оживилась. По крайней мере, она улыбнулась и взглянула гораздо доброжелательнее, чем вчера. А когда она заговорила, ее голос даже прозвучал несколько заискивающе:

— Авенир Аркадьевич, как кстати я вас встретила! Вы что тут делаете?

— Отрабатываю ваши деньги с утра пораньше,— не преминул съязвить Авенир и отрапортовал: — Ищу предполагаемого убийцу Юрия Карповича. Мы вчера едва не схватили его, но очень ловок, каналья, ушел-с. Обыск общежития ничего не дал, может скрываться здесь!

— Я так и знала, что упустите! — не осталась Белла в долгу.— Какие-то вы недотепы с вашим напарником! Непрофессионалы, уж простите меня! Халтурщики! Впрочем, ладно, не будьте злюкой. Что вы так болезненно воспринимаете критику? Можно подумать, папа с мамой вас никогда не ругали.

— У меня были очень интеллигентные родители,— гордо сказал Авенир.

— Да бога ради! Дело не в них! У меня совсем о другом голова болит! Петруша опять не ночевал дома!

— Это же не впервой,— нахмурился Авенир, приглядываясь.

— Я понимаю, прежде это был конфликт с грубым отцом, который просто подавлял мальчика, но теперь?! Это эскапада какая-то, фрондерство! Он становится неуправляемым! Я теряю всякое влияние, весь авторитет… — Она вдруг всхлипнула.— Он просто игрушка в руках этой… проститутки.— Лицо Беллы исказилось, губы запрыгали. Она прилагала все силы, чтобы не разрыдаться на улице.— Я думала, они могут быть здесь… Я уже все рестораны объездила, все ночные клубы… Может быть, вы знаете какое-нибудь место, где они могут быть?

— А что, Вероники тоже нет дома?

— Ну конечно! Они все время вместе, а мне, матери, которая ночей не спала, которая вскормила его, воспитала, мне даже слова не дают сказать! Тут же затыкают рот! Вы бы слышали, как он со мной разговаривает! Стыд!..

Авенир сжалился и повел все-таки разрыдавшуюся Беллу под острый локоть в маленькое кафе напротив. Ох, эти дамы с острыми локтями!.. Битый час жаловалась ему Белла на Петрушу, на Веронику, на Николая Николаевича, и, когда она слегка успокоилась и пришла в себя, настала пора отпаивать валерьянкой Авенира.

— Послушайте, Белла…Э-э…

— Александровна… — услужливо подсказала она.

— Белла Александровна, ничем вас утешить не могу. Более того, скажу вам, что тревоги ваши совершенно обоснованны и правильны, особенно сейчас. Пока Петруша не достиг совершеннолетия, эти последние три дня он находится в опасности. Я не вправе высказывать какие-либо подозрения, но случись что — и финансовая ситуация может измениться далеко не в вашу пользу… Вы понимаете меня?

Белла соображала, нахмурившись. Слезы ее просохли мгновенно, пальцы сжались в кулак.

— То есть вы намекаете, что все может получить эта проходимка?!

— Я такого не говорил, но юридически…

— Это немыслимо! Есть же Бог, наконец, и я тоже не допущу! Спасибо, Авенир Аркадьевич, вы раскрыли мне глаза! Ну, теперь я ей покажу! Она у меня теперь, как вошь на гребешке!

— Ничего я вам такого не открывал! И без ссылок, пожалуйста! — вскричал пораженный ее запалом Авенир.— Я просто хочу сказать, что убийца еще не пойман, и вообще…

Но Белла его уже не слышала, решительно топнула каблуком, поймала такси и укатила, прищемив дверцей длинный подол нового серого платья. «Ненависть, умноженная на любовь, дает непредсказуемый результат»,— уныло резюмировал Можаев.

VI

У него было еще время для пешей прогулки, и он отправился пешком к корейскому ресторанчику, петляя по улицам Ржевки, заглядывая в витрины магазинов, сворачивая в переулки. Он чувствовал себя несколько растерянным, обескураженным своей беспомощностью и неспособностью что-либо предпринять, придумать эффектный ход, одним махом развязавший бы путаницу событий. То и дело казалось ему, что он уже все знает, что все фрагменты головоломки у него в руках, надо только выбрать их из пестрого потока жизни, запечатленного его цепкой памятью, и правильно сложить. Ведь помнить — это одно, а увязать и истолковать — совсем другое… Глаза его рассеянно блуждали по сторонам, по лоткам уличных торговцев и озабоченным лицам полуденных торопливых прохожих.

Вдруг будто струна зазвенела у него в груди. Он еще не понял, что именно привлекло его внимание, но на всякий случай остановился и заново осмотрелся. Он уже был неподалеку от того места, где назначил свидание Айни, только подходил к нему не с главной улицы, а из замусоренного бокового переулка. В переулке носами к тротуару стояли припаркованные автомобили, и один из них, несомненно, был ему знаком. Авенир постоял перед низеньким длинным «ситроеном», обошел его с кормы, перешел на другую Сторону переулка, чтобы изменить ракурс — и вспомнил! Это была машина, за которой погнался Грешников в ночь, когда они порознь искали заблудшего Петрушу!

В задумчивости потирая переносицу, Авенир сделал несколько шагов, не видя ничего перед собой, и тут же наступил на ногу расклейщику афиш с толстой сумкой бумаги, валиком и бидончиком клея.

— Бли-ин!.. — взвыл расклейщик, мелкий рябой мужичонка в очках, и, отскочив за пеструю тумбу, заохал.— Чарли Чаплин чертов! Под ноги смотри, тюлень!

— Извините… — меланхолично ответил Авенир, продолжая двигаться походкой киногения.

«Эта дорогая красивая машина вряд ли оказалась здесь случайно,— мучительно выдавил он первый мыслительный перл.— Я видел ее… Я видел ее… Э-э…»

Он развернулся и зашлепал обратно, шепча под нос. Расклейщик проворно убрал с его пути бидончик и взглянул сочувственно.

— Я видел ее у подъезда, когда мы нашли Трофима,— ровным голосом сообщил ему Авенир.

— Да-да, конечно, ты только не волнуйся! — успокоил его мужичонка, дрожавшей рукой поправляя вспотевшие очки.— У нас один так волновался, взял и зарезал нормировщика!

— Хорошо… — кивнул Авенир.— Молодец…

Появление здесь Трофима все меняло. Он, очевидно, прознал о назначенной встрече Авенира с Айни и явился отомстить. Авенир отогнал мрачные предчувствия. Долг превыше всего! Он захлопал по карманам в поисках бумажки с номером телефона Грешникова. Мужичонка, выставив перед собой липкий валик на длинной рукояти, как рогатину, подозрительно следил за его руками.

Бумажки в карманах не оказалось. Хуже того, пропала и телефонная карта, так что номер, который мгновенно всплыл в памяти, оказался бесполезным. Тут Авенира посетила блестящая мысль. Лицо его озарилось улыбкой, голубые глаза мрачно сверкнули.

— Я возьму его сам! — воскликнул он, вскинув длинный указательный палец перед носом припертого к стене расклейщика, отчего тот хрюкнул и пугнул его валиком.

Идея реабилитироваться перед напарником за вчерашнюю оплошность пришлась Авениру по вкусу. Чувство вины — родимое пятно русской интеллигенции. Наконец, назвался сыщиком — изволь делать всю работу, не только раздумывать да на скрипке играть. Хорош был бы Шерлок Холмс, если бы он только пиликал, а жуликов хватали по его указке другие!

Не в натуре нынешнего интеллигента, приняв решение, оттягивать его исполнение. Миновало безвозвратно время, когда интеллигенция сначала думала, бессмысленно истязая себя вопросами: кто виноват, что делать, кто там? Как «что делать»? Хватать надо! Припомнив внушительные габариты Трофима, Авенир огляделся, в нескольких шагах увидел обломок асбестовой трубы в метр длиной и дюймов восьми в диаметре и подобрал его. Расклейщик, присев и судорожно сглатывая, следил за его манипуляциями, как завороженный.

Авенир с силой помахал обломком в воздухе, вслушался, склонив голову, в его басовитое гудение и, улыбнувшись, подмигнул мужичонке. Дав ему понять знаками, что все в порядке и он может спокойно продолжать клеить свои афиши с ценной информацией для жителей Петербурга, Можаев как ни в чем не бывало привалился плечом к фонарному столбу в позе Геракла, опираясь на обломок, как эпический герой на палицу, и насвистывая. Припаркованные авто скрывали его, ему же, напротив, хорошо виден был свободный участок переулка до перекрестка с проспектом. Надежнее можно было скрыться неподалеку за мусорными контейнерами, но один их вид вызывал у Авенира неприятные ассоциации.

План его был прост, как все гениальное. Заметив издали рослого Трофима он, Можаев, прячется за соседним автомобилем и в момент, когда коварный «яппи» откроет дверцу своей иномарки, Авенир подкрадется сзади и оглушит негодяя.

Замахиваясь на великое деяние, Авенир не учел лишь опыта великой русской истории. Ведь наш интеллигент — это не тип и не характер. Это судьба, с неумолимостью рока пятнающая все начинания этих лучших представителей рода человеческого. Если бы у Авенира Можаева было время спокойно сопоставить, проанализировать опыт и последствия русских революций, а также событий не столь давнего и уже, в целом, неактуального прошлого, он бы, конечно, при его светлом уме нашел бы иной, менее кардинальный выход из сложившейся ситуации. Но времени этого у него, как всегда, не было. Ведь наш культурный слой, он сначала влезет в драку, а уж потом, когда очки под угрозой, начинает размышлять о роковых ошибках.

Трофим появился довольно скоро. Одет он был так же, как и позавчера. Шел он угрюмо, решительно, сунув руки в карманы, ссутулившись, и вид имел хищный, недобрый. Как раз такой, каким изобразила его Айни на рисунках Авенира. Можаев, по примеру Монумента покручивавший на пальце веревочку с ключами и поглядывавший на свое отражение в витрине соседней забегаловки, при виде надвигавшегося «яппи» едва не уронил свои ключи в решетку канализации на мостовой. Здравый смысл подсказывал ему затаиться, но какой же по-настоящему интеллигентный русак в подобных ситуациях прислушается к голосу здравого смысла?

Авенир присел. Трофим приблизился, мрачный как туча. Мужичонка, опершись о валик, будто усталый огородник на грабли, вытянул шею и привстал на цыпочки у тумбы, стараясь разглядеть, что будет. Он, как представитель народа, желал лицезреть схватку сил прогресса со злом во всех подробностях.

Самое удивительное, что Авениру почти все удалось. По крайней мере, ему удалось гораздо больше, чем многим другим интеллигентным деятелям сверхнового времени.

Пискнула сигнализация, мигнули яркие фонари «ситроена», заставив содрогнуться напряженные до предела нервы Авенира. Трофим, обогнув машину сзади, даже не глянул в сторону скрючившегося Можаева. Он быстро наклонился, щелкнул замком и сунулся в салон, что-то выискивая на сиденье. Авенир, проклиная дрожащие коленки, выпрямился, взял свое оружие в обе руки и, занеся его высоко над головой, вышел из укрытия на исходную позицию для удара, точно в тыл ничего не подозревавшему противнику. Это было все, что он сумел сделать.

В тот самый миг, когда он набрал побольше воздуху в легкие, чтобы размахнуться посильнее, страшно болезненный удар сзади в правую почку заставил его с ревом выпустить воздух, выронить трубу и бессильно и позорно опуститься на колени. Второй удар в затылок поверг его на землю. Бесстрастное смуглое лицо Чена, как в кошмаре, взирало на него с недосягаемой звенящей высоты. Удивленный и испуганный Трофим, подпрыгнув, обернулся и с неприязнью посмотрел на искаженное муками лицо Авенира.

Когда боль слегка отпустила и Авенир вновь обрел способность слышать, он, к великому своему удивлению, понял, что его противники отнюдь не торжествуют, а ссорятся! Неблагодарный «яппи» орал на своего маленького спасителя:

— Что ты все бродишь за мной?! Я же тебе запретил! Я что, под колпаком у вас, что ли?! Ты, может, убить меня хочешь?! Оставьте меня в покое! Я никого не сдам — только оставьте меня в покое!

Чен, сложив руки на груди и отступив на шаг, смотрел на своего хозяина снизу вверх, задумчиво и спокойно, как смотрит кормилица на неразумное дитя. Мужичонка с валиком и клеем, олицетворяя народную мудрость, подошел сзади и, криво ухмыляясь, сказал:

— Во, молодцы ребята! Вы бы еще связали его! А то ходит тут, пугает, а потом еще начнет афиши срывать! Маньяк, не иначе!

Раздраженный донельзя Трофим, не глядя, завел за спину руку, нащупал советчика и толкнул его кулаком. От толчка мужичонка полетел вверх тормашками, громыхнув бидончиком, выронив валик и расплескав клей по всему тротуару. «Яппи» оскорбительно, но не больно пнул беспомощно распластанного Авенира носком громадной кроссовки:

— А ты чего влез? Я тебя битый час жду, шкурой рискую, а он тут караулит меня, как герой-панфиловец! Ты же ни черта не понимаешь, что происходит, а уже столько напакостил! Жизнь мне, можно сказать, разрушил! Мы же с тобой не косоглазые, можем ведь договориться!

Внезапно в переулке от перекрестка раскатисто громыхнул выстрел. Пуля со свистом ушла в синее небо. Трофима и Чена будто ветром сдуло. Не сговариваясь, представители двух великих рас дружно кинулись в дальний конец улочки. Трофим несся огромными прыжками, маленький вьет поспевал за ним, часто мельтеша белыми подошвами.

За беглецами вихрем, как железный конь революции, мчался от проспекта оперативник Грешников. Не замедляя бега, он перескочил через торчавшие вверх ступни Авенира, снес в сторону привставшего было расклейщика и, кто знает, может, и догнал бы в этот раз беглецов, да коротенькие ноги его разъехались в луже скользкого клейстера. Он смешно замахал руками, удерживая равновесие, и… Нет, не упал, но вынужден был сбросить обороты, цепляясь руками за капоты авто, отчего одна за другой сработали и завыли три сигнализации. Секундной заминки хватило, чтобы сделать дальнейшее преследование бессмысленным. Монумент, тяжело дыша и потирая ушибленный бок, вернулся к поднимавшемуся Авениру.

— Слушай, с тобой спокойной жизни не будет! Сижу себе в управе, занимаюсь любимым делом, готовлю докладную записку начальнику — вдруг на тебе! Какое-то китайское дите на ломаном русском пищит в трубку, со слезами умоляет меня ехать сюда и срочно спасать тебя! Ты кому мой телефон дал?

— Никому не давал,— искренне ответил Авенир.

Русский интеллигент впитывает правдивость с молоком матери. Или даже раньше. Монумент с укором посмотрел в честные глаза Авенира:

— Ладно, хоть на пользу пошло. А то открутили бы тебе башку, и вся недолга. Это его тачка? — кивнул он на «ситроен» с открытой дверцей.— Хорошо, что тачку из-под него выбили. Недолго теперь ему бегать. Возьмем.

Прислушавшись на этот раз к голосу здравого рассудка, Авенир не стал рассказывать Грешникову о своих успехах в области частного сыска.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Если тебя кинули — расправь крылья!

I

Беспокоясь за Айни, ничего не сказав о ней Грешникову, Авенир спешно воротился к дому, но в подъезд не вошел. Внимание его привлекли толпа людей и шум на тихом до той поры пустыре.

Все население вьетского ковчега высыпало на улицу и стояло темной толпой у входа. Вьеты не казались напуганными, но были возбуждены. Мужчины переговаривались, кое-кто прятал за спинами большие оструганные палки. Молодежь шумела, размахивала руками. Женщины держали детей за руки. Среди стаек подростков Авенир увидел и Айни, закусившую кулачки и подпрыгивавшую от волнения. Взоры всех вьетов устремлены были на дорогу, которая огибала пустырь на манер беговой дорожки стадиона.

На дороге широким полукругом стояли разномастные автомобили, развернутые лобовыми стеклами к обители вьетов. В центре возвышался черный джип Петруши. Хозяин джипа восседал на капоте, в окружении охранников и многочисленных друзей-сверстников. Подростки тянули пиво, разглядывали вьетов и вьеток, шутили. Вьетская детвора, кто посмелее, набегала, швырялась в них огрызками яблок и морковкой.

Перед джипом, опустив руки, в одиночестве стоял и приветливо улыбался маленький старик. Морщинистое лицо его при солнечном свете выглядело как никогда усталым и печальным. Его достоинство и спокойствие озадачивали Петрушу.

— Ну, ты… Вы звали меня зачем-то? — с любопытством спросил он старика.

— Я должен был тебя позвать,— ответил старик и поклонился Петруше.

Молодой Низовцев приосанился, огляделся.

— Слышь, Вероника, старикан мне кланяется! — крикнул он вниз.

Вероника сидела в салоне, открыв дверцу и свесив за борт красивые полненькие ноги.

— Ну их к черту! — крикнула она.— Ты зачем меня сюда притащил? Поехали лучше на Ладогу! Скучно здесь!

— Нет, подожди! Сама же говорила, что они моего отца убили! Слышь, ты,— обратился он снова к старику,— а что вам от меня надо?

— Войди в наш дом и будь нашим другом.

— Ни фига! Вы меня тоже замочите, как папашу!

— Ты должен,— устало повторил старик,— ты должен стать нашим другом.

— Ничего я тебе не должен! Слышь, ты! Это ты мне должен, чтобы я не рассказывал про ваши темные делишки! А я знаю кое-что!

Вьеты, понимавшие русский, загудели, заволновались. Кто-то из подростков кинул камень и попал в радиатор одной из машин. Хозяин машины разразился бранью. Пустая бутылка полетела в окно общежития, посыпались стекла.

Авенир протолкался к джипу с той стороны, где сидела Вероника.

— Прекратите это безобразие! — взволнованно сказал он.

Маленькая красавица, любуясь маникюром, надула губки:

— А я тут при чем? Вы сами видели — он меня не слушает.

— Вы же умная женщина! Он натешится вами и бросит!

— Не успеет,— загадочно улыбаясь, ответила Вероника.

Страсти тем временем накалялись. С западной стороны Евразии к маленькому войску Петруши подтягивались скучавшие без выпивки поборники славянской расы. Чуя поддержку масс, молодежь на машинах расходилась все пуще. То слева, то справа возникали мелкие кулачные стычки.

— За мной народ! — кричал гордый Петруша.— Я через три дня ваш клоповник с лица земли сотру! Куплю весь пустырь и сделаю бассейн, обещаю! А ты почему их защищаешь? — повернулся он вдруг к Авениру.— Они убийцы, а ты их защищаешь!

Авенир, не слушая, подошел к старику и встал рядом.

— Зачем вы это делаете? — спросил он.— Ведь погромом пахнет.

— Я должен это сделать,— ответил старик, чуть заметно разведя руками.

— Ничего не понимаю… Загадки какие-то! Я тут с вами постою на всякий случай…

Вдруг сухая крепкая рука стащила Петрушу с его броневичка, и в воздухе хлестко разнесся уже знакомый Авениру звук пощечины.

— Мерзавец! — вскричала разъяренная, как тигрица, встрепанная Белла, снова занося руку над зажмурившимся, как шелудивый кот, чадом.— Ты что тут вытворяешь, негодяй?! А ну убирайся отсюда! Марш домой сию минуту! И ты тоже с ним?!

Вероника, поджав губку, проворно убрала ноги в салон и захлопнула дверцу. Петруша, злобно фыркнув, вывернулся из-под грозной руки матери и забрался поскорее в джип.

— Ничего… — пробурчал он через опущенное стекло.— Вот погоди у меня… Узнаешь скоро…

И укатил прочь, пыля по пустырю. За ним потянулись его прихлебатели. Через пять минут пустырь опустел, скучающие жильцы западной окраины разошлись по домам, потеряв надежду на развлечение. Вьеты одобрительно переговаривались, поглядывая на хмурую нервную Беллу. Старик глубоко поклонился ей.

Гневная персиянка чувствовала себя нехорошо. Материнское сердце ее страдало. Так, по крайней мере, думал Авенир. Он подошел было к ней, но Белла, увидев его, нахмурилась пуще прежнего, опустила глаза, прижала пальцы к впалым вискам и, покачиваясь на каблуках, поспешно ушла к дороге, где поджидало ее такси.

Айни тоже не решалась подойти к Авениру на виду у всех. «Масляное пятно»,— подумалось ему, глядя, как вертится она среди черноволосых товарок, старательно отводя взгляд от стоявшего в пыли Авенира. Оскорбленный таким азиатским коварством, он пошел домой, попутно обдумывая одну важную, но неприятную ему мысль. Войдя в комнату, он прежде всего поискал свою телефонную карту и клочок бумаги с телефоном Грешникова. Обе лежали на столе, на самом видном месте.

— Так, значит, обстоят дела… — сказал Авенир, задумчиво глядя на них.

Потом он устроился у окна и принялся наблюдать за пустырем и общежитием. Ждать пришлось почти час. Наконец из дверей вьетского жилища выскользнула девушка. Сердце Авенира забилось чаще. Он уже без труда узнавал ее походку. Он надеялся еще, что Айни торопится к нему, но она свернула на дорожку, огибавшую дом. Проклиная жестокое ремесло сыщика, Авенир Можаев поспешно покинул свою квартиру и последовал за юной вьеткой. Все происходило именно так, как он и предполагал, но предвидение совсем не радовало Авенира.

Айни шла торопливо, опустив голову, не глядя по сторонам. Она не привыкла ходить одна, днем. Большая соломенная кошелка висела на ее худом плече. Авенир печально смотрел ей в спину из-за углов и из подворотен. Он не предполагал раньше, что перемена профессии потребует от него столь радикальных изменений: прежде следить за близким человеком он почел бы низостью. Но кем была для него эта девушка и, главное, кем он был для нее?.. Он не знал.

Айни зашла в магазин, потом в аптеку. Всюду она была заметна издали, как черное семечко подсолнуха в зернах пшеницы. Один раз Авенир едва не выскочил из своего укрытия, когда ее с хохотом и шутками окружила кучка подростков. Но мальчишки смеялись и приставали к ней, как кадрили бы любую симпатичную девчонку, — шумно и беззлобно. Она, уклоняясь и поправляя потяжелевшую кошелку, поспешно прыгнула в трамвайчик, заставив Авенира раскошелиться на такси.

Трамвай продребезжал до метро «Ладожская». Спустившись за Айни под землю и оставаясь незамеченным в толчее, Авенир проследил ее до самого проспекта Ветеранов. Там она села в троллейбус, а Можаев поймал частника.

Девушка сошла на кольце и заторопилась к старым желтым домам, тесно стоявшим в отдалении, в зелени деревьев. Авенир прилег на сиденье, велел водителю обогнать ее и ехать прямо к постройкам. В гулком дворе-колодце он выбежал из машины и спрятался на детской площадке, в домике-теремке. К теремку тут же подошла грузная усатая старуха в фартуке, с метлой и звучным басом проговорила:

— Попався, милок! Вот кто у нас в домике гадит! А таки приличный чоловик… Вылазь!

Айни вошла во двор.

— Я не гажу, тетенька,— заискивающе сказал Авенир.— Я кошечку ищу. Рыженькую такую. Объявление мое не читали?

Сквозь щели в бревенчатой стенке детской избушки он видел, как Айни без колебаний направилась в один из подъездов. Ясно было, что она бывала тут не раз и знала, куда идти. Авенир с удовольствием выбрался из затхлого домика на свет и, прячась в тени деревьев, внимательно осмотрел подъезд и окна квартир. На балконе пятого этажа, под самой крышей натянуты были веревочки для сушки белья. Пестрым флагом полоскалась там на ветру, махала широкими рукавами знакомая гавайка Трофима.

Поддаваясь натиску наглой тетки, Можаев покинул двор, чтобы не привлекать к себе внимания, и двинулся обратно, не зная, на что теперь решиться. В волнении он спешил, вбежал на платформу метро — и двери первого вагона с шипением закрылись у него перед носом. Огорченный Авенир повел себя неприлично и в сердцах показал машинисту отъезжавшего поезда средний палец руки. Через минуту из тоннеля подкатил другой поезд, машинист которого через стекло вагона, злорадно улыбаясь, показал Авениру средние пальцы обеих рук.

— Да, полезная штука — радиосвязь… — смущенно пробормотал Можаев, развел руками и жестом принес извинения медленно проезжавшему мимо машинисту.

Он вернулся к себе в полном смятении и уселся на кучу старых автопокрышек посредине пустыря — ждать Айни. С восточной стороны Евразии в окна то и дело высовывались вьеты и вьетки, глазели на него, показывали пальцами, но ему было наплевать. С западной стороны европеоидное население пустыря, представленное бабками у подъездов и загорелыми до черноты голыми по пояс доминошниками за столом, тоже поглядывало на него неодобрительно, но ему и на это было наплевать. Она появилась, когда солнце касалось краем западных крыш. Походка ее была легка и беззаботна, пустая кошелка болталась на левом плече.

— Я не приду к тебе сегодня,— пообещала она, поздоровавшись.— Сегодня плохой день. Мы все должны быть вместе и думать. Так сказал отец вьетов.

— Жаль,— улыбнулся он в ответ.— А что у тебя в корзинке?

— Старая рубаха. Порвалась, надо чинить,— смутилась девушка.

Авенир потянул пальцами конец рукава. Из соломенной кошелки выползла вьетская темная рубаха с вырванным клоком на спине.

Спалось ему спокойно, но скучно. Когда скучать становилось невмоготу, он принимался бродить по тесной комнате, звучно шлепая по полу босыми ступнями, потом, утомившись, снова ложился на скрипучий диван со сбитыми простынями. Ему было трудно решиться, он был чересчур понятливый, а значит, жалостливый. Будь у него непутевый брат и попади он в беду, разве Авенир не помогал бы ему? Разве это преступление? Слава богу, у него не было брата…

В эту ночь ему с неприязнью вспоминалось все семейство Низовцевых.

Он уже успокоился и почти заснул, как вдруг в ночной тишине, нарушаемой лишь заливистым храпом старухи за стеной, явственно послышался скрежет металла. Кто-то осторожно открыл входную дверь, не запертую на цепочку. Бедное Авенирово сердце! Сколько раз за эти дни и ночи оно готово было выпрыгнуть из груди! Не скрипнув ни единой пружиной, побледнев, сполз он с дивана, на ощупь нашел в забытом саквояжике спасительный газовый ключ и встал с ним возле двери в свою комнату. Луна светила в окно, видно было хорошо. Дверь приоткрылась беззвучно, темная фигура скользнула в щель и сразу направилась к дивану. Авенир, раздувая ноздри, на цыпочках двинулся за ней и занес над головой свое пролетарское оружие. Нет, он учился на ошибках! В этот раз, чтобы не оплошать, он сначала огляделся и даже выглянул в коридор. Никого!

Тут ночной гость обернулся и, вытянув вперед руки, припал к его груди со вздохом облегчения. Айни терлась об него лицом и всем телом, охватив его тонкими руками, упираясь носом в ребро чуть выше сердца, и он замер, обняв ее, продолжая сжимать в кулаке тяжелый длинный ключ, который так ему и не пригодился.

II

Лишь когда посветлело небо над Евразией, Авенир заметил, что Айни глубоко расстроена и грустна. До этого они не проронили ни словечка.

— Что с тобой? — спросил он.

Девушка пожала худенькими плечиками, спрятала голову у него под мышкой и ответила:

— Я думала все дни… Я смотрела на ваших женщин… Я плохая? Ты не знаешь, я плохая… Мне никак не стать хорошей.

Закончила она уверенно, почти угрюмо, спрятав лицо, и, сколько Авенир ни старался, ему не удалось ее переубедить. Ушла она рано. Уже на пороге она сказала Авениру:

— Я плохая, потому что ты хороший.

Он не стал расспрашивать ее о Трофиме, о загадочном звонке Монументу и, уж конечно, ни слова не проронил о вчерашней ее поездке. После ее ухода он обнаружил на столе оставленные ею ключи. Это его удивило и огорчило.

Монумент с утра тоже был не в духе. Он поджидал Авенира за столиком летнего кафе у метро, обложившись бумажками со списками фамилий, обведенных кружочками и соединенных стрелочками. Квадратный лоб его вспотел от мыслительных усилий, бугристая шишка на черепе лоснилась.

— Завтра оперативка,— буркнул он.— Шеф раздолбал мою докладную в пух и прах. Сказал, что я не в состоянии выдвинуть мало-мальски связную версию. Он такая язва, завтра будет полчаса измываться, прозвища придумывать. А у меня ни черта не получается!

В списке фамилий, поспешно и неудачно прикрытом лапой опера, Авенир с удивлением заметил и свою.

— Ты что, и меня подозреваешь?!

— Это так… Для полноты охвата… — прогудел смущенный опер.

Авенир взял ручку и набросал Грешникову развернутый конспект его доклада с ответами на предполагаемые вопросы. Опер следил за ним с любопытством.

— Красиво излагаешь! «В настоящий момент… На ближайшую перспективу… Проработка версии превентивного заказного убийства…» Красиво, только я в твоем докладе полный лопух. Исполнитель не пойман, заказчик даже не намечен. Свидетелей опрошено море, ориентировка с твоими портретами размножена — и все. Я уж как-нибудь сам… Поехали сейчас Снова к этому Кириллову, липовому хозяину клуба! Я из него душу выну! Единственный след, черт возьми!

Авенир вздохнул. Стыдно было ему лицезреть мучения Грешникова, когда он уже знал ответ.

В Серьгах на месте избы подставного хозяина вьетов курилось свежее пепелище. Унылым памятником в пирамиде обугленных бревен стояла закопченная до черноты печь с обвалившейся трубой. Сарай и заборы вокруг были разобраны и уже частично растащены. Грешников, присвистнув, поехал в отделение милиции.

— Ни шиша они не знают,— разочарованно сообщил он, вернувшись, и хлопнул квадратной ладонью по толстому колену, точно пушка выпалила.— Горело ночью, хозяина никто не видел. Думают, что заснул пьяный и там остался. Ругаются с сельсоветом — кому разбирать пожарище. А ведь я хотел еще вчера к нему приехать!

Авенир молчал. Совесть — этот Фредди Крюгер культурных россиян — терзала его немилосердно. Он, скуксившись, наблюдал из машины, как Монумент рыщет на пожарище, заглядывает меж бревен, разводит руками, будто Евпатий Коловрат на руинах сожженной монголами Рязани. На его счастье сигнал сотового телефона отвлек оперативника от этого печального и непродуктивного занятия. Грешников поспешно вернулся, перемазанный сажей донельзя. Квадратное лицо его было все в черных разводах, будто в боевой раскраске североамериканских индейцев.

— Да! — сердито крикнул он, держа телефон двумя пальцами и отдуваясь.— Да, без нас ни шагу! — Он заулыбался, полосы сажи задвигались.— Через десять минут будем!

— Люди Никона нашли бомбера! — пояснил он, поспешно обтирая ладони о брюки.— Человека, который мог изготовить бомбу или мину!

Авенир вздохнул с облегчением. Дело двигалось, а он мог оставаться ни при чем, как и положено интеллигенту. Сегодня ему не хотелось разгадывать загадки вьетов.

Они промчались на другой конец города, на Приморское шоссе, и на окраине, в частном секторе увидели в тени елей на обочине лимузин Отца Никона. За рулем сидел мордатый парень, упустивший недавно вьета на свалке. Сам Николай Николаевич, одетый строго и шикарно, прохаживался по травке, вдыхая сельские ароматы. Он похудел и даже почернел пуще прежнего; видно было, что работал по ночам.

— Как вы его нашли? — спросил Монумент, торопливо выскочив из машины.

— Это все Толик,— кивнул Отец Никон на мордатого.— Я решил, что наша скромная помощь не помешает правоохранительным органам.

— Это точно, менты! Вы же без нас облажались по полной! — радостно подтвердил Толик, на обеих руках которого красовались по два массивных перстня из низкопробного золота.

— Если причастность этого типа к убийству Бормана подтвердится, будешь начальником охраны вместо Михалыча,— пообещал ему Николай Николаевич и скомандовал: — Веди!

У Толика в зобу дыхание сперло от гордости. На Монумента он посмотрел сверху вниз, Авенира не замечал в упор.

Они прошли за ним два квартала тихими улочками пригорода, мимо оград и садов. Монумент сорвал травинку, потер в ладони, поковырял в зубах.

— Что это с вашим товарищем? — тихонько спросил у Авенира Отец Никон, изящно обведя ладонью вокруг своего хрестоматийного лика.— В Управлении внутренних дел был пожар?

— Сожгли дом Кириллова. Помните такого? Возможно, вместе с хозяином. Мы только что оттуда.

— Подставного хозяина клуба? Очень интересно…

Настроение Николая Николаевича, и без того неплохое, еще улучшилось. Он что-то замурлыкал и, как показалось Авениру, даже хихикнул. Можаев тоже воспрянул духом, и его чувства обострились. По мере приближения к дому подозреваемого наблюдательность и интуиция, задавленные бесполезными нравственными коллизиями, оживали в нем.

Они остановились у симпатичного желтого домика, обшитого вагонкой, с резным крыльцом и изящными голубыми наличниками. Окно было приоткрыто, из него доносились звуки телевизора.

— Дома, слава богу… — проворчал Грешников.

Толик сделал стойку сеттера у калитки, оттеснил Монумента плечом, пропуская вперед Отца Никона, и угодливо указал пальцем в перстне:

— Здесь!..

— Еще в задницу шефа поцелуй,— проворчал под нос недовольный Монумент.

Они пошли по дорожке между цветочными куртинами: впереди благодушный Отец Никон, за ним, заглядывая сбоку в глаза хозяину, услужливый Толик. Монумент с Авениром замешкались в калитке. Какая-то странная ассоциация всплыла вдруг в мозгу Авенира…

— Николай Николаевич!.. Стойте! Остановитесь немедленно!

Все замерли. Толик сунул руку под пиджак, к кобуре. Грешников презрительно покосился на него.

— Пусть впереди пойдет охранник,— волнуясь, шепнул Авенир на ухо Отцу Никону.— Я не могу связно объяснить, но… Это похоже на ситуацию с Низовцевым.

— Бог с вами! — отшатнулся Николай Николаевич, посерьезнел, огляделся.— Анатолий, выведи этого типа во двор! Сюда его! Ступай, ступай, что же ты?

Как ни был туп новоявленный начальник охраны, а и он заподозрил неладное. Неохотно поднялся он на крыльцо, скрипнувшее под тяжелым телом. Достал пистолет, оглядел его, дунул зачем-то в ствол. Помявшись, вдруг сошел со ступенек, постучал в стекло приоткрытого окна:

— Эй! Хозяин! Выдь на минутку!

Никто ему не ответил. Толик вернулся, глянул криво на своих спутников, осторожно потянул на себя скрипучую дверь в сени. Когда она приоткрылась на ширину ладони, из полутьмы на крыльцо, подняв хвост трубой, выбежала серая кошечка, ласково, с мурлыканьем потерлась о ногу охранника. Толян улыбнулся, откинул кошку ногой и широко распахнул дверь.

Тотчас громыхнуло, да так, что домик подпрыгнул, крыша вздыбилась, стекла вылетели, отовсюду посыпалась дранка и штукатурка. Входную дверь вынесло наружу вместе с косяком. Отец Никон, Монумент и Авенир пригнулись, присели — над их головами с визгом и жужжанием пронеслись мелкие и крупные осколки. Телевизор смолк. В сарайчике за домом отчаянно закудахтали куры. Монумент и Авенир упали в цветочные клумбы справа и слева. Николай Николаевич, растерявшись, замер на дорожке в полуприседе, разведя руки по сторонам — точно в воду собрался прыгнуть.

— Ложись! — зашипел ему Монумент, махнув рукой с пистолетом.— Ложись!

Никон в своем шикарном костюме неохотно лег прямо на дорожку, чернея на ней, как огромный жук. Они лежали и ждали чего-то, хотя все уже произошло. Из выбитых окон валил черный и желтоватый дым, резко воняло взрывчаткой. Низко над садами, щебеча, носились ласточки. Монумент поднялся первым, перебежал под стену дома, выпрямился. Отец Никон с Авениром подошли к нему, отряхиваясь.

У крыльца, раскинув руки и ноги, неподвижно лежал незадачливый начальник охраны. При взгляде на него Николай Николаевич позеленел, ухватился за руку Можаева:

— Я ваш должник, Авенир Аркадьевич!.. Если бы не ваши предчувствия, я непременно пошел бы вперед! Вы провидец, что ли?

— Сам не знаю, как это мне пришло в голову,— точно оправдываясь, шепотом ответил Авенир.— Я подумал: телевизор работает слишком громко. Так в комнате его слушать не станешь. Это его для нас включили…

— Хотел бы я знать, кто это сделал,— сказал Грешников, выходя из дымного дома на крыльцо и откашливаясь.— Хозяин в спальне, застрелен. Молодой парень, кстати. Неплохая наводочка! Вашего Толика ловко завели в западню. Если бы сам он не погиб, я бы поклялся, что он хотел нас угробить.

— Надо бы поискать здесь мастерскую,— предложил Авенир.— Не дома же он лепил свои бомбы…

С этими словами он направился было к ближайшей дворовой постройке.

— Назад! — остановил его Монумент.— Уходим отсюда на улицу, все!

— Почему? — удивился Авенир.

— На этот раз у меня предчувствия! Хочешь попробовать открыть еще одну дверь в этом гостеприимном хозяйстве? Пока все не осмотрят саперы — никаких телодвижений!

— Он прав,— кивнул Отец Никон.— Нам лучше выйти. К тому же вон какие-то люди лезут во двор. Соседи, наверное.

Они вышли за калитку. Грешников грубо прогнал зевак, вызвал подмогу и саперов. Николай Николаевич попросил соблюдать конфиденциальность и поспешно удалился с разрешения оперативника. Настроение его, впрочем, как и костюм, было безнадежно испорчено. Монумент тоже не источал оптимизма, умывая лицо у поселковой колонки.

— Два следа обрубили! Они рубят хвосты, твои вьеты!

— Может, осмотр подворья что-нибудь даст?

— Может, и даст, только не по нашему делу! Если установят, что Низовцева взорвали бомбой из этого милого домика, уже будет удачей. Остальной материал растащат другие, по своим делам… Невезучий я какой-то!

Авенир Можаев вздохнул и решился.

— Дай мне одно обещание,— сказал он раздосадованному оперу, присевшему на скамейку у калитки.

— Какое?

— Обещай ни о чем меня не расспрашивать. Обещаешь? Хорошо. Когда приедут твои коллеги, мы поедем и арестуем Трофима и главного убийцу. Я знаю, где они прячутся.

— Знаешь?! — вскричал Монумент.— А что же ты молчишь все утро?! Отвечай!

Но Авенир насупился, скрестил руки на груди, прикрыл голубые глаза и хранил мрачное молчание. А что еще оставалось ему делать?

III

Они мчались по проспектам города в машине оперативника, не глядя друг на друга. Опер дулся на Авенира, а Можаев смаковал горький вкус исполненного долга. Истязать себя исполнением долга — это очень по-русски. Возможно, и у других народов присутствует этот способ самовозвеличения, но наши страстотерпцы довели его до совершенства.

Подлетели к знакомому троллейбусному кольцу.

— Куда? — буркнул Монумент, не поворачивая головы.

Авенир ткнул пальцем в дома.

— Если не возьмем их — дружбе конец,— сурово предупредил Грешников.

Ему, очевидно, незнакомы были утонченные страдания двурушника.

Они подкатили к подъезду и сразу побежали наверх по старым крутым лестничным маршам. В стандартном лестничном пролете девять ступенек. Там было по двенадцать. Грешников, подстегиваемый мыслью о завтрашней оперативке, несся вперед, точно фуникулер. Авенир, задыхаясь, еще взбирался на последнюю площадку, а Грешников уже трезвонил в дверь. Ему не открыли. Он позвонил снова, прислушался, отбежал назад, железным штангистским задом сбив с ног Авенира, и с разбегу протаранил дверь плечом.

Его начальник явно был талантливым администратором. Так завести подчиненного — это надо уметь. Замок выдержал, но дверь треснула наискосок и сорвалась с верхней петли. Жестяной номерок, брякнув, отлетел.

— Уходят в окно! — крикнул Монумент, добивая дверь ногой.

Они ворвались в квартиру, не имея на то соответствующего разрешения. «В ходе преследования», как впоследствии объяснит начальству Монумент с подачи Авенира. На их счастье, Трофим и Чен плохо знали свои права. Они действительно выбрались через балкон на крышу, благо конструкция старого дома, выстроенного ступеньками, позволяла это сделать, и теперь бежали, оскальзываясь и перепрыгивая через растяжки антенн, к дальнему углу. Трофим на ходу застегивал пеструю гавайку. Чен был голый по пояс. Видно, Айни не успела починить его рубаху. На смуглой спине его между мускулистыми лопатками бугрилось коростой подсохшее пятно сорванной кожи.

Монумент отчаянно замычал:

— Опять по крышам! Я простой опер, а не супермен! Я высоты боюсь! А-а-а!..

С отчаянным воплем он схватился за перила балкона, перебрался наружу и замер, не решаясь сделать небольшой шаг на близкий край крыши под ним.

— Вниз не смотри! — крикнул ему Авенир сочувственно.

— Да я знаю! — заорал Грешников, судорожно вцепившись в перила.— Мне один черт куда смотреть!

— Давай, давай! — торопил его сзади Авенир, подстегиваемый азартом погони.— Завтра будет что шефу рассказать!

При упоминании о начальстве опер взвыл, качнулся вперед и коротенькой ножкой достал до края крыши. Ухватился рукой за угол — и через миг торжествующе топал ногами по грохочущей жести. Можаев легко последовал за ним.

— Не могу, понимаешь? — утирал Монумент холодный пот со лба.— Дух захватывает, голова кружится, хоть убей! Сколько ни тренировался — ни черта не помогло!

Погоня возобновилась, но ненадолго. Вьет, очевидно, хорошо знал эти места. Трофим неотступно следовал за ним. Они бежали вокруг двора по периметру дома, то спускаясь, то поднимаясь по лестницам, повторяя рельеф крыш. В одном месте угол дома почти смыкался с соседним. Расстояние было не более трех метров. Чен, не задумываясь, перемахнул пропасть, ловко приземлился и продолжил бег как ни в чем не бывало. Трофим остановился на секунду, оглянулся. Свирепая от пережитого страха физиономия приближавшегося Грешникова придала ему решимости. «Яппи» разбежался и легко перескочил на другую крышу.

Монумент отчаянно стиснул кулаки, побежал изо всех сил вперед, набирая скорость. Какой-то миг Авениру казалось, что опер преодолеет страх и прыгнет, но, не добежав метров пять, Грешников развернулся и, мотая квадратной головой, отбежал подальше от края.

— Не могу, не могу! — в отчаянии крикнул он, ударив себя кулаком по бедру.

Перспектива предстоящего совещания и служебного нагоняя не помогла ему в этот раз. Он выхватил пистолет, прицелился и выстрелил. Руки у него тряслись от беготни и пережитого волнения. Беглецы, невредимые, удалялись, проверяя одно за другим слуховые окна. Очевидно, они намеревались теперь спуститься и исчезнуть.

— Дай пистолет! — крикнул Можаев, чувствуя прилив отчаянной храбрости.

Монумент, округлив глаза, протянул оружие напарнику. Он начал было отговаривать приятеля, но Авенир не слушал. Звездный час его настал. Отойдя подальше, он помчался к краю крыши, неловко выкидывая в стороны огромные ступни, косолапя и раскачиваясь. Покатый участок крыши, с которого уже невозможно было вернуться, неумолимо приближался. Авенир представил, будто берет разбег в прыжковой яме университетского стадиона, призвал на помощь память и воображение, вихрем промчался остаток пути и прыгнул, смешно болтая руками и ногами в пустоте.

Полет продолжался одно мгновение. Один удар сердца — и Авенир грохнулся на четвереньки на вожделенной твердой поверхности, прогретой солнцем и загаженной голубями. Он при этом ушиб колено и локоть и выронил пистолет, который тут же заскользил вниз, да так быстро, что Можаеву пришлось кинуться плашмя на живот, чтобы поймать его у самого края. В этот миг он с удивлением услыхал, как кто-то громко поет басом:

— Асса, Грузия, асса!..

Это счастливый Монумент на соседнем доме выколачивал по грохочущей крыше лезгинку или что-то вроде того.

— Бери их, Веник! — мощно заорал он, потрясая над головой сцепленными руками.— Они твои!

Авенир выпрямился. Трофим и Чен совсем неподалеку от него поспешно отрывали доски, закрывавшие слуховое окно.

— Стоять, пожалуйста! — закричал Авенир и смешно прицелился, держа пистолет двумя руками.— Не вынуждайте меня стрелять, пожалуйста!

— Подойди поближе! — закричал ему Грешников.— Не так близко! Эй, козлы, вам хана! У него первый разряд по стрельбе! Он чемпион области! Ложись, кому говорю!

Беглецы, не слушая, колотили руками и ногами по толстым плахам, и тогда Авенир выстрелил наудачу. Пуля, дзинькнув, перебила проволоку над кудлатой головой Трофима, и развесистая самодельная антенна, укрепленная как раз над лазом, накренилась со скрипом.

— Видали? — орал вдохновленный Грешников.— Он тебе очки прострелит! Ляг на пол, кому говорят! До трех считаю!

Случайное попадание произвело впечатление. Трофим, а за ним и Чен прекратили попытки раскупорить лаз и отступили на шаг. Чен сделал два приставных шага в сторону Авенира. Потом еще два. Трофим последовал за ним.

— Стоять! — трубно заорал Грешников.— Веник, держись! Я уже наших вызвал! Десятое линейное прет к нам на всех парах! Продержи их еще минуточку! Косоглазый, стоять! Что скалишься! Я до тебя доберусь, все кости переломаю! Шкуру обдеру от затылка до самой задницы! Будь спок!

Опер даже подпрыгнул, угрожая кулаком Чену, и в избытке чувств запустил в его сторону ржавой гайкой, найденной на крыше.

Внизу действительно загудели моторы, завизжали тормоза.

— Ага! — торжествующе ревел Монумент, опасаясь все же подходить к краю крыши.— Вам хана! Посмотри на солнышко! Теперь долго его не увидишь! Хозяин вьетов! Веник, мы взяли заказчика и исполнителя! Меня повысят! Дело в шляпе!

Трофим прислушался к его бессвязным выкрикам и заговорил:

— Можаев, вы что, рехнулись? Какой заказчик? Чего вы вообще меня гоняете?

Чен бесстрашно подошел к краю крыши и даже наклонился, чтобы посмотреть, что происходит во дворе. Потом он боком придвинулся к рослому Трофиму, будто ребенок к отцу в минуту опасности.

— У нас обычный бизнес! — продолжал Трофим, разводя длинными руками и отступив на шаг от вьета.— Ты же сам видел! У нас такие люди перебывали, что, если я заговорю, они тебе голову враз открутят!

Вьет опять приблизился, и Трофим вновь машинально отодвинулся от него.

— Не слушай его! Это лапша! — трубил встревоженный Грешников.— Не позволяй им двигаться! Стоять!

— Откуда мне знать, что натворили эти косоглазые? — убеждал Авенира Трофим.— Разве я могу за всем уследить?

Затрещали отдираемые изнутри доски слухового окна. Опергруппа пробивала проход, спеша на помощь Авениру.

— Ты хозяин вьетов? — спросил Можаев, делая шаг навстречу.

— Ах, вот оно что… — Трофим выпрямился, очки его недобро блеснули. Он упер руки в бока и насмешливо, с вызовом произнес: — Видишь ли, братец кролик…

Это были его последние слова. Чен, стремительно развернувшись, ударил его пяткой в солнечное сплетение. Мощный удар был так точно выверен, что маленький вьет остался стоять на месте, даже не покачнувшись, а громадного «яппи» подбросило в воздух. Он сложился пополам, кроссовки его взлетели выше головы. Трофим рухнул шеей на край крыши, кувыркнулся через голову и исчез из виду. Снизу донеслись его запоздалый испуганный вскрик и звучный шлепок тела об асфальт. Тотчас заголосила, запричитала женщина с малороссийским говором. Очки Трофима, слетевшие при падении, поблескивая, лежали на краю крыши, свисая дужками во двор.

Вьет выдохнул и посмотрел прямо в глаза Авениру, выставившему ему навстречу пистолет. Можаев не сводил взора с его спокойного невыразительного лица. Впервые в его присутствии человек убил человека. Совсем недавно подорвался на мине злосчастный обладатель золотых перстней, но это было совсем другое…

Они смотрели долго, будто познавая друг друга.

— Не стреляй! — в отчаянии завопил Грешников со своей крыши.

Вьет первым отвел взгляд, перевел глаза на очки Трофима и вздохнул. Лицо его закаменело, превратившись в подобие восточной маски. Он сложил руки на груди, отвернулся и сел на корточки, глядя в голубую даль над домами и деревьями. Из окна на крышу, цепляясь автоматом, уже выбирался громадный молодой омоновец. Авенир опустил пистолет.

Странное оцепенение охватило его. Он удивленно прислушивался к себе. Он смотрел, как с крыши, заломив худые руки выше головы, уводят голого по пояс человека, который только что с неохотой и сожалением выполнил свой долг так же, как недавно Авенир выполнил свой. Айни не лгала. Они были очень схожи с Ченом. Теперь Можаев это ясно увидел.

Он спустился вместе с опергруппой и сидел на лавочке над замершим на асфальте Трофимом. Из-под разбитой головы «яппи» вытекала густая черная кровь. Множество маленьких муравьев уже проторило к ней дорожку от своего муравейника. Омоновцы на крыше с криками и шутками спускали на балкон обвязанного веревками матерившегося Грешникова. Опер категорически отказывался возвращаться с крыши тем путем, которым туда попал.

IV

Монумент был доволен, как сытый лев. У него был главный подозреваемый, взятый на горячем, а что еще надо сыскарю? Авенир, напротив, ощущал, что за своим мальчишеским желанием побегать, поиграть в сыщиков и воров он забросил главное свое дело, для которого был рожден, а именно думанье. Уже труп Трофима увезли, уже усатая дворничиха, крестясь от пережитого страха на фонарный столб, присыпала черное пятно желтым песочком, а он все сидел и наблюдал за неутомимым движением маленьких черных муравьев. Он копался в памяти, припоминая все, что читал или слышал о психологии обособленных групп и примитивных народов, и, найдя свой багаж недостаточным, направился туда, куда нынешний русский интеллигент после окончания университета никогда не заглядывает. Он пошел в университетскую библиотеку.

До самого вечера сидел он над журналами, поспешно глотая статью за статьей, сам не зная, что же, в сущности, ищет. В опустевшем читальном зале чей-то громкий храп не давал ему сосредоточиться. Авенир привстал из-за стопок книг и журналов и увидел неподалеку маленького толстого неопрятного человека, заливисто храпевшего над тоненькой брошюрой. Он узнал этого человека по необъятно широкой лысине в обрамлении кустиков седых волос.

— Профессор… — несмело окликнул его Авенир.— Профессор! Помните меня? Я у вас учился!

— У меня многие учились,— недовольно пробурчал человек, проснувшись и слегка покачиваясь.— Впрочем, вас помню. Вы всегда зазубривали текст учебника, не вникая и не пытаясь осмыслить содержание!

— Зато теперь пытаюсь.

— Вы ищете ответы на свои вопросы в учебниках? Чушь! В учебниках есть ответы на вопросы их авторов, таких же ископаемых, как я! Что же вас интересует?

— Я не могу точно сформулировать…

— Неудивительно!..

— Скажите, возможно ли, на ваш взгляд, чтобы муравей одного вида подчинил себе целый муравейник другого вида?

— Чушь в квадрате! Муравьи воруют друг у друга яйца, но не живых особей. Если рассматривать генерации от разных маток, обитающих в одном муравейнике… М-м… Но, как я догадываюсь, это все аналогии. Я социолог, а не энтомолог, если вы помните разницу. Муравейник — никудышный аналог современного общества.

— А если не современного?

— Когда-то Платон видел в нем образец общественного устройства. Основное отличие, голубчик, в том, что в подобных обществах не признается ценность личности. Главное — социум и его выживание. Такие общества формируются в суровых условиях и легко жертвуют человеческим строительным материалом для достижения общих целей.

— Да-да-да! А скажите, что произойдет, если подобное общество врастет в современное?

— Так это сплошь и рядом! Мафия, например. Оттого законы таких образований дики и напоминают каннибализм.

— Но ведь наша юриспруденция предусматривает только личную ответственность и, как заразы, избегает ответственности корпоративной!

— Истоки этого ясны… Я понимаю, к чему вы клоните. Конечно, если некое этническое образование будет существовать в поле нашей юрисдикции, не признавая внутри себя приоритет личного над этносом… М-м… Да, наш закон окажется игрушкой в их руках. Жертвуя отдельными членами этноса, такое сообщество быстро добьется успеха и разовьется… Если сохранит в себе потенциал жертвенности. Подумайте на примерах жизни различных диаспор… А-ах… Публицистики на этот счет предостаточно. А теперь, простите, мне надо работать.

Авенир уже отошел к своему столу, но вдруг вернулся:

— Простите, профессор… Еще один вопрос. Вы не подскажете, в какой детской книге есть такой персонаж — Братец Кролик?

Маленький толстый человек уже уютно устроился над брошюрой и смежил веки, а потому голос его прозвучал недовольно:

— Братец Кролик?.. М-м… Братец Кролик просит Братца Лиса: делай со мной что хочешь, только не бросай меня в терновый куст… Профилактика детского негативизма… Что-то английское… Чушь! Какое отношение это имеет…

— Никакого, профессор, простите.

Авенир ушел, так ничего не прояснив для себя. Вечером, созерцая сумрак Евразии за окном кухни, он спросил стоявшую у плиты старуху:

— Нина Петровна! Вы бы согласились пожертвовать собой для общего дела?

— За сколько? — не оглядываясь, спросила старуха.

— Ни за сколько. Ради идеи.

— Стыдись бабке бороду клеить! — обозлилась соседка.— Деньги кончились, так и скажи! Уж восемьдесят скоро, а все жертвуй! Отжертвовала я! Теперя мне все жертвуют — на пропитание!

Авенир оставил злющую бабку и отправился на улицу. В тот день была пятница. Еще из окна кухни он заметил, как трепетные огоньки фонариков осветили половину окон третьего этажа общежития. Вьеты собирались на пятничные радения. Не строя никаких планов, Можаев пересек пустырь и, приблизившись, услыхал уже знакомое мелодичное пение. Первый этаж пустовал. Входные двери были заперты, заложены швабрами. Все население вьетского скита поднялось к духовному пастырю, и Айни, несомненно, была тоже там. Воспоминания о ней сладко томили Можаева.

Он обошел здание общежития сбоку и проворно поднялся на крышу по старой, шаткой пожарной лестнице. Слышно было, как вьеты поют и читают речитативом внизу. Не отдавая себе ясного отчета в поступках, влекомый скорее желанием узнать что-нибудь, чем осознанным решением, Авенир осторожно приблизился, ступая по циновкам, к спуску в святая святых вьетов и уловил ноздрями уже знакомый аромат сушеных трав. К его удивлению, дверь, выходившая на крышу, была не заперта. Он толкнул ее, пение зазвучало громче. В полутьме открылась узкая лестница, и Можаев пошел по ступенькам до следующей двери, ведущей в комнаты. Он отворил ее осторожно, по миллиметру, затаив дыхание. Открылось обширное темное помещение с окнами, заклеенными бумагой. Впереди висел плотный занавес на кольцах, за которым мелькали тени, слышались голоса. Там происходило главное действо, Авенир же проник в некое подобие алтаря или, скорее, притвора.

Привыкнув к полумраку, он осторожно обошел и осмотрел всю комнату, состоявшую из нескольких секций. В одной хранились травы и какие-то лекарства. В другой стояли прозаический конторский стол с калькулятором и настольной лампой и внушительный несгораемый сейф. В третьей лежали циновки, одеяла, какая-то одежда. Видимо, это была спальня отца вьетов. Наконец, в четвертой было нечто похожее на хранилище святынь. Здесь были изображения драконов и еще каких-то мифических существ, сосуды с пахучей густой жидкостью, порошки, вьетские фонарики и еще множество разных диковинных предметов. На стене висело странное одеяние с длинными лентами и колокольчиками, которые тихонечко зазвенели, едва Авенир к ним прикоснулся. Ничего намекавшего на логово властелина коварных и жестоких убийц Можаев не обнаружил. Это были милые атрибуты духовного младенчества человечества.

Под лестницей, ведущей на крышу, он открыл небольшую кладовочку с тряпками и тазами и решил, что здесь можно спрятаться при необходимости. Вскоре пение стихло, зазвучал успокаивающий и напутственный голос старика, послышалось шарканье множества босых ног, детское хныканье. Авенир поспешно скрылся в обретенном убежище, оставив для обзора узкую щель в неплотно прикрытой двери.

Отдернув занавес, вошел старый вьет. Лицо его было возвышенно-отрешенным. Он со стоном опустился на циновки и некоторое время лежал неподвижно, очевидно, страдая от боли в суставах. Затем легко поднялся, зажег свет в конторской комнате, открыл сейф и что-то перебирал в нем. Внезапно раздался трезвон старого телефонного аппарата, которого Авенир не приметил в темноте. Вьет поднял трубку и заговорил по-русски:

— Долгих лет вам и благоденствия… Они уже завтра выйдут на работу. Благодарю за вашу неизменную чуткость и расположение к нам. Мы все скорбим о Чене. Когда настанет момент, он сделает так, как вы пожелали. Не следует в нем сомневаться.

Потом старик некоторое время слушал молча или изредка поддакивая. Вдруг дыхание и тембр голоса его изменились.

— Мне бы очень не хотелось так поступить,— в замешательстве сказал он.— Это жестоко. Я понимаю… Неизмеримость вашей жертвы вынуждает меня склониться… Не беспокойтесь. Это все в интересах нашего благополучия и процветания. Пусть годы жизни вашей продлятся и умножатся. Когда я смогу увидеть вас снова? Я сам доберусь.

Авенир затаил дыхание. Теперь он не сомневался, что хозяин вьетов существует и жив.

Старик тем временем вершил текущие дела. Вьеты приходили к нему, он выслушивал их и отвечал, и они уходили, безропотно принимая его скорый суд. Авенир не понимал языка и скучал под лестницей. Лишь одна маленькая девушка привлекла его внимание. Старик говорил с ней сурово, как командир с солдатом, и она отвечала ему так же кратко, решительно, будто клялась в чем-то. А когда раздался знакомый голос Айни, Авенир печально вздохнул.

Старик беседовал с ней долго. Сначала расспрашивал о чем-то, потом увещевал и утешал ласково. Потом принялся что-то подробно объяснять. Вдруг Айни прервала его: она поняла, чего от нее хотят, и не соглашалась.

Старик преобразился. Барсом вскочил он с циновок на ноги, крикнул визгливо и пронзительно, по-птичьи. Он ходил вокруг нее, громко вещая о чем-то великом, возвышенном, очень важном, потом показывал ей ладонью, как малы и низменны ее мечты. Она стояла перед ним на коленях и слушала. Он спрашивал ее, она отвечала отрицательно, и все начиналось сызнова. Авенир то и дело вздрагивал, опасаясь, что старик ее ударит. Вместо этого хитрый вьет вдруг сам встал перед ней на колени и о чем-то проникновенно попросил. Она расплакалась, он одной рукой погладил ее по темной гладкой голове. Тогда она закивала часто, он улыбнулся ей ласково и прощающе, но Авенир видел, насколько вымученна и неуверенна эта улыбка.

Вырвав согласие Айни, отец вьетов покинул свои апартаменты и отправился в недра общежития. В помещении раздались голоса, зашаркали тряпки. Началась вечерняя уборка, и не успел Авенир подумать, как же ему выбраться, как дверь его убежища отворилась и вошла заплаканная Айни с ведрами в руках. Не разглядев в полумраке Можаева, она с визгом бросила грохочущие ведра и метнулась было к выходу. Он поймал ее за руку и громким шепотом позвал по имени:

— Айни, не бойся, это я!

Трепещущая девушка проворно подобрала ведра, снаружи спиной прикрыла дверь и дрожащим голосом успокоила набежавших женщин. Потом заглянула в кладовую и неожиданно холодно проговорила:

— Жди. Выведу тебя. Когда все уйдут.

Авенир терпеливо дождался окончания уборки. В комнате погасили свет, женщины ушли, зевая и устало переговариваясь. Все стихло. Вскоре раздались легкие шаги босых ног. Айни молча открыла дверь и встала в проходе, указывая Авениру путь на крышу.

— Я сделал что-то не так? — спросил он.

— Уходи,— сурово ответила она.— Ты ведь пришел не за мной.

Какая-то вопросительная нотка или даже просьба прозвучала в ее голосе.

— Я хочу помочь вам,— сказал Авенир и скривился от фальши. Это было не то, что она ждала услышать.

— Чем ты можешь нам помочь? — усмехнулась Айни.— Ты накормишь наших детей? Ты вылечишь наших стариков? Это все ложь. Ты побежден и пришел просить. Уходи. Сюда идут.

Это была уже не его Айни. Азиатские черты ее проступили сильнее, глаза стали холодными и ничего не выражали, лицо огрубело и застыло, точно маска. Торжествующая маска исполненного долга. Девушка была уже не вовне, она была внутри своего мира, и здесь она была совсем иная, будто ушла глубоко в свою стихию.

Далеко, в глубине общежития, зашаркали на лестнице усталые ноги отца всех вьетов. Авенир поспешно ушел, не решившись даже поцеловать Айни.

Глубокой ночью при свете луны он видел ее на крыше общежития. Она стояла и смотрела в его окна — маленькая темная фигурка в смешных штанах и рубахе на палубе корабля в безмерном океане ночного неба. Подошел семенящей походкой ослика старый вьет, тронул ее за плечо и увел вниз. В трюмы.

V

Грешников выставил Авениру пиво с креветками. Тонкие розовые панцири трещали в его пальцах, как семечки.

— Не станет алкоголя — люди начнут меньше уважать друг друга! Шеф сказал, что дело близко к завершению,— рассказывал он, развалясь в плетеном кресле пивного бара.— Твой доклад прошел на ура! Это лучшее мое дело! Так он сказал. А теперь дело мастера — напиться!

Авенир вот уже несколько минут истязал одну и ту же скользкую креветку. Он не выспался и был мрачен. Нутряная сила, прущая от Монумента, его квадратное лоснившееся лицо с шишкой, толстые руки и ноги — все раздражало Можаева. Ему очень хотелось испортить веселое настроение чавкавшего напарника, но он не знал, как бы это сделать поинтеллигентнее.

— Откуда Трофиму было знать о деньгах и планах Низовцева? — печально спросил он.

— От Вероники! — бодро отозвался Монумент.— Они же знакомы!

— Шапочное знакомство по клубу… — Авенир скептически скривился.

— Шалишь, брат! Не такое уж шапочное! Трофим прежде работал стриптизером в одном заведении. А партнершей в его номере была, угадай кто? Правильно!

«Борман меня с шеста снял!» — угодливо подсказала Можаеву память. Тьфу, черт, прости господи! Ему не везло сегодня с самого утра.

— Трофим ли выпытал у Вероники о деньгах Бормана, или эта киска навела его с азиатами на муженька, мне все едино. И так и так проходит. Главное, что дело сложилось. Ты не представляешь, как это редко бывает!

— Вероника — хозяйка вьетов? Верится с трудом.

— Что ты все ноешь сегодня! Лучше давай выпьем за хороших людей: нас так мало осталось! Или настроение мне хочешь испортить? Так и скажи!

— Нет, что ты! — испугался Авенир.— Я прорабатываю все варианты. А связи убитого бомбера отследили?

— Нет еще.— Монумент хлебнул пивка.— Мы не двужильные. Только-только с Трофимом закончили.

— А как же они мину поставили, если воронки не было?

— Ну откуда я знаю! — обозлился наконец Грешников.— Там же свалка! В коробку из-под обуви засунь, брось посредине дороги — никто не заподозрит. Вот вьет расколется — все и узнаем! Пей лучше пиво, чем вопросы задавать! Ах, как много выпито не нами!..

— А он расколется?

Монумент сморщился, сплюнул высосанную креветку:

— Вот зануда!.. Испортил-таки праздник, гений хренов! А я еще на медаль тебя подал… За помощь органам правопорядка в задержании опасного преступника! Шеф сказал, что подпишет…

— Спасибо. У Трофима родители не преподавали английский? Я так и думал…

Расставшись с Грешниковым, Авенир снова пошел в Ботанический сад и полдня блуждал по оранжереям, рассматривая диковинные растения и цветы. Там, среди зелени и влаги, он понял наконец причину своей хандры. Дело заканчивалось, и ему предстояло вновь стать сантехником. Это было его поражение. Оставшийся неузнанным хозяин вьетов мог торжествовать.

Авенир представлял себе, как этот тип пьет что-нибудь экзотическое, прохладное в кабинете с кондиционером где-нибудь в подполье «Детей Сиама» и насмехается над ним. Это должен быть человек незаурядный, первобытный по своим страстям, близкий по духу и мировоззрению к незамысловатой, но искренней философии маленького народа. Он должен быть щедрым, преданным в дружбе и беспощадным, изощренным в ненависти. Удивительно было Авениру, что в наше время сохранились еще души такой глубины и первозданной силы.

Тяжкую руку хозяина вьетов, его крутой нрав Авенир ощутил, едва только вернулся домой. У подъезда дома его арестовали. Задержали до предъявления обвинения, как поправил его дежурный в знакомом отделении. Авенир не протестовал. Он понимал: это не ошибка. Его вывели из игры, потому что он был опасен.

В конце концов, рассуждал он, покорно парясь в душной камере предварительно задержанных, заключение перенесли многие выдающиеся люди, а многим другим, не менее выдающимся, оно бы никак не помешало. Отсидка его продолжалась два дня, и за это время Можаев починил освещение и сливной бачок в милицейском сортире, повесил над унитазом табличку «Не льсти себе, подойди ближе!», составил новые правила поведения в камере, более лаконичные и конкретные, по его мнению, а также успел получить два раза дубинкой по почкам и мягкому месту за то, что требовал свежей воды и газету.

Только в понедельник на дежурство заступил его веселый приятель и, не вступая с задержанным в преступный сговор, согласился все же позвонить Грешникову и сообщить о тяжкой доле Можаева. Для этого ему пришлось даже оторваться от чтения интереснейшего протокола следующего содержания: «Я не заплатил за свой мотоцикл как за багаж, потому что это никакой не багаж, а мотоцикл без бензина! А послать подальше кондуктора мне пришлось потому, что она все пятнадцать остановок паслась возле меня и портила мне нервные клетки! К тому же в салоне я свой мотоцикл сразу заглушил. Это мне плюс!»

К этому времени спокойствие духа стало покидать Авенира. Он уже вовсю бранил президента, Государственную думу и правительство и призывал к свержению общественного строя или, как минимум, к акциям гражданского неповиновения. Закваска левого экстремизма бродила в нем. У нас интеллигентные экстремисты непременно левые, а маргинальные — правые.

Монумент приехал незамедлительно. Выглядел он весьма озабоченным, а из-за квадратной физиономии — несколько туповатым. Авенира охотно выпустили, взяв на всякий случай подписку о невыезде. Да и следователь его, как оказалось, взял больничный до среды.

— Я уже искал тебя,— сказал ему Грешников в машине.— У нас проблемы. Этой ночью убили Петрушу Низовцева.

— Ого! — воскликнул Можаев.— У меня алиби!

Авенир даже позабыл спросить, за что его задержали. Неоднократно по ходу повествования порывался он выяснить этот незначительный, но все же беспокоивший его нюанс, только Грешников отмахивался:

— Пустяки! — и продолжал рассказ.

Петруша Низовцев с Вероникой кутили разнообразно и с огоньком. Кроме того, что они напали на вьетское общежитие, а затем посещали по кругу все ночные увеселительные заведения Северной столицы, они катались на лошадях и вертолетах, на роликовых коньках и водных мотоциклах и даже зафрахтовали для своей шараги прогулочный теплоход в фирме «Невский круиз». Охрана и Белла сбились с ног, присматривая за чадом. Заводилой была, конечно, Вероника. Ни минуты не давала она Низовцеву-младшему скучать. Маленькая красавица хорошо знала мужчин. Петруша уже и не мыслил что-либо предпринимать, не посоветовавшись с ней. Жизненный опыт и сметливый веселый ум ее всегда брали верх над самолюбием подростка. Близость свою они забавно маскировали родственными узами, приводя Беллу в бешенство.

— Растление малолетних! — вскричал Авенир.

Монумент странно глянул на него, с трудом повернув тяжелую шею, и продолжил.

— Вчера вечером Вероника вычитала в рекламе новую забаву. В огромном заброшенном бомбоубежище гражданской обороны выстроили лабиринт, в котором желающие, вооруженные лазерными винтовками, могли под хорошую музыку в полутьме вволю поохотиться друг на друга. Молодые люди и детвора валили валом на новинку. Петруша, Вероника и охранники, составив свою команду, воевали против сборной прочих посетителей. Резвились долго. Когда после очередного круга наследник не вышел из-под сводов бомбоубежища, охрана забила тревогу. Зажгли свет, бросились искать. Петруша лежал в углу, в смешном наряде коммандос, с игрушечной винтовкой в руках. Он так и не успел повзрослеть.

— Пять пуль в спину! — развел пальцы на руле Грешников.— И пистолет не нашли.

— С глушителем?

— Там такой музон грохочет, что хоть из пушки пали — никто не услышит. Подойти к нему мог любой из играющих.

— Игроков задержали?

— Где там! Только поднялся шум, всех как корова языком слизала. Их человек двадцать было. Пятерых из постоянных посетителей уже нашли, остальных ищем. Случайные люди. Но вьетов среди них не было.

— Точно не было?

— Слушай, трудно замаскировать вьета так, чтобы его не приметили ни Петруша, ни Вероника, ни охранники. Они же знали, что следует остерегаться. Белла им все уши прожужжала.

— Как она?

— Истерика вперемежку с яростью. Дай ей волю — она перебьет полгорода.

— Пистолет не тот, из которого стреляли в бомбера?

— Другой. Поехали со мной, везунчик. С тобой у меня как-то результативнее получается.

— А за что меня все же задержали?

— Пустяки! Принуждение несовершеннолетней к сожительству.

— Айни?!.

Можаев опешил. Этого он никак не ожидал. Монумент посмотрел на него сочувственно:

— Но ты же с ней не спал?

— Я не знал, что она несовершеннолетняя! И не было там никакого принуждения!

— Говорил я тебе — никаких баб на работе! Там у следака твоего все в ажуре! Заявление потерпевшей, раз! — принялся загибать толстые пальцы Монумент.— Заявления родственников и свидетелей, два! Штук десять! Акт медицинского осмотра, подтверждающий прискорбный факт,— три. С тебя достаточно, огребешь лет восемь как педофил, с чем тебя и поздравляю! Возьмут образчик спермы, сличат — и на этом следствие закончено. Мне бы такие дела, я бы чемпионом по раскрываемости стал!

— Ничего себе везунчик… — растерянно пробормотал Авенир.— Вот так поддел меня хозяин…

— А ты думал, в бирюльки играем? Вот теперь ты и соображать не в состоянии! Соберись, ты мне нужен. Чудес не обещаю, но до минимума срок собью.

— Это сколько?

— Три года.

— Елки зеленые! — Авенир схватился за голову.— За что?!

Монумент взглянул на него удивленно:

— А ты неблагодарный! Да любой урлан мне за такое ножки бы целовал! Пять лет ему обещают скостить, а он не рад! Пять лет жизни тебе дарю!

Авенир воззрился на Грешникова, как на сумасшедшего. Опер не шутил. Более того, Можаеву показалось, что его щедрый приятель чего-то недоговаривает. На толстой переносице его образовалась глубокая поперечная морщина скрытой вины, которой, как точно помнил Авенир, прежде не было. Он спросил об этом напарника.

— Пустяки…

Морщина задвигалась.

— Нет уж, выкладывай! Вижу я твои пустяки, столбняк от них берет! А ему все хаханьки!..

— Прости. На этот раз действительно пустое. А ты не переживай лишнего. До приговора твоего еще далеко, что-нибудь придумаем. Поговорю с шефом…

— Да я сам дела так не оставлю! Я найду тебя, хозяин вьетов! Я тебя найду и заставлю снять заклятие, колдун чертов! Поехали!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хочешь всего и сразу, а получается ничего и постепенно!

I

О, восточная женщина, вечная загадка человечества! В западной литературе, особенно во французской, море чернил было потрачено на воплощение образа женщины, преступавшей долг ради любви, — и теперь мы имеем то, что имеем. Теперь это никому неинтересно, даже самим женщинам. Но Восток, нетронутый Восток… Как можно на тебя сердиться?

Так меланхолично рассуждал Авенир Можаев, скукожившись на переднем сиденье с обиженным и несчастным видом. Он нисколько не осуждал Айни, нет! Ведь он был русским интеллигентом, а значит, умел оставаться предельно честным перед самим собой. Это русская интеллигенция умела всегда. Отточенное веками мастерство самобичевания, переходя по наследству, не одну буйную головушку утопило в вине.

Формально Авенир нарушил закон, вкусил запретного и теперь, хочешь не хочешь, должен был держать ответ. Возмущение и обида его были направлены не на маленькую вьетку, а на того, кто научил коварству бедного ребенка. Авенир объявлял войну хозяину вьетов!

Решительным шагом, стараясь держать ступни прямо и позабыв о печальных событиях ночи, вошел он впереди Монумента в особняк Низовцевых. Увиденное поразило его.

На лестнице, держась за перила, встретила их кое-как, будто впопыхах, одетая Белла.

— Ах-ха-ха!.. — засмеялась персиянка, покачиваясь.— Ах-ха-ха-ха! Прибыли наши защитнички! Герои наши пришли! Трубите в трубы все! Колька, парадом стройся! Принимай дорогих гостей!

За ее спиной появился Отец Никон, попытался увести безутешную мать, но она вырвалась и закричала:

— Столько умных, здоровенных мужиков, а не уберегли одного маленького, тоненького мальчика! Кровиночку мою не уберегли! А он ведь еще в школу должен был пойти-и-и…

— Она еще не ложилась,— виновато пояснил Николай Николаевич.— Проходите, пожалуй, в кабинет…

— И не лягу! — закричала Белла.— Я не лягу до тех пор, пока сволочь, что убила малютку, топчет землю! Всеми святыми клянусь!

Хотя образ Петруши, сохранившийся в памяти Авенира, мало напоминал хрестоматийного малютку, Можаева тронуло горе матери. Они собрались в кабинете, и Белла, упорно тряся головой, уселась между Авениром и Грешниковым. В руках она держала старый школьный альбом, страницы которого переворачивала и рассматривала с любовью. Заметив, что Авенир поглядывает на них исподтишка, она закрыла альбом руками и погрозила ему сухим пальцем, будто девочка.

— Оставьте ее, Авенир Аркадьевич,— строго попросил Отец Никон.— Так она хоть молчит. Это с ней бывало и раньше… В минуты душевных потрясений. Она отойдет, я уверен.

— А где Вероника? — спросил Авенир и едва не присел с перепугу, увидав страшные глаза Отца Никона.

— Действительно! — взвилась с места Белла.— Как же я могла забыть?! Это ты, оборотень,— она ткнула сухим пальцем в живот Николаю Николаевичу,— ты мне глаза опять отвел! Где она?! Где эта стерва, загубившая мою жизнь?! Она за все мне заплатит! Я сейчас найду ее!

И обезумевшая женщина, стуча каблуками, решительно направилась на половину соперницы. Авенир привстал было, чтобы удержать ее, но, повинуясь жесту Николая Николаевича, опустился на прежнее место.

— Вероники в доме нет,— прошептал Отец Никон, укоризненно сложив узкие брови домиком.— Она забрала Ленку и скрылась сразу же по приезде из клуба. Где она — никто не знает. Белла изрезала ножом ее постель в клочья. Что вам удалось выяснить?

— Вот фото тех посетителей, которых успели разыскать благодаря нашей оперативности,— протянул ему пачку снимков Монумент.— Это в основном завсегдатаи.

Разглядывая фотографии, Отец Никон поморщился, будто у него болел зуб.

— Среди них есть подозреваемые? У меня есть основания полагать, что пресловутые вьеты непричастны к убийству Петруши.

— Это какие такие основания?! — гневно спросила возвратившаяся Белла, лицо которой приобрело почти осмысленное выражение.— А у меня, напротив, есть все основания полагать, что эта азиатская чума и загубила моего мальчика! Все с них началось, с этого их клуба! Они его чем-то шантажировали, он им угрожал!

Отец Никон несколько растерянно посмотрел в глаза Белле.

— И все же я полагаю, что вьеты не смогли бы это сделать,— повторил он.— Вы думаете иначе, Белла? Странно…

— Ничего странного! — встрял Авенир, задетый за живое заступничеством Николая Николаевича за вьетов.— Вьеты коварны, изобретательны, неблагодарны, а главное, у них есть главарь. Хозяин! Судя по всему, очень опасная и незаурядная личность! Я тут составлял его психологический портрет на досуге… Досуга у меня было много… Я вам всем обещаю… Нет, я клянусь, что найду его! И тогда многое откроется, многое станет явным!

Николай Николаевич закашлялся.

— Мой мальчик! — торжественно произнесла Белла.— Я вами горжусь!

И она нежно поцеловала Авенира в лоб теплыми увядающими губами.

Николай Николаевич закашлялся пуще прежнего.

— Будьте добры снимочки… — попросил его Авенир, смутившись, незаметно вытирая со лба алую помаду тыльной стороной ладони.— Все, все пожалуйста.

— Я вам все передал,— сказал Отец Никон, перестав кашлять.

— Нет, вы не видите, у вас один меж листами завалился… Да-да, вон там. Боже мой! Я знаю этого типа! Мону… Григорий! Смотри! Как же ты недоглядел?! Это же он напал на меня тогда, после клуба!

Все сгрудились вокруг фотографии. Монумент виновато чесал в затылке, тайком с укоризной толкал Авенира локтем.

— Отвратительное лицо! — заявила Белла.— Сразу видно, что подонок! Как могут порядочные люди иметь дело с такими отбросами?

— С кем только не приходится иметь дело! — вздохнул Отец Никон.— Что намерены предпринять?

— Адресок имеется,— ответил Грешников, сконфуженный промашкой.— Сейчас едем и берем. Через полчаса засажу в камеру как миленького.

— Может, это совпадение? — спросил Никон.

Белла истерически захохотала.

— Совпадение, как же! Наверняка одна шайка! Хватайте его и, если он ничего не скажет, отдайте его мне! Я вас умоляю!

И она сделала красноречивое движение обеими руками, будто вкручивала буравчики в живот жертвы. Глаза ее блестели безумной радостью, черные волосы растрепались.

— Она держится молодцом,— шепнул Монумент Авениру.

Тот пожал плечами:

— Такой характер. Одни разряжаются, истязая себя, а другие… иначе.

Они вновь помчались по городу. Невзгоды Авенира забылись, отступили на второй план, он увлекся новым делом. Он был рожден для этого, по-видимому, и это его радовало. Ведь главное для мужчины — найти свое призвание. Так, по крайней мере, думают те мужчины, которые призвания не нашли.

Дверь в квартиру «подонка» приоткрыла восьмипудовая дама, судя по возрасту, мать.

— Витька нет! — грубо сказала она и попыталась захлопнуть дверь.

— А позвольте-ка, мамаша! — подналег плечиком Монумент.

— Куда прешь, нахал! — возмутилась дама, упираясь изнутри бюстом и щекой.— Я… Не мамаша!.. Я… Сестра… — обиженно пропыхтела она, скользя по полу тапочками и багровея от натуги.

Силы, однако, были неравны, и дверь медленно отворилась. Дама прекратила сопротивление, с любопытством разглядывая одолевшего ее богатыря. Это, видимо, был первый случай в ее практике. Григорий Грешников покорил ее сердце. Разум дамы, однако, не пострадал.

— Говорю же вам, что нету! И не знаю, куда пошел! Смотрите, если охота!

В маленькой квартирке, кроме крупногабаритной хозяйки, смотреть действительно было не на что. Впрочем, в комнате Витька Авенир углядел фотографии своего знакомца на мотоцикле.

— У него «харлей»!

— Ну и что? — не понял Грешников, переглядываясь с дамой.

— Куда бы ты побежал, если б надо было срочно смыться?

— Ага! Сестра! Где у вашего братца гараж?

— Ой, говорю же вам, что не знаю, а вы прямо не слышите… — отвечала дама нараспев, склонив голову и глядя в потолок воловьими очами.— Или вы глухой?

— Или,— буркнул уже нелюбезно Монумент и, не теряя времени, покинул квартиру.

— Фу, какой грубый! А может, рюмочку выпьете?

Для красивых женщин путь к сердцу мужчины лежит через желудок, для некрасивых — через печень. Монумент и Авенир Можаев отказались.

Выйдя из подъезда, Грешников склонился над лавочкой со старушками:

— Бабушки, где охламон Витька из двадцать первой держит свой мотоцикл?

— Рогатый такой! — подсказал Авенир.

— В гараже, милый,— наперебой охотно ответили те.

— Ага! — сатанея от логики ответа, кивнул Монумент.— А где гараж?

— В гаражном кооперативе. Вон там!

И бабушки любезно указали два противоположных направления.

— Поехали, счастливчик! — крикнул Грешников.— Выбирай дорогу!

Впрочем, оказалось, что обе дорожки, описав полукольцо, смыкались у въезда в кооператив. Машина Монумента медленно перевалила въездную канаву, и Грешников тут же повернул ее боком, заблокировав проезд. Навстречу им несся вдоль линии мотоциклист в чёрном шлеме на рогатом мотоцикле. Подняв тучу песка и пыли, он сумел повернуть, помчался влево от них и тотчас скрылся за поворотом.

— Побегай, родимый!

Грешников приналег на руль, задвигал плечами, устремляясь в погоню.

— Он обогнет линейку и вернется к выезду! — крикнул Авенир.

Так оно и случилось. Машина запрыгала по камням и выбоинам, Монумент застонал:

— О, моя подвеска! Догоню — убью гада!

Мотоциклист, оторвавшись, уходил от них вниз, пыля по проселку.

— А что он теперь сделает?

— Я полагаю, заведет нас в узкое место, где мы застрянем, а он проскочит!

Проселок петлял в низине вдоль насыпи трассы, отделенный от нее канавой с водой. Вскоре впереди показались хлипкие мостки. Мотоциклист без колебаний въехал на них, взлетел, ревя мотором, на насыпь и помчался по трассе в обратную сторону.

— Поганец!

Монумент покатил дальше, где далеко, у горизонта, обозначился въезд, и попутно прижал телефон к уху:

— Таня, Таня, дай на четвертое, всем постам! Преследую подозреваемого, в шлеме, на «харлее»! Нет, это мотоцикл, а не ругательство! Сама будь осторожна в нужный момент!

Авенир с любопытством наблюдал погоню. Это было деяние, чуждое его философской, созерцательной натуре.

Когда они выбрались на трассу, «харлей» уже исчез из виду. Монумент гнал так, что из всех щелей свистало. На посту инспектор в белой портупее покрутил жезлом и показал на пальцах «четыре».

— Четыре минуты как проехал! — процедил Монумент.— Догоним, если бензина хватит!

— Это что — вся помощь? — возмутился Авенир.

— А ты что — вертолетов ожидал?! У него свой лимит бензина! Чтобы инспекцию подключить, нужно решение генерала! Хорошо, хоть так ребята помогают!

Следующий инспектор показал указательный палец, но Монумент не радовался, все чаще поглядывая на приборную доску, где, уже не мигая, горела лампочка расхода топлива. «Харлей» точкой обозначился впереди на дороге. Двигатель чихнул в первый раз.

— А теперь я знаю, что он сделает! — отчаянно сказал Грешников.— Он покажет нам… Что это с ним?

Мотоциклист без видимых причин резко сбавил скорость, бросил руль и принялся корчиться и трястись всем телом, размахивая руками. Потом, будто опомнившись, подхватил рога «харлея», выровнял накренившуюся машину, мучительно ерзая при этом задом. Терпения его хватило ненадолго, он вновь оставил управление и принялся рвать на себе одежду. Казалось, его охватил приступ пляски святого Витта. Тяжелый мотоцикл, предоставленный сам себе, вильнул раз-другой и ушел под откос вместе с беснующимся седоком. Фыркающая машина Грешникова остановилась рядом, двигатель ее тут же заглох.

— Амба! Приехали!

Напарники проворно выскочили из салона и заскользили по травянистому склону туда, где валялся, сверкая раскаленным глушителем, мотоцикл. Грешников шел, подняв пистолет стволом вверх. Витек стоял на коленях в траве и при их приближении рванул на волосатой груди рубаху, точно революционный матрос. Пуговицы разлетелись в стороны. Путаясь в густой растительности на коже беглеца, на белый свет выбрался громадный, размером со спичечный коробок шмель с белым мохнатым брюшком, расправил смятые крылья и с гудением улетел. Витек, потирая искусанный живот, морщился и косо поглядывал на преследователей.

— Что, рады?.. Чертово насекомое…

— Видишь, даже твари божьи помогают уголовному розыску!

Демонстрируя классику задержания, Монумент сковал Витька наручниками, заставил вытащить «харлей» на дорогу и перелить бензин из бака мотоцикла в машину.

— Негусто, но до города хватит.

Пока задержанный занимался полезным трудом, компенсируя затраченные на погоню ресурсы, опер вызвал эвакуатор и, не теряя времени, провел очную ставку.

— Ты зачем напал на этого гражданина, Витек? Зачем гнался за ним?

— Я напал? Я гнался? Да он деньги обронил, я бежал, хотел вернуть. А его косоглазый приятель так больно меня отоварил, да еще кредитку мою забрал и записную книжку! Может, теперь вернете?

Грешников переглянулся с Авениром, пожал плечами. Сколько людей, столько точек зрения на события в поднебесной!

— А почему ты от нас драпал?

— А чего вы сразу ворота в блок? Я со страху чуть не помер! Думал, сейчас как лупанут из трех стволов — поминай как звали! Это все, что у вас есть? Не может быть, чтобы из-за такой лузги вы за мной сто километров гнались!

— Всему свое время, Витек,— убедительно прогудел Грешников, но глаза его, обращенные к Авениру, не выражали такой уверенности.

Всего через два часа прибыл эвакуатор. За рулем сидел… вьет!

Грешников с Авениром, разомлевшие на жаре, привстали с обочины. Авенир даже проморгался, как бы отгоняя галлюцинацию.

— Ты кто? — крикнул опер вьету, подняв пистолет и пригибая кудлатую голову задержанного за капот машины.

— Водитель, однако,— спокойно отозвался тот.— Вакуатор вызывали?

— А по национальности?

— Бурят я. Наумов моя фамилия.

II

— Не падай духом! — сказал напоследок Грешников Авениру.— Может, и не зря взяли. Если брать всех подряд, когда-нибудь зацепишь кого следует.

— Особенности национального сыска? — раздраженно спросил Можаев.

Усталость Авенира трансформировалась в обиду на весь свет. Носитель чести и совести нации, он чувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах. Он начал карьеру сыщика с того, что хотел помочь в розысках пропавшего ребенка, а оказался выставленным у позорного столба с мерзким и ужасным обвинением в педофилии! «Мир недостаточно хорош и правилен для меня»,— сделал Авенир классическое заключение отечественного вольнодумца. Хорошо, что на президента в этот раз не покусился.

Будь он побогаче либо имей возможность прослыть инакомыслящим, непременно собрался бы уехать в ту минуту из «этой страны». Но он был беден и мыслил не более «инако», чем прочие сограждане, поэтому сокрушенно понес свою обиду к дому, презрительно созерцая обывательскую жизнь знакомых улиц, отпуская направо и налево ядовитые советы и замечания. Вероника повстречала его именно в этом желчном состоянии, чем и объяснялось дальнейшее, не самое достойное поведение Авенира.

Маленькая красавица была не накрашена, бледна и взволнованна. Кажется, даже гибель мужа так не испугала ее. Она назвала Можаева по имени и отчеству, теребя в тонких пальцах ремешок от сумочки, попыталась коснуться его руки алыми ногтями, будто просила покровительства. Но Авенир вырвался, выпрямился, напыжился весь, убрав руки за спину, и преисполнился того смешного обличительного пафоса, с которым бедная убогая нравственность клеймит обольстительный и богатый порок, перед ним же заискивая. Голубые глаза его засверкали под темными густыми бровями.

— А! Теперь за меня принялись! Не выйдет! Это ваше поведение — причина всех несчастий! Вы так отчаянно боретесь за привычку к роскошной жизни, что готовы растоптать все кругом! А знаете, что я вам скажу?! Я скажу: так вам и надо! Всем-всем! Да хоть сто раз поубивайте друг друга — мне что за дело? Мне до вас нет никакого дела! Вот так!

К чести интеллигента в четвертом поколении, даже в минуту крайнего раздражения он не коснулся известных ему интимных сторон жизни Вероники.

— Фу, дурак! — глухо сказала маленькая красавица, не зная слова «ханжа», и пошла прочь, стуча высокими каблучками.

Но гордость ее была сломлена: она прибавляла шаг и на ходу утирала невольные слезы.

Нетрудно угадать, что ожидало Авенира после такого излияния желчи. Ну конечно же, раскаяние! Редко какой чувствительной русской натуре дано избежать подобного заколдованного круга.

Уже через минуту Можаев корил себя последними словами за случившееся. Подойти Вероника к нему снова — он обласкал бы ее, выслушал и непременно предложил бы покровительство. Увы! Главный недостаток жизни, как известно, состоит в ее неповторимости. Невыносимая вещь для экспериментатора — и рай для художника!

Вероника ушла, но потребность в раскаянии осталась. Реализовалась она самым неожиданным для Можаева образом, принесшим, однако, исключительные результаты. Продвигаясь дальше в смятении чувств, он увидел у бровки пыльную машину своего приятеля Гарика, с которым так сурово расстался. Хозяин машины, почесывая поцарапанную в кустарнике физиономию, стоял у ларька с пирожками и рассеянно охлопывал ладонью пустые карманы. Дела у Гарика шли неважно.

Тотчас оправдав этим его прошлое поведение, Авенир подошел, заговорил и предложил что-нибудь перекусить за его счет. Он был теперь другим человеком! Сама предупредительность! Гарику, по низости собственной натуры, поначалу казалось даже, что над ним глумятся. Расчувствовавшись, а главное, набив живот на дармовщинку, Гарик не стал рассуждать о том, что такое жизнь, а предложил Авениру за бесценок, всего за двести баксов (поначалу — за сто), купить у него, Гарика, важную информацию.

— Ты, я слышал, вьетами занимаешься…

Этого было достаточно, чтобы Можаев согласился.

— Хорошо, что ты ими занялся,— доверительно начал Гарик.— Понаехали тут… Неизвестно зачем. Короче, Можаев, тебе повезло. Я сегодня подрядился свезти их старика к ночи в одно место.

— Встреча с хозяином! — воскликнул Авенир.— Понятно! Раньше его Трофим возил, а теперь некому! И куда ты его повезешь?

— То-то и оно, что место странное. Я почему и задумался. Ладно бы на вокзал или в больницу, а то на стадион! Там в эту пору одни наркоши тусуются!

Маленький успех, но каждый день — вот и все, что нужно для счастья!

Чашу стадиона, запертую на ночь, окружал небольшой парк с аллеями и скамеечками. Едва стемнело, Авенир уже бродил там, созерцая подробности быта молодежи и радуясь, что не обзавелся детьми. Поначалу он опасался привлечь внимание к собственной персоне, вызвать агрессию, но вскоре с удивлением убедился, что окружающим наплевать на него и друг на друга. Каждый из них расслаблялся сам по себе. Сопоставив это наблюдение с бытом и нравами сплоченного существования вьетской коммуны, Авенир углубился в рассуждения по поводу соотношения личностного, межличностного и надличностного и в этом полезном занятии провел остаток времени.

Назначенный срок приближался. Молодежь разбрелась, преследуя свои наркотические видения или гонимая химерами, и в парке стало темно и пустынно. Поднялся ночной ветерок, зашумел в густых кронах. Авенир, не зная, где именно и как покажется хозяин вьетов, затаился в середине главной аллеи, прячась за старым развесистым кленом. Сердце его трепетало в предвкушении развязки. Он перебирал в уме сценарии в поисках наиболее драматичного. Можно было просто подсмотреть и запомнить загадочную личность, но больше привлекала Можаева возможность выйти из укрытия с громким окриком:

— Теперь я знаю, негодяй, кто ты!

Весьма вероятное присутствие охраны неведомого властелина как-то ускользало из поля зрения Авенира.

Внезапно сквозь поток мечтаний ему почудилось, будто напротив, через аллею, за белой чугунной скамейкой затаилась человеческая фигура. Можаев тихо ахнул, прижимаясь щекой к шершавой коре толстого ствола. Хозяин вьетов, несомненно, подкрался неслышно к месту встречи как раз возле его засады! В тот же миг на пустынной дороге вдалеке засветились фары одинокого автомобиля. Столбы света, покачиваясь, нащупывали аллею. Восторг и предвкушение победы охватили Авенира — и в это мгновение напротив, у скамейки, блеснула вспышка и прогремел первый выстрел.

Авенир не сразу осознал происходящее. Пуля отщипнула кусок коры у его щеки, и он потянулся было потрогать белесую отметку пальцем, когда второй выстрел, не такой удачный, дал ему понять, что его убежище открыто. Авенир заметался между деревьями, цепляясь в темноте огромными ступнями за упавшие ветки, падая и вскакивая, а его неведомый враг медленно шел на него от скамьи напротив, стреляя на ходу. Авенир, не потеряв присутствия духа, считал выстрелы, добрым словом поминая военную кафедру, где его заставили запомнить число патронов в обойме пистолета. Никто, конечно, не давал гарантий Можаеву, что в руках у нападавшего пистолет отечественной конструкции, — так ведь на то он и риск в профессии сыщика!

После седьмого выстрела расстояние между ним и хозяином вьетов составило едва ли пять шагов. Вспышка ослепила Можаева, последний выстрел прогремел сильнее громового раската. Больно обожгло ухо, но более вспышек и выстрелов не последовало, и Авенир, зажмурясь, понял, что жив. Не теряя ни мгновения, он бросился вперед, схватил незнакомца за руку с пистолетом, легко повалил его и выкрутил ладонь так ловко, что черное дуло уставилось ему прямо в лицо. Яростно защелкал боек — но обойма была пуста. Приблизившаяся машина, осветив фарами происходящее посреди аллеи, круто развернулась и умчалась прочь.

Нападавший прекратил сопротивление и прокричал отчаянно:

— Убей меня, подонок! Убей, как убил сына!

Авенир вырвал пистолет из ослабевшей женской руки.

— Белла?! Что вы здесь делаете?! — вскричал он изумленно.

— Ах, это ты!.. Я чувствовала… Я подозревала! Вкрался в доверие… Пробрался в дом, чтобы изнутри все выведывать! Ну почему я сразу не догадалась! Почему я так плохо стреляю!

На персиянке был серый мужской плащ большого размера, возможно Бормана. Она рвалась ударить и даже укусить Авенира, и пару раз ей это удалось. Он ойкнул, сжал ей руки, подтащил и усадил на скамейку.

— Зачем вы здесь? — крикнул он ей в ухо, весьма невежливо навалившись плечом.

— Чтобы отомстить! Чтобы убить тебя, Авенир Можаев! Считай себя мертвецом с этой минуты! Я тебя под землей достану…

— Вы с ума сошли! — крикнул ей в ухо Авенир.— За что?!

— Не выкручивайся! Убийца! Ты пришел сюда — больше мне ничего не надо!

— Я пришел, чтобы поймать хозяина вьетов!

— Враки! — крикнула Белла после некоторой паузы.— Это тебе не поможет!

Однако биться и кричать перестала.

— В конце концов, убить меня вы уже не сможете,— усмехнулся Можаев.— Пистолет ведь у меня. Отложите это дело до завтра. Я не сбегу. А сейчас давайте я вас отпущу — и вы не кинетесь на меня. Мне надо ухо посмотреть. У меня ухо болит. Вы мне его отстрелили, кажется.

Его ироничный тон подействовал. Белла затихла, не спуская глаз с Авенира. Он, кряхтя, принялся ощупывать в темноте онемевшее ухо. Пуля, к счастью, его лишь слегка задела.

— А как вы узнали, что здесь будет хозяин? — подозрительно спросила Белла.

— А вы?

— Подкупила сегодня водителя.

— Ну и я что-то в этом роде. А настоящий хозяин, наверное, давно сбежал! Мы с вами тут такой переполох устроили!..

— Боже мой! — сказала Белла.— Боже мой! — повторила она и заплакала.— Я же могла вас убить! Простите, бога ради! Я такая неловкая всегда, с детства…

— Ничего, ничего! — съязвил Авенир, морщась от боли.— В данном случае это даже хорошо. Где вы пистолет взяли?

— У Низовцева был… Я от Петруши прятала… Петрушу завтра хороним… Боже мой… Я так хотела, чтобы он лег в землю отомщенный!

Такая неукротимая ярость прозвучала в ее голосе, что Авенир даже вздрогнул. Шальная мысль вдруг посетила его: может, Гарик не случайно ему повстречался? Уж больно легко он завел разговор про вьетов. Хозяину было бы на руку, успокой сумасшедшая мамаша в эту ночь не в меру прыткого Авенира!

— Пойдем, Белла, домой,— устало сказал он.— Я вас провожу. У вас завтра трудный день. Да еще, не ровен час, милиция нагрянет на ваш салют в мою честь…

Она медленно встала, опершись на его руку. Заплакала.

— Я неудачница… Я с детства отчаянная неудачница… Мужа нет, сына нет… Вы не говорите никому, хорошо?.. Николай Николаевич такой придира… Смеяться будет или в больницу меня упечет…

III

Можаева оставили ночевать в опустевшем доме Низовцевых, к неудовольствию новой горничной. Белла лично проследила, чтобы ему постелили внизу на диване, и собственноручно смазала йодом его ободранное ухо, приговаривая, будто маленькому:

— Потерпи, сейчас не будет больно…

«Наверное, она была очень заботливой матерью»,— подумал Авенир.

Он заснул как убитый, не раздеваясь, сложив руки на груди, и только утром, открыв глаза, увидел, что лежит в зале, который готовят для прощания с Петрушей. Незнакомые женщины в черном с суровыми лицами возились вокруг большого стола посредине комнаты, покрывая его траурным крепом, и осуждающе косились на громадные Авенировы ступни в дырявых носках.

Вскочив как ошпаренный, продирая глаза, покачиваясь, Можаев двинулся к выходу и в коридоре, уставленном венками в количестве вдвое большем, чем при похоронах Низовцева-старшего, столкнулся с Отцом Никоном и Монументом. Оба выглядели весьма озабоченными — каждый по-своему. Николай Николаевич будто вмиг постарел на десяток лет, осунулся и даже растерялся, что было ему совершенно несвойственно. Монумент же как будто говорил: «Вот уж простите меня, но я всех вас предупреждал». Морщина скрытой вины на его переносице углубилась и раздвоилась.

Сразу поняв, что произошло нечто экстраординарное, зевая до судорог в скулах и разгоняя шум в голове, точно после похмелья, Авенир по знаку Монумента поплелся вслед за непривычно сутулым Отцом Никоном наверх, в кабинет. Вскоре к ним присоединилась и Белла, одна имевшая с утра вид безупречно траурный и сосредоточенный. Занятая организацией похорон, она внешне успокоилась.

Когда все расселись на привычные места, Монумент сказал:

— Он раскололся!

— Витек? — обрадовался Авенир.

— Витек молчит, как партизан. Вьет раскололся! Признался в убийстве Низовцева, но главное, назвал заказчика!

— Ну?!. — в один голос выдохнули Белла и Авенир, блестя глазами и наклонившись вперед.

Отец Никон опустил голову и даже отвернулся, закинув ногу на ногу, покачивая носком. Он, видимо, уже все знал. Ему было неинтересно.

Грешников выдержал эффектную паузу и произнес:

— Это Вероника!

— Я всегда это знала! — удовлетворенно, сквозь зубы процедила Белла.

Глаза ее широко открылись, полыхнули недобрым темным пламенем и сощурились. Николай Николаевич тяжело вздохнул.

— Напрасно вздыхаешь,— язвительно проговорила Белла.— Она и тебя бы укокошила, будь ты побогаче да посамостоятельней!

— Я вздыхаю не поэтому! — сухо возразил Отец Никон, отвернувшись от злорадной персиянки.

— Поэтому, поэтому!..

— Вовсе нет! Я… Мне… В общем, я знаю, где скрывается Вероника.

Все трое посмотрели на непривычно смущенного Отца Никона.

— Прошу понять меня правильно… Я всегда относился к ней… К ним обоим хорошо… Я был не только партнером, но и другом…

— Знаем, знаем! — ухмыльнулась Белла.— У нее много таких друзей. Да, Авенир Аркадьевич?

Авенир вспыхнул и очень равнодушно пожал плечами. Известие ошеломило его. Он невольно связывал воедино вчерашнюю встречу с Вероникой и все последующие события.

— Так вот… Это, наверное, будет вам неприятно слышать, Белла, но когда еще… Когда Юрий Карпович только ухаживал за Вероникой, он купил ей квартиру неподалеку от нашего офиса, на Апрельской улице. Там впоследствии и девочка росла… Насколько я знаю по счетам, квартира до сих пор существует, хотя Вероника ею не пользовалась с тех пор, как они поженились. Я полагаю, что она с дочерью сейчас там,— закончил Николай Николаевич и выдохнул.

Видно было, что ему нелегко далось это признание. Грешников осторожно коснулся его руки:

— Вы поступили очень правильно, сообщив нам это. Вы выполнили свой гражданский долг…

Николай Николаевич посмотрел на него изумленно и презрительно, отнял руку и сказал в сердцах:

— Иди к черту, опер!..

Монумент переглянулся с Авениром и пожал пудовыми квадратными плечами.

Можаев мучительно соображал, хмуря брови.

— Что ты намерен предпринять? — спросил он Грешникова.— Неужели задержать ее? А если это оговор со стороны вьета?

Грешников усмехнулся и потер шишку на черепе.

— Ты много встречал людей, тянущих на себя мокрое дело? Убийство, пардон… — извинился он, бросив взгляд на Беллу.— Так вот я тебе скажу: я до сих пор не встречал ни одного! Даже среди самых отпетых уголовников! Все это сказки! Своя рубашка каждому ближе к телу. На лучшего друга жмура повесить — это сколько угодно, а на себя взять — извини-подвинься. Ничего себе оговор! Довольно фантазий! У меня есть официальное признание — и постановление о задержании и взятии под стражу. Поехали!

— Стойте! Надо же проверить! Я знаю как! — воскликнул Авенир.— Я вам не рассказывал, я… забыл! Да, я забыл, что есть еще одна зацепка! Ваш сын, Белла Александровна, он… Как бы это правильнее выразиться… Повел себя не вполне тактично с одной девушкой, когда скрывался у вьетов. Она пожаловалась в милицию, а вскоре жалобу забрала! Я думаю, к ней приходил хозяин вьетов и подкупил ее!

— Да это мог быть кто угодно! — махнул рукой Грешников.— Тот же Трофим.

— Но надо же проверить!

— Обязательно проверим! Ты что, не веришь нашему правосудию?! Но сначала я хочу привести в исполнение приговор… Тьфу, черт, постановление об аресте! А потом — все, что угодно. Поехали!

— С вашего позволения, я хотел бы остаться… — вкрадчиво попросил Отец Никон.— Вы же должны понять, что мое присутствие…

Белла хмыкнула.

— С вашего позволения я предлагаю вам поехать с нами! — отрезал Грешников, еще таивший обиду на Николая Николаевича.— Вы понадобитесь нам как понятой, а кроме того, если там ребенок, вам придется о нем позаботиться. Или мне оперативницу вызывать?

Николай Николаевич сник и больше не возражал, но вид имел жалкий.

Оставив Беллу в мрачном удовлетворении упиваться картинами мести над гробом сына, они поехали по адресу Вероники в машине Монумента. Отец Никон, отвыкнув в лимузине от роскоши отечественного автомобилестроения, никак не мог примоститься в тесном салоне, кривился, будто у него разом заныли все зубы. А может, его страшило свидание с Вероникой?

Авенир непрерывно сосредоточенно думал о чем-то. Сознание его сузилось и заострилось, точно острие шпаги. Напряжение росло и становилось уже невыносимым, он с нетерпением ждал, что вот сейчас блеснет свет — и все станет ясно.

— Послушай! — сказал он суровому Грешникову.

— Не хочу ничего слушать! — помотал квадратной головой Монумент.

— Да нет, я не о том… Вьет объяснил, зачем он защищал меня от Витька?

— Трофим ему приказал следить, чтобы с тобой ничего не случилось. А что, это важно?

— Очень! Очень важно, как же ты не понимаешь? Ну почему я, по-твоему, так полюбился хозяину вьетов?!

Грешников опять замотал головой, будто отгоняя мух, и даже очень похоже замычал — густо и протяжно. Видно, припомнил годы обучения в ветеринарном училище.

— Только давай без кроссвордов! Я знаю: я тупой опер! Дерево! Не надо меня в этом убеждать! Но у меня есть глаза, понимаешь! — Он ткнул себе в глаза растопыренными толстыми пальцами.— И уши! — Он оттопырил ухо,— И я вижу то, что вижу, и слышу то, что слышу! Я нормальный человек, не больше и не меньше! Я не могу убеждать себя в том, что мне хочется видеть и слышать!

— Но ведь у тебя есть еще ум,— тихо произнес Авенир.

— Ум? — удивился Грешников и посмотрел почему-то на свой громадный кулак.— Да, конечно… Но я не всегда знаю, что с ним делать.

Отец Никон горько засмеялся на заднем сиденье, слушая их плодотворную дискуссию, достойную диалогов Платона.

— Послушай меня,— умоляюще прошептал Авенир.— Я, кажется, совершил страшную ошибку! Давай поедем сначала к той девушке! Пожалуйста!

— Или объясняй для нормального человека, или едем к Веронике!

— Я не могу объяснить связно…

— К тому же мы уже приехали,— вздохнул Отец Никон, пригибаясь и выглядывая вперед.— Вот тот подъезд, где мальчик с велосипедом.

Вероника открыла дверь на голос Николая Николаевича и изумилась:

— Авенир Аркадьевич… Вот уж не ожидала вас увидеть после вчерашней встречи!

«Интересно почему?» — подумал Авенир.

— Вы вчера встречались? — насторожился Грешников, протискиваясь в квартиру.

— Да, вечером. Вы знаете, днем я обнаружила, что в этой квартире кто-то был до того, как мы с Ленкой сюда приехали. Здесь что-то делали… Двигали мебель… Это было так странно, так меня напугало, что я, дура, помчалась просить помощи у Авенира Аркадьевича. Но он меня отчитал! Прямо-таки на место поставил! Смешал с грязью, можно сказать! Давно меня никто так не отчитывал!

— Вот только этого не надо! — взорвался вдруг Монумент.— Не надо пудрить мои тупые мозги странными событиями! Станешь тут непонятливым, если встречаются за твоей спиной! Вот постановление о вашем аресте и обыске, гражданка! А эти граждане,— он свирепо кивнул на Авенира и трусливо скрывшегося в кухне Отца Никона,— будут понятыми! И за все, что отыщется в квартире, будете отвечать вы, а не какие-то там!..

Грешников в сердцах махнул рукой, не в силах подобрать нужного слова, и прямо в ботинках прошел в комнату по пушистому красно-синему ковру. Даже морщины вины на его переносице разгладились.

— Я хотел тебе сказать, но не успел, честное слово… — засеменил за ним Можаев.

Вероника осталась у двери, читая бумагу, которую сунул ей Грешников. Лоб ее морщился, губы кривились. Она нервно хохотнула:

— Ни хрена себе! А как вы меня вообще нашли?! A-а… Понятно!.. А ну дай сюда ребенка, иуда! — Она вырвала растерянную испуганную Ленку из рук игравшего с ней Николая Николаевича.— Валяйте! Ищите! Шлюхой была — никто не шмонал, зато теперь достали! Белка, небось заслала вас! Стерва! Чтоб ей сдохнуть, как ее сыночку!

Гнев и бессилие исказили ее красивое молодое побледневшее лицо. Она забрала ребенка и закрылась в кухне.

Через некоторое время Грешников сурово пригласил ее в комнату. На прозрачном журнальном столике изящной формы лежал пыльный сверток в цветном пакете.

— Это нашли у вас под тахтой,— сурово сказал опер.— Так, граждане понятые?

Авенир и Отец Никон кивнули.

— Что это? — продолжал Грешников.

— Понятия не имею,— пожала плечами Вероника.— Я же говорила вам, что до меня тут кто-то был.

— Знакомая песня… Хорошо, сейчас посмотрим. Смотрите внимательно, граждане понятые, и вы, гражданка Низовцева! Чтобы потом не рассказывали, что вам это следователь подбросил!

Вероника смотрела через плечо, презрительно и капризно надув чувственные губы. Грешников осторожно извлек из цветного пакета сверток, завернутый еще в один, черный пакет. Отложив сверток, он на всякий случай встряхнул пустой пакет над столом. Что-то выпало, звякнув.

— Ой, моя сережка! — сказала Вероника и потянулась к золотому стерженьку.

— Стоять! — рявкнул Монумент и едва не хватил ее кулачищем по маленькой руке.— Значит, вы признаете, что сережка ваша?

Маленькая красавица нервно дернула плечиком:

— Ну! Признаю, и что?

— Не нукайте, не запрягали! Когда она у вас пропала?

— Не знаю… Я давно их не носила. Может, это и не моя вовсе… Надо дома посмотреть.

— Посмотрим… Вы что, не замечаете пропажи золотых вещей?

— Милый мой! — ухмыльнулась Вероника, хотя губы ее дрожали и веко дергалось.— Милый мой, у меня очень много таких побрякушек! Борман любил дарить мне украшения. Он говорил: бриллианту нужна золотая оправа…

Последнюю фразу она произнесла нараспев, похлопав ресницами и кокетливо поправив вьющиеся локоны.

— Конечно… — мрачно и несколько завистливо протянул Монумент.— Вторую, я думаю, мы найдем у вас дома.

— Давайте дальше смотреть,— нетерпеливо сказал Отец Никон, ни на кого не глядя.— Хочется закончить побыстрее это безобразие!

Дальше произошло нечто, поразившее всех присутствующих без исключения, как удар грома. Грешников запустил лапу в черный пакет, и на свет божий появилась пухлая барсетка, та самая, что была в руках Юрия Карповича Низовцева в его последние минуты жизни. Грешников даже сел от неожиданности. Некоторое время все молчали, не сводя глаз с изящного, точно игрушка, портфельчика. В наступившей тишине у Вероники вдруг громко застучали зубы.

— Сейчас посмотрим, что внутри… — опомнившись, просипел опер.

Он щелкнул замочком и вывалил на стеклянную поверхность столика десять пачек стодолларовых купюр.

— Вот и все,— сказал он, вытирая пот со лба и покрасневшей шишки квадратной ладонью.— Конечно, мы проверим их подлинность…

— Излишне,— подал голос Отец Никон, профессионально вскидывая пачку в пальцах.— Я сам их упаковывал. Я помню маркировку пачек. Это они.

Он встал, хрустнул пальцами, долгим-долгим взглядом темных глаз в траурной каемке посмотрел на Веронику. Ничего не сказал и отвернулся к окну, сцепив руки за спиной. Спина его уже не сутулилась, грудь расправилась.

— Нет-нет-нет!.. — быстро сказала Вероника тонким голосом.— Никон!.. Авенир!.. Вы сошли с ума! Это же не я! Невозможно! Это все Белла подстроила, я знаю!

Мужчины отводили взгляды от ее прекрасного, смертельно испуганного лица. Толстая девочка с чертами Юрия Карповича тихонько вошла в комнату из кухни, увидела глаза матери и заревела в голос, басом.

Грешников кашлянул в кулак. Запал его прошел.

— Так… Я тут досмотрю сейчас быстренько — и поедем, пожалуй… Николай Николаевич… Николай Николаевич! — окликнул он Отца Никона и незаметно кивнул на ребенка.— Действуем, как договорились.

— Да-да, конечно! — тоном человека, привыкшего быть на подхвате, сказал Отец Никон.— Леночка, девочка, не плачь! Сейчас мы с тобой поедем к бабушке Белле… Там тебе будет хорошо…

— Не да-ам! — взвилась Вероника.— Не дам ребенка! Ах ты!..

Ее алые ногти рассекли воздух — и Отцу Никону не поздоровилось бы, если б Грешников не перехватил ее руки и не сдержал, осторожно, но сильно.

— Не травмируйте ребенка,— быстро проговорил Авенир, встав перед ней.— Вероника, слушайте меня! Слушайте меня, черт возьми! — крикнул он задыхавшейся в ярости красавице.— Послушайте! Мы не отдадим ребенка Белле! Правда, Николай Николаевич? Девочка пусть пока побудет с нянькой. Вероника, не бойтесь. Вы едете ненадолго. Я знаю, как вас вытащить! Я, Авенир Можаев, обещаю вам, что не пройдет и трех дней, как я все выясню и вы опять будете свободны! Слышите?!

— Только не Белле! — зашептала в отчаянии маленькая красавица, мелко тряся головой в знак согласия.— Все, все возьмите — только не Белле! Если надо — я сознаюсь, только не Белле!

Глаза ее расширились, ноздри раздувались, дыхание стало хриплым.

— Да ты, милая, кокаинчиком не балуешься ли? — нежно спросил ее Монумент и бережно, как собственность, повел к выходу, не выпуская из лап.

IV

— Молодец, хорошо блефовал! — похвалил Авенира Монумент, когда оформил задержание и сдал белую как мел Веронику некрасивой женщине в милицейской форме.— Хуже нет, чем бабские истерики. А так доставили как миленькую, даже тушь не потекла!

— Я не блефовал,— рассеянно ответил Авенир.— Я думаю, ты ее сегодня выпустишь.

— Думай, думай! — развеселился Монумент, помахивая пакетом с барсеткой.

— Где сейчас Чен?

— Дает показания моему стажеру, а что?

— Часто люди отвечают на вопросы не потому, что знают ответы, а лишь потому, что их спрашивают! Я хочу тебе кое-что показать…

Подобно сомнамбуле, впадая в состояние, близкое к трансу, Авенир проследовал длинными коридорами управления к кабинету Монумента. На столе перед угрюмым маленьким вьетом разложили три портфеля и папку.

— В какой из папок были деньги, Чен? — устало и печально спросил Авенир, глядя в блеклые глаза вьета.

«Они с Айни очень похожи,— в который раз подумал он.— Глаза темные, без блеска».

Вьет будто не слышал вопроса, глядел перед собой. Лишь губы сжал.

— В какой из этих папок лежали деньги?! — крикнул в ухо Чену молодой стажер Монумента, одетый в форму курсанта милиции.

Вьет чуть поморщился, быстро ткнул пальцем в новый портфель начальника отдела, позаимствованный для проведения следственного эксперимента, и тотчас отдернул руку.

— Выйди на минуточку,— помрачнев, сказал Авениру Грешников.— Умеешь ты испортить настроение!

Переполняемый догадками и предчувствиями Авенир вышел в коридор и увидел присевшего на край деревянного откидного кресла старого вьета. Лысеющая на макушке голова старика мелко тряслась, но лицо оставалось спокойным и приветливым. Он слегка поклонился Авениру, но вставать не стал.

Вскоре в коридоре появился успокоенный Грешников.

— Все в порядке! Вьет только подрывал бомбу, а брал деньги Трофим! Поэтому он не помнит, в чем они лежали!

— Неужели ты сам в это веришь?

— А что? Очень правдоподобно! Спасибо, что подсказал, а то на суде всплыло бы — нехорошо!..

— Что здесь делает старик?

— Старик? — Грешников оглянулся.— A-а… Наверное, пришел просить свидания с сыном.

— Чен — его сын?!

— Ну да, а что? Опять прозрение? Это правда, я документы видел…

Не слушая больше Грешникова, Авенир, задыхаясь от волнения, вернулся к старику, привставшему все же ему навстречу.

— Айни — ваша дочь? — яростным шепотом спросил он старого вьета.— Чен — ваш сын, значит, Айни — ваша дочь?! Ведь они брат и сестра!

— Дочь, да,— закивал старик.— Хорошая дочь.

— И вы прислали свою дочь ко мне, как… Как…— Можаев не находил слов.— Что вы за люди?! Что за народ?!

— Мы несчастный народ, Авенир Аркадьевич,— с достоинством проговорил старик.— Я послал ее к вам, чтобы она осталась… Мне не следовало этого делать… Но я всего лишь отец… Я хотел ее спасти.

— Вы лжете! — воскликнул Авенир.— Я видел, как вы вынуждали ее написать это гнусное заявление!

Старик улыбнулся детской наивной улыбкой:

— Я знаю… Айни рассказала мне… Вы не поняли, Авенир Аркадьевич. Я убеждал ее бежать к вам… Мне стыдно в этом признаться, но это так. К сожалению, наши дети, как и ваши, не всегда делают то, что велят родители…

Пораженный Авенир побрел прочь.

— Что с тобой? — удивленно спросил Монумент и поморщился.— Да, совсем забыл про это заявление… Сейчас, расквитаюсь быстренько с делами и придумаем, как тебе помочь.

— Не надо,— покачал головой Авенир.— Сегодня хозяин вьетов сам все исправит.

— Ну-ну,— буркнул Грешников.— Ты бы температуру померил. Вид у тебя… И жаром пышешь, как от печки. Мы к твоей девице поедем?

— К какой?

— Которую Петруша пытался изнасиловать и которую ты от меня скрыл. Забыл, говоришь?

— Это уже не столь актуально, но поехали… Для полноты картины.

— Я вас не понимаю, кудесник. То все бросай и лети к ней, то уже не актуально! А кто тебе адрес пострадавшей дал? Небось твой болтливый сержант, который мне звонил?

— Никто не давал… Я увидел в книге — и запомнил…

Грешников балагурил всю дорогу. С тем же веселым настроением он кулаком надавил кнопку звонка — и по его звучанию оба поняли, что дверь в квартиру не заперта.

— Нет! — вскричал Грешников.— Только не это! Хватит! Все уже так хорошо сложилось!

— Боже мой! — встревожился Авенир, дергая себя за волосы.— Ведь этого же не должно было быть!

В голове его опять все смешалось. Они осторожно вошли.

Увы! Худшее, что могло случиться, случилось. На полу распласталась, раскидав голые ноги, молодая женщина в желтом халате. Лица ее, закрытого длинными русыми волосами, не было видно. Монумент осторожно переступил через длинные ноги, нагнулся и пальцем приподнял волосы.

— Задушена… — Он заботливо отстранил пораженного Авенира.— Не смотри, раз ничего не забываешь. В лицо не надо смотреть. Она еще мягкая совсем! — Он потыкал пальцем в щеку женщине, сунул ладонь ей под халат.— Даже немного теплая! Полчаса, час от силы! Здесь все свежее! Ничего не трогай, на выход!

— Пока мы были в управлении с Вероникой… — бормотал Авенир.— Боже мой, я опять ошибся!

— Погоди, приведу соседей! — сказал Грешников.— Может, это не хозяйка квартиры, а кто еще…

— Мне что-то плохо… Я пойду, посижу у подъезда…

— Валяй, конечно. Ты, видно, никогда на скотобойне не был.

— Какое это имеет отношение?..

— Как тебе сказать… Все мы скоты. Только в разной степени. Иди, а то стошнит — запах отобьешь, собака работать не сможет.

Авенир побрел было, шаркая ступнями, но тут же вернулся:

— Позвони, пожалуйста, Отцу Никону. Где он сейчас?

Монумент пристально поглядел на Можаева — и позвонил.

— На месте он. В доме Низовцевых. Поминками руководит. Белле дурно после похорон Петруши.

— Ничего не понимаю. Я полный кретин… Нет, хуже. Я — сантехник!

Он в отчаянии махнул рукой и спустился вниз, присел на лавочке у подъезда. Сидел, тупо смотрел на солнышко, на жирных голубей и вертких воробьев, клевавших что-то у ног старухи с мешком семечек. Вскоре прикатила опергруппа с розыскной овчаркой. Собака взяла след и, вырывая поводок, привела молодого кинолога прямо к Авениру.

Можаева тут же красиво и мощно скрутили и уложили под дулом пистолетов лицом на асфальт, но выскочил Грешников и досадливо махнул толстой лапой:

— Бросьте, это свой! А ты чего молчишь! Сейчас бы загребли — и все!

— Мое место в тюрьме… — меланхолично произнес Можаев.

— Ты, милок, туда попадешь, если не будешь старших уважать! — раздался вблизи скрипучий голос.— Ну, какого ляда ты на меня не смотришь?! Ору-ору, машу-машу руками, как пугало огородное! Небось, если б молодка была — за версту бы прискакал!

— Нина Петровна! — вскричал пораженный Можаев.— А вы что тут до сих пор делаете?! Ведь я вам уже третий день не плачу!

Старуха, отдуваясь, уронила мешок с плеча и поправила платок:

— Семечки хорошо пошли, я ж тебе говорила. Да ты меня не слушаешь! С семечками что хорошо — бегать ни за кем не нужно. Покупатели сами ко мне идут. А у меня ноги больные, мне это в облегчение. А по барышу тож на тож выходит…

Через пять минут Можаев с Грешниковым на всех парах неслись к дому Низовцевых.

— Лизуантус… — бормотал под нос Авенир, развалившись на сиденье, сбросив туфли и задрав громадные ступни в дырявых носках на приборную панель.— Лизуантус…

Голова его кружилась. Было легко. Он посмотрел в зеркало заднего вида и продекламировал:

— Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех тупее, всех ленивей и глупее? — Потом почесал длинным пальцем курчавый затылок, посмотрел на оперативника Грешникова и закончил опус: — И мне зеркальце в ответ: ты придурок, спору нет! Но живет еще на свете вот таких еще две трети!

Грешников, не поняв смысла стишка, поглядывал на него с сомнением.

— Ты имей в виду — у людей два покойника в доме. Они со связями… На генерала прямо выходят! Ты, может, лучше мне все сначала объяснишь? А то испугаешь ненароком — а меня взгреют! У меня сейчас наклевываются хорошие перспективы по службе, я залетать не хочу!

— Лизуантус… Я тебе не скажу, потому что ты все испортишь! Ты сделаешь это по-плебейски!

— Это что значит? — приготовился обидеться Грешников.

— Как полицейский.

— Ну, это не так плохо… Только шеф разбираться не станет… Он у нас все делает по-плебейски…

— Дай, пожалуйста, телефон! Мне попутно нужно сделать пару звонков. И прекрати пресмыкаться перед начальством. Это недостойно русского человека… Но он всегда это делает.

V

Поминки только что кончились. Немногочисленные гости, знавшие Беллу и Петрушу, разъехались по домам. Дверь открыл сам Николай Николаевич, на удивление воспрянувший духом и жизнерадостный. Должно быть, от сознания исполненного гражданского долга. На рукаве его еще осталась траурная повязка.

— Белла отдыхает,— сказал он негромко.— Даже ее железные нервы не выдержали. Дочка Вероники с няней. Похороны прошли очень достойно, молодежь была…

— У нас важные новости, Николай Николаевич! — перебил его нетерпеливо подпрыгивавший Авенир.— Давайте пройдем поскорее в кабинет!

В кабинете Авенир замер, прикрыл голубые глаза, пятерней взъерошил волосы. Он вел себя как режиссер на съемочной площадке. Отец Никон и Грешников смотрели ему в спину: Никон — серьезно, опер — недоверчиво.

— Так! — обернулся к ним Можаев.— Вы, Николай Николаевич, сядьте, пожалуйста, вот сюда! А вы, товарищ оперуполномоченный, встаньте, пожалуйста, вот здесь! Дайте мне реквизит, будьте добры!

Решительно сдвинув в сторону письменные приборы и прочую канцелярию покойного Низовцева, Авенир разместил в центре столешницы изъятую в квартире Вероники барсетку, а рядом с ней — деньги. За неимением указки взял из письменного прибора авторучку.

— Всем хорошо видно? Тогда начнем. Вот это перед вами, уважаемые господа, деньги. Сто тысяч долларов — немаленькая сумма. Для меня, во всяком случае. Сумма, заставляющая поволноваться мое неискушенное в соблазнах сердце!

Грешников заерзал и приготовился что-то сказать.

— Попрошу не перебивать! Но есть люди, которые, в отличие от меня, закалены в финансовых битвах. Они знают цену деньгам, но деньги для них лишь средство. Один из них среди нас — это уважаемый Николай Николаевич.

Отец Никон смотрел на Авенира весьма сурово. Иконописное лицо его закаменело, зубы сжались.

— Николай Николаевич человек не бедный, нет, но и не настолько богатый, чтобы самому вести дела. Несамостоятельный, как точно подметила сегодня с утра Белла Александровна. И вот он предпринимает некоторые усилия, чтобы повысить свой статус. Всю эту неделю некто неизвестный через подставных лиц активно скупает ценные бумаги торгового дома Низовцева. Ведь они после гибели хозяина упали в цене, не так ли?

Отец Никон несколько отмяк и смутился.

— Мертвых не вернешь, а бизнес есть бизнес,— пробормотал он.— Надеюсь, вы не осуждаете меня за это?

— Это не наше дело! — великодушно отмахнулся Авенир, упиваясь своей ролью.— Хотя занимать пост финансового директора и при этом скупать акции собственной компании втайне от хозяев — есть в этом нечто нечистоплотное. Но мы начали с достоинств Николая Николаевича. Главное его достоинство — благоразумие. Он зажиточен, но небогат, деньги бы ему ох как не помешали — и при этом он не берет ни копейки, простите, ни цента из наличествующей зде-есь,— Авенир авторучкой обвел в воздухе пачки купюр,— суммы!

— Я вас не понимаю,— насторожился Отец Никон.— Поконкретнее, пожалуйста!

— Да, Можаев, ближе к телу! — буркнул, волнуясь, Грешников.— Помни, о чем я тебя просил!

Авенир прошелся по залу. Лицо его горело, глаза сияли восторгом. Он вытер испарину и продолжил:

— Мой коллега, почту за честь для себя эти слова, мой коллега сегодня в машине утверждал, что у него есть глаза,— Авенир спародировал жест Грешникова, потыкав себе в глаза пальцами,— уши,— он оттопырил оба уха,— и он не может не верить этим органам чувств. Он не силен в философии и незнаком с учением агностицизма об относительности знания — иначе он не был бы так уверен в себе. Вот перед нами барсетка, прошу простить за непонятное слово в великом русском языке. Все наши органы чувств указывают нам на то, что этот предмет был похищен злоумышленниками, убившими Юрия Карповича Низовцева. Не так ли?

Он лукаво взглянул на Грешникова.

— Ты и сам это видел! — вскричал Монумент.

— Видел. Но теперь я берусь доказать, что эта барсетка и деньги, в ней хранившиеся, никогда не попадали в руки злоумышленников. Точнее, они из них никогда не уходили. Не так ли, Николай Николаевич?

Авенир, прохаживаясь по кабинету, остановился перед Отцом Никоном, покачнулся с пятки на носок, наклонился и заглянул ему в лицо. Тот упорно смотрел прямо перед собой.

— Когда вы на свалке показывали место, куда Низовцев якобы должен был спрятать деньги, меня прямо-таки поразила легкомысленность всей затеи,— добавив металла в голос, вновь заговорил Авенир.— И место было выбрано неудачно, чересчур близко к дороге, почти на виду, и вообще, что за глупая придумка — оставлять на свалке без присмотра такую сумму! Все, что угодно, могло с ней случиться! У денег, знаете, есть такое странное свойство: как только они остаются без присмотра, с ними обязательно что-нибудь случается! А Юрий Карпович не производил впечатления человека легкомысленного, очень даже наоборот! И это свойство денег, судя по его карьере, ему было хорошо известно. И вот я подумал, заметьте, Григорий, подумал! А не проще ли было Низовцеву подменить эту злосчастную барсетку? Первую с деньгами, показав ее предварительно всем заинтересованным лицам, оставить в руках доверенного человека, в машине, а вторую, пустую, взять с собой? А?

Отца Никона точно столбняк пробрал. Он сидел прямо, не шелохнувшись. Грешников напряженно морщил лоб, с трудом поспевая за интригой.

— Думаю, так оно и было,— тихо продолжил Авенир.— Юрий Карпович подстраховался на все случаи жизни, даже на случай ограбления. Ведь денег в его симпатичном портфельчике не было. Они были у вас, Николай Николаевич. В вашей машине. Он их вам сам отдал. А что было в барсетке, которую вы дали Низовцеву? Ответ очевиден, друзья мои. Там была бомба. Он нес ее в собственных руках — и не догадался заглянуть внутрь, а скорее всего, просто не решился в присутствии прочих. Да и какая ему была в этом нужда, если он получил портфельчик из рук надежного, проверенного временем компаньона? И едва он скрылся из виду, вы в кармане нажали кнопку радиовзрывателя. Конечно, вы рисковали, потому что с Низовцевым пошел охранник. Ваша задача усложнилась: надо было, чтобы оба погибли на месте. Оттого вы и взорвали их тотчас за поворотом, пока они еще оставались рядом.

Отец Никон вдруг встрепенулся, будто очнулся от спячки, потер тонкие пальцы и натянуто улыбнулся:

— Да постойте же, бога ради, Авенир Аркадьевич! Вы нас всех просто заворожили своим представлением, и себя самого в том числе! Я никак прийти в себя не могу! Это же все ваши выдумки! Неправда! Они просто дьявольски правдоподобны — но все было не так, смею вас заверить!

— Одну минутку, Николай Николаевич! В начале своего краткого экскурса в бездны человеческой низости я обещал до-ка-зать, что это было так! Пока я только рассказал, как это было. А сейчас я продемонстрирую вам доказательство, неопровержимое, как доказательство теоремы Пифагора. Смотрите внимательно! В руках у меня осколок, извлеченный из тела несчастного Михалыча. Вы помните этот осколок, Григорий?

Монумент кивнул. Отец Никон слегка сощурился, вглядываясь.

— Видите — он несколько странной формы. Он отличается от прочих осколков.— Авенир побрякал кусочками металла в пакетике.— Посмотрите сюда, пожалуйста, и вам все станет ясно без слов.

Бережно держа осколок длинными пальцами, он приложил его к барсетке, стоявшей на столе. Грешников ахнул.

— Да, мой друг! Всего лишь скоба от такого же симпатичного замочка! Я думаю, ваши эксперты без труда установят идентичность этих изделий. Вы не находите, Николай Николаевич, что этот кусочек металла весом в полграмма утяжелил мою вербальную версию до критической массы, за которой — переход из мира выдумок в мир реальностей?

Отец Никон, опустив голову, несколько раз кивнул — и вдруг проворно вскочил и выхватил пистолет. Но не зря Авенир расположил Монумента прямо за спиной у главного героя. Грешников тотчас, едва блеснул ствол оружия, кулаком одной руки ударил по пистолету, а второй схватил Отца Никона за загривок той самой мертвой хваткой, которой недавно держал Чена. Только у Николая Николаевича не было сноровки и мужества, чтобы вырваться. Он скорчился и покорно замер под тяжелой рукой опера. Авенир поднял с ковра упавший пистолет и, продолжая ходить, положил его подальше от Никона, в кресло у входа в кабинет.

— А как же этот мордатый Толян? Он же видел кого-то на свалке! Кто-то же огрел тебя по башке! — воскликнул Грешников, потрясая безвольным телом Николая Николаевича.

— Я думаю, Толян был заодно с Никоном,— ответил Авенир.— Он был тупым и самолюбивым. При Низовцеве ему ничего не светило. Он сам меня ударил, а потом притворился, будто стреляет во вьета. Заметая следы, Никон подорвал его в домике у того подрывника. Я невольно подыграл ему очень удачно — и мы потеряли свидетеля!

— Кто же заминировал дом?

— Не знаю… Возможно, сам подрывник. А потом его убили. У нас есть человек, который поможет разобраться в этом. Это Витек. Он человек Никона. Я понял это вчера, когда Николай Николаевич пытался скрыть от меня его фотографию.

— Это Никон послал Витька напасть на тебя?

— Думаю, да. Он боялся, что мне бросится что-нибудь в глаза. Он вообще многого боялся.

— А Вероника? — уныло спросил Грешников.

— Ты сам все видел. Веронику тебе придется отпустить. Никон подбросил в ее квартиру деньги, подсунул в пакет украденную из дому сережку, чтобы заменить отсутствующие отпечатки пальцев. Ведь отпечатков Вероники там не было?

— Вообще никаких отпечатков,— мотнул квадратной головой Грешников, отчего тело Отца Никона, почти повисшее в воздухе, колыхнулось в его руке.

— При этом он изображал страдания неразделенной любви к Веронике, весьма искусно изображал. А когда вьет сделал фальшивое признание и назвал Веронику заказчицей, Никон ловко вывел нас на квартиру, заранее зная, что мы в ней найдем.

Николай Николаевич застонал, подавая признаки жизни:

— Больно… Пустите наконец!

— Больно? — удивленно спросил Грешников, потряхивая его.— Нет, милый, это еще не больно. Вот поедем к нам, я расскажу ребятам, что это ты угробил Михалыча… — Он швырнул его в огромное кресло, как тряпичную куклу.

Авенир жадно пил воду с ладони, черпая из маленького аквариума. От долгой напряженной речи у него пересохло в горле.

— Постой! — воскликнул Грешников.— Еще Петруша и сегодняшняя девушка! Это для чего?

Можаев остановился перед скрючившимся в кресле, злобно поглядывавшим снизу вверх Отцом Никоном, качнулся с пятки на носок:

— Об этом, я думаю, нам расскажет хозяин вьетов.

Никон злорадно ухмыльнулся, изящно покрутил пальцами в воздухе у виска:

— Вы дурак, Можаев. Вы так ничего и не поняли! У вьетов нет хозяина! У вьетов есть…

Договорить он не успел. В кабинете загрохотали выстрелы.

VI

Белла, войдя неслышно и выхватив из кресла пистолет, стреляла, как вчера в парке, держа оружие обеими руками и с каждым выстрелом шагая к жертве. На ней было надето черное закрытое платье с длинными рукавами, голова была обвязана синим полотенцем на манер тюрбана. Глаза ее горели, руки и губы тряслись — но то ли вчерашняя практика помогла, то ли дневное освещение способствовало, только первая же пуля угодила Никону в макушку. Он дернулся и упал вперед, открывая спину. И в эту узкую спину, обтянутую безупречным костюмом с траурной лентой на рукаве, Белла и всаживала пулю за пулей, открыв рот, приговаривая нечто неслышное за пальбой.

Грешников сунулся было к ней, но угодил в сектор стрельбы и тотчас шарахнулся в сторону, в глубь кабинета, мощной рукой увлекая за собой Авенира. Воняло порохом. Стреляные гильзы вылетали, кувыркаясь, одна за другой, пока наконец затвор не лязгнул и не замер в отведенном положении на стопоре. Белла расстреляла всю обойму, до железки. Безжизненная спина Отца Никона представляла собой кровавое месиво. Белла опустила дымящийся пистолет, потом выронила его и покачнулась. Грешников с Авениром бросились к ней, подхватили под руки и вывели из кабинета. Снизу уже бежали встревоженные охранники и домашние.

— Дело сделано… — мрачно и торжественно шептала она.

Ее провели в небольшую комнату возле опустевшей спальни Петруши, которую она занимала с тех пор, как после гибели Низовцева-старшего перебралась жить поближе к сыну. Кабинет тотчас закрыли по распоряжению Грешникова, приставили охрану, вызвали врача и милицию.

Белла, полулежавшая на маленькой софе-оттоманке, приподняла голову и хрипло спросила у Авенира, облизывая запекшиеся губы:

— Я попала в него?

— Несомненно,— мрачно прогудел Монумент.— Все восемь раз. Но мозг не задет.

— Петруша отомщен! — радостно вздохнула она и откинулась на подушку.

— Уж не знаю… Никон собирался назвать его убийцу, а теперь…

— Кто бы ни был исполнителем, он лишь орудие… Я покарала того, кто желал смерти моему сыну…

— Еще не все потеряно! — воскликнул Авенир. Он стоял у окна, принюхиваясь к замечательно красивым бело-голубым цветам с нежным и сильным запахом.— Лизуантус!

— Что это, наконец, значит? — раздраженно спросил Монумент.

— Я сказал, что хозяин вьетов ответит на все наши вопросы. Отец Никон поправил меня и сказал, что у вьетов нет хозяина. Что же он имел в виду, Белла?

— Не знаю! — мрачно ответила персиянка, сжав виски худыми пальцами.— Оставьте меня!

— Скажите, Белла, вы прежде ведь преподавали английский? Братец Кролик, Братец Лис?

— Ну и что? — высокомерно спросила женщина.

— Лизуантус! Вам известно это название? Должно быть, известно, вы же любите цветы. Это индийский вьюнок. У него есть какое-то другое название, но я его не запомнил, как ни странно. Вот он, лизуантус, у вас в комнате, в замечательной вазе старого саксонского фарфора. Изумительный запах! Этот запах я запомнил в клубе, когда познакомился с Трофимом, и потом вновь почувствовал его здесь, в этом доме. Но я не знал, что мне искать. Я облазил весь Ботанический сад, Белла, пока не отыскал его.

— Да, я люблю цветы,— угрюмо сказала Белла, наливаясь новой силой, будто заряжаясь после вспышки.

— Так что же имел в виду несчастный Николай Николаевич, когда так патетически произносил свои последние слова? У вьетов нет хозяина, у вьетов есть… Что же у них есть?

— Мне это уже неинтересно!

— У вьетов есть хозяйка, Белла Александровна. Вот что хотел сообщить нам Отец Никон, когда вы ему помешали. Впрочем, ведь вы не Александровна. Это вы сами мне так назвались. Вы Белла Андреевна Кириллова, так вас знают в школе, где вы учились. Я видел в ваших руках выпускной альбом. Кириллов Андрей Андреевич из деревни Серьги — ваш отец? Где он? Что с ним?

— С ним все в порядке,— беззаботно и даже почти весело ответила Белла.— Я пристроила его сторожем в детский лагерь на лето.

— Ни хрена себе! — воскликнул Монумент и почесал затылок.— Это что еще за хрень получается?!

— Это же не преступление,— пожала плечами Белла.— Он в очередной раз напился, сжег избу, едва сам не сгорел…

— Значит, вы хозяйка вьетов?! — воскликнул Грешников, не сводя с нее глаз.

— Я? С какой стати! — засмеялась женщина и, потянувшись, сбросила с влажных черных волос синее полотенце.— Я понятия не имела, что имя моего отца где-то использовал этот проходимец! — Она кивнула в сторону закрытого кабинета.— Я в этом клубе была лишь однажды, когда искала Петрушу. Авенир Аркадьевич меня там видел и напридумывал бог знает что!

— Нет, Белла Андреевна! Тогда вы удачно обвели меня вокруг пальца, как, впрочем, и вчера ночью, в парке. Но лизуантус! Этот цветок в оранжерее покупал только один человек. Имя его неизвестно, зато известны адреса доставки. Это была ваша квартира, Белла, потом вот этот дом и клуб «Дети Сиама». Вы хозяйка вьетов. Муравьиная матка. Должен сказать, что я восхищаюсь вами… В определенном смысле.

— Это в каком же? — теряя легкомысленный тон, поинтересовалась женщина.

— О женщины, как вы любите комплименты! Я поражен вашей душой, вашим характером, тем, как вы смогли покорить сердца и души своих подданных. Ведь они идут в буквальном смысле на смерть ради вас! Чен на глазах у всех сбросил Трофима с крыши только ради того, чтобы сохранить ваше инкогнито. Чтобы насытить вашу ненависть к Веронике, он взял на себя убийство Низовцева и назвал ее заказчиком. Ни за какие деньги современный человек так не поступит. А его отец, старый вьет, отдавший своего сына на муки ради вас? А… другие?

Авенир подумал об Айни, но запнулся. Однако Белла хорошо поняла его.

— В конце концов,— сказала она равнодушно, потягиваясь и присев на оттоманке,— все здесь говорится бездоказательно и без протокола. Почему бы и не поболтать ради удовольствия? Говоря «другие», вы подразумевали ту бедную несовершеннолетнюю девушку, которую растлили? Это ужасно… Я была потрясена, когда узнала. Как вы могли, Авенир Аркадьевич!

Голос ее был холоден и полон жестокой насмешки.

— Это вы растлили ее! — вскричал Авенир.— Вы используете их в своем клубе!

— Я их спасла! — гордо выпрямилась Белла.— Вы можете предложить им что-нибудь еще? Читать морали просто, дать шанс выжить целому народу, пусть и маленькому,— гораздо сложнее! Когда Низовцев привел эту шлюшку и выгнал меня, швырнув мне жалкую подачку, мне давали много разных советов, как вложить эти деньги, но ни один мне не нравился. Я нашла этих людей в деревне под Кировском, у родственников, точнее, даже под деревней, в овраге, где они жили в норах, точно звери. Я привела их сюда, выкупила для них дом, помогала им с работой! Я вложила деньги в них — и не ошиблась! Они очень благодарные сердца! Более того — они преданны и полны самопожертвования, чего нет теперь ни в ком из нас! Я не матка их, как вы изволили выразиться. Могу сказать, что за свои деньги я стала королевой маленького народа. Я заслужила это!

— Видишь теперь,— сказал Авенир, обращаясь к потрясенному Грешникову,— почему так важно было, что вьет защищал меня от Витька? Нужно было любым путем скомпрометировать Веронику. Этого могла хотеть только женщина. Скажите, Белла, вы сговорились с Николаем Николаевичем?

— С этим ничтожеством? — усмехнулась королева вьетов.— Он сам догадался, когда вы назвали фамилию моего отца. А я догадалась, что у него рыльце в пушку, когда он с охранником стал валить убийство Низовцева на вьетов. Уж мне-то доподлинно известно было, что мои люди тут ни при чем!

— Да уж, вы замечательно понимали друг друга без слов…

Наступило молчание. Присутствующие собирались с мыслями. Авенир не мог оторвать взгляд от Беллы. Она встала у окна, стройная, холодная, величественная. Настоящая королева. И все же он не мог отделаться от ощущения, что она безумна.

— Вы, наверное, очень одинокий человек,— сказал он.

Она дернула плечом, будто говоря: «Как все короли!»

— У вас ведь и в школе не было друзей, правда? Вас не любили за высокомерие, Белла. Но теперь с такими подданными вы далеко пойдете!

— Не надо иронизировать, Авенир Аркадьевич! Да, у них свои, несколько необычные законы, но я не мешаю им жить так, как им хочется. Наоборот, я только помогаю. Эти маленькие люди могут отдать только свою жизнь — зато они отдадут ее не задумываясь, не прибегая к белым билетам и прочим ухищрениям. Они отдадут жизнь за то, во что верят, а верят они в меня! Ни за какие деньги вы не купите это!

— Но ведь пройдет время, они ассимилируются, изменятся…

— Не очень-то хотят их ассимилировать. Это даже на вашем примере видно. Впрочем, пусть даже так. На мой век их преданности хватит.

Тут в тишине раздался густой кашель. Опер Грешников трубно прочищал носоглотку.

— Все это очень интересно,— сказал он, спрятав большой носовой платок.— Однако поясните теперь мне, простому тупому питерскому оперу, вы, оба гения, раз вы нашли общий язык: кто и за что убил парня?

Персиянка в черном траурном платье по-прежнему стояла у окна, не оборачиваясь и не глядя на присутствующих, скрестив худые руки на груди.

— Белла, это к вам вопрос,— сказал Авенир и, не дождавшись ответа, пояснил Монументу: — Петрушу убили вьеты. Ищи девушку-вьетку, стриженную под ежика. Они при этом похожи на двенадцатилетних мальчиков. Возможно, ей осветлили волосы перекисью водорода или, может быть, надели парик под кепочку. Был среди детей смуглый мальчик с темными глазами и светлыми волосами? Вот видишь…

— Но за что?! — вскричал Монумент.— Почему?

— Я думаю, это тайны материнского сердца,— пожал плечами Авенир.

— Он мог бы стать наследным принцем,— мечтательно и протяжно произнесла Белла.— Я хотела подарить ему власть над сотнями сердец, а он предпочел эту проститутку. Он оказался недостоин их… Недостоин моей мечты. Мне очень жаль его. Я должна была принести эту жертву ради своего народа. Вряд ли вы меня поймете.

Монумент за спиной Беллы заглянул в лицо Авениру и выразительно покрутил пальцем у виска:

— Она чокнутая!..

— Мы понимаем, почему же,— сказал Авенир.— Мы даже кое-что сумеем доказать.

— Вы, Авенир Аркадьевич, вряд ли что-то успеете доказать. Насколько я разбираюсь в российских законах, вы скоро отправитесь в тюрьму с весьма скверной статьей. А потом мы и для вас что-нибудь подберем,— мило, будто девушка в магазине готового платья, улыбнулась она Монументу.— Как вам нравится обвинение в мужеложстве с задержанными?

Грешников шарахнулся от нее, как от ядовитой змеи.

— Белла Андреевна, поднимите, пожалуйста, манжету на рукаве,— попросил Можаев.

Она непонимающе взглянула на Авенира. Тогда он сам двумя пальцами откинул с ее запястья кружевную черную манжету. На коже вокруг руки явственно проступал красный рубец от веревки.

— Что это, Белла? Откуда это у вас?

— Не имею понятия… Может быть, когда венки несла…

— У вас каменное сердце. Вы ушли сегодня с поминок под предлогом нездоровья и, пользуясь нашей нерасторопностью, задушили ни в чем не повинную девушку. Только для того, чтобы сохранить свою тайну. В этот раз у вас не было под рукой безотказных убийц, и вы решились сделать все сами. Это вас и погубило.

— Это вы тоже никогда не докажете! Никогда! Стыдитесь!

— Докажем, Белла. В отличие от вьетов вы не безлики. У подъезда этой девушки всю неделю дежурил мой человек. Я уже потерял надежду вас там увидеть — и вот…

— Эта грязная старуха! — зашипела Белла, припоминая.

— Не такая уж она и грязная. Не грязнее некоторых. Но она уже опознала вас по портрету и непременно опознает при встрече. Я…

Королева вьетов остановила его резким взмахом руки. Она напряженно думала, кусая губы.

— Предлагаю сделку,— наконец решительно проговорила она, обращаясь к Авениру.— Дело против вас прекращается, а вы забываете, где я сегодня была. Виновных у вас будет достаточно! — предупредила она открывшего рот Монумента.

— Ни за что! — вскричал Можаев, заметив некоторое колебание Грешникова.— Мы не в Азии все ж таки, а в Европе, черт побери! Виновные должны нести наказание, а не безвинные! Должно же в России наступить царство закона!

Белла покачала головой:

— Боже мой, какой вы еще наивный ребенок…

— Минуточку! — вмешался Грешников — Вы по какому это праву, дамочка, здесь командуете? Сделку она будет предлагать! Это я тебе предлагаю сделку, слушай сюда! Завтра же… Нет, сегодня же твои поганцы-вьеты заберут свои заявления против моего гениального друга! Если они это очень проворно сделают, то, может быть… Повторяю, может быть, я растрогаюсь и оставлю на тебе только обвинение в убийстве гражданки Тишининой! Этого и так тебе по гроб жизни хватит! Но если они этого не сделают вовремя, я из кожи вылезу, а докажу, что ты организовала убийство собственного сына. Кроме того, ты ответишь за убийство Трофима и этого проходимца Отца Никона! Я подведу твою китайскую узкоглазую мафию и тебя саму под организацию преступного сообщества! Повешу на вас ченовскую наркоту! Мы от твоего змеиного королевства камня на камне не оставим! Я до генерала дойду, в конце концов!

— Мы обратимся к общественности! — выбросил ему в поддержку главный демократический козырь Авенир.

Королева вьетов скептически скривила тонкие губы:

— Я была о вас лучшего мнения, Авенир. Человек вашего уровня — и общественность… Вы, безусловно, талантливы, но ваш друг, он правильнее понимает механизм управления русскими людьми. Он бьет в точку. Я вынуждена согласиться, но при одном условии. Прежде чем забрать меня, вы дадите мне возможность увидеться с вьетами. Сейчас же!

VII

Через полчаса машина Грешникова остановилась в Евразии, перед входом во вьетскую обитель. Белла вышла из салона и остановилась на пыльной дорожке, прямая, сухая и строгая. Ни испуга, ни раскаяния не было в ее тонких чертах. Друзья-сыщики встали вплотную по бокам от вьетской королевы.

Поначалу ничего не происходило. Потом в окнах и коридорах появилось некоторое движение. Захлопали двери. Движение нарастало, стали слышны поспешные шаги многих ног по коридору и голоса. В вестибюле появилось множество черноголовых людей, молодых и старых. Вскоре они уже не помещались внутри здания и вынуждены были выйти на крыльцо, потом спуститься к дороге… Через пять минут темная многоголовая толпа сгрудилась в беспорядке и замешательстве напротив двух мужчин и высокой женщины в черном. Из толпы, поддерживаемый под руки Айни, вышел старый вьет. Ни он, ни его дочь даже не глянули на Авенира и Грешникова. Глаза их были устремлены только на свою королеву.

Белла сделала короткие распоряжения. Старик обернулся и громко сказал что-то на вьетском слабым дребезжащим голосом. Тихий вздох пронесся по толпе и покорно утих.

— Когда я вернусь, все будет по-прежнему,— сказала Белла, окинув взглядом свое маленькое королевство.— А сейчас идите.

И она поклонилась в пояс маленькому черноголовому народу. И весь народ, от мала до велика, поклонился ей еще ниже. И Айни со стариком поклонились тоже.

Потом королева что-то быстро сказала.

— Что она говорит? — спросил, вслушиваясь, Грешников.

Белла продолжала втолковывать нечто старику на вьетском, и он кивал.

— Прекратите, Белла Андреевна! — вмешался Авенир.— Говорите только по-русски! Это некультурно, в конце концов!

— Успокойтесь, Авенир Аркадьевич,— усмехнулась она.— Я даю им советы о том, как вести домашнее хозяйство в мое отсутствие…

— Григорий! Гриша! Забирай ее немедленно! Поехали, поехали!

Толпа вьетов зашумела, качнулась, сделала шаг вперед. Потом еще один, и еще…

— Нет! — подняла руку их королева.— Так мы все погибнем! Сделайте, как я сказала!

И она сама величественно села в маленький тесный автомобиль оперуполномоченного.

Грешников отвез и сдал Беллу женщине в форме и тут же подписал бумаги об освобождении Вероники.

— Не дай бог, если попадут в одну камеру! Хватит на сегодня покойников. А Вероника теперь — богатая вдовушка! Женись! — подтолкнул он локтем в бок Авенира.

Можаев покачал головой.

— Теперь, когда все кончилось, может быть, ты расскажешь мне про пустяк, который тебя тревожит? — спросил он Монумента.

— Придется! — вздохнул Грешников, поглаживая толстым пальцем морщины на переносице.— Понимаешь, я тут перенервничал с этим делом и решил кое-что проверить. В общем, я пошел в этот вьетский клуб и, чтобы не привлекать внимания, стал потихоньку играть по маленькой, чисто символически… Ну и проиграл кое-что.

— И что?

— Видишь ли… А, все равно надо сознаваться! В общем, я играл на твои деньги. На деньги с твоей кредитной карточки, которую дал Никон. Она у меня осталась с той поры, как я тебя из милиции вытащил.

— Откуда же ты номер узнал?!

— Ты же у нас гений! — хмыкнул Монумент.— Догадайся с трех раз. Но это еще не все. Когда деньги кончились, я вспомнил про твою золотую карту.

— Ну и как? — ехидно спросил Авенир.

— Ничего не вышло! Ее нельзя передавать! Аннулировали, гады, да еще вывели из клуба под руки, как шулера. Беда с этими азиатами! Ты извини, что так получилось.

— Это все? — сурово спросил Можаев.

Монумент потоптался с ноги на ногу, развел руками и сказал:

— Все.

И вытер вспотевшее квадратное лицо.

— Уф-ф! Даже полегчало.

Авениру Можаеву, безусловно, было жалко денег. Но какой же русский интеллигент признается в том, что деньги представляют для него такую же ценность, как и для всех прочих, не пораженных вирусом интеллигентности, людей?

— Это пустяки,— криво улыбаясь, сказал Авенир.— Дай мне двести рублей, выплатить премию моей старухе. И еще: ты теперь мой должник. Поэтому следующее интересное дело — мое, понял? Мне теперь без этого — не жить!

Монумент отсчитал ему денег, радуясь втихомолку, что так дешево отделался.

— Ты полагаешь, это дело закончено? — спросил он замечтавшегося Авенира.— Хотел бы я знать, что именно втолковывала Белла своим подданным на этом птичьем языке. Может, чтобы завтра скормили нас муравьям у себя в подвале.

— Может быть… — почти не слушая его, ответил Авенир.— Но этого мы или никогда не узнаем, или узнаем в ближайшем будущем. Воспримем такое положение как достойное испытание и будем жить и делать свое дело, не страшась угроз, как мужчины. Живи опасно, мой друг! Так говорил Заратустра.

Примечания

1

О приключениях Лехи Малинаржа читайте в книгах С. Лаврова «На золотом тельце сидели» и др.

Content

СЕРГЕЙ ЛАВРОВ
ПУСТЫРЬ ЕВРАЗИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

Примечания