Александр Даган

ДЕЛО БЕЛКИ

Глава первая

Ночь начиналась относительно неплохо. Взять хотя бы то, что горячая вода, которую обещали вырубить еще вчера, даже сейчас — во второй половине следующего дня — продолжала течь из крана. Благодаря этому я почти успел принять душ. Почти, так как в середине процесса коммунальные боги все же выполнили свое обещание, и шампунь пришлось смывать водой не менее холодной, чем та, в которой тонули пассажиры «Титаника».

Потом я разбил любимую чашку. Это также нельзя было считать неудачей. Во-первых, чашка являлась подарком моей бывшей. А если сам брак разбился, то с какой стати должно оставаться целым то, что о нем напоминает? Во-вторых, я как раз успел допить из этой чашки кофе. Согласитесь, собрать несколько осколков с сухого пола гораздо приятнее, чем выуживать их из сладкой ароматной жидкости, которую ты рассчитывал влить в себя, а не размазывать грязной тряпкой по всей кухне.

Наконец, в дополнение ко всем этим относительно мелким радостям, моя машина преподнесла мне более существенный сюрприз — она завелась. В принципе она и так делала это почти каждое утро. Но, как правило, сначала мне приходилось совершать вокруг нее массу ритуальных танцев — от получасового кручения стартера до вскрытия капота с последующим закапыванием бензина непосредственно в камеры карбюратора. В этот раз моя жигулевская недвижимость решила обойтись без предварительных ласк и практически мгновенно огласила двор ревом давным-давно пробитого глушителя. Теоретически его починка стоила не таких уж больших денег. Но однажды предательски сгоревший предохранитель неожиданно лишил меня возможности гудеть пешеходам. Тогда-то и оказалось, что рык смертельно раненного льва, раздающийся из выхлопной трубы моего автомобиля, работает гораздо эффективнее старого доброго клаксона. Заслышав его, с моей дороги разбегались не только двуногие, но и четырехколесные обитатели наших благословенных каменных джунглей, с изрядным опозданием понимая, что их вспугнула не иерихонская труба, а всего-навсего выхлопная.

Поблагодарив жигуль проникновенно ласковыми словами, вроде: «Ну ты даешь!» — я выкатился на улицу. И тут же подобрал первого клиента. Да какого! Мужик торопился в аэропорт. Обожаю подобные маршруты. Я уже давно заметил, что люди, которым предстоит пролететь порядка двух тысяч верст, не особенно торгуются, в какую сумму им обойдется проехать пятьдесят-шестьдесят километров. Тем более, если они торопятся. А мой пассажир не просто торопился. Он опаздывал. Как выяснилось позже, его подвело заказанное такси. Иначе такой пафосный гражданин никогда бы не удостоил поднятием руки видавший виды жигуль. Остановив меня царским жестом, он подозрительно покосился на ржавчину, которая при торможении осыпалась с машины на его штиблеты, и задал весьма двусмысленный в подобной ситуации вопрос:

— До Шереметьево доедем?

— С ветерком! — уверенно ответил я. И не соврал. В окнах жигуля было столько щелей, а в корпусе столько дыр, что ехать на нем без ветерка, завывающего в салоне, было просто невозможно. По свежему воздуху, проникавшему внутрь, моя машинка могла бы запросто считаться почти что кабриолетом. Вскоре пассажир на своей шкуре и остатках прически оценил, что такое прохождение зоны повышенной турбулентности, которая возникает не за бортом самолета, а непосредственно внутри автомобиля. Тем не менее в свой срок он все же оказался в аэропорту, а плата за проезд — в моем бумажнике.

К сожалению, назад пришлось отправиться пустым. Я, конечно, рисковый парень, но не настолько, чтобы пытаться подцепить клиента под носом у шереметьевской таксомоторной мафии. Гораздо разумнее было поскорее вернуться в город и вылавливать на окраинах пассажиров-одиночек, которым настолько надо куда-то ехать, что они готовы добровольно сесть внутрь машины, помечающей пройденный путь гайками также часто, как Грензель и Гретель хлебными крошками.

В результате всего через полчаса мои фары, одна из которых смотрела влево и вверх, а другая вправо и вниз, освещали путь где-то в переулках, в районе Фестивальной улицы. Возможно, опытные работники шашечек и баранки сказали бы, что я действовал неправильно. Но подвизаясь на ниве частного извоза всего пару месяцев, я твердо усвоил, что в модельном ряду прочих «бомбил» мой жигуль может выступить разве что в роли «У-2». А он, как известно, был ночным бомбардировщиком. Это значило, что для успешного выполнения задания «У-2» всячески избегал больших высот и ярко освещенных просторов. Наоборот, он заходил на цель крадучись, самыми темными углами и задворками, благодаря чему и бомбил удачно, и летчиков возвращал домой в целости и сохранности. Примерно такой же тактики придерживался и я. Ехал себе тихонечко и внимательно поглядывал по сторонам, высматривая, кого бы принять на борт. Тем не менее следующего гражданина я, к своему ужасу, принял вовсе даже на бампер. До сих пор не понимаю, как и откуда он возник. Только что передо мной была абсолютно пустая дорога, и вдруг — ба-бах! Машина словно врезалась в вековой дуб, который в секунду вымахал из-под земли прямо перед ее носом. Правда, дуб при столкновении с моим жигулем, пожалуй, все-таки устоял бы. А верзила, об которого я остановился, покачался-покачался, да и рухнул.

В панике я выскочил из машины и бросился навстречу своей судьбе. Не знаю, кому как, а я считаю, что сбить пешехода — это самый страшный ночной кошмар любого водителя. Не могу описать, как часто начинает биться у меня сердце, когда, повернув за угол, вижу какого-нибудь древнего деда, который медленно и неотвратимо выходит на проезжую часть с тем же решительным выражением лица, с которым он когда-то бросался под танки. Еще большую опасность представляют молодые мамаши, которые, вероятно, считают оживленную улицу чем-то вроде холодной реки. Они долго собираются с духом на тротуаре, а потом ни с того ни с сего без предупреждения кидаются в транспортный поток. Иногда при этом дамочки толкают перед собой коляску. Иногда, наоборот, тащат якорь в виде упирающегося во все сандалии малыша. В любом случае при виде такого зрелища моя водительская душа спешит отделиться от моего же водительского тела, да и от самого автомобиля. Так что все остальные действия, как-то: экстренное торможение, резкий поворот руля в сторону, а также многоэтажное обкладывание матом пешехода — я делаю на уровне автоматизма. Однако на этот раз автоматизм, увы, не сработал. Я смотрел под бампер своей машины и видел тело, которое вытянулось вдоль дороги примерно на два, а то и два с половиной года колонии общего режима. Вот и решайте после этого, кто в такой ситуации в большей степени жертва аварии — тот, кто уже лежит, или тот, кто еще только сядет? А в том, что сесть придется, я почему-то не сомневался. Не могу объяснить, какое чувство подсказало мне, что гигант, которого я сбил, уже не дышит. Просто от темного силуэта передо мной прямо-таки веяло смертью. Походкой приговоренного я вернулся к водительской двери, вынул из машины мобильный телефон, набрал «02» и услышал холодный, абсолютно лишенный какого бы то ни было участия или сострадания голос:

— Ключи!

Забыл упомянуть. Голос почему-то возник не из телефонной трубки, а откуда-то сзади. Обернувшись, я увидел перед собой восставшую во весь исполинский рост жертву наезда.

— Ключи! — хриплым мужским голосом повторила жертва. Спорить почему-то не захотелось. Не то что бы я всегда вот так просто готов расстаться со своей собственностью. Однако бывают такие минуты, когда жить хочется гораздо больше, чем гневаться и отстаивать свои права. По крайней мере именно в этот миг я почувствовал, что, кажется, такая минута наступила.

— В зажигании! — коротко информировал я нависшего надо мной громилу. — Колеса не подкачать?

Про колеса я, конечно, не сказал. Дыхания не хватило. Но, ей-богу, был готов и стекла протереть, и масло проверить, и даже лично подтолкнуть свою машину, только бы это «нечто» поскорее куда-нибудь уехало, сгинуло или на худой конец растворилось. В ответ здоровяк легонько взмахнул правой рукой, отчего все мои девяносто килограмм стремительно вознеслись над дорогой и, описав высокую дугу, рухнули в куст аж на противоположной стороне улицы. Там я и предпочел оставаться, слушая, как бугай, ругаясь на неизвестном мне языке, развлекается со стартером. Ну что тут скажешь? Я всегда знал, что самое надежное противоугонное устройство моего жигуля — это он сам.

Не представляю, сколько еще времени понадобилось бы громиле, чтобы найти подход к моей машине, но вдруг обстановка в переулке неожиданным образом переменилась.

— Ну что, Костлявый, попался?! — прозвучал с дороги торжествующий женский голос. В нем было столько энергии и жизни, что весь мой непонятный страх сам собой куда-то улетучился. На смену страху пришло любопытство, а следом накатили стыд и жгучая злость. «Да что ж это?! — внезапно вспыхнуло в голове. — Меня, понимаешь, куска хлеба лишают. А я тут разлегся!» С твердым намерением порвать недобитого бампером бугая я выбрался из кустов наружу, да так и остался стоять с разинутым от удивления ртом.

Верзила уже вылез из бесполезной машины и стоял посреди проезжей части, широко растопырив руки. При этом в правой он держал неизвестно откуда взявшийся здоровенный меч, рывками поводя им из стороны в сторону. Возможно, мне показалось, но меч был в ножнах. Рассмотреть точнее в тусклом свете фонарей было тяжело. Да к тому же на улице имелись вещи и поинтереснее. Например, совершенно невероятная девица. Начать с того, что барышня светилась. Вся. Открытые части ее тела мерцали серебристым светом, а футболка, джинсы и кроссовки сочились салатовым. В сочетании с невероятной красотой ей запросто можно было присвоить звание «Мисс Радиоактивность-2010». Кстати, как ни странно, громила действительно не спешил приближаться к девице. Видимо, в ней и впрямь было что-то опасное. Кроме люминесцентной барышни на здоровяка надвигались еще три типа. Двое с сетью. Но поскольку они подбирались сзади из темноты, об их внешности можно было сказать только то, что один был длинным и изящным, а второй коротким и почему-то в восточном халате. Третьим оказался Антон Павлович Чехов. Вылитый. Костюм-тройка, усы, бородка, даже пенсне. Вот только вряд ли настоящий Чехов мог бы так же лихо вращать и перебрасывать из руки в руку тяжеленный железный лом.

— Сдавайся, Костлявый! — снова обратилась к громиле девушка-светлячок. — Калечить не станем. Просто свяжем и отправим домой!

— Так я тебе и поверил! — отозвался здоровяк.

— Даю слово! — подтвердил обещание девушки Чехов. — Больно не будет.

— Кому? Вам? — осклабился Костлявый. — Ну это мы еще посмотрим.

С этими словами верзила крутанулся на месте и сделал выпад в сторону великого прозаика. Я не ошибся. Его меч действительно был в ножнах. Именно их здоровяк и метнул в противника. После чего развернулся к парочке, приготовившейся набросить на него сеть, и рассек ее обнажившимся клинком пополам. Короткий и Длинный явно не ждали атаки. Они попытались отскочить. Длинному это удалось, а короткий запутался в полах своего халата и повалился на землю. Тут бы ему и конец. Костлявый мигом оказался над поверженным противником и уже занес меч для смертельного удара. Но клинок в его руках повел себя как-то странно. Вместо того чтобы опуститься на жертву, меч, словно обладая собственной волей, рванулся куда-то за спину верзилы. И, как выяснилось, не зря. Пока Костлявый занимался мужчинами, пресветлая барышня извлекла неизвестно откуда толстый крепкий аркан и попыталась набросить его на плечи громиле. Если бы не своеволие меча, так бы и получилось. Однако клинок вовремя встал на пути взвившейся петли и молниеносным движением раскромсал ее на несколько частей. Остатки аркана упали на асфальт и, извиваясь, как змеи, поползли в сторону хозяйки. Девушка, тихонько ругнувшись, отступила назад.

— Ну что, взяли? — торжествуя, прохрипел Костлявый.

Ответа не требовалось. Сиятельная барышня пыталась поймать и связать вместе куски веревки. Длинного и Короткого вообще не было видно. А Чехов, как оказалось, до сих пор сражался с ножнами, которые сами собой атаковали его то с одной, то с другой стороны, пытаясь пробиться сквозь виртуозную защиту, которую двойник писателя демонстрировал своим ломом. Неизвестно, сколько мог бы продолжаться невероятный бой, но, видимо, верзиле понадобилась его собственность. Он вытянул руку с мечом в сторону Чехова, и ножны, словно нехотя прервав очередной выпад, вернулись назад и надели себя на клинок.

— И не лезьте ко мне больше! — подвел итог столкновению Костлявый и закинул меч за спину, но в тот же миг из темноты шагнули Длинный и Короткий. Длинный — выпуская стрелу из арбалета, а Короткий — выбрасывая вперед снаряд из пращи. Стрела с хрустом вонзилась куда-то под ребра бугая, а булыжник из пращи огрел его по лбу. Я уже было подумал, что стал свидетелем убийства. Но ничего подобного! Арбалетный болт, как и здоровенный камень, нанесли Костлявому не больший ущерб, чем бампер моего автомобиля. Но мало того, что этот монстр не был ранен, он еще и разозлился. Пока Длинный судорожно перезаряжал арбалет, а Короткий встал на четвереньки, пытаясь отыскать на дороге еще что-нибудь для пращи, верзила шагнул к моей несчастной машинке, одним рывком содрал с ее крыши крепко-накрепко прикрученный багажник и запустил им в незадачливых стрелков.

Тут уже настал мой черед возмутиться. Драка дракой, но никто не позволял ее участникам корежить мою собственность. Тем более что с ее помощью я вот уже два месяца пытался хоть как-то заработать себе на жизнь.

— Отойди от машины, сволочь! — заорал я и бросился на Костлявого. Момент оказался выбран на редкость удачно. Пока громила разбирался со стрелками, Чехов успел подобраться к нему поближе и как раз заехал Костлявому ломом под дых. Так что в момент атаки разоритель моего имущества стоял ко мне, во-первых, спиной, во-вторых, согнувшись. Благодаря этому я с разгону почти что влетел к нему на плечи. Честно говоря, мне казалось, что такой бросок должен был свалить бугая на землю. Судите сами, какими бы здоровыми вы ни были, когда на вас со всего маху наваливаются почти сто килограмм живого веса, на ногах устоять трудно. Трудно, но, как выяснилось, не невозможно. Костлявый не только устоял. Он еще и разогнулся. А потом стал хлопать себя здоровенными лапищами по спине, то ли желая добраться до меня, то ли пытаясь схватиться за рукоять своего страшного меча.

Большая часть московских таксистов имеет при себе индивидуальные средства защиты. Так было, есть и будет до тех пор, пока каждый идиот в этом городе не поймет, что машина с шашечками — это средство передвижения, а не мобильная касса взаимопомощи, по которой достаточно постучать кулаком, чтобы получить немного денег. К сожалению, эта простая мысль никак не укладывается в головах у дешевых городских хулиганов. Поэтому и я сам, и мои коллеги всегда имеют — кто под сиденьем, а кто в бардачке — какой-нибудь увесистый аргумент для разрешения спора хозяйствующего субъекта с тем гадом, который покушается на это самое хозяйство. Лично мне для этой цели больше всего нравится американский полицейский фонарь на четыре большие круглые батарейки. Мировая вещь. Прочная, надежная, увесистая. Идеально подходит и чтобы посветить, и чтобы засветить. Носится в специальной петле на бедре, откуда выхватывается с той же легкостью, с какой ковбои извлекали свои кольты сорок пятого и смит-вессоны сорок четвертого.

Понимая, что, если Костлявому удастся меня ухватить, жертвой аварии окажется уже не он, я лихо сорвал с джинсов свой фонарь и врезал им здоровяку прямо по темени. Удар был что надо. Мне даже кисть вывернуло. Однако на верзилу это не произвело ни малейшего впечатления. В ответ он, не глядя, закинул руку назад и вкатил мне мощнейшую оплеуху, такую, что если бы я чуть слабее захватил его шею, мигом оказался бы на асфальте. И тут со мной что-то произошло. Я стал дубасить своего противника с такой силой и частотой, будто в моей руке был не фонарь, а малый отбойный молоток «МП-16» — вес девять кг, энергия удара — сорок четыре джоуля. Это Костлявому уже не понравилось. Он зарычал, скакнул вбок и, откинувшись назад, крепко приложил меня о борт моей же машины. От удара в моем позвоночнике что-то хрустнуло, в нутре екнуло, а в голове зазвенело. Руки сразу же стали какими-то слабыми, если не сказать чужими. То есть чувствовать-то я их чувствовал, а вот держаться ими за шею противника уже не мог. Поэтому, когда Костлявый отошел от машины, я раненым кавалеристом безвольно сполз с его спины и остался лежать на теплом пыльном асфальте.

Не знаю, планировал здоровяк добивать меня или нет. Но тут дружная команда его странных недоброжелателей наконец-то перегруппировалась и предприняла вторую атаку. Что там происходило, я в точности не видел, потому как после полученных повреждений мне как-то больше хотелось в мягкую постельку или на худой конец под рентгеновский аппарат. Вставать же и получать новую порцию травм, несовместимых с жизнью или просто крепким здоровьем, как-то не улыбалось. Тем не менее чувство долга и попранного двухметровым гадом достоинства все же требовало какого-никакого отмщения, поэтому я, скрипя, перевернулся на живот и стал подниматься. Медленно. Как крейсер «Варяг» со дна на рейде Чемульпо. Правда, мне было все-таки тяжелее. «Варяг»-то поднимали японцы, а мне не помогал никто. При этом вокруг раздавались то тяжелые хрусткие удары, то чей-то рык, то сопение, то сдавленная ругань, перемежающаяся ценными указаниями:

— Вязы его, Васзя! — требовал чей-то голос с азиатским акцентом.

— Сам сеть держи! — огрызалась девушка, видимо раздраженная тем, что ее обозвали «Васзей».

— Секундочку, господа! — это явно произнес Чехов. — Сейчас я вам помогу.

— Дурак, не лезь! Пожалеешь! — предупредил в свою очередь Костлявый. И что было странно — «дурак» у него прозвучало не определением, а, скорее, как личное обращение.

В конце концов мне удалось, цепляясь за различные выступы родной машины, подняться на ноги и встать лицом к схватке. Однако бой к тому времени уже закончился. Светящаяся девица (правда, на тот момент ее яркость значительно поуменьшилась), Чехов и Длинный с Коротким, тяжело дыша, стояли над упакованным в сеть и туго перевязанным арканом телом Костлявого. На меня они внимания не обращали.

— Надо идти! — обратился к товарищам Чехов.

— А как этого понесем? — поинтересовался Длинный.

— Прозсто! — ответил Короткий. Он-то, как выяснилось, и был уже упоминавшимся азиатом. Маленький человечек шустро наклонился, поднял с асфальта лом, которым в начале сражения был вооружен Чехов, и попытался просунуть железяку между связанными лодыжками Костлявого.

— Ты это зачем? — властно спросила девица.

— Ноги-руки на палка. Палка на плечи и тащить! — не отрываясь от дела, объяснил азиат.

— Куда тащить? — продолжала допытываться светящаяся незнакомка. — До первого мента?

Стало понятно, что ситуацию встречи с органами охраны правопорядка Короткий не продумал. Он перестал пропихивать лом сквозь веревки, опутавшие беспомощного противника, но так и остался сидеть рядом с ним на корточках, видимо предавшись размышлениям.

— А может, — подал идею Длинный, — возьмем где-нибудь ковер?

— Тосьно, — оживился азиат, как видно понимавший рослого напарника с полуслова. — Обмотаем его в ковер. Если спросят, сказем — несем химтсиська.

— Ага, — радостно добавил Длинный, — круглосуточная. Такие бывают.

— Где? — девица уже не говорила, а почти шипела, как завидевшая собаку кошка. — Где вы собираетесь взять ковер в два часа ночи?

Длинный и азиат озадаченно переглянулись.

— Нужен транспорт! — резюмировал Чехов. И тут вся компания, словно по команде, повернулась ко мне.

Глава вторая

Признаю — я человек неразумный и непоследовательный. Нормальный гражданин наверняка сделал бы все от него зависящее, чтобы поскорее отвязаться от тех странных личностей, с которыми я столкнулся на темной улице. И уж он-то точно ни при каких обстоятельствах не стал бы помогать запихивать в свой багажник такой опасный груз, как связанное тело неизвестного громилы по кличке Костлявый. В общем-то и в моей голове мелькнула мыслишка, что на фиг мне нужны все эти приключения? Но в том-то и суть, что на самом деле я всегда только их и ждал — хороших, увлекательных приключений. И ведь что интересно, если бы мои новые знакомцы стали меня уговаривать, обещать большие бабки, на худой конец, просто угрожать, тогда бы и я скорее всего сразу послал их куда подальше, не сильно заботясь и переживая об ответной реакции. Они же, напротив, просто стояли и смотрели на меня, не говоря ни слова, но именно этим как раз и было все сказано. Я понял, что впервые в жизни столкнулся с чем-то интригующим, загадочным и необъяснимым. Стоит мне сесть в машину и уехать, и мне уже никогда не узнать, каким образом светилась девица в зеленом, и с чего это вдруг к ней сами собой ползли куски разрубленного аркана. Никто никогда не расскажет, почему мужик, как две капли воды похожий на наш школьный портрет Антона Павловича Чехова, разгуливает по Москве с тяжеленным железным ломом. И опять-таки ни в каком Интернете не найдется объяснения тому, что двухметровый гигант, попав под машину, преспокойно встает на ноги, как будто дело происходит не на московской улице, а в малобюджетном голливудском боевике. Короче говоря, мое любопытство в очередной раз одержало сокрушительную победу над здравым смыслом. Я гостеприимно распахнул дверцу салона перед честной компанией и спросил:

— Куда ехать?

Машина и в этот раз завелась практически сразу же. Можно было подумать, что Костлявый не от нее в течение десяти, а то и пятнадцати минут пытался добиться хоть каких-то признаков жизни. Мы плавно и легко неслись по ночным улицам, стремительно минуя все перекрестки, которые каким-то волшебным образом неизменно встречали нас зеленым огнем светофоров. Не знаю, показалось мне или нет, но каждый раз при этом салатовый наряд сидевшей рядом со мной девушки также отзывался слабым свечением.

— Молодой человек, — неожиданно обратился ко мне устроившийся сзади Чехов, — я полагаю, у вас должно было возникнуть довольно много вопросов…

«Наконец-то!» — с облегчением подумал я.

— Так вот, — продолжил двойник Антона Павловича, — сожалею, но вам придется с ними подождать.

Видимо, у меня был настолько разочарованный вид, что девица в зеленом не удержалась от ухмылки. Я уже собирался сказать в ответ какую-нибудь резкость, но, спасибо Чехову, не успел.

— Терпение, — обращаясь непонятно к кому из нас, произнес он, — это редкая добродетель.

Ответа на это заявление у меня тоже не нашлось. Поэтому я просто надавил на газ. А девица как ни в чем не бывало вынула из зеленого замшевого футляра мобильный и стала куда-то звонить.

— Алло, Серый? Привет! — произнесла она в трубку. — Да, отловили… Да. Все целы.

Похоже, собеседник был в курсе ночной охоты, с которой возвращались мои пассажиры.

— Слушай, Серый, организуй-ка мне небольшую проверочку. Минут через десять. Сможешь? — Девица разговаривала таким тоном, что я почему-то не сомневался в том, что Серый сможет сделать все, что бы она ни попросила. Во всяком случае, будет очень стараться. Я бы точно старался. И дело тут было даже не в уникальной красоте девушки. На мой вкус, кстати, она казалась чуть-чуть большеротой. Типа Джулии Робертс, но с какой-то южной примесью. Причина крылась в другом. Есть люди, которым почему-то очень трудно отказать. В их интонации, в том, как они на вас смотрят, имеется нечто, сразу объясняющее, насколько важно, чтобы то, о чем они просят, было сделано. Более того, сделано именно вами, а не кем-то другим. Самое ужасное, что уже после того, как вы даете согласие, действие этой магии зачастую прекращается. И вы сами себе не можете объяснить, зачем и отчего согласились делать то, о чем вас мгновение назад попросили. Но идти на попятный уже поздно и некрасиво. Поэтому вы даете себе обещание больше не попадаться на такую удочку, и тем не менее ловитесь на нее и в следующий раз, и еще, и еще… И так до бесконечности.

Поблагодарив Серого (как я и предполагал, тот пообещал сделать все, что в его силах), девица спрятала телефон, и остаток поездки мы провели в полном молчании. Впрочем, мне к подобному не привыкать. Среди моих пассажиров вполне хватает типов, рядом с которыми волей-неволей научишься изображать из себя немого. Здание, к которому мы подъехали, оказалось старым жилым домом в районе Нового Арбата. Никогда не смогу запомнить названия всех тамошних переулков. Их столько, и переходят они один в другой так причудливо, что в результате вид Москвы сверху напоминает гигантскую паутину, сплетенную знатно обкурившимся пауком. Единственным достойным упоминания фактом, сопровождавшим наше прибытие, было то, что около дома оказалось свободное место для парковки. В центре столицы, переполненной машинами, как огурец семечками, такое случается крайне редко. Впрочем, по дороге к подъезду меня поджидало еще одно небольшое приключение. Я бы даже сказал — маленькое, но чрезвычайно злобное и шумное. Неизвестно откуда мне под ноги выскочил карликовый четвероногий уродец, которого можно было запросто счесть наглой крысой, если бы не громкий, заливистый лай, из-за которого эту шавку все же следовало отнести к собачьему племени. Так уж получилось: я твердо уверен в том, что настоящая собака должна быть большой. Вовсе не обязательно грозной и зубастой, но такой, чтобы ее размеры вызывали уважение. Еще со времен чтения детских книжек я привык воспринимать собаку как четвероногого друга, а карликовые, мелко трясущиеся истеричные существа в качестве друзей меня никогда не привлекали. Этот же уродец вел себя как классическая бабулька на проходной женского студенческого общежития, увидевшая особь мужского пола. Понятия не имею, чего от меня хотела эта тявкалка, но угомониться она не могла. Мне же необходимо было следовать за моими пассажирами, которые быстро покинули машину, извлекли из багажника тюк с Костлявым и преспокойно направились к подъезду.

Самым разумным показалось посчитать собачку футбольным мячом и отправить ее точным ударом в левый верхний угол арки ближайшего двора. Но родители всегда учили меня, что нехорошо обижать маленьких. В то же время просто проигнорировать этот комок злости на ножках и отправиться своей дорогой не представлялось возможным. Шавка скалилась, подпрыгивала, бросалась под ноги и еще десятком способов не давала себя обойти. Наконец я предпринял абсолютно идиотский для постороннего наблюдателя, но совершенно гениальный в моей ситуации маневр. Прижавшись спиной к машине, я сначала присел, а потом и вовсе с ногами взобрался на капот. Моська возликовала. Наверное, ей еще ни разу в жизни не удавалось загнать наверх такого здоровенного кота. Однако я все же был умнее, чем кот. Потому как не стал дожидаться, пока шавка проголодается, соскучится по хозяину, увидит настоящую кошку или уберется восвояси по каким-то еще важнейшим собачьим делам. Я просто с силой оттолкнулся от капота и, перепрыгнув злобное создание, оказался на пороге нужного мне подъезда. Однако едва мои ноги с глухим ударом коснулись асфальта, лай прекратился. Я невольно оглянулся и, признаться, был готов к тому, что шавка, оскорбленная интеллектом своей добычи, решила заткнуться и в тишине подкрасться ко мне, чтобы доказать свое превосходство зубами. Но, к моему удивлению, улица оказалась совершенно пустой. Моська, появившаяся ниоткуда, также бесследно сгинула в неизвестном направлении.

Подъезд был темным, обшарпанным и, судя по запаху, не самым чистым. Пассажиров внизу не обнаружилось, и, значит, мне предстоял путь наверх. К счастью, здесь имелся лифт. Его проволочная шахта исполинской птичьей клеткой возвышалась посреди лестничного колодца, а массивная железная дверь поразительно напоминала тюремную. Однако, сколько я ни давил на обугленную пластмассовую кнопку, вызвать кабину так и не удалось. Пришлось карабкаться наверх по ступенькам, выщербленным и осыпающимся, как древние каменные блоки, из которых сложены египетские пирамиды. Я не очень-то понимал, куда и зачем лезу. Дом выглядел незаселенным. Поэтому в какой-то момент я решил, что меня попросту надули. Так сказать, даром воспользовались моим простодушием и машиной. Однако на пятом этаже передо мной вновь забрезжила надежда. Вернее, забрезжил свет, льющийся из оставленной открытой высокой двухстворчатой двери. Шагнув внутрь, оказался посреди просторной, совершенно разоренной прихожей.

— Прошу прощения! У нас ремонт, — известил появившийся из длинного бокового коридора Антон Павлович. — Прежний офис сгорел. Серый не закрыл клетку с фениксами. Пришлось временно перебраться сюда. Чаю?

Вскоре мы с Чеховым сидели на бывшей коммунальной кухне и пили горячий чай. Мне досталась высокая, чуть надтреснутая чашка с раструбом. Вся в аляповатых цветах. Чехов же изящно подносил ко рту тонкий стеклянный стакан в мельхиоровом подстаканнике. Такая посуда попадалась мне разве что в детстве в поездах дальнего следования. Впрочем, в те годы любая поездка казалась увлекательным событием, которое непременно принесет встречу если не со сказочными чудесами, то, по крайней мере, с незабываемыми приключениями. Сейчас это чувство возникло вновь и, надо сказать, было вполне уместно. Открылась дверь, в комнату зашла уже знакомая девица. Она успела переодеть джинсы и футболку и теперь была в шортах и безрукавной маечке. Тем не менее и в этих вещах, как и в прежнем наряде, преобладали оттенки зеленого.

— Заходи, Вася! Присаживайся! — пригласил девушку Чехов. Впрочем, теперь, при более ярком, чем на улице, освещении, я понял, что слово «девушка» подходит к новой знакомой так же плохо, как и мужское имя Вася. Передо мной была зрелая женщина. Зрелость заключалась не в фигуре. Ее тело казалось весьма изящным, если не сказать спортивным. И в движениях не было той возрастной тяжести, которая отличает даже следящих за собой дам после того, как им исполнится тридцать пять или сорок. Кожа Васи также выглядела прекрасно. Ни сеточек в уголках глаз, ни намечающейся дряблости на шее, ни проступивших вен на руках или икрах. Короче говоря, все в ней было воплощением здоровья и молодости. И все-таки, сам не знаю по какой причине, я был твердо уверен, что женщине, на которую я смотрю, в лучшем случае за сорок, а возможно, уже и под пятьдесят. Наверное, можно было наплести что-то про незаурядный ум или особенную мудрость, светившиеся в ее бездонных глазах. Но это было не так. Глаза и впрямь оказались бездонными, светло-карими с прозеленью и совершенно по-детски блестящими. У взрослых такого блеска просто не бывает. Что-то меняется с возрастом то ли в составе, то ли в строении роговой оболочки. У женщины блеск был, но прочесть что-либо по этим огромным, манящим, словно гипнотизирующим очам было совершенно невозможно.

— Ну что? Насмотрелся? — как-то очень уж по-деловому осведомилась Вася, наливая себе чай. — Смотри, смотри! Не возбраняется. Только давай договоримся. Если ты с нами останешься, чур, не влюбляться. Работе мешает.

— Да я как бы и не собираюсь, — опешил я от таких прямоты и натиска.

— Никто не собирается, — очень тихо, но не настолько, чтобы не расслышать, произнес Антон Павлович.

— Хватит, Ваня, — неожиданно мягко и все же очень настойчиво попросила любительница зеленого. — Не сейчас.

Чехов кивнул и отвернулся к окну. Стало ясно, что этих двоих связывают какие-то очень давние, очень личные и очень непростые отношения. Но меня сейчас гораздо больше занимало другое.

— Э… Кто вы? — не выдержав, поинтересовался я. — И о какой работе речь?

— Об интересной! — лаконично ответила Вася. — Впрочем, об этом ты, похоже, уже и сам догадался. Что касается твоего первого вопроса…

Женщина повернулась к Чехову:

— Давай, Ваня! У тебя эта часть обычно лучше получается.

Антон Павлович, который оказался вовсе даже Иваном, отставил стакан, вздохнул и доверительно посмотрел мне в глаза.

— Мы, молодой человек, представляем собой некую благотворительную организацию. Или, если хотите, Общество.

«Блин! Сектанты!» — подумал я.

— Наша задача, — продолжал Чехов, — охрана окружающей среды, решение экологических проблем, забота о мире живой природы.

— В смысле, вы представляете Партию зеленых, — попытался уточнить я. Зеленая Вася уткнулась в свою чашку и фыркнула, отчего ее чай разбрызгался во все стороны. Иван осуждающе взглянул на подругу и снова обратился ко мне.

— Вы правы! — кивнул он. — Пожалуй, в современных терминах нас можно назвать и так. Впрочем, думаю, нам больше подошло бы определение Общество защиты животных… Волшебных!

— В смысле? — не понял я собеседника.

— Послушай, парень! — не выдержала Вася. — Ты сказки в детстве читал? Легенды? Мифы всякие?

— Конечно! — поспешил обидеться я. Возможно, потому, что чтение всегда было моим слабым местом.

— Ну тогда сам попробуй сказать, — потребовала Вася, — что такое, по-твоему, волшебные животные?!

— Вы имеете в виду таких, как единорог? — назвал я единственное мифологическое существо, пришедшее в голову.

— Совершенно верно! — обрадовался Иван.

— Еще! — не унималась Вася.

— Ну не знаю! — Я мучительно пытался вспомнить прочитанные мне когда-то вслух детские книжки или хотя бы фильмы, которые смотрел по воскресеньям в полдень в телевизионной рубрике «В гостях у сказки». — Конек-Горбунок, Змей Горыныч, русалка…

— Русалка не животное, — оборвала меня Вася тоном строгой учительницы. — Это деградировавший человек-амфибия.

— Что? — не понял я.

— Видите ли, молодой человек, — решил просветить меня Иван, — русалки уже множество лет как утратили способность к полноценной трансформации. Теперь, чтобы стать человеком либо, наоборот, полностью превратиться в рыбу, им необходимо соответствующее зелье. Поэтому Василиса и упомянула деградацию.

«Так вот почему она Вася!» — мелькнуло в моей голове. Но мысль эта была немедленно вытеснена более важным предметом.

— Секундочку! А что, раньше они могли превращаться полностью?

— Конечно! — подтвердил Иван таким тоном, как будто речь шла о том, что Земля — круглая, Анджелина Джоли — женщина, а Москва — столица Российской Федерации. — Некоторые, между прочим, и сейчас умеют! Василиса!

Иван призывно посмотрел на напарницу. Та продолжала молча стоять рядом, делая вид, будто сказанное к ней не относится.

— Вася, — в интонации Чехова проявилась неожиданная для его рафинированно-интеллигентного вида твердость, — ты же понимаешь, иначе все затянется очень надолго.

— И что, — взорвалась Василиса, — я должна по этому поводу воду в вино превращать?! Или прикажешь пройтись по воде!

— Нет, — с достоинством ответил Иван. — С этим я бы обратился не к тебе. Ну пожалуйста. Не ломайся.

— Пусть отвернется! — потребовала Василиса. Я не сомневался, что речь шла обо мне, и с готовностью уселся спиной к ней. Не то что бы мне не было интересно взглянуть, что сейчас произойдет, но я нутром почувствовал, если попытаюсь подглядывать, меня запросто оставят без чуда. Надо отдать должное Ивану, он из солидарности тоже отвернулся от Василисы. Более того, наклонился к моему уху и заговорщицки прошептал:

— Потрясающе! Пятьсот лет уже. А каждый раз одно и то же!

Потом прислушался, вытянул из жилетного кармана золотые часы, взглянул на них и задумчиво произнес:

— Ну что ж… Думаю, уже все! Вася, ты готова?

Василиса не ответила. Зато кухню огласило звучное и, готов поклясться, весьма раздраженное лягушачье кваканье.

— Готова! — резюмировал Иван и предложил: — Можете поворачиваться.

Я не спеша оглянулся. Нельзя сказать, что увиденное стало для меня сюрпризом. И все-таки красота трюка не могла не вызвать восхищения. Мошенники продумали практически все детали. Например, на стуле Василисы висели не только вся ее верхняя одежда, но также и нижнее белье: шелковые трусики и лифчик, тоже, кстати, зеленого цвета. Самой женщины, разумеется, нигде не было. Вместо нее на кухонном столе красовалась средних размеров обычная лесная лягушка. Я не сдержался и зааплодировал. Все было ясно, как божий день. По всей видимости, ожидалось, что я поверю, будто подруга Ивана превратилась в амфибию. Что ж, возможно, если бы меня поили коньяком, а не чаем, после второй бутылки я на это и клюнул бы. Однако в трезвом виде не стоило особого труда заметить, что в огромной тумбе под раковиной мог с легкостью поместиться даже я сам, не говоря уже о такой изящной женщине, как Василиса. А то, что ей удалось забраться туда абсолютно бесшумно, ну так на то она и профессионалка.

Теперь вопрос был только в одном: ради чего, собственно, Костлявый, Короткий, Длинный и Василиса с Иваном устроили такое шикарное представление? Может, они перепутали меня с каким-то тайным миллионером? Не могли же мои новые знакомые, в самом деле, закрутить такую сложную схему ради того, чтобы завладеть моими скромными «жигулями». Ведь, как ни крути, а другого имущества у меня не имелось. В любом случае пора было показать этим господам, что, хотя на первом этапе нашего знакомства я и повел себя как лох, больше им со мной ловить нечего. Однако в этот момент ход моих рассуждений был прерван мощным прыжком дрессированного земноводного. Лягушка разом перемахнула со стола на нижнюю стойку буфета и приземлилась прямо на клавиатуру стоящего там ноутбука. Компьютер немедленно ожил. Видимо, несмотря на мою реакцию, шоу должно было продолжаться. Либо у мошенников просто не существовало способа подать амфибии знак, согласно которому она могла мирно отправиться спать в свою коробку или аквариум и позволить настоящей Василисе выбраться из-под раковины.

И все же то, что вытворяла лягушка с ноутбуком, выглядело потрясающим. Она отползла с клавиатуры, проследила, когда на экране появится картинка выхода из режима ожидания, и стала елозить лапкой по тачпэду, подводя курсор к списку с именами пользователей. «Наверное, его поверхность чем-то намазана!» — подумал я. Однако, когда земноводное переключилось с сенсорной панели на кнопки, мои объяснения кончились. Лягушка мало того что вошла в систему под именем Василиса, она еще и открыла текстовый редактор, после чего набила в нем одну единственную фразу, адресованную Ивану и в то же время совершенно убийственную для меня: «Убедился?! Этот идиот нам до сих пор не верит!» Что ж, лягушка была права. Я и в самом деле не верил. Вот только речь шла уже не о мошенниках. Теперь я не верил своим глазам. К счастью, Иван — вот что значит интеллигентный человек! — не стал злорадствовать. Напротив, он тихонько подошел ко мне сзади, по-дружески положил руку на плечо и попытался утешить:

— Не огорчайтесь! Василиса иногда бывает очень резка. Впрочем, это можно понять. Очень уж ей не хотелось превращаться!

— Так… Так… Так вы хотите сказать, что все это по-настоящему? — Голос отказывался мне повиноваться, но Иван понял даже то хриплое заикание, которое я смог извлечь из своего горла.

— Более чем!

— И эта лягу… В смысле, женщина… В смысле… — Я снова открыл рот и вдруг понял, что не знаю, как правильно назвать сидящее передо мной на клавиатуре существо. Мало того, мне показалось невежливым в его присутствии говорить о нем в третьем лице. В то же время обращаться к лягушке впрямую было каким-то безумием. И все же я решился.

— Прошу прощения. То есть вы и есть та самая… — я снова запнулся, прежде чем выдавить из себя следующие слова. — Имею в виду, вы и есть та сказочная Василиса?!

Амфибия помедлила, словно раздумывая, достоин ли я ее ответа, но потом все же вспрыгнула на клавиатуру и коротко отбила: «Да!» Это было потрясающе. И все же…

— Вас что-то смущает? — уловил мучившие меня сомнения Иван.

— Немного, — пришлось мне признаться. — Почему мы общаемся через компьютер? Разве Царевна-лягушка не была говорящей?

— Ква-а-зёл! — немедленно квакнула лягушка. Правда, не очень внятно, так что в произнесенном ею слове я мог и ошибиться. Во всяком случае, Ивану очень хотелось, чтобы я подумал именно так.

— Слышали, что она сказала? «Сква-а-зил»! Сквозит, в смысле! А для речевого аппарата земноводного это смерть.

— Понятно, — кивнул я и, не удержавшись, снова обратился к зеленой царевне. — Я прошу прощения. А вы какая Василиса? Премудрая или Прекрасная?

Кажется, этот вопрос нарушал какое-то табу. Даже интеллигентный Иван за моей спиной издал сдавленное восклицание. А сама лягушка чуть ли не всплеснула лапками, после чего стала с особой энергией переползать от клавиши к клавише, выводя на экран надпись: «Черт возьми! Задолбали! Все вы, мужики, одинаковые!»

Не могу сказать, что я сразу понял, в чем была причина ее негодования, но умный и тактичный Иван и в этот раз пришел мне на помощь.

— Простите, юноша, но Василиса терпеть не может, когда кто-то поднимает эту тему!

На экране ноутбука немедленно высветилось: «Ненавижу!»

— Видите? — продолжил Иван. — Не просто не любит, а ненавидит. Уж слишком широко в нашем мире распространен стереотип, согласно которому женщина может быть либо прекрасной, либо премудрой. Между тем наша Василиса одновременно и то, и другое.

— В смысле?

— В смысле, если не хотите ее обидеть, называйте ее «Прекрасномудрая»! Понятно?

— Да.

— В таком случае последний вопрос. Вы хотите с нами работать?

— Да! Понятия не имею, зачем я вам нужен, но хочу. Очень хочу.

Наверное, я бы и дальше рассказывал Ивану о том, как счастлив, что чудеса, которые начали происходить со мной этой ночью, не оказались банальной подделкой. И что я конечно же не упущу шанса оказаться к ним как можно ближе. Однако новый знакомый меня почти сразу же остановил.

— Простите, молодой человек. Не подумайте, что мне неприятен ваш энтузиазм. Но не стоит без необходимости вынуждать Василису находиться в этом образе. Все-таки здесь прохладно. Серый!!!

В ответ на выкрик Ивана в глубине дома раздалось глухое недовольное рычание. Я понял, что сейчас мне придется покинуть кухню, но перед тем, как уйти, просто обязан был задать еще один крайне важный вопрос.

— Простите, Василиса! — обратился я к лягушке. — Еще секундочку. Иван… Скажите, а вы что, тоже тот самый? Ну… Сказочный.

Иван мягко улыбнулся, и это помогло мне наконец-то перестать стесняться своего глупого и какого-то абсолютно щенячьего любопытства.

— Да! — ответил он. — Тот самый Иван, упоминающийся в утерянных летописях, которые теперь принято называть сказками. Довольны?

— Да! — покривил душой я. И тут же пожалел об этом, потому что он догадался. Да что там догадался, он абсолютно точно знал, о чем еще мне хочется его спросить.

— Ладно, не мучайтесь, юноша! — сказал этот уникальный человек. — Я не царевич!

— Как?! — невольно вырвалось у меня. Это не укладывалось в голове. Передо мной стоял умнейший, приятнейший, наверняка очень образованный человек. И при этом он утверждал, что никогда не был Иваном-царевичем, а значит…

— Дурак я, молодой человек. Тот самый Иван-дурак.

Глава третья

Следующий сотрудник Общества окончательно утвердил меня в том, что все происходящее реально. В общем-то, его появление уже не было сюрпризом. После знакомства с Василисой Прекрасной (ну и Премудрой, конечно!) и Иваном-дураком я только и думал, кем окажутся Длинный и Короткий? Но для начала пришлось столкнуться с Серым. Он ждал за дверью, и эта встреча сумела произвести на меня впечатление. Мой вам совет: если можете, никогда не натыкайтесь на здоровенного зубастого волка в темном коридоре незнакомой коммунальной квартиры. Тогда ваша нервная система будет гораздо крепче, а дыхание намного ровнее. Впрочем, если вы вдруг интересуетесь, насколько высоко можете подпрыгнуть, то эта ситуация, наоборот, окажется самой подходящей. Во-первых, вы лично убедитесь в том, что в темноте волчьи глаза действительно светятся желтым светом. А во-вторых, старые столичные коммуналки отличаются чрезвычайно высокими потолками. Так что, подпрыгнув, вы хотя бы не заработаете сотрясение мозга.

Судя по всему, легендарный волк был уже знаком с тем, какую вызывает реакцию. Во всяком случае, так мне показалось, когда я услышал его первую фразу, произнесенную после моего приземления:

— Молодец! Лапу не отдавил!

Только тут я заметил, что носы моих ботинок стоят буквально в нескольких сантиметрах от массивных когтистых лап зверя.

— И-извини…те…

— Нормально! — спокойно ответил волк. — Будем знакомы! Серый!

— Лев, — представился я и зачем-то протянул руку.

Волк с недоумением глянул на мою растопыренную пятерню, принюхался, а потом, вероятно вспомнив людские обычаи, добавил:

— Очень приятно!

— Мне тоже, — попытался улыбнуться я. Но тут же понял, что со своей вежливостью угодил впросак.

— Я про запах! — объяснил Серый. — Мясо руками ел?

Тут же вспомнилась курица-гриль, которой перекусывал в машине после того, как доставил пассажира в аэропорт.

— Ел, — признался я в преступлении перед гигиеной и санитарией и тут же попытался по возможности оправдаться. — Но руки потом вымыл.

— Зря! — клацнул клыками волк. — Было бы еще приятнее. Пойдем!

Окончательно доказав свое умственное превосходство, зверь повернулся ко мне хвостом и, противно цокая когтями по рассохшимся шашкам дубового паркета, направился в глубь коридора. И вдруг Серый остановился.

— Кстати, человече! — донесся из темноты задумчивый волчий голос. — А почему ты меня не спрашиваешь?

— О чем? — удивился я.

— Ну например, тот ли я самый? Из сказок ли? А если да, то из каких именно?

Похоже, истории об уникальном зверином слухе не были выдумкой. Волк явно находился в курсе моей беседы с Иваном и Василисой. Впрочем, возможно, он просто подслушивал. Звери же еще и хитрые.

— А что тут спрашивать? — решил я показать свою сообразительность. — Ты волк. Зовут тебя Серый. Помогаешь Ивану и Василисе! Следовательно, ты и есть их легендарный четвероногий друг.

Похоже, что-то в моих словах задело санитара леса за живое.

— Вот как! Четвероногий друг, значит. Это тебе Иван сказал?

— Да нет. Просто выражение такое.

— Ах выражение! — Серый оскалился. — Ну так вот что я тебе скажу. Поосторожнее! В выражениях! А то ведь у меня не только четыре ноги! У меня еще и сорок два зуба!

— Учту! — немедленно пообещал я, силясь отвести взгляд от волчьей пасти. Не знаю, сколько там на самом деле было зубов, но пересчитывать их мне почему-то совсем не хотелось.

Мы продолжили путь по извилистому коридору, настолько темному и длинному, что вскоре у меня возникло ощущение: если сесть на корточки и повести рукой по полу, там наверняка обнаружатся рельсы метро.

— Не отставай! — поторопил волк, сворачивая за угол.

— Что? Могу заблудиться в лабиринте? — попытался сострить я.

— Заблудишься — найдем! — утешил Серый. — А вот если наткнешься на Минотавра…

Волк не закончил фразу и только покачал головой, что окончательно убедило меня — он не шутит!

Через пять минут, пару поворотов, один подъем по винтовой и один спуск по прямой лестницам мы оказались перед дверью. Дверь не была крошечной, как та, через которую Алиса вошла в страну чудес. Не пряталась под холстом, как волшебная дверца в каморке папы Карло. И все-таки, когда волк остановился перед нею и сказал: «Тебе сюда!» — я не смог подавить волнения. Начинался новый этап моей жизни, в ходе которого мне предстояло стать кем-то совершенно иным. Оставалось лишь узнать — кем!

Едва я зашел внутрь, как оказался в объятиях Длинного.

— Старик! Поздравляю! Ты мне сразу понравился! — орал тот, хлопая меня по плечам и разве что не целуя. — Мало того, ты с первого раза прошел все испытания. Круто!

— Испытания? — Я попытался припомнить события, происшедшие со мной начиная с момента аварии. Однако испытаний, не считая тех, которые обрушились на мою нервную систему, среди них не было.

— Еще бы! — рассмеялся Длинный, когда я ему об этом сказал. — Хорошенькие это были бы испытания, если бы ты мог о них догадаться.

— В таком случае раз я их уже прошел… Может, просветишь?

Длинный задумался, взъерошил свои шикарные, почти как у Мэрилин Монро, густые светлые кудри и произнес:

— Хорошо! Попробуем по порядку. Садись!

Он подпихнул ко мне кресло на колесиках. Кроме кресла, из мебели в комнате были еще два офисных стула и три кабинетных стола, серых, пластиковых, из тех, которые в современных конторах Достаются менеджерам средней руки.

— Итак! Первое! — начал мой собеседник. — Признавайся, хотел пнуть собачку около нашего подъезда?

— Ну ведь не пнул же! — возразил я, а заодно отметил, что обитатели этого странного места уже дважды продемонстрировали осведомленность о событиях, свидетелями которых явно не были.

— Вот! Это и было твое первое испытание! — радостно заявил Длинный. — Мы же защитники животных. Нам собачек пинать не положено.

Потом вдруг огляделся по сторонам и, понизив голос, доверительно сообщил:

— Кстати, очень хорошо, что ты ее не пнул. Собачкой-то был Серый!

— Так он же это… здоровый! — усомнился я, а сам с ужасом представил, как наношу свой коронный футбольный удар, на который напрашивалась шавка, по огромному зубастому волку.

— Подумаешь, здоровый! — отмел несостоятельный аргумент мой кудрявый собеседник. — Он же оборотень. В кого хочешь превратится. Правда, в пределах своего вида.

— А ты тоже так можешь? — сразу же заинтересовался я, втайне надеясь, что вступление в Общество даст и мне какие-нибудь волшебные возможности.

— Чего нет, того нет! — вздохнул Длинный. — Мы с тобой простые смертные. Не то что наша Василисушка. Кстати, она при тебе в лягушку превращалась?

— Превращалась, — подтвердил я, умолчав о своем глупом поведении. Но, похоже, и оно не было секретом для Длинного.

— А ты что? — продолжал допытываться он. — Засомневался?

— Вначале — да!

— А потом?

— Потом… — я вспомнил, как лягушка, прыгая по клавиатуре, обозвала меня идиотом. — Потом пришлось поверить!

— То-то! — расплылся в улыбке Длинный. — Вера в нашем деле — все. Это и есть твое второе испытание.

— А третье? — неожиданно для самого себя поинтересовался я.

— А откуда ты знаешь, что их было три? — искренне удивился парень.

— А я не знаю. Просто закон жанра. В сказках всегда все по три раза делается.

— Ну молодец! Точно наш человек! — Длинный не удержался и еще раз хлопнул меня по плечу. — Третьим испытанием был страх.

— Страх?

Спорить не приходилось. Умение взять себя в руки и преодолеть испуг для защитника животных наверняка штука необходимая. Вот только за эту ночь я натерпелся столько всяких страхов, что понятия не имел, какой именно случай был подстроенным. Но Длинный и тут пришел мне на помощь.

— В драке с Кощеем ты, конечно, сперва спасовал. Но это не считается! Он всегда смертным на психику давит. Имеет способы!

«Бог мой! С Кощеем! — подумал я. — Так вот почему Василиса и компания называла давешнего громилу Костлявым!» А Длинный тем временем продолжил:

— Потом, когда ты ему на плечи взобрался, тоже не показатель. Это на тебя харизма Иван Иваныча подействовала. По себе знаю. Когда он на задании, всю группу на подвиги тянет.

— Тогда о каком же испытании речь? — потерялся я, потому как, кроме выездки Кощея Бессмертного, за мной на данный момент никаких героических деяний не значилось.

— А что? — ухмыльнулся Длинный. — Скажешь, Серый тебя в коридоре не пугал? Про зубы свои не рассказывал?

— Рассказывал, — признался я.

— Ну вот! А ты говоришь… Кстати, если уж на то пошло, зубов у него не сорок два, а всего тридцать шесть. Сам понимаешь, волк он немолодой. Не первую сотню лет живет. А правильный уход за зубами и вовсе полвека назад придумали.

— Конечно, — вежливо согласился я, как будто меня так уж сильно волновали проблемы волчьего кариеса.

— Только, пожалуйста… — попросил Длинный. — Это — между нами!

— Ага! Между нами! Каждому новичку об этом рассказываешь!

Мы обернулись и увидели просунувшегося в дверь Серого. На полу перед ним лежал какой-то сверток. Видимо, волк нес его в комнату и выплюнул, чтобы высказать свое недовольство Длинным.

— Гляди, Димка, вот укушу тебя как-нибудь, чтобы не болтал. Сорок два не сорок два, а все равно мало не покажется.

С этими словами обиженный зверь покинул помещение.

— Черт, — выругался Дмитрий. Наконец-то благодаря волку я узнал его имя.

— Черт! Черт! Черт! — трижды повторил он. Соскочил со стола и поднял оставленный в дверях сверток. — Как же я не догадался, что Серый тебе сюда вещички принесет! Ну ладно…

Длинный красивым баскетбольным движением бросил в меня свертком. К счастью, у моего стула были колесики. Поэтому, оттолкнувшись, я сумел красиво откатиться и принять пас.

— Давай, дружище! — распорядился новый сослуживец. — Одевайся, а я пока пойду, извинюсь перед нашим завхозом.

«Серый — завхоз!» — отложилась полезная информация в моем мозгу, в то время как сам я пытался разодрать широкий скотч, стягивающий сверток.

— Дима! — успел остановить выскочившего в коридор Длинного.

— Чего?

— А что это? — я показал на сверток.

— Это… — тон моего коллеги внезапно стал очень серьезным, если не сказать торжественным. — Это, мой друг, твоя новая рабочая одежда. Вернее сказать, форма, соответствующая твоей должности.

— А какая у меня должность?

— Тебе не сказали?!

Я замер. Вот он — момент истины. Сейчас этот чудесный представитель чудесной организации скажет, какую же чудесную работу мне предстоит выполнять. Дима тоже преисполнился значимостью происходящего. Он посмотрел на меня тем долгим проникновенным взглядом, которым в старых советских фильмах командир дивизии провожал разведроту за линию фронта, и произнес:

— Поздравляю вас, коллега! Отныне вы штатное Знамя Провала нашего Общества.

Знамя Провала. Словосочетание звучное, но непонятное. Однако, что оно значит, у Димы узнать не удалось. Сообщив мне, кто я такой, он сразу же захлопнул за собой дверь и умчался по коридору разыскивать огорченного им волка. Я вернулся к распаковыванию свертка. Вскоре мне это удалось, и я стал раскладывать его содержимое на столе, как следователь раскладывает улики. Первой попалась серебряная цепочка с подвешенным на ней кулоном-зеркальцем. Вещица была весьма изысканная и, судя по всему, старинная. Одна беда — зеркальце оказалось треснутым, и только оправа кулона не позволяла ему распасться на несколько кусочков. Далее мне попались домашние плюшевые тапочки в виде огромных черных котов. Следующий предмет оказался еще более красноречивым. Это была спортивная майка с тринадцатым номером. Мое настроение, падающее с каждым извлекаемым наружу предметом, оказалось где-то на дне Марианской впадины. Кем же, в конце концов, меня взяли на работу? Штатным неудачником? Последней деталью амуниции оказалась металлическая солонка, зачем-то снабженная капроновым шнурком и маленьким карабином. Шнурок крепился ко дну. Так что, если бы мне пришло в голову ее подвесить, соль стала бы непрерывно сыпаться на пол.

— Ее надо будет носить на поясе! — объяснил назначение солонки Серый, вновь бесшумно просочившись в комнату. Я даже подумал, не превращается ли он ради этого трюка в кошку, но потом вспомнил о видовых ограничениях оборотня.

— Вас Дмитрий ищет, — попробовал я отделаться от волка. Состояние души у меня сейчас было не таким, чтобы с кем-то общаться.

— Я знаю! — кивнул зверь. — Пусть поищет. Чем дольше будет чувствовать себя виноватым, тем меньше будет болтать в другой раз. А ты что не одеваешься?

— Обязательно? — уныло спросил я, чувствуя, каким идиотом буду выглядеть в подобном наряде.

— Сейчас нет! — неожиданно порадовал меня волк. — Но когда пойдешь в патруль, придется.

— Вы считаете, в этом можно выйти на улицу?

— Нужно! — отрезал Серый.

Я живо представил, как первый же встретившийся мне наряд милиции искренне порадуется такому прикиду. После чего я на сутки окажусь в обезьяннике и уже не буду защищать животных, а, наоборот, изо всех сил попытаюсь защититься от них.

— Ох! Лучше бы тебя Иван просвещал, — вздохнул зверь, присаживаясь на задние лапы.

— Так давайте его позовем! — Из всех встреченных мной членов Общества Иван-дурак показался мне самым разумным и приятным в общении.

— Занят он. Бухгалтера нашего успокаивает.

Это был серьезный аргумент. Чем спокойнее бухгалтер, тем лучше служащим конторы, в которой тот работает.

— Ладно. Слушай. Объясняю в первый и последний раз! — предупредил волк. — Ты — Неудачник!

— Что?

— Не спорь!

Волк оскалился, и я решил, что возразить ему можно будет и попозже.

— Повторяю! Ты — Неудачник! Твой уровень невезения настолько высок, что тебя можно выпускать на дорогу вместо черной кошки. Ты хоть раз летал самолетом?

— Один раз летал! В отпуск!

— И как вы сели?

— Мы не взлетели. Что-то случилось с двигателем, а пока его чинили, мне позвонили и потребовали, чтобы я вышел на работу.

— Это я и имею в виду! — назидательно произнес волк, выставив вместо пальца коготь. — Пойми, если бы тебе случилось плыть на «Титанике», этот пароход не столкнулся бы с айсбергом. Он затонул бы еще при выходе из порта.

Слова Серого напрочь вывели меня из равновесия. Тем более что они вполне вписывались в мою собственную теорию. Дело в том, что я не согласен с распространенным мнением, будто жизнь состоит из черных и белых полос. Я верю в то, что у каждого из нас есть свой путь. И если человек идет по этому пути не сворачивая, вся его дорога сплошь белая. Другое дело, что по бокам от нее чужая, то есть черная территория. Поэтому, когда мы начинаем вилять (идем то по своему белому пути, то по чужому черному), нам кажется, что жизнь полосатая. Вот, например, у меня дорога сплошь черная. Белых участков на ней не встречается вообще. Но это не значит, что я неудачник. Просто я никак не найду того, что мне предназначено — ровного прямого пути белого цвета. Но я надеюсь, что когда-нибудь обязательно его отыщу. Вернее, надеялся до беседы с волком. И все же полностью признавать его правоту отчаянно не хотелось.

— Странно, — обиженно возразил я. — Но разве в таком случае вы не должны хотеть от меня избавиться?

— А мы бы и избавились! — буркнул волк. — Просто нам на руку это твое предназначение.

— Какое? Топить «Титаники»?

— Что ж, можно и так сказать. Смотри! На свете существуют три вида удачи: хорошая, плохая и дурацкая. «Хорошая» — это чистое, светлое, ничем не омраченное везение. Так сказать, без последствий.

— Как в лотерею миллион выиграть?

— Не просто выиграть. А так, чтобы еще и лотерейный билет не самому покупать, а, скажем, на сдачу получить или на улице подобрать! За такую удачу у нас отвечает Дмитрий.

— Поэтому у него на спине синяя птица вышита? — вспомнил я слишком уж пеструю куртку Дмитрия, из-за которой сперва даже заподозрил в нем голубого.

— Точно! — подтвердил волк. — На куртке — птица, на ремне — семь слоников, и еще на шее подкова болтается.

— Понятно. А что такое дурацкая удача?

— Это Ванька! — ухмыльнулся Серый. — В свое время он по ней классиком был. Все наперекосяк сделает, а под конец фортуна все равно к нему повернется.

В моей голове невольно всплыли сказки с участием Ивана, где он то врага проспит, то не по той дороге поедет, то Бабе-яге нахамит. Тем не менее — и в этом волк был прав — любые неприятности заканчивались для любимого народного героя исключительно везением, хотя сам он зачастую не прикладывал к этому никаких усилий.

— Жаль, нынче Ванька уже не тот, — продолжал Серый. — Поумнел, пообтесался. Несколько университетов закончил. Короче, вспугнул свое дурацкое счастье. Но все ж оно ему нет-нет да по старой памяти и поможет.

— Ну раз две удачи уже разобраны, — предположил я, — мне, судя по всему, достается третья.

— Она самая! Плохая, она же гадская, паршивая, негодная, короче, такая, что и удачей толком не назовешь.

— Тогда какой же в ней толк? — не понял я.

— Тебе никакого! — признался волк. — А вот для Общества она вполне может пригодиться. Сам суди, в аварию ты сегодня попал?

— Ну попал!

— Страху натерпелся?

— Ну натерпелся!

— Вот! Тебе от этого ни счастья, ни радости. Зато при этом ты нам ненароком с Кощеем подсобил. Наши за ним, считай, через весь город гнались, а благодаря тебе поймали.

— А зачем он вам понадобился? Натворил что-то?

— Почти! Киднеппингом занялся!

— Ничего себе! — изумился я. — Что, человека хотел похитить?

— Хуже! Белку! — озабоченно сказал волк.

Серьезность зверя показалась забавной.

— Ну так и подарили бы ему ее. Их что в Битце, что на Лосином острове — выше крыши.

— Ну и дурень ты, парень! — заявил Серый.

— Почему? — обиделся я.

— Во-первых, потому что Белка — наш бухгалтер!

После этих слов преступление Кощея и впрямь стало казаться более существенным.

— А во-вторых, это не простая белка, а волшебная! Ты «Сказку о царе Салтане» хорошо помнишь?

В этот миг до меня начало доходить, о какой белке идет речь.

— «Белка песенки поет/ И орешки все грызет…» — бодро процитировал я Александра Сергеевича.

— Вот-вот! «А орешки не простые —/ Все скорлупки золотые,/ Ядра — чистый изумруд», — важно закончил волк.

— Ну а Кощею-то она зачем понадобилась? — продолжал недоумевать я.

Волк окинул меня скептическим взглядом.

— А затем! Суть не в том, что Белка изумрудные орешки грызет! Главное, что она их еще и находит!

Вот это уже прозвучало как аргумент. Только сейчас я вдруг подумал, какие перспективы для поправки моего материального положения может открыть служба в Обществе защиты волшебных животных. Белка, которая ищет изумруды. Бажовский козлик Серебряное копытце, указывающий на самоцветы. Того и гляди, золотая антилопа из старого совкового мультфильма тоже окажется правдой. Впрочем, делиться подобными мыслями не стоило, а вот про будущую зарплату спросить не мешало. Тем более раз уж мне досталась такая, прямо скажем, неутешительная роль.

— А по каким числам у вас платят? — издалека начал я подбираться к столь важному для меня вопросу.

— Как и везде, — равнодушно ответит волк. — С первого по пятое каждого месяца. А аванс я положил тебе в пакет с формой.

Я быстренько переворошил принесенные зверем вещи. Внутри майки действительно оказался конверт с деньгами. Сумма была невероятной. Если это только аванс, в день зарплаты того и гляди почувствую себя Биллом Гейтсом или Рокфеллером.

— Ничего себе, — не удержавшись, воскликнул я и поспешил переложить деньги в бумажник. Однако Серый истолковал мой выкрик совершенно иначе.

— Да уж. Деньги, прямо скажем, небольшие. Но ты ж сам понимаешь, Знамя Провала должно по определению получать меньше, чем все остальные.

Настроение снова мигом испортилось. Ничто так не портит впечатление от хорошего заработка, как знание того, что за ту же работу коллеги получают в несколько раз больше. Похоже, я и впрямь неудачник.

Мои печальные размышления прервал пронзительный петушиный крик. Я машинально глянул в окно. Светать вроде бы еще не начинало. Но кто его знает, возможно, петух Общества родом из другого часового пояса? Однако у Серого этот несвоевременный крик недоумения не вызвал. Наоборот, зверь подскочил со своего места, встревоженно оглянулся по сторонам и кинулся к выдвижному ящику ближайшего стола.

— Есть! — удовлетворенно констатировал он, потом повернулся ко мне и рявкнул: — Чего ты сидишь?! Одевайся. У нас тревога!

Пока я обувался в кошачьи тапочки, цеплял солонку и прочие атрибуты невезения, волк продолжал отдавать указания.

— Когда закончишь, возьмешь из ящика проводник и бегом на выезд. Понял?

Я хотел ответить, что не знаю, сумею ли воспользоваться проводником, но в этот момент как раз надевал на себя майку. А когда мне наконец удалось просунуть голову в ее горловину, зверя в комнате уже не было. Я подошел к ящику. Внутри лежало несколько разноцветных клубков шерсти с бирками: «кухня», «вольер», «террариум», «птичник», «карцер». В середине выделялся ярко-красный клубок, на котором было написано «тревога». Не было сомнений, что сейчас мне нужен именно он. Я протянул руку, вытащил из ящика своего шерстяного проводника и попытался вспомнить, какие литературные герои как им пользовались. Но этого не понадобилось. Стоило клубку оказаться снаружи, как он вырвался и, разматываясь, стремительно покатился к двери. Я поспешил следом.

Глава четвертая

Стараясь не потерять из виду шустрый комок шерсти, я мигом проскочил несколько коридоров и почти сразу оказался у входной двери. Это навело на мысль о том, что Серый сознательно провел меня по квартире кружным путем, видимо проверяя, как на мне скажется долгая прогулка в компании недоброжелательного зубастого спутника. Зато, следуя за клубком, я в считаные секунды выскочил на лестничную площадку, где меня ждал весьма неприятный сюрприз. По лестнице клубок двинулся к шахте лифта, подскочил, ударил в кнопку и нырнул в открывшуюся дверь. Бросившись за ним, я с ужасом понял, что кабины за дверью нет.

— Чего стоим? Кого ждем? — раздался сзади ехидный голос Василисы.

— Стойте! Кабины нет, — попытался предупредить я безрассудную женщину, которая, отодвинув меня от двери, собралась, не глядя, шагнуть в шахту.

— Ага. Уже полгода! — спокойно ответила Василиса и, оттолкнувшись от металлического порожка, сиганула в лифтовый колодец. Однако вместо того чтобы сорваться в бездонную пропасть, женщина повисла, вцепившись в толстый электрический кабель, черной прорезиненной лианой свисающий откуда-то сверху, и стремительно заскользила по нему вниз. После этого мне просто не оставалось ничего другого, как собрать свою волю в кулак и, зажмурившись, шагнуть в шахту лифта. По идее на этом мои приключения могли бы закончиться, и все же вопреки логике и здравому смыслу я почему-то не промахнулся, а сумел повиснуть на кабеле, после чего начал невероятный спуск к первому этажу.

Несмотря на задержку перед шахтой, на улице меня ждали. Мало того, большая часть компании уже погрузилась в мою машину. Только Дима заканчивал заправлять из пластиковой канистры мой жигуль. Я сел за руль, завелся и надавил на газ. Жигуль не поехал, не прыгнул, не сорвался с места. Возникло ощущение, что кто-то выстрелил моей машиной из гигантской пушки. Причем не только выстрелил, но и попал в бетонную тумбу, вросшую в асфальт на противоположной стороне узенького переулка.

— Ты там поосторожнее. Я тебе в бак малость живой воды подлил! — запоздало предупредил Дмитрий.

— Спасибо, — заикаясь, поблагодарил я и как можно более осторожно прикоснулся ногой к педали газа. Однако даже этого хватило, чтобы наш старт сопровождался визгом покрышек, как будто мы собирались не выехать на московскую улицу, а выйти на трассу формулы один.

— Лев, в Чертаново, — попросил Иван, после чего обратился к сидевшему рядом с ним азиату. — Можешь продолжать, Алихан.

— Несего продолзать, Иван-ага, — мрачно ответил Короткий, и уважительная прибавка «ага» выдала в нем узбека. — Молтсяла Кащея. Ничего не говорила. А потом сбезала.

— Твою мать! — смачно выругалась Василиса. — А я тебя с самого начала предупреждала, Иван. Пытать его надо было!

— Нет! — твердо заявил Иван. — Это непрофессионально. А в тебе говорит личное отношение!

— Конечно, личное! — неожиданно согласилась единственная женщина в нашей команде. — Посидел бы у него в темнице с мое, у тебя такое же было бы.

— Что значит «было бы»?! — не выдержал вдруг Иван. Он у меня, между прочим, любимую жену украл, в смысле тебя. У меня знаешь к нему какое личное отношение!

— Иван Иваныч, Василиса Премудровна, я вас прошу… — попытался примирить спорщиков Дмитрий. — У всех нас к господину Кощею весьма личное отношение. К тому же, насколько я знаю Хана… — тут в словах штатного Счастливчика Общества засквозила ирония. — Он наверняка и сам не удержался от каких-нибудь нетрадиционных средств воздействия.

— Это правда? — спросил узбека Иван, и в его голосе прозвенел такой лед, что даже мне стало немного холодно.

— Правда! — печально ответил Али.

— Молодец! — поддержала провинившегося азиата Василиса. — Что ты с ним делал? Поджаривал?

— Нет! Яйца бил!

Тут я не выдержал и рассмеялся.

— Ничего смешного! — сурово прервал меня Иван-дурак и, повернувшись к Короткому, потребовал:

— Подробнее!

Алихан стал докладывать о допросе Кощея. Было интересно. Настолько, что в какой-то момент я заметил, что даже перестал обращать внимание на жуткий акцент рассказчика. А сообщил он следующее:

— Сначала я хотел допросить его по-хорошему…

Василиса фыркнула, но Али это не смутило.

— Спрашивал, зачем ему понадобилась Белка? Один ли он был? Как к нам проник? Кто ему помог меч украсть? А он все молчал. Только скалился иногда. Тогда я принес яйца.

— Где взял-то? — поинтересовался Дима.

— На кухне! Там два десятка куриных было.

— Нашел, чем пугать! — помрачнела Василиса. — Думаешь, Костлявый своего яйца от куриного не отличит?

— Я бы не отличил, — защитил Алихана Иван.

Тут я наконец понял, о каких яйцах шла речь. Кощеева смерть, если верить сказкам, находилась как раз в яйце. А сказкам я теперь верил безоговорочно.

— Короче, принес я эти яйца в карцер, — продолжил свой рассказ узбек. — И стал бить. Вопрос задам — разобью. Еще задам — еще разобью. И каждый раз приговариваю: «Повезло вам, господин Кощей! Посмотрим — повезет ли в следующий раз?»

— Жестко! — покачал головой Дмитрий.

— Нормально! — высказала свое мнение Василиса. — Не разбив яйца, Кощея не приготовишь.

— Насколько я понимаю, — заметил Иван. — Кощей тоже нам кое-что разбил. Как он до окна добрался?

— Моя ошибка, — покаянно ответил Али. — Я на битых яйцах поскользнулся и прямо ему в лапы упал.

— А ключи от наручников у тебя, конечно, в кармане были? — презрительно процедила Василиса. Алихан промолчал. Но все, в том числе и я, уже и так поняли, что произошло дальше. Кощей обшарил придушенного Али, освободился от оков и сбежал, выбив окно.

Небо на востоке, как и всегда перед рассветом, приобрело голубовато-зеленый оттенок. Скоро его край должен был стать бледно-желтым, потом розовым, потом красно-оранжевым. А потом из-за горизонта появится и начнет свое неспешное восхождение на небосклон жгучее августовское солнце. Однако впереди у нас имелось еще пятнадцать-двадцать минут короткой летней ночи.

— Куда нам в Чертаново? — уточнил я, подъезжая по Варшавке к Балаклавскому проспекту.

— Сворачивай направо, потом на втором светофоре налево! — ответил Иван.

— А дальше?

— Дальше ножками! — съязвила Василиса.

— Пойдем к дубу, — не стал делать секрета из нашего маршрута Иван. — Надо достать настоящее яйцо со смертью Кощея.

— Постойте, — удивился я, припомнив еще кое-что из сказок. — А разве этот дуб не должен расти у Лукоморья?

— Когда-то рос! — подтвердил Иван. — Но до него было слишком далеко добираться. Так что мы его пересадили.

— Куда?

— В Битцу!

Вот так. Живешь на свете тридцать лет и знать не знаешь, что у тебя под боком по твоему родному городу расхаживают Иван-дурак, Василиса Прекрасная и Кощей Бессмертный. А в Битцевском лесопарке растет легендарный лукоморьевский дуб с золотой цепью, ученым котом внизу и сундуком с Кощеевой смертью наверху.

Мы оставили машину у крайних домов Северного Чертаново и пошли по тропинке к лесу. На опушке Иван вынул из жилетного кармана массивное золотое кольцо и протянул мне.

— Надень! — Кольцо оказалось как раз впору, несмотря на мои довольно крупные пальцы. По ободку его шла вязь, состоящая из неизвестных букв.

— Что это? — спросил я.

— Копия кольца царя Соломона! — ответил Иван.

— В таком случае здесь должно быть написано: «И это пройдет!» — продемонстрировал я свои знания.

— Только с одной стороны.

— В смысле?

— Мало кто знает, что запись на кольце царя была двусторонней. Сверху действительно было выгравировано: «И это пройдет!»

— А снизу?

— Снизу было написано: «А вот это нет!»

Я усмехнулся. Царь Соломон всегда казался мне великим мудрецом, но, выходит, он был даже мудрее, чем я о нем думал.

— Когда подойдем к дубу, перевернешь кольцо второй надписью вверх! — распорядился Иван и отправился догонять наших спутников.

Дуб оказался средних размеров. Ничего исполинского и внушительного. Я почему-то представлял его чем-то вроде североамериканской секвойи или Останкинской телебашни, которая серой громадой вознеслась ввысь, равнодушно господствуя над прилегающей округой. Золотой цепи на дубе тоже не наблюдалось. Впрочем, как раз это было скорее нормально, чем удивительно. Учитывая, что в наше время даже телефонный кабель ухитряются вытаскивать из подземных коллекторов и сдавать на цветмет, было бы странно, если бы здесь уцелело несколько килограммов чистого золота.

— Итак, — стала распределять задания Василиса. — Хан, ты ловишь зайца.

Узбек кивнул и стал деловито разматывать с пояса пращу.

— Счастливчик, — Василиса повернулась к Дмитрию, — твое дело подстрелить селезня.

Дима молча вставил в арбалет стрелу.

— Я ловлю яйцо. Иван всех нас страхует. А ты… — леди-босс обернулась ко мне, и я понял, что в этот раз для меня тоже найдется работа. — Ты у нас полезешь на дерево. Задание у тебя самое простое. Добраться до сундука и скинуть его вниз.

Я озадаченно посмотрел на дуб. Первые ветки отделялись от ствола весьма высоко, так что я бы не назвал свое задание таким уж простым. Однако смущало меня вовсе не это. Крона дерева была достаточно прозрачной, но я не видел наверху никакого сундука. Обернувшись к своей команде, уже собирался сказать об этом, когда заметил, как Иван одними губами произносит: «Кольцо!» Только сейчас я вспомнил его наставление о том, что рядом с дубом надо будет перевернуть царское украшение неизвестной надписью вверх. Исправив ошибку, я снова взглянул на дуб и обомлел. Теперь передо мной действительно возвышался колосс из сказок. Могучий шишковатый ствол покрывала грубая морщинистая кора, которая безо всякого пересчета годовых колец наглядно показывала, что этому исполину точно не одна сотня лет. Чтобы обхватить дерево, всей нашей команде следовало взяться за руки, и то я не уверен, что этого было бы достаточно. Ну и наконец на этом дубе действительно была золотая цепь. Массивная, блестящая, толщиной примерно с пожарный шланг, она в несколько витков охватывала могучий ствол, неизвестно где начиналась и неизвестно где заканчивалась. Однако, к сожалению, на цепи кое-чего не хватало.

— Прошу прощения, — обратился я к членам Общества. — А где кот?

— А действительно? Где? — повторил вопрос Дмитрий.

— Какая разница?! — вспылила Василиса. — Гуляет… Или мышей ловит.

— Нехорошо это, — покачал головой Хан. — Кот охранять поставлен.

Чувствовалось, что Василиса тоже нервничает из-за отсутствия легендарного животного, но подавать вида не хочет.

— А ты что скажешь, Иван? — обратилась она ко второму ветерану группы. Иван не ответил, он кругами прохаживался возле дуба, пытаясь найти на земле какую-нибудь подсказку, которая прольет свет на исчезновение кота-сказочника, а по совместительству, оказывается, еще и охранника.

— Ваня, я, вообще-то, к тебе обращаюсь, — повысила голос Василиса.

— Извини! — Иван наконец-то закончил изучение окрестностей. — Странно все это. Но делать нечего. Яйцо надо вытаскивать.

Эти слова прозвучали для меня как команда. Я подошел к стволу и хотел было сбросить свои плюшевые тапки, но Василиса меня остановила.

— Лезь в них! — посоветовала она. — Пригодятся.

Предположить не мог, для чего при лазанье по деревьям мне могут понадобиться мягкие домашние тапочки. Но спорить с этой женщиной не имело смысла. Скорее, сундук, которого я, кстати, все еще не видел, сам упадет на землю, чем я сумею доказать Василисе, что она не права. Посему я сделал пару приседаний, несколько махов руками, взялся за золотую цепь и полез. Первые два метра дались относительно легко. В нижней части дерева имелось достаточно много наростов, на которые удавалось поставить ногу. А трещины в коре были настолько широки, что позволяли уцепиться когда двумя, а когда и тремя пальцами. Дальше начались сложности. До веток я еще не добрался, а опоры для ступней уже не было. В очередной раз едва не сорвавшись, я уже подумал, что надо было плюнуть на премудрую, но взбалмошную советчицу и все-таки сбросить своих черных котов на землю, — и тут они совершенно неожиданно пришли мне на помощь. Не знаю, когда именно это произошло, но вдруг я почувствовал, что моя обувь перестала быть чем-то мягким и бесформенным. Наоборот, она каким-то непонятным образом вдруг стала плотно обхватывать ногу, а на носках словно выдвинулись острые кошачьи когти. Теперь мне не нужно было искать, куда бы попрочнее поставить ступню. Достаточно было прикоснуться кончиками пальцев к стволу, как носок тапочка намертво впивался в кору дерева, давая надежную опору для дальнейшего подъема.

Не прошло и пятнадцати минут, как я оказался в густой кроне дуба, одетой волнистыми темными листьями. А рядом со мной между двумя особо мощными ветвями висел вожделенный сундук. Судя по всему, это было не оригинальное хранилище Кощеевой смерти. Я не так чтобы сильно разбираюсь в антиквариате, но предмет, найденный мною на дереве, скорее напоминал огромный дорожный чемодан начала двадцатого века, нежели деревянный ларь, который мог бы быть ровесником сказок об Иване, Кощее и Василисе. Однако так или иначе мне предстояло каким-то образом спихнуть этот ящик на землю. Я вынул из кармана швейцарский армейский нож и попытался перерезать удерживающий сундук канат. Увы, это было примерно то же самое, что пилить тюремную решетку зубной щеткой. Развязать узлы что на правой, что на левой ветке — также не представлялось возможным. Тяжесть груза, дожди и солнце превратили их в некие подобия могучих бронзовых кулаков неизвестной статуи. Последней идеей, посетившей мою светлую голову, было использование огня. Для этого пришлось перелезть на сундук и попытаться пережечь канат извлеченной из кармана любимой зажигалкой «Zippo». Судя по всему, этот план мог увенчаться успехом. Канат начал обугливаться, его отдельные нити распадались и, продолжая тлеть, расходились в разные стороны. Теперь удача предприятия зависела только от того, хватит ли в зажигалке бензина. Однако недаром меня взяли на должность штатного неудачника. Не успел канат прогореть даже до середины, как где-то рядом я различил подозрительный треск. Похоже, одна из веток решила, что и сундук, и я — это для нее слишком много. Быстрый и в то же время придирчивый осмотр ничего не дал. Что правая, что левая ветки выглядели абсолютно целыми, прочными и надежными. И тут треск повторился. «Спасайся, кто может!» — подумал я. Но было поздно. Сундук, от которого с тем самым треском отломилась ручка, ушел из-под моих ног и, набирая скорость, полетел вниз.

— Бойся! — успел проорать я, после чего полетел следом.

К счастью, при ударе ящик разлетелся вдребезги, поэтому мое тело хотя бы упало на относительно ровную поверхность. Более того, самое значительное повреждение причинило мне не столкновение, а меткость моего коллеги Алихана, который метнул в меня из пращи небольшой, но очень твердый камень.

— Ты! Ты! Ты! — несколько раз попытался я начать фразу, в которой удалось бы соединить все, что я сейчас думал о маленьком узбеке. Но для продолжения мне определенно не хватало дыхания.

— Тихо, — прошипела появившаяся ниоткуда Василиса. — Али целился в зайца.

— Я что, на него похож?

— Нет! Ты его придавил. Теперь аккуратно и медленно поворачивайся на бок, а мы схватим селезня.

Предложение Василисы мне не понравилось. Особенно настораживало то, что рядом с арбалетом наизготовку стоял Дмитрий. По сравнению с его стрелой синяк от булыжника Хана казался не такой большой неприятностью.

— Ну! Поворачивайся! — поторопила Василиса.

— Только не в меня! — успел крикнуть я и откатился в сторону.

Дальнейшие события отпечатались в моей памяти в виде ярких и весьма характерных звуков. Сперва под дубом раздались судорожные хлопки птичьих крыльев, которые сменило отчаянное кряканье, завершилось все сухим хрустом сломанной птичьей шеи.

«Ну вот! А еще называют себя защитниками животных!» — подумал я. Однако, встав на ноги и повернувшись, не обнаружил ни тушки невинно убиенного селезня, ни раздавленного зайца. Только недоумевающая Василиса, хлопая глазами, стояла под дубом и выглядела как пятилетняя девочка, которая развернула красивый фантик, но обнаружила, что внутри нет никакой, даже самой маленькой конфетки.

— Иван! Его тут не было. Не было, — раз за разом повторяла она.

— Это следовало предположить, — ответил Дурак, разглядывая обломки сундука. — Яйцо со смертью изъяли до нас! Неспроста Кощей решился на нас напасть, а потом так спокойно вел себя на допросе. Теперь с ним придется повозиться.

Надо отдать Василисе должное, ей удалось довольно быстро взять себя в руки.

— Домой! — скомандовала она и бодро зашагала из леса. Счастливчик и узбек, как охотничьи собаки за хозяином, поспешили следом. Рядом со мной остался только заботливый Иван.

— Идти сможешь? — спросил он.

— Вроде смогу, — вздохнул я, хотя внутри все болело так, будто Костя Цзю восемь часов подряд использовал мою тушку вместо боксерской груши, после чего уступил ее сразу двум братьям Кличко.

— Это хорошо! — улыбнулся Иван. — Доберемся до дома, попросишь Серого показать тебе куллер. Синий кран — живая вода. Красный — мертвая.

— Спасибо! — поблагодарил я и, пользуясь случаем, поинтересовался: — А что, мы только хороших зверей защищаем?

— В каком смысле? — вмиг сделался серьезным Иван.

— В том, что за белку вы горой, а зайца с селезнем на куски.

— Молодец, что спросил. Если будешь носить такие вещи в себе, можешь перестать понимать, что делаешь.

Мне хотелось ответить Ивану, что я уже несколько часов совершенно не понимаю, что делаю, но я сдержался. Все-таки получить ответ на вопрос оказалось важнее.

— Этот заяц и этот селезень не были настоящими живыми существами. Так — мороки. Видишь, от них даже трупов не осталось.

— Вижу!

— То-то же. Ладно, догоняй. — Иван зашагал вперед, но вдруг остановился. — Ах, да. И это… Кольцо поверни! А то у тебя за той сосной вместо одной три тропы появятся.

— И что?

— Как всегда! Направо пойдешь — коня потеряешь! Налево — женатым будешь! А прямо — сам знаешь.

Иван чиркнул себя пальцем по горлу и поспешил вперед. Я постоял еще немного у волшебного дуба, приходя в себя и раздумывая, не отправиться ли на поиски приключений. Направо я идти не мог. Мой железный конь и так стоял потерянным на краю леса. Дорога налево была открыта. Но как человек, который уже минимум раз попробовал, что такое семейная жизнь, я считал, что этот путь даже страшнее того, на котором мне грозит неминуемая гибель. Таким образом, оставалась эта самая самоубийственная дорога прямо. А с другой стороны, к чему спешить? В конце концов, ювелирное изделие от царя Соломона у меня пока никто не отнимает. Таким образом, придя к заключению, что интересная жизнь все-таки привлекательнее красивой смерти, я повернул кольцо и поковылял прочь из Битцевского леса.

Глава пятая

Офис, или, как называли его Иван и Василиса, «дом», встретил нас в щепки разнесенной входной дверью и неприятной тревожной тишиной. Поскольку я был покрыт синяками и ссадинами, как жираф пятнами, мне удалось взобраться на пятый этаж последним. К этому времени на площадке отгремел очередной спор Василисы с Иваном. Я уже понял, что их семейные отношения давным-давно прекратились, однако прежние чувства явно не способствовали спокойствию и слаженности в совместной работе. Каждый их спор выглядел так, будто они обсуждали не то, какие действия сейчас следует предпринять, а ругались по поводу того, кто именно должен мыть посуду после званого ужина.

Вот и сейчас Василиса норовила ворваться в квартиру и перебить всех, кто встанет у них на пути. Иван же, напротив, утверждал, что в доме, скорее всего, уже никого нет. Зато перед уходом неизвестный враг мог расставить ловушки. Поэтому входить следовало осторожно, группой, и тщательно обследовать помещение за помещением. При этом сама тема спора практически мгновенно была похоронена перечислением каких-то давних событий, о которых не только я, но и Хан с Дмитрием не имели никакого понятия. Дескать, в тот раз Иван был не прав. А в тот сама Василиса ошиблась.

— Все! — наконец не выдержал Иван. — Как заместитель шефа и старший в его отсутствие приказываю: Василиса и Лев остаются на входе. Дима, отдай Льву арбалет.

— А как же я? — опешил Счастливчик, которого лишали любимого оружия.

— Подберешь по дороге что-нибудь потяжелее. Дубина в коридорах надежнее. Вы с Ханом идете со мной. Вперед!

Мне решение Ивана показалось вполне разумным. Василиса, может, и Премудрая, но даже я заметил, что вся эта история воспринималась ею чересчур эмоционально. А уж после того, как в сундуке не оказалось смерти Кощея, она и вовсе осатанела. В таком состоянии бродить по коридорам и ей самой было опасно, и любому, кто может случайно встретиться на ее пути. Сначала врежет, а потом начнет разбираться. А в том, что Василиса может врезать, сомнений не было. Уж не знаю, какая она лягушка, но в виде человека нашей «Lady in Green» попадать под руку явно не стоило. К сожалению, из меня самого сейчас боец был практически никакой. Мышцы ныли. Позвоночник скрипел. Оставалось надеяться, что хотя бы стрелу из арбалета я сумею пустить вовремя. Впрочем, его еще надо было взвести.

Пока Василиса отламывала себе кусок перил и примерялась, как им получше ударить, я поднялся на пару ступенек повыше и попытался освоить оружие Счастливчика. В конце концов мне удалось натянуть тетиву, после чего я вставил в арбалет стрелу и приготовился встретить ею любого, кто без предупреждения покажется в изуродованном дверном проеме. Ждать пришлось долго. Руки затекли, а все шорохи и скрипы, которые так естественны для полуразвалившегося выселенного дома, казались шагами приближающихся врагов. Вдруг я и в самом деле услышал, как кто-то идет к нам по скрытому сумраком коридору.

— Василиса, Лев не стреляйте! — раздался из темноты голос Дмитрия.

Не понимаю, как это получилось, но в тот же миг я почему-то разрядил арбалет. Стрела, коротко свистнув, скрылась в прихожей.

— Вашу мать! Вы что, офонарели! — заорал коллега. — Я же сказал — не стреляйте.

Мрачная Василиса сделала несколько шагов в мою сторону и, ни слова не говоря, вырвала из моих рук оружие.

Вскоре вся наша компания сидела на кухне. Дима, несмотря на мои многочисленные извинения, никак не мог оправиться от покушения на его жизнь.

— А ты понимаешь, что могло случиться, если бы я не был Счастливчиком?! — в который раз восклицал он.

— Помолчи, балабол! Лучше еще чаю налей, — оборвал Диму Серый.

Впрочем, сделал он это отнюдь не ради меня. Несмотря на то, что вся группа уже пила по второй чашке крепкого зеленого чая, заваренного не как-нибудь, а самой настоящей живой водой, волк никак не мог оправиться от полученных травм. Группа Ивана нашла его избитым и связанным на пороге зверинца. Как выяснилось, волк выдержал неравный бой с Кощеем. Почему-то никому из ветеранов Общества, а мне тем более, не пришла в голову мысль, что наш противник не будет убегать далеко. Как теперь стало ясно, Кощей, выпрыгнув в окно карцера, засел где-то неподалеку и стал наблюдать за подъездом. Увидев, что большая часть сотрудников отправилась за его смертью, и прекрасно зная, что ее там не окажется, он преспокойно вернулся в штаб-квартиру Общества, скрутил волка, после чего без помех сумел забрать белку-бухгалтера.

— Сколько у нас есть времени? Неделя? — непривычно спокойным тоном задала вопрос Василиса.

— Меньше! — просипел волк.

— Я думаю, пришла пора вызвать шефа, — тихо проговорил Иван.

— Согласна, — не стала спорить с ним земноводная красавица.

— Как же так, — засуетился Дима. — Нас же здесь как самую надежную группу оставили. А мы, выходит, не справились?!

Было что-то очень детское в его переживаниях. Такое настроение больше подошло бы члену лучшего пионерского отряда по сбору металлолома, который вдруг понял, что его товарищи готовы смириться со вторым местом. Однако, судя по тому, как резко помрачнели остальные защитники животных, я понял, что для них слова Счастливчика тоже не пустой звук. Только волк грозно клацнул зубами и то ли произнес, то ли прорычал:

— Уймись, а! Мы тут, понимаешь, на пороге конца света стоим, а ты в «Царя горы» играть собрался. Пойди лучше стрелу найди, которой тебя чуть не укокошили.

— Алихан, — обратился к узбеку Иван-дурак. — Сходи, пожалуйста, в птичник. Посмотри, зажило ли крыло у кагана. Если да, попробуем отправить с вестью.

Дмитрий и узбек вышли из комнаты.

— Помочь тебе составить отчет? — предложила Ивану Василиса.

— Нет, спасибо! — ответил он. — Если можешь, объясни лучше Льву, почему мы тут конец света празднуем.

— А может, Серый?

— Даже не думай! — оскалился волк. — Меня едва не придушили. Мне теперь горло беречь надо.

Василиса нехотя поднялась с места.

— Пойдем, Неудачник! Пора тебе взглянуть на наш музей!

Комната, в которую меня привела экс-Царевна-лягушка, выглядела чем угодно, только не музеем. Это изначально просторное помещение с тремя окнами, вздыбившимся паркетом и остатками лепнины на потолке было сплошь заставлено всевозможными коробками, ящиками и чемоданами.

— Экспонаты еще не разобраны, — ответила на мой недоуменный взгляд Василиса. — И подпихнула ко мне один из ящиков. — Садись и слушай.

Я осторожно опустился на импровизированную табуретку. Она слегка скрипнула, но выдержала. Моя наставница неодобрительно покачала головой.

— Надо будет посадить тебя на диету, — мрачно заявила она и начала лекцию: — Итак! Первое! Запомни: никаких чудес на свете не существует!

Я опешил. А как же тогда называется все то, что происходит вокруг меня вот уже несколько часов? Однако моя наставница быстро поставила все на свои места.

— Любое событие, действие или превращение, которое обычным людям кажется невероятным, имеет внятное научное объяснение. Однако для того, чтобы его понять, надо очень долго учиться, поэтому я предлагаю тебе относиться к волшебству как к микроволновке.

— В каком смысле? — не понял я.

— А в таком, — ответила Василиса. — Ты можешь объяснить, как работает микроволновая печь?

— Ну… Если в общих чертах… Одним словом, нет, — признался я.

— Мне почему-то так и показалось, — ехидно заметила экс-царевна. — Тем не менее ты знаешь, что микроволновки существуют, умеешь пользоваться парой из двадцати имеющихся на них кнопок. Ну и главное, тебе известно, что для того, чтобы они работали, надо сперва вставить вилку в розетку. Так?

— Так!

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнула Василиса. — Потому что с магией у нас та же ситуация. Прежде всего, ты уже знаешь, что она есть.

— Есть! — согласился я.

— Со временем мы научим тебя пользоваться разными волшебными штучками. Не пугайся! Ничего сложного в большинстве из них нет! — поспешила ободрить меня наставница, хотя я еще не успел ощутить в себе никаких признаков испуга. Скорее, мне было интересно.

— Теперь переходим к вилке и розетке! — объявила Василиса. — Точно также, как микроволновка не может работать без электричества, так и никакое волшебство не может происходить без соответствующей энергии.

— Это понятно, — с важным видом заявил я, чтобы немного повысить свой статус с безмозглого ученика до вдумчивого, но недостаточно осведомленного собеседника. Василиса не стала меня одергивать, и тогда я решил набрать еще полбалла, задав, на мой взгляд, весьма дельный вопрос.

— А что с металлическими предметами? — с легкой улыбкой поинтересовался я.

— С чем? — насторожилась моя первая магическая учительница.

— Ну если мы говорим о микроволновке, то туда нельзя засовывать никакого металла: ни ложек, ни фольги, ни консервных банок. Иначе — взрыв. Так вот, существует ли что-то, чье соприкосновение с магией так же опасно?

— Безусловно! — кивнула Василиса. — Более того, с точки зрения волшебства таких вот взрывоопасных «металлических предметов» очень даже много.

— Например? — попытался уточнить я.

— Например, ты! — неожиданно рявкнула на меня наставница. — Если бы не Иван и остальные, я бы тебя близко ко всему этому не подпустила. А теперь перестань задавать идиотские вопросы и слушай, пока я тебе рот чем-нибудь волшебным не залепила. Это понятно?!

— Понятно, — сквозь зубы процедил я. И решил, что больше не скажу скандальной лягушке ни слова. По чести говоря, мне и вовсе следовало подняться и уйти, но очень уж не хотелось из-за какой-то стервозной тетки расставаться с новым для меня миром волшебных чудес. Пусть Василиса хоть еще сто раз скажет, что на самом деле это не чудеса, а вполне объяснимые явления. Вот узнаю объяснения, тогда и посмотрим — может, и впрямь уйду.

— Ну что, продолжаем? Или дальше будешь дуться? — без намека на сожаление в голосе спросила экс-царевна и, не дожидаясь ответа, вернулась к лекции: — Что касается магической энергии! Когда-то она была более-менее равномерно распределена по всей земле. Однако простые смертные очень нервно реагировали на ее проявления, а заодно на тех, кто умел ею пользоваться. Поэтому около полутора тысяч лет назад было решено отделить зерна от плевел. Во-первых, так сами волшебники оказались в безопасности, во-вторых, благодаря созданию этих анклавов удалось сохранить многих представителей магической флоры и фауны.

— Тогда что здесь делают Серый и Белка?

— Работают! Везде, где возникают границы, обязательно появляются те, кто их охраняет.

— Ночной дозор? — не удержался я.

— Ты бы еще «Братство кольца» вспомнил! — фыркнула Василиса.

— Иными словами, Лукьяненко все выдумал? — сделал я вывод.

— Да нет, — нахмурила брови экс-царевна. — Надо признать, для смертного он вообще слишком много знает. Но с этим пусть разбираются компетентные органы. А наше дело животные.

— Например, белка?

— Белка в первую очередь, — согласилась моя наставница.

— У вас что, черная бухгалтерия? — поинтересовался я, вспомнив, чем занимался похищенный грызун в Обществе, и представив, как в штаб-квартиру Общества врываются магические налоговики в масках ряженых и колядуют до тех пор, пока не получают всю финансовую документацию.

— С бухгалтерией у нас все в порядке! — отмела мое предположение Василиса. — Дело в том, что камешки, которые наша Белка находит, — это что-то вроде супермощных аккумуляторов.

— Аккумуляторов?

— Ну да! Дело в том, что каждый материал может так или иначе впитывать магическую энергию. Отсюда и берутся всякие волшебные вещи: скатерти-самобранки, сапоги-скороходы, штиблеты — самодэнсеры.

— Круто! — восхищенно выдохнул я, представив, как заряжаю теннисную ракетку магией, после чего легко и непринужденно выигрываю турнир Большого шлема.

— Нормально! — пожала плечами Премудрая. — Проблема же вот в чем. У большинства материалов емкость на магию сравнительно невелика. А вот драгоценные камни, особенно найденные на «другой стороне», — это уже совсем другое дело. Если их в кучу собрать да как следует зарядить, такая магическая бомба получится — ящик Пандоры отдыхает.

— Что-то вроде Хиросимы и Чернобыля в одном флаконе?

— Хуже! Представь себе, что разом будут сметены все заслоны, разделяющие этот мир и тот, в котором уже больше тысячи лет накапливалась магия. Потом все, конечно, уравновесится, но сначала по Земле пронесется такое цунами, что мало не покажется. Я даже предсказать не могу, к чему это приведет. Памятники оживут. Мертвецы из могил повылезают. Аквариумные рыбки станут по три желания выполнять.

Я невольно зажмурился, вообразив картину этого магического светопреставления. Одно дело, когда с чудесами сталкиваются люди, подобные мне. И то это серьезнейший удар по психике. А каково придется законченным материалистам?! У них ведь разом крыша съедет. Мало того, а что станется, если, скажем, деревья в Подмосковье вдруг сделаются одушевленными и начнут мстить любителям пикников за изгаженные поляны, подпаленные корни, выломанные кустарники. Опять же обилие магических предметов, которые могут при таком раскладе оказаться в чьих угодно руках, тоже не внушало никакой радости. Я, например, попадись мне волшебная палочка, точно не удержался бы. Взял бы, скажем, и отрастил своим соседям по лестничной клетке огромные сверхчувствительные уши. Такие, которые будут воспринимать любой шорох как жуткий непрерывный грохот. А потом включил бы стерео и наслаждался, представляя, что теперь эти гады на своей шкуре почувствуют, каково мне приходится во время их бесконечных ночных гулянок. Но это еще всего лишь детские шалости. Уверен, что мои сограждане окажутся куда более изобретательными, если у них появится возможность безнаказанно свести счеты с начальниками, бывшими мужьями и женами, тещами и зятьями. Короче говоря, все стало ясно. Иван и Василиса были на сто процентов правы — если нам не удастся вовремя найти Белку, нашу планету ждет самый настоящий конец света.

— Ну вот! Похоже, теперь ты и в самом деле что-то понимаешь, — оценила мое изменившееся состояние Василиса.

— Теперь, да! — подтвердил я.

— Отлично! — удовлетворенно кивнула наставница. — На остальные подробности у меня сейчас все равно времени нет. Так что дальше тебе придется заняться самообразованием!

— В смысле?

— В смысле, сиди здесь! Ничего не трогай, а я пойду поищу тебе подходящую книжку.

Экс-царевна скрылась среди коробок, а я стал оглядываться по сторонам и вдруг с удивлением обнаружил знакомый предмет. На одном из ящиков лежал точно такой же, а может быть, и тот же самый меч, который я видел у Кощея. Я помнил наказ Василисы ничего не трогать, но вид боевого холодного оружия оказался слишком притягательным. Что уж тут говорить, даже самый закоренелый пацифист мужского пола не может унять сердцебиение при виде современного обилия самых разных клинков, выставленных в витринах сувенирных и охотничьих магазинов. Большая часть этого заостренного металла отличается паршивой сталью и пригодна скорее для ковыряния в зубах, чем для нанесения колющих и режущих ран условному противнику. Но при этом лезвия всех ножей и стилетов так призывно блестят, рукоятки так красиво обмотаны кожей или обвиты черным капроновым шнуром, что, кажется, стоит взять такое изделие в руку, как в вашем сердце поселится Супермен, а за спиной вырастут крылья Бетмена. В моем же случае соблазн был еще более велик. Передо мной лежала не какая-то подделка, а настоящий полутораручный меч-бастард. Я осторожно прикоснулся пальцами к потертым ножнам, в нескольких местах перехваченным позеленевшими медными кольцами, а потом не выдержал и взял меч в руки. Оружие оказалось неожиданно легким. Я, конечно, не большой специалист и не могу похвастаться тем, что у меня в родовом замке на огромном персидском ковре висит малое собрание Оружейной палаты Московского Кремля, но все-таки от такого количества железа можно было ожидать большей тяжести. Между тем меч тянуло вверх, словно его невидимой леской привязали к аэростату с гелием. Мне бы засомневаться, проявить осторожность, но вместо этого я, наоборот, пошире расставил ноги и занес бастард над коробкой, словно брался раскроить ее от воображаемого плеча до седла. Так и случилось. Раздался грохот. Вверх поднялись клубы пыли, а из лопнувшего картонного чрева разлетелись музейные экспонаты. В ужасе от содеянного я замер, пытаясь понять, что произошло. Однако меч останавливаться не собирался. Он снова взвился вверх и косым ударом справа налево, сверху вниз разнес еще одну колонну ящиков. Только теперь я вспомнил: когда бастардом орудовал Кощей, тот действовал как бы сам по себе.

Однако надо отдать должное древнему злодею, он все же управлялся с оружием лучше меня. Я ухватил рукоять меча обеими руками, уперся заостренными ножнами в пол и попытался утихомирить своенравный клинок. Не тут-то было. Меч стрелкой гигантского метронома качнулся вправо, отчего я рухнул на очередные экспонаты, потом он, взлетев вверх, вытащил меня из груды обломков, на секунду завис под потолком и вдруг спикировал вниз. Меч летел по комнате, а я несся за ним, как консервная банка, привязанная к хвосту ошалевшей кошки. Меня било головой, руками, ногами, боками. То, что не распарывал меч медным наконечником своих ножен, добивал я мощным ударом своего тела. Уже не надеясь остановить взбесившееся оружие, я с радостью отпустил бы обвитую проволокой рукоять, но ладони словно прилипли к теплому пульсирующему эфесу. Вдруг где-то сбоку словно вспыхнула зеленая молния. Чиркнула по стене, пропала и снова возникла, но уже в виде разгневанной Василисы, стоящей на пути у меня и стремящегося вперед бастарда. Однако меч и не подумал угомониться. Наоборот, он словно обрадовался возможности сокрушить не бездушные коробки, а настоящего живого противника и с удвоенной силой ринулся навстречу бесстрашной женщине. Болтаясь позади клинка, я не мог разглядеть, что предпринимает Василиса, зато живо представил, как бастард вспарывает ее красивую зеленую маечку и, с хрустом перерубая позвоночник, выходит с другой стороны. Этого нельзя было допустить. Поэтому я изо всех сил стал цепляться ногами за усыпанный обломками шершавый паркет, за уцелевшие штабеля коробок и ящиков, делая все, чтобы если не остановить, то хотя бы затормозить полет меча.

Хочется думать, что мои усилия помогли Премудрой в отчаянном трюке, который она совершила в следующий момент. В тот миг, когда острие чуть ли не коснулось ее живота, женщина сделала стремительный шаг вбок, пропуская клинок себе за спину, и одновременно с этим успела накинуть на него петлю своего аркана. Не будь на лезвии ножен, веревка, как и в прошлый раз, оказалась бы мгновенно разрезанной. Однако теперь ножны были крепко прикручены к гарде кожаным ремешком. Меч дернулся, как пойманная на крючок рыбина, но Василиса не только сумела его удержать, она еще и ухитрилась накинуть на оружие несколько петель своей веревки. Вскоре бастард был опутан арканом, как хищный зверь анакондой.

— Отпусти его! — приказала Василиса. В этот раз мне почему-то легко удалось освободиться от взявшей меня в плен рукояти. При этом, едва я разжал пальцы, меч словно выключили. Он разом потерял всю свою жизнь и энергию, с громким стуком упав мне под ноги.

Я оглядел комнату. Музей, который раньше напоминал складское помещение, теперь выглядел образцовой мусорной свалкой. Распотрошенные коробки, вскрытые чемоданы, разбитые ящики. Возникло ощущение, что мы с мечом не оставили ни одной целой вещи, и я уже догадывался, кому за это придется отвечать.

— Скажи мне только одно, — слишком уж спокойным голосом обратилась ко мне Василиса. — Я предупреждала тебя, чтобы ты ничего не трогал?!

Удивительно, но этой женщине, которая внешне была старше меня в лучшем случае на десять-пятнадцать лет, удалось воскресить в моей памяти события давнего-давнего детства. Примерно таким же тоном ныне покойный дедушка обратился ко мне, когда я ухитрился опрокинуть на пол его квартиры два баллона какой-то особо дефицитной и чрезвычайно стойкой масляной краски. Его тоже интересовало, почему я прикоснулся к тому, что мне запретили трогать. Мало того, так и не дождавшись ответа, мой добрый дедушка показал на торчавший из стакана с карандашами красный первомайский флажок и пообещал, что за совершенное преступление моя детская попа вскоре будет такого же цвета. К счастью, это была лишь непедагогичная угроза. Но впечатление о ней я сохранил на всю жизнь. Теперь же, когда зеленые глаза Василисы мрачно и холодно смотрели в мои, я подумал о том, что кто-кто, а она телесными наказаниями не побрезгует. Тем не менее все обошлось. Дверь распахнулась, и мне не пришлось решать морально-этическую проблему: можно ли противопоставлять грубой женской силе грубую мужскую.

На пороге стоял Иван, и в первый раз за все время нашего знакомства его вид соответствовал прозвищу, то есть был абсолютно дурацким.

— Что вы здесь натворили? — переводя взгляд с одной груды лома на другую, изумленно спросил он.

— Поздравляю, — мрачно сказала Василиса. — Твой протеже решил подержаться за меч-кладенец.

— С ума сойти! — воскликнул Иван. — Что?! Взял самосек и до сих пор жив?

Дурак с интересом посмотрел на меня, словно ожидал, что сейчас я распадусь на несколько аккуратно нарубленных кусков.

— Чему ты радуешься?! — возмутилась экс-лягушка. — Посмотри, что он с музеем сделал.

— А ты где была?

— Пособия искала. Сам же просил ему все объяснить.

— Объяснить, а не бросать посреди предметов, опасных для жизни. А если бы ему вместо самосека топор-саморуб попался? Или штык-самотык?!

— Знаешь что?! — вконец рассвирепела Василиса. — Ты его к нам взял, ты с ним и возись!

— Что за шум, а драки нет? — весело поинтересовался Дмитрий, заходя в комнату. Потом посмотрел по сторонам и добавил: — Или была, но уже закончилась?

— Чего тебе? — рявкнула на него госпожа Премудрая.

— Ничего! Стрелу ищу, вернее, уже нашел! — как ни в чем не бывало ответил Счастливчик и начал пробираться к ближайшей стене, на которую опиралась огромная деревянная пластина с искусно вырезанной картой Евразии.

— Чтоб тебя! — ругнулась Василиса. — Вы только посмотрите. Он же еще и навигатор испортил.

Я подошел к карте и с огорчением убедился, что экс-царевна снова оказалась права. Видимо, арбалет Дмитрия обладал какой-то невероятной мощью. Выпущенная мной стрела добралась аж до этой комнаты. И, несмотря на то, что по пути ей надо было прошить насквозь как минимум три-четыре стены, факт оставался фактом — она сделала это, и теперь ее острие торчало из покалеченного ландшафта где-то около Великого Новгорода.

— Я пытался выдернуть ее с той стороны, — объяснил Дмитрий. — Но помешал наконечник.

Василиса только головой покачала, и я ее понимал. Мне самому было искренне жалко загубленного шедевра. Вообще-то я не большой любитель народного творчества и в частности резьбы по дереву. На мой вкус большая часть подобных изделий малость аляповата. Однако эта карта и впрямь была чем-то особенным. Всю ее поверхность покрывали искусно выполненные фигурки. Скопления миниатюрных деревьев обозначали леса. Крохотные избушки и часовенки символизировали небольшие провинциальные города, а копии известных зданий соответствовали расположению крупных региональных центров. При этом все они были сделаны так тщательно и выглядели настолько органично, что казалось, будто их не вырезали, а невероятным образом вырастили из идеально гладкой и теплой на ощупь деревянной поверхности. И только сквозная дыра, из которой Счастливчик извлек стрелу, портила это произведение искусства, представляясь чем-то вроде уродливой шахты в разверзшуюся преисподнюю.

— Да уж, Неудачник… — с сожалением протянул Дмитрий, впервые упомянув мою должность в Обществе. — Натворил ты дел. Что скажете, Иван Иванович? Зарастет или навсегда след останется?

— Зарастет, — задумчиво ответил наш шеф, которого сейчас, похоже, волновало совершенно другое. — Вы гляньте лучше, куда попала стрела!

Иван провел по краю дыры мизинцем и торжественно предъявил его членам своей команды.

Палец оказался измазанным в чем-то густом и черном, похожем то ли на мазут, то ли на расплавленную резину.

— Улавливаете?

Экс-царевна и Счастливчик склонились над поврежденной картой, отверстие в которой продолжало набухать новыми черными каплями.

Глава шестая

Не прошло и пяти минут, как все сотрудники Общества начали носиться, словно подорванные. Мы собирались в дорогу. Для начала все выпили по стакану живой воды, так сказать, для бодрости. И это оказалось совсем не лишним. Лично я был уже почти сутки на ногах. Конечно, не считая того времени, когда меня роняли то на пол, то на землю, то на асфальт. Однако эти кратковременные приемы горизонтального положения энергии отнюдь не добавили. Я попытался предложить команде выпить еще и по чашечке кофе, стараясь убедить их, что в моем исполнении сам запах этого напитка навевает чувство бодрости. Но сварить его мне не позволили, а пить в качестве заменителя растворимый — для меня примерно то же, что вместо того, чтобы целоваться с живой девушкой, тыкаться губами в ее фотографию три на четыре.

Времени на объяснения, куда и зачем мы так торопимся, у коллег тоже не было. Я понял только, что мы едем в тот район, который на деревянной карте пометила моя стрела. Как оказалось, это произведение искусства, как и почти все вокруг, было волшебным. Вырезали его действительно не люди. Карту преподнесла Обществу более двухсот лет назад артель благодарных дятлов. Они выдалбливали ее чуть ли не полгода и даже сумели под страхом клюва привлечь к работе жуков-короедов и других мирных древоточцев. В Обществе подарку обрадовались. Им восхитились. Полюбовались. После чего отнесли в подвал и забыли. Так он и простоял там в упаковке из сушеного папоротника и бересты до очередного переезда. Именно во время него в одной из подвод, перевозившей имущество Общества, разбилась банка с заспиртованным желчным пузырем, удаленным неизвестным ветеринаром у Змея Горыныча. Уникальный внутренний орган был распорот острым стеклянным осколком. Желчь чудища пролилась, разъела кучу всякого добра и наконец впиталась в деревянный ландшафт. С тех пор он и приобрел свои чудесные свойства. Стоило какой-нибудь нечисти сотворить что-то недоброе на территории Великой Российской империи, как блуждающие по древесным волокнам остатки змеиной желчи скапливались в этой географической точке и проступали наружу черным зловещим пятном. Так бы случилось и в этот раз. Однако моя ненароком выпущенная стрела ускорила процесс и позволила узнать о приближении волшебно-экологической катастрофы еще до того, как она окончательно созрела. Учитывая, что это место также соответствовало поселению, к которому был приписан Кощей после очередного условно-досрочного освобождения, мои коллеги не сомневались, что именно там намечается какая-то глобальная пакость.

Таким образом, Серый с Иваном занялись сбором припасов. Василиса взяла Диму и отправилась в оружейную. А меня прикрепили к Хану, чтобы перед выездом задать корм содержащейся в штаб-квартире животине. К сожалению, посмотреть на диковинное зверье и птиц узбек мне не позволил. Экс-царевна четко и недвусмысленно предупредила, что впускать меня в клетки и вольеры не следует, потому как я обязательно либо кого-то выпущу, либо вместо того, чтобы задать корм, сам стану завтраком, обедом и ужином. Поэтому единственным, что мне доверил Хан, было подтаскивание к указанной двери в коридоре мешков с зерном, брикетов с сеном, целлофановых упаковок с мясом, а также контейнеров с чем-то шевелящимся и противно скребущимся по стенкам.

После того как каждая из групп выполнила свою миссию, мы снова встретились на кухне, где нас ждали собранные рюкзаки. Всех, кроме меня.

— А моя… поклажа? — настороженно спросил я и мысленно ужаснулся, представив тяжелый и негабаритный груз, который даже в рюкзак не поместится.

— Налегке пойдешь! — ответил волк, теряя половину букв, потому что в зубах у него висела огромная корзина для пикника.

— Берем самое необходимое! — пояснил Алихан, стараясь получше пристроить на спине доставшийся ему вещмешок. — Если ты что-то потеряешь — всем кирдык!

Такая предосторожность выглядела вполне уместной. Мне и до прихода в Общество доводилось терять вещи. Да что там! Я терял их почти каждый день, поэтому ключи от дома носил на толстенной цепочке на поясе, права и документы на машину в специальном кошельке на шее, а деньги… Деньги меня не волновали. Их все равно почти никогда не было. И все же недоверие новых сослуживцев показалось мне в высшей степени обидным. Утешало только то, что большую часть пути, как я предполагал, нам предстоит проделать на моей машине. А значит, пока все будут отдыхать, я худо-бедно отработаю свое за рулем. Однако все произошло несколько иначе.

— Выходим! — скомандовал Иван, и отряд потянулся с кухни. Мне казалось, что я уже начал хоть чуть-чуть ориентироваться в лабиринтах нашей штаб-квартиры. Однако вместо того чтобы свернуть налево в сторону прихожей, Дурак почему-то двинулся направо. Я молча пошел следом, и через какое-то время наша группа оказалась около массивной, запертой на несколько щеколд и засовов двери черного хода. Здесь мы остановились.

— Построились! — приказал Иван Иванович. — Мы с Серым идем первыми. Затем Лев с Алиханом, Василиса и Дмитрий замыкающие. Все готовы?

— Ты ничего не забыл? — прервала его экс-царевна.

— Ты о чем?

— Мы собирались к шефу вестника отправить.

— Собирались. Пока Али в птичнике не побывал.

Василиса вопросительно посмотрела на узбека, и он не замедлил дать объяснения:

— У всех пернатых крылья подрезаны. Раньше чем через неделю не полетят.

— Сволочь! — прошипела раздосадованная женщина, по всей видимости, по поводу Кощея. А я лишний раз отметил странное поведение этого сказочного негодяя. То, что хлопот с ним было выше крыши, вопросов не вызывало. Однако при всем при этом он уже неоднократно проявлял какое-то необъяснимое милосердие. Казалось бы, что стоило Кощею придушить Хана, чтобы не мешал искать ключи от наручников? То же и с волком. Зачем тратить время на связывание Серого и тем более на подрезание крыльев птицам? Перебить их — гораздо быстрее. Похоже, Костлявый все-таки был не таким уж конченым злодеем, каким его рисовали народные предания. Недаром же говорится: «Сказка ложь, да в ней намек». А на что уж она там намекает, леший знает. Зато намек Дмитрия был куда яснее. В тот миг, когда Иван взялся за первый засов, Счастливчик показал мне свою растопыренную пятерню и повернул кольцо на среднем пальце. Поблагодарив его кивком, я сделал то же самое и приготовился выйти из штаб-квартиры.

Картина, открывшаяся за дверью, была абсолютно невероятна. Каким-то образом черный ход старой московской коммуналки вел не в подъезд и на улицу, а выходил прямо на берег речки. Причем не Москва-реки, не Яузы и даже не загнанной в пятидесятые годы прошлого века в трубу реки Неглинки. Быстрый поток, около которого мы оказались, явно не имел никакого отношения к столице. Собственно, его и речкой можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, перед нами шумел крупный лесной ручей, бодро бежавший по своим делам среди высоких сосен и мощных обветренных валунов. Тем не менее несмотря на скромные размеры, он, по-видимому, был судоходным. По крайней мере, так считали мои коллеги, которые быстро раскидали лежавшую вблизи от берега кучу лапника, извлекли из-под него три потрепанных каноэ и одно за другим спустили на воду. Садиться в них не хотелось. Я подошел к лодке, которая досталась нам с Ханом, и первый раз в жизни пожалел, что так и не стал верующим. Перед тем как лезть в эту посудину, очень тянуло перекреститься, а заодно поцеловать Коран и сходить в синагогу. Наше плавсредство выглядело так, будто его выдолбили из половинки гигантского парникового огурца, пускаться на нем в путешествие казалось таким же идиотизмом, как прыгнуть со скалы, приделав к спине крылья, сплетенные из шишек, папоротника и сосновых веток. Похоже, что узбек разделял мое мнение. Самыми глубокими водоемами, которые он встречал у себя дома, были канализационные арыки в родном кишлаке его бабушки и городской фонтан на одной из площадей Ташкента. Таким образом, воду Алихан уважал и даже любил, но только в том случае, если она текла из крана, а не когда возникал риск погрузиться в нее полностью — навсегда или, по крайней мере, денька на три.

Между тем остальные два каноэ уже приняли своих пассажиров, так что медлить было нельзя. Поэтому я решил помочь сухопутному напарнику и первым забрался в наш водоплавающий гроб, продемонстрировав тем самым, что у нас все-таки есть шанс не сразу пойти ко дну, а сперва помахать веслами. Подействовал ли на товарища мой пример, или Алихану просто стало стыдно в одиночестве торчать на берегу, изображая Ассоль в узбекском халате, но так или иначе — он тоже сел в челн. Правда, едва его задница прикоснулась к сиденью, лодочка стала слегка покачиваться и вибрировать, как будто где-то под нами заработал невидимый мотор. Но на самом деле никакого мотора не было. Просто бедный узбек мелко трясся от страха. Однако я сделал вид, что ничего не заметил. В конце концов, мужество заключается не в том, чтобы ничего не бояться, а в том, чтобы героически преодолевать свои фобии. Так что, на мой взгляд, Хан проявил себя вполне мужественным человеком. Я поднял весло, развернул каноэ носом по течению и направил его в середину потока.

Лодочка оказалась весьма шустрой и маневренной. Приноровившись грести, я вскоре перестал думать о том, насколько она устойчива, и просто получал удовольствие от стремительного сплава по быстрой извилистой речке. Со временем Хан тоже отошел от стресса и даже попытался грести, втыкая весло в воду, как штыковую лопату в песок, и осыпая корму щедрыми брызгами. На корме, естественно, сидел я, так что через мгновение мои джинсы и спортивная майка с цифрой тринадцать промокли насквозь. Но говорить что-либо маленькому узбеку было бесполезно. Проявив на берегу, как ему казалось, постыдную водобоязнь, теперь он изо всех сил пытался компенсировать ее, придав нашей лодочке первую космическую скорость. Вскоре мы обошли каноэ Дмитрия и Василисы и начали преследовать Ивана. Меня тоже захватил азарт гонки. В конце концов, я хотел отличиться на новой службе! Не говоря уже о том, что мне и без того было очень приятно лететь по шумной прозрачной воде, наслаждаясь с детства любимым, почти что карельским пейзажем.

Через какое-то время мы настигли головную лодку отряда. И вдруг Иван почему-то решил уступить нам дорогу. Он резко погрузил весло в воду и стал табанить, уходя к левому берегу. Конечно, мне следовало немедленно повторить его маневр, но очень уж было жалко набранной с таким трудом скорости. Поэтому вместо того, чтобы задуматься, почему это старший группы ни с того ни с сего сошел с дистанции, мы с моим напарником спокойно промчались мимо. И, как выяснилось, очень даже зря. Стоило нам пролететь вперед еще метров сто, как впереди мы услышали шум самого настоящего речного порога.

— Хан, к берегу! — успел крикнуть я, но узбек снова впал в ступор. А лодочка, подхваченная словно с цепи сорвавшимся потоком, пулей неслась на камни. Когда-то, лет десять тому назад, мне доводилось проходить пороги. Вот только делал я это на туристической байдарке с наглухо задраенным кокпитом. Теперь же нутро нашего каноэ было гостеприимно открыто речной воде, которая уже начала захлестывать внутрь. Ну и наконец главное — перед прохождением порога его принято просматривать. Мы же, наоборот, ринулись туда на полной скорости, как бык на тореадора. Вот только соотношение сил у нас было прямо противоположное. Поэтому не прошло и минуты, как наша лодочка врезалась в камни, и нас с Ханом вышвырнуло из нее, словно пару горошин из консервной банки. Мой напарник немедленно ушел под воду, вынырнул и снова ушел. Я бросился следом. Теперь ревущий поток уже не казался безобидным лесным ручьем. Он швырял меня из стороны в сторону, молотил о камни и вообще делал со мной все, что хотел. В иной ситуации я, пожалуй, уже начал бы прощаться с жизнью. Но сейчас меня почему-то больше волновала судьба узбекского водолаза, голова которого то и дело мелькала на поверхности и вновь уходила вниз, будто Хан был не человеком, а поплавком некой исполинской удочки, на которую подцепили соответствующую по размерам гигантскую рыбину. Я не знал, сколько продержится в воде мой напарник, но, несмотря на все усилия, приблизиться к нему никак не удавалось. При этом постепенно я и сам начал уставать. Все тяжелее было выныривать на поверхность, чтобы глотнуть хоть немного воздуха. Однако вместо того, чтобы повернуть к берегу, я продолжал гнаться за узбеком.

Беда была в том, что теперь я окончательно потерял его из виду. Это могло означать только одно: Хан выбился из сил и позволил потоку утащить себя под камни. Тогда я стал вертеться из стороны в сторону, надеясь разглядеть где-нибудь маленькую бритую голову, но вместо этого сам пропустил серьезную угрозу для жизни. Огромный валун возник на моем пути словно ниоткуда. Хотя на самом деле он, конечно, лежал здесь веками, а я сам, увлекаемый потоком, вылетел на него как снаряд из пушки. К сожалению, по сравнению с камнем я оказался очень хрупким снарядом, поэтому когда река с размаху влепила меня в гранитный лоб валуна, ему ничего не сделалось. Зато из моей груди разом вышибло весь воздух, после чего я медленно ушел под воду. И тут моя рука наткнулась на что-то странное — не то на густые морские водоросли, которым здесь неоткуда было взяться, не то на еще более невероятное в таком месте ватное одеяло. И вдруг до меня дошло, что у меня в кулаке зажат узбекский халат Хана. Это открытие разом вернуло меня к жизни. Я стал барахтаться изо всех сил, скреб ногами, руками, локтями. Цеплялся за все, что попадалось мне на пути, и в конце концов смог подобраться к берегу. Мало того, я выполз не один. Каким-то образом мне удалось вытащить вместе с собой потерявшего сознание узбека. Увы, на этом мой организм истощил все внутренние резервы, и, вместо того чтобы оказать напарнику первую помощь, я самым примитивным образом вырубился.

Мой приход в сознание сопровождался странным ощущением, что кто-то перекладывает меня с места на место.

— Легче, легче кантуй! — распоряжалась какая-то строгая и, судя по голосу, незнакомая старуха.

— А я что делаю? — обиженно пробасил ее неизвестный помощник.

— А ты его как колоду вертишь! Все, положи на сундук и убирайся!

— А магарыч?!

— Чего?! — возмутилась старуха и тихонечко забубнила себе под нос: — Напросился леший-хрыч на старухин магарыч. От того магарыча отвалилось у хрыча!

— Все, все! Ухожу, только не колдуй, — взмолился неизвестный и тяжело затопал по скрипучему полу.

Старуха ехидно захихикала.

Я чуть-чуть приоткрыл глаза и успел заметить промелькнувший мимо меня мохнатый, но почему-то зеленый, словно поросший густым свежим мхом, бок. После чего услышал, как скрипнула, открываясь, дверь, и вскоре шаги затихли.

— Никак очнулся, милок! — вдруг воскликнула бабка, и передо мной немедленно возникло невероятно уродливое лицо с выпяченной губой, растущим снизу вверх, кривым, как турецкий кинжал, зубом и изгибающимся ему навстречу крючковатым носом. От неожиданности я чуть не грохнулся с лежанки и во все глаза уставился на свою уродливую спасительницу. Она, как ни странно, ничуть не оскорбилась такому невежливому поведению. Наоборот, весело и задорно рассмеялась, да так, что на всех полочках, приступочках и подоконниках избушки стали мелодично и красиво позвякивать многочисленные разноцветные склянки. А еще, пока старуха смеялась, она вдруг незаметно сменила облик, превратившись из древней страхолюдины во вполне симпатичную, хотя и изрядно пообтертую жизнью бабку. Конечно, в рекламу молочных продуктов «Хорошо иметь домик в деревне!» ее бы не взяли, но если бы слоган компании звучал: «Круто иметь землянку на Колыме!» — эта пожилая леди подошла бы к нему как найденная.

— Ты уж извини, парень, что я тебя зубом стращала! — обратилась ко мне бабка. — Страсть как люблю попугать новеньких!

— Кого попугать? — на всякий случай переспросил я.

— Ну-ну, не придуривайся! — миролюбиво усмехнулась старуха. — От тебя ж защитниками за версту разит. Даром что ты у них недели не прослужил.

— Да уж! Недели нет. Пока всего сутки, — согласился я.

— А трое не хочешь? — ехидно спросила бабка, и глаза ее озорно заблестели.

— Я что, столько был без сознания?!

— Догадливый! — одобрила старуха. — А как меня зовут, сможешь сказать?

Бабка явно потешалась. Мне тоже почему-то было в этой избушке легко и весело. Даже несмотря на то что я понятия не имел, в какую глушь меня занесло, куда подевались мои новые товарищи, и все это при том, что я почти наверняка знал, что за мифический персонаж передо мной находится.

— Надо полагать, вы Баба-яга, — осторожно высказал я предположение.

— Молодца! Ай молодца! Точно! Она самая и есть! Баба Пятая, Яга Смоленская, Костяная нога Калужская! — бодро перечислила старуха свои то ли титулы, то ли регалии и протянула мне деревянную плошку с какой-то бурдой. — На вот тебе за сообразительность! Как раз вливать в тебя собиралась. Да ты сам проснулся.

Содержимое посудины напоминало взбитое блендером авокадо, только малость пожиже, и пахло от него не то ядовитыми грибами, не то затхлым лесным болотом. Я невольно напрягся.

— Узнаю людскую породу! — заулыбалась бабка. — Уж сколько дней ты у меня хлебал это пойло, как миленький. Считай, с того света на нем выбрался, а как своими глазами увидел, так и запарился.

Я виновато взглянул на старуху и уже почти собрался с духом, решившись одним махом опрокинуть в себя содержимое плошки, но тут она неожиданно смилостивилась.

— Ладно, не мучайся! Раз оклемался, уже и без зелья моего поправишься. Опять же и товарищу твоему больше достанется.

Баба-яга отняла у меня плошку и пошла к печке. Только сейчас я заметил, что на полатях тоже кто-то лежит, и с радостью узнал своего напарника.

— Хан, — заорал я и соскочил с сундука, служившего мне кроватью. Как оказалось, проделано это было слишком поспешно. Голова моя закружилась, ноги подкосились, и я едва не рухнул на пол.

— Слышь! — с наигранной строгостью сказала бабка. — Ты тут мою работу не порть. Я тебя не для того на ноги ставлю, чтоб ты себе сразу же башку разбил. Ходи чинно, медленно. И не кричи. Здешний лес ору не любит. А я тем более.

Я уже и сам понял, что прыгать мне как минимум первое время не стоит. Однако посмотреть, как там Хан, все же хотелось. Поэтому, подождав, когда карусель, запущенная в моей голове, остановится, и убедившись, что нового ее вращения пока не предвидится, я осторожно пересек комнату и присоединился к старухе, которая потчевала своим подозрительным лекарством моего еще не оправившегося товарища. Судя по всему, Хан пострадал от купания куда больше меня. На его руку была наложена самая настоящая шина из бересты и свежих березовых веток. А нога и вовсе оказалась обмазана толстым слоем высохшей и затвердевшей глины. И это не считая десятка ссадин и порезов, покрывавших смуглую обветренную кожу. К счастью, большая часть ран уже зарубцевалась. Причем, если учесть слова Яги о том, что с момента речной катастрофы прошло не более трех дней, без колдовства тут явно не обошлось. Так что теперь у меня исчезли последние основания сомневаться в том, что мерзкое на вид пойло, которое старуха деревянной ложкой впихивала в несчастного узбека, является чем-то опасным для его жизни. То же, кстати, подтверждал и весь мой жизненный опыт: чем продукт полезнее для человеческого здоровья, тем более неприятным на вид и вкус он оказывается. Увы, подсознание Хана соглашаться с этим не желало. Возможно, если бы мой напарник что-то соображал, он спокойно принял бы положенное ему горькое лекарство, но сейчас он ворочался, плевался и то и дело выкрикивал: «Арина Родионовна, вы нарушили условия досрочного освобождения! Немедленно вернитесь на определенное вам место жительства и доложитесь своему надзирателю!»

— Кто такая Арина Родионовна? — поинтересовался я у бабки, после того как она закончила впихивать в узбека свое зелье и даже протерла ему губы влажным полотенцем. В первый раз за все время мой вопрос не вызвал у нее ни улыбки, ни прочих признаков расположения. Она как-то сразу погрустнела и, кажется, даже еще больше состарилась.

— Я это! — покаянным голосом призналась старуха и стала ходить по избушке, подбирая в разных углах и бросая на застеленный скатертью стол всякие вещи: гребень, зеркальце, шерстяные носки, шкатулку с нитками и иголками.

— Что вы делаете? — удивился я.

— А что, сам не видишь? — печально отозвалась бабка. — Узелок собираю. Не бойся, надолго не задержу. Сейчас еще пару вещичек найду — и в путь.

— Спасибо, конечно, — поспешил поблагодарить я старуху. — Только зачем мне все это? Да и куда идти — я пока не очень представляю…

— Издеваешься?! — резко повернулась ко мне бабка, и в глазах ее вспыхнуло что-то недоброе, отчего я как-то сразу вспомнил, что в прочитанных мной когда-то сказках она не только Ивану помогала, но еще и в ступе летала, и даже каких-то детишек в печи едва не зажарила.

— Да нет! Что вы?! — искренне опроверг я старухино предположение и попытался прикинуть на глаз расстояние до двери, чтобы в случае чего метнуться наружу.

— Чего-то я не пойму, — начала старая, — ты что же, не собираешься меня властям сдавать?

— А надо?

— Что значит «надо»?! Я же тебя обманула! Не Пятая я Яга, а Третья, а попросту говоря, Арина Родионовна.

Только тут до меня дошло, на что именно так напирает моя древняя спасительница.

— Слушайте, — попытался я сберечь хоть какие-то привычные представления о реальности. — Только не надо убеждать меня, что вы та самая няня Александра Сергеевича Пушкина.

— Ладно, не буду, — пожав плечами, согласилась бабка, чем, признаться, отчасти меня успокоила. — Только один вопрос…

— Какой? — снова насторожился я.

— А чем тебе, собственно, не угодил мой воспитанник? — сурово спросила старуха, и я снова потерял сознание.

Глава седьмая

Есть такая примета: плохо прийти в себя с кляпом во рту, под вечер, в незнакомом лесу, привязанным к дереву. Никогда не думал, что мне придется убедиться в ее правоте. И тем не менее, открыв глаза, я понял, что ситуация именно такова. Моя спина была плотно прижата к мощному шершавому стволу, и не падал я только потому, что был крепко-накрепко прикручен к нему сплетенными в толстый жгут ветвями какого-то кустарника. Напротив меня, на расстоянии примерно пяти метров, также изображая кариатиду, подпирающую дерево, был привязан Хан. А между нами, около высоченной хвойной пирамиды муравейника, деловито копошился зеленый косматый медведь. Чем он занимался, мне было непонятно, но ничего хорошего я от него почему-то не ждал. И оказался прав. Когда косолапый чуть-чуть повернулся, я с ужасом увидел, что он льет на землю мед, прокладывая ароматную янтарную дорожку от муравейника не куда-нибудь, а прямиком в мою сторону. Поняв, какая меня в ближайшем времени ждет сладкая жизнь, я начал извиваться и дергаться, пытаясь вырваться на свободу, чем неосторожно привлек внимание зверя.

— Оклемался, гадина? — густо пробасил он, и я узнал голос давешнего помощника старухи, которого она спровадила из дома без желанного магарыча. Однако следующие слова монстра, который выглядел медведем только со спины, доказали, что он и без оплаты готов был служить Бабе-яге верой и правдой:

— Эх ты! Какую хорошую бабку обидел! А я ей сразу говорил — нечего вас выхаживать. Оттащить в лес и покормить зверье, раз вы его так любите.

Огласив таким образом приговор, поросшее мхом чудище обошло муравьиную кучу и принялось наводить медовые мосты в направлении Хана. Я от души позавидовал узбеку. Съедят нас, конечно, обоих, но в отличие от меня напарник все еще находился в беспамятстве и не видел, как здоровенные красные муравьи шустрой цепочкой выбираются из своего хвойного дома, чтобы подзакусить нашим подслащенным мясом. Я в очередной раз предпринял безнадежную попытку вырваться и стал глазеть по сторонам, все еще надеясь увидеть среди частокола деревьев либо темную шкуру Серого, либо неизменно свежий и словно только что выглаженный костюм Ивана. Черт с ним — сейчас я был даже на Василису согласен, даром что она меня почему-то невзлюбила. И все-таки лучше стерпеть десяток ее унизительных насмешек, чем оказаться поданным муравьям в качестве блюда китайской кухни.

К сожалению, никаких признаков защитников в лесу не наблюдалось. И все же помощь пришла. Вернее, прилетела. С протяжным свистом авиационной бомбы, сшибая шишки и ломая встречные ветки, откуда-то сверху опустилась и тяжело стукнулась о землю огромная деревянная колода. «Ступа!» — догадался я. Удар был настолько мощным, что мои подошвы даже ощутили легкую дрожь, прокатившуюся по земле от места посадки. Сверху еще продолжали сыпаться сорванные с деревьев листья и иголки, а из летательного аппарата уже выпрыгнула Арина Родионовна. Это было жестокое разочарование. Я-то думал, что к нам с узбеком пришло спасение, а оказалось, это была всего лишь публика, опоздавшая к началу шоу. Впрочем, для зрительницы Баба-яга повела себя, прямо скажем, неожиданно. Первым делом она двумя стремительными движениями метлы перечеркнула медовые тропинки, по которым муравьи слаженно, словно пехота на марше, направлялись ко мне и к Хану. Потом старуха напустилась на внезапно съежившегося зеленого.

— Ты что, душегуб, совсем рехнулся? Я тебя спрашиваю! Ты, тоска зеленая! Ты чего удумал?! Живых людей жизни лишать?! Да я тебя сейчас так заколдую — вместо мха поганками порастешь! Или нет! Лучше я на тебе коноплю выращу и в ПТУ отправлю.

И так далее, и тому подобное. Чувствовалось, что Арина Родионовна разошлась не на шутку. Она носилась за нашим мучителем вокруг муравейника, то и дело отвешивая ему хлесткие затрещины своей метлой, почти так же лихо, как Джеки Чан делал бы это боевым шестом. Интересно, что зеленый даже не пытался сопротивляться, притом что был раза в полтора, если не в два, больше самой старухи. Он только старался прикрыть свою мохнатую голову руками и неуклюже оправдывался:

— Арина Родионовна… Яга… Ну ты ж это… Ты ж сама… Ну чуть не плакала. Говорила, что тебя обратно, типа, в неволю… На поселение!

Поняв наконец, что бабка вовсе не собирается его слушать, а только дерется, монстр махнул на нее лапой и, пробасив: «А ну тебя! Сама разбирайся!» — подскочил к ближайшей сосне, в мгновение ока взобрался наверх, а оттуда невероятно огромными тяжелыми прыжками с дерева на дерево направился в гущу леса. Старуха не стала его преследовать. Да, видимо, и не могла. Едва ее странный знакомец пропал из виду, весь боевой задор Яги как ветром сдуло. Она, кряхтя, оперлась на метлу, отдышалась, а потом наконец повернулась в мою сторону и слабым от усталости голосом произнесла:

— Ну здрасте!

В избушку Бабы-яги мы добрались уже затемно. Леший — именно им и оказался принятый мной за зеленого медведя монстр — утащил нас с Ханом на весьма приличное расстояние. Хорошо еще, что старуха, почуяв неладное, не стала собирать целебные травы, а поспешила домой и вовремя обнаружила пропажу.

— Если бы не ступа, нипочем бы мне вас до ночи не сыскать! — продолжала переживать Арина Родионовна, потчуя меня чаем с оладушками, малиновым, земляничным и черничным вареньем. Был на столе и мед, но его мне сейчас не то что есть, даже видеть было тошно.

— Ты, милок, на Фимку не обижайся, — робко попросила бабка за своего приятеля. — Он леший правильный. О зверье, о птицах заботится…

— Насекомых подкармливает, — мрачно добавил я.

— Ну погорячился. С кем не бывает. Ничего не поделаешь. Дикий он. Власть на дух не переносит, — пыталась объяснить поступок лешего старуха. — А тут и вовсе решил, что вы меня обратно на поселение потащите!

— Понимаю, — сказал я больше для поддержания разговора, но Бабу-ягу это явно задело.

— Ни черта ты не понимаешь! Ты сам там жил? Жил, я тебя спрашиваю?!

Что я мог ответить? Мне о существовании Бабы-яги стало только недавно известно, а о том, что из себя представляет место ссылки волшебных преступников, я и вовсе не имел никакого понятия.

— Ведь ты прикинь, с кем приходится жить?! — взорвалась вдруг старуха. — Варколаки, каркуны, куздельники.

— А Кощей? — заинтересовался я.

— И Костлявый рядышком. Через лесочек. И подпевала его тож там — Соловей-разбойник. А вот Горыныча, я слыхала, лет уж двенадцать как отпустили.

— За примерное поведение?

— Не! По амнистии. В честь восемьсотпятидесятилетия Москвы!

— А вас что же держат?

— Дык, бегаю! А как мне, мил-человек, скажи, не бегать? Лес злой, холодный, — продолжала жаловаться Арина Родионовна. — Зверья почти нет, а те, что есть, не то что сказку сказать или там песенку спеть, говорить — и то не умеют. Да и с чего бы?! Волшебства там, ну разве что при случае зуб заговорить, а о том, чтобы зелье какое приготовить или ступу в небо поднять, и думать нечего.

— Ну видимо, поэтому вас там и собрали, чтобы вы злое волшебство не творили? — предположил я и тут же пожалел о сказанном. Старуха так оскорбилась, что перешла на некую сказочно-блатную феню, и утихомирить ее не было никакой возможности.

— Ты вот что, начальник! Ты мне мокрую ворожбу не шей! Я тебе не Карга и не Шишига какая-нибудь! На порчах не поймана, в душегубстве не замечена. Это Горыныч, понимаешь, змей трехконфорочный, да Кощей Бесстыжий — по всем статьям уголовники, а я — политическая!

— В каком смысле? — опешил я от такого откровения, представив, как некий прокурор, специализирующийся по уголовно-магическому праву, предъявляет обвинение Соловью в разбое, Змею Горынычу в многочисленных поджогах, Идолищу поганому в геноциде мирного населения. Но вообразить Бабу-ягу убежденным идейным противником, бомбисткой в ступе или революционеркой, поднимающей народные массы при помощи приворотного зелья, было невозможно даже обладателю сверхбуйной фантазии!

— За болтовню повязали, — грустно призналась бабка и так же внезапно успокоилась, как перед этим разнервничалась. — А с другой стороны, ну откуда мне было знать, что Сашенька таким способным окажется?

— А поподробнее можно, — вкрадчиво попросил я, предчувствуя сенсацию.

— Да чего уж там, — не заставила долго упрашивать себя старуха. — Все одно, если захочешь, в архивах найдешь. Так лучше от меня услышать, чтобы без искажения. Дело было так…

И Баба-яга рассказала, как в середине восемнадцатого века начала бедствовать. Православие к тому времени окончательно вытеснило на Руси все языческие верования. Ведьм, правда, больше не жгли, но камнями нет-нет да и забрасывали. Можно было, конечно, забиться куда подальше в глушь таежную, тьмутаракань несусветную, но бабка, даже несмотря на преклонный возраст — ей тогда что-то около девятисот лет минуло, — на свою беду была человеком общительным. Потому и решила не в леса уходить, как многие в ту пору поступили, а, наоборот, к людям прибиться. Однако ни графского, ни какого другого дворянского звания присваивать себе не стала. «Простовата была! — объяснила старуха. — Не то что царевна эта — Василиска которая!» Поэтому осесть в высшем обществе не могла, а среди других сословий надо было чем-то на жизнь зарабатывать. «В лекари тогда женщин не допускали! — рассказывала бабка. — Да и как бы я объяснила, чем хвори лечу, ежели надобно порошками и пилюлями, а я людей на ноги ставлю травами да наговорами!» Черной крестьянкой тоже становиться не хотелось. Не то чтобы Баба-яга тяжелой работы боялась. Да только ведь долго ли односельчанам заметить, что на ее огороде любой овощ в два раза больше, чем у соседей вымахивает, а если на поле выйдет, колосья ей сами под серп ложатся? «Сила, парень, как ее ни прячь, все одно проявится!» — назидательно произнесла старуха, и у меня не было оснований ей не верить. Долго ли, коротко, но Баба-яга все-таки смогла придумать себе занятие. Стала она нянькой при юных барчуках устраиваться. Дело это было при ее способностях нехитрое. Прослышит, что у хозяев какой-то усадьбы младенец родился — и сразу туда. Как уж она в барский дом входила и своей представлялась, не знаю, не спрашивал. Но думаю, при талантах, которыми обладала, глаза отвести и к себе расположить было плевым делом. Опять же это сегодня, чтобы нянькой стать, требуются справки и рекомендации. А три века назад на эту работу попадали свои же крепостные женщины, которым, с одной стороны, конечно, не платили, но с другой — с них и рекомендаций не спрашивали. Так Баба-яга при барских детишках и пристраивалась. Обитала в господском доме, ела хоть и с прислугой, но частенько с барского стола. А уж как питомцы ее любили, так это и вовсе не описать. Никто и никогда детям ни таких забав не придумывал, ни сказок не рассказывал, ни чудес не показывал. Так что если и были в жизни Бабы-яги в те годы огорчения, то только когда приходилось расставаться с подросшими воспитанниками. Те ее, правда, тоже отпускать не хотели. Сильно привязывались к старухе. Поэтому и норовили либо при усадьбе оставить, либо в город забрать. Но старуха уже и сама привыкла к тому, что рядом всегда есть маленькие детишки. Поэтому, после того как воспитанники вырастали, долго в семье не засиживалась. Либо зимой за хворостом уходила, а потом все думали, что ее в лесу волки задрали. Либо, стирая на речке, с мостков падала, да больше якобы и не всплывала. А на самом деле выбиралась из воды где-нибудь подальше, находила нового ребенка и под вымышленным именем появлялась у новых хозяев, которые свято верили, что Баба-яга — их давняя собственность. Так и переходила от одного благородного семейства к другому. Продолжалось это почти до конца восемнадцатого века, до тех пор, пока, взяв себе имя Арина Родионовна, Баба-яга не пришла в усадьбу помещика Пушкина, где только что родился долгожданный сын Сашенька.

Я слушал, открыв рот, и не мог сдержать восторга и восхищения. Вот здесь, прямо передо мной, совсем как живая, а точнее, на самом деле живая, сидела легендарная няня, воспетая великим стихотворцем, классиком русской литературы, гением мировой поэзии Александром Сергеевичем Пушкиным. Конечно, это было глупо. Баба-яга и сама по себе была существом уникальным и потрясающим, но все-таки, как ни крути, мифическим. А вот Арина Родионовна считалась исторической личностью, что давало мне столь необходимую привязку к привычной и знакомой реальности.

— А Пушкин, какой он был? — спросил я и сам устыдился обывательской наивности своего вопроса. Но Баба-яга даже не улыбнулась. Похоже, она действительно была очень доброй и чуткой женщиной.

— Сашенька-то? Да что ж, хорошим был мальчиком. Детки, они все хорошие. Вот когда вырастают…

— Но к Александру Сергеевичу это ведь не относится?

— А что ж он, не человек? — горько усмехнулась старуха. — Подвел меня. Шибко подвел.

— Как? Не может быть! — не поверил я.

— Еще как может, — ответила бабка. — Из-за него в острог и угодила, а после на поселение. Сама, конечно, виновата…

— Да в чем же?! — воскликнул я, теряя последние остатки терпения.

— Слишком много сказок рассказывала! Детям же только сказку расскажи, они и угомонятся, и дурью не будут маяться, и кашку есть согласятся, и в кровать лягут. Можно, конечно, и волшебством надавить, только не полезно это. Человек — существо свободолюбивое, каким способом его воли ни лишай, все на характере да на голове сказывается.

— Ну и что же из того, что вы ему сказки рассказывали? Кто за это в острог сажает?!

— Кому надо, те и сажают! — огрызнулась Баба-яга. — Ты что ж, не понял до сих пор? Я ведь ему не выдумки, я ему правду про волшебный мир доверила. А ее в секрете держать надо. Но ведь как рассудила: сейчас расскажу — он послушает, а подрастет — так и забудет. Уже сколько раз так бывало.

— А он не забыл… — задумчиво проговорил я, наконец-то начиная понимать, чем провинился перед Бабой-ягой Александр Сергеевич.

— Мало, что не забыл. Он еще и литератором оказался! Уж не помню, какую из моих историй первой в стихи превратил. Да мне, по правде говоря, тогда это не таким уж важным показалось. Мало ли кто в отрочестве стишатами балуется! Даже приятно было — запали в душу нянькины рассказки. А он еще одну прописал. И еще. И еще. А потом их издавать начали. Тут я и всполошилась. Дождалась, пока Сашенька в Михайловское приедет, и в ноги ему кинулась. Как только ни умоляла, чтобы не рассказывал он больше баек, которые от меня услышал. Знала, что добром это не кончится.

— И что он? Послушался?

— Если бы! Сначала все утешал. Просил не беспокоиться. Обещал, что и меня в стихах помянет, будто мне того надо было.

— А потом?

— Осерчал! Даже старой дурой назвал. И еще бранил по-всякому. Потом извинился, конечно, да только сказок моих не бросил. Да и поздно уже было.

— Почему?

— Дык, пришли за мной и на суд вызвали!

— Так вас еще и судили?

— А то! Все как положено — в полнолуние на Лысой горе двенадцать присяжных собрали, адвоката предоставили, ну и впаяли по полной — «за разглашение»…

— С ума сойти! — покачал я головой, словно пытаясь утрясти в ней обрушившиеся на меня факты.

— И не говори! — согласилась Баба-яга, она же Арина Родионовна. — За чистую правду огребла сто лет строгого, да еще полторы сотни на поселении… И все без права переписки!.. И пересказки!

— Простите, — робко задал я внезапно осенивший меня вопрос. — А то, что Александра Сергеевича таким молодым убили… Это… тоже для сохранения секретности?!

— Нет! — строго сказала старуха. — Не посмели бы! Как-никак мой воспитанник.

Глаза Яги полыхнули таким страшным темным огнем, что я невольно отшатнулся. А потом подумал, что она, должно быть, права. Если даже меня, знакомого с ней без году неделю, пугает ее вид, то тот, кто знает ее истинные способности, и подавно не рискнул бы связываться с этой древней, могучей старухой.

— Да ты не сомневайся, — по-своему истолковала мою задумчивость Арина Родионовна. — По Сашеньке с самого начала было видно, что его ждет.

— Неужели?

— Конечно!

— А про меня что-нибудь сказать можете? — спросил я и невольно закусил губу, ожидая предсказания своей судьбы.

— Не могу! — помедлив, ответила бабка.

— Почему? — опешил я.

— Не хочу!

Я мрачно уставился на Бабу-ягу, которая как ни в чем не бывало продолжила пить чай. К сожалению, мой взгляд не обладал гипнотической силой. Так что, мне оставалось лишь гадать, что же такого увидела старуха в моем будущем (а в том, что она туда заглянула, я не сомневался!), что не пожелала сказать о нем ни слова? Но как раз на этот вопрос у меня ответа и не было.

Утром бабки в избе не оказалось. Зато на столе ждали крутая пшенная каша с маслом, только что собранная земляника и молоко. Кроме того, рядом лежала большая, чуть не на всю ширину стола, потертая книжка в кожаном переплете, на обложке которой вяло копошились сонные пчелы. Заметив насекомых, я сперва хотел выскочить из избушки, но пожалел остывающего угощения, поэтому оглянулся в поисках тряпки или веника, а лучше всего мухобойки, которую хорошо использовать в качестве «пчелогонки». Вместо этого на глаза попались развешанные по стенам пучки трав. Я взял связку погуще и стал осторожно подкрадываться к пчелам, чтобы воплотить в жизнь японскую народную мудрость, которая гласит: «Завтрак съешь сам! Обед раздели с другом! Ужин отдай врагу!» Возможно, сегодня — в эру бизнес-ланчей, фастфудов и диет, которые, словно вендетта, зависят от группы крови, — эта древняя поговорка и устарела. Однако я продолжал верить японцам и собирался сделать все от меня зависящее, чтобы мой завтрак не превратился в отданный пчелам ужин. Уже замахнулся на незваных гостей травой, как вдруг они сами, прикрыв крылышками свои черно-желтые задницы, стали расползаться в разные стороны. Не прошло и пары секунд, как вместо плотной пчелиной тусовки на поверхности книги жужжала выписанная пунктиром пчелиных тушек записка: «Ушла за ступой! Яга!» «Ничего себе эсэмеска!» — подумал я, и в тот же миг пчелы, построившись клином, с ровным гудением реактивного двигателя оторвались от фолианта и неспешно вылетели в открытую дверь. Провожая глазами дрессированный рой, я невольно представил, сколько бабок мог бы отвалить «Билайн» за такой рекламоноситель, и пошел завтракать.

Каша, земляника и молоко! Я ел и чувствовал себя любимым внуком в гостях у бабушки. Немного смущало, правда, что бабуля была еще и Бабой-ягой. А с другой стороны, родственников не выбирают. Одним словом, для полного счастья мне сейчас не хватало только утренней чашки кофе, сигарет и чего-нибудь почитать. Тут-то мне и пришло в голову открыть лежащий на столе том. К сожалению, он оказался написан на неком непонятном языке. Мало того — неизвестным алфавитом. Впрочем, я не так уж много потерял. Книга представляла собой что-то вроде справочника грибника для дефективных — сплошные картинки, минимум текста и многочисленные предостережения. Так, на одном из рисунков была очень красиво изображена волчья ягода, а в правом верхнем углу картинки красовался череп со скрещенными костями. Комментарии, как говорится, излишни. На другой иллюстрации оказалось растение, подозрительно напоминающее марихуану. В чем я немедленно и убедился, опять-таки глянув в правый верхний угол, где на сей раз желтел малость дебильный, но зато совершенно счастливый Колобок.

Изучив его повнимательней, наконец понял, что прославленный на весь мир желтый кружок с черными глазками и похожей на подкову улыбкой — вовсе не американское изобретение. Несмотря на то что даже мы сами зовем его не иначе, как смайликом, на самом деле эта мордашка — стилизованный портрет русского сказочного героя. Более того, это, пожалуй, единственный исконно российский персонаж, который был заимствован западом из нашей мифологии. Пораженный этим открытием, я слегка замешкался и не сразу перевернул страницу, благодаря чему обнаружил еще одну замечательную вещь. По всей видимости, книга каким-то образом умела определять, кто именно ее читает. Потому что вдруг неизвестные мне буквы стали трансформироваться и постепенно превратились в родную, до боли знакомую кириллицу. Благодаря этому следующая картинка порадовала не только своими художественными достоинствами, но и подписью. На рисунке была изображена небольшая лужица, как бы составленная из двух полукругов. А внизу красным тревожным шрифтом шло предостережение: «Не пей! Козленочком станешь! (Паном, Сатиром, Фавном!)». Еще ниже мелким курсивом было добавлено: «Продолжительность превращения — два-три часа. Побочные эффекты — головная боль, рога». Видимо, я наткнулся на раздел оборотней, так как через несколько страниц моим глазам предстало изображение Царевны-лягушки, которое также было помечено маленьким черепом и снабжено подписью: «Не целуй — убьет!» Вот тебе и раз! А сказка-то утверждала, что Василиса сама уговаривала Ивана приложиться к ней губами. Ну что тут скажешь?! Оказывается, мрачный сексизм процветал даже во времена мрачного Средневековья. Тут до меня дошло, что теперь я могу наконец-то узнать и само название доставшегося мне талмуда. Я вернулся к титульному листу и прочел: «Природоведение для несведущих». Издательство «Мужчина-с-палец и сыновья». Урюпинск. 1857 год.

— Развлекаешься?

Я поднял голову и не поверил своим глазам. На полатях сидел пришедший в себя Хан.

Глава восьмая

Трудно описать мою радость. После стольких дней скитаний рядом со мной наконец-то оказался не оживший мифологический персонаж, а простой человек из реального мира! Я помог Хану слезть с печки, навалил ему полную миску каши и, пока он ел, сообщил о событиях, происшедших за те три дня, которые узбек находился без сознания.

— Плохо дело, — подытожил мой рассказ Хан. — Ладно. Готовься. Будем выбираться отсюда.

— А может, Бабу-ягу дождемся? — предложил я.

— Тебя что, история с муравьями ничему не научила? — удивился узбек.

— А старуха-то тут при чем? Это Ефим. Леший который!

— Ага. Конечно!

— В каком смысле? — уточнил я, не поняв, чем вызван сарказм моего напарника.

— А в таком! Я про этого Фимку наслышан. Не мог он сам на такую пакость пойти! Он, считай, мой коллега — егерь. Только с другой стороны.

— Так вот оно что?! — осенило меня. — Мы с тобой на другой стороне!

— Ты что же? Только что догадался?! — усмехнулся узбек. Но мне было наплевать. Наконец-то все встало на свои места: и Яга, и леший Ефим, и дрессированные пчелы. А заодно нашлось объяснение, почему задняя дверь штаб-квартиры Общества вела не на черную лестницу, а прямиком в лес. По всей видимости, она была чем-то вроде шлюзовой камеры, которая позволяла проникнуть на магическую территорию Земли. Опять же теперь я начал догадываться, что имела в виду Арина Родионовна, когда жаловалась на отсутствие волшебства в местах ее полуторавековой ссылки. Поселение для досрочно освобожденных магических преступников, по всей видимости, располагалось на нашей стороне, а ей хотелось домой.

— Эй, Лев! — прервал мои размышления Хан. — В печку хочешь?

Я посмотрел на высокую арку, ведущую в чрево бабкиной печи, на стоящую рядом обгоревшую деревянную лопату, на которой, сев на корточки, мог запросто разместиться мой узбекский напарник, и понял, что нам пора.

Тем не менее как мы ни торопились, сразу покинуть избушку Арины Родионовны нам все-таки не удалось. Сначала надо было избавить ногу Хана от глиняного довеска. Это оказалось непростым делом. После пары ударов обухом топора узбек зашипел от боли, и стало ясно, что таким способом он не освободится, а, скорее, заработает новый перелом. Пришлось действовать более аккуратно. Порывшись в бабкином буфете, я вытащил оттуда самый крепкий нож и, используя его вместо зубила, а топор вместо молотка, стал откалывать глину по маленькому кусочку. Узбеку эта процедура тоже несильно понравилась. Он напряженно смотрел, как острие ножа миллиметр за миллиметром продвигается по направлению к его драгоценной плоти, и явно нервничал.

— Расслабься, — бодрым голосом обратился я к напарнику. — Считай, что я художник, а ты мой натурщик.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну знаешь, как скульпторы говорят. Чтобы создать шедевр, надо взять кусок мрамора и отсечь от него все лишнее.

— Ага. Только смотри, чтобы этим лишним не оказалась моя нога!

— Постараюсь, — пообещал я. — Но мне будет намного легче, если ты перестанешь дергаться.

— Тебе хорошо говорить, — обиделся узбек. — Хотел бы я посмотреть, как бы ты вел себя на моем месте.

— Я бы на твоем месте постарался чем-нибудь отвлечься. Например, рассказал бы, зачем мы забрались на другую сторону.

— Ну на этом особо не отвлечешься!

— Почему?

— Рассказывать нечего! Помнишь, куда мы направлялись? — поинтересовался узбек.

— Конечно! Куда-то под Великий Новгород. Кощея искать.

— Совершенно верно. А сколько до Новгорода езды? — продолжал допрашивать напарник.

— Верст шестьсот примерно! — прикинул я.

— То-то же! — объявил Хан, задрав вверх корявый коричневый палец, как будто с этого момента в моей голове все должно было проясниться. Однако, увидев недоумение, отпечатавшееся на моем лице, спохватился: — Тьфу! Шайтан! Вечно забываю, что ты ничего не знаешь.

— И чего я на сей раз не знаю?

— По другой стороне, — с назиданием величайшего восточного мудреца произнес узбек, — этот путь короче в двадцать четыре раза.

— Как это?!

— А так! Я сказал, а ты запомнил! — важно пресек приятель дальнейшие расспросы.

И тут мое терпение кончилось:

— Ах так! Ну вот и отколупывай глину сам! — выпалил я в его вытянувшуюся от удивления рожу, сунул ему в руки топор и нож, встал с лавки и пошел к другому концу стола, где меня ожидал оставленный Бабой-ягой учебник природоведения.

— Эй! Лев, ты чего? — разом сбавив тон, попытался позвать напарник.

— Ничего! Задолбали уже! — рявкнул я. — То Василиса шпыняет, то Серый зубы скалит, то Дмитрий обзывает неудачником. Теперь вот ты — тоже выеживаешься! А я тебя, между прочим, из реки вытащил!

— Я не выеживаюсь, — с трудом воспроизводя заковыристое русское словцо, жалобно проговорил Хан. — Просто и в самом деле не знаю, почему на другой стороне дороги короче.

— Ага. Так тебе все и поверили, — не пожелал сдаваться я.

— Правда, Лев. Не знаю. И вообще, меня приняли в Общество всего несколько месяцев назад.

— Серьезно?

— Ага!

Я посмотрел в глаза узбека. Они казались по-собачьи честными и доверчивыми. В результате не осталось ничего другого, как отобрать у беспомощного напарника инструменты и продолжить нудную кропотливую работу по освобождению его конечности от оков волшебно-народной медицины. Убедившись, что я сменил гнев на милость, Хан робко попытался объяснить наглое поведение своих товарищей.

— На Василису с Серым ты тоже не обижайся. Они не специально на тебя наезжают. Хотя нет. Наоборот. Специально, но не со зла.

— Да ну?

— Серьезно. И Дмитрий должен был так сказать.

— Это почему же?!

— Так надо. Ты потом сам все узнаешь.

— Да ладно. Не очень-то и хотелось. Просто я вначале решил, что они и впрямь хорошие ребята.

— Правильно! Я сам знаешь, как к ним попал?

И узбек рассказал мне свою историю. Оказалось, что еще полгода назад он вовсе не был младшим егерем Общества, а преспокойно дворничал на столичных улицах вместе с другими среднеазиатскими гастарбайтерами, которые прибывают в Москву в чуть меньших количествах, чем узбекские дыни, но в отличие от дынь прекрасно приживаются. К тому же эти теплолюбивые дети юга так боятся русской зимы, что гораздо эффективнее коренных россиян справляются с уборкой снега и льда. Не говоря уже о том энтузиазме, с которым они посыпают столицу песком, пытаясь таким нехитрым способом придать Москве хоть какое-то сходство с милыми их сердцу Каракумами. Тем не менее в Общество Хан попал не за дворницкие таланты, а благодаря тому, что даже вдали от родины продолжал чтить ее традиции и историю. Случилось это в один из холодных февральских дней, когда он решил использовать выпавший ему выходной для того, чтобы поесть настоящего домашнего плова. Подавали это кушанье в какой-то задрипанной забегаловке на ВВЦ, до которой Хану предстояло пройти примерно полкилометра от центрального входа под осыпавшими его голову густыми снежными хлопьями, крупными и плотными, как созревшие плоды узбекского хлопка. Вдруг примерно в середине нелегкого пути он услышал чей-то жалобный голос: «О Аллах! Как же здесь холодно!» Гастарбайтер остановился как вкопанный и стал оглядываться, ища замерзающего земляка. Как ни странно, вблизи от него никого не оказалось. Если не считать закутанного, как немец под Сталинградом, понурого парня и несчастного ослика, покрытого толстым слоем снега от кончика носа до кончика хвоста.

— Что, мужик, хочешь на осле покататься? — без особой надежды обратился к Хану эксплуататор животных. — Давай! Вспомни родину!

Голос у юноши был молодой и по-московски акающий. То есть он никак не мог принадлежать тому человеку, который только что где-то рядом помянул всеблагого. Хан уже собрался пойти своей дорогой, как вдруг снова услышал:

— Соглашайся, ака! Может, этот гад мне тогда хоть спину почистит.

Узбек не поверил своим ушам. Во-первых, говоривший обратился явно к нему. Во-вторых, сделал это на чагатайском, то есть староузбекском, наречии. А в-третьих, и это было самое невероятное, кроме осла, сказать эту фразу было просто некому. Не знаю, как бы я сам повел себя на месте Хана, но он, на мой взгляд, поступил совершенно логично. Решив, что его постигла русская разновидность теплового удара, а именно — некое морозное помешательство, поспешил убраться от странной парочки и сбежал кушать свой плов. И тем не менее странная встреча всю трапезу не давала ему покоя. Поэтому, расплатившись, Хан разузнал у хозяев заведения, в какой части ВВЦ содержатся используемые для катания животные, и отправился туда, чтобы еще раз увидеть диковинного осла.

Узбек понятия не имел, как ему удастся обосновать свое появление в конюшне. Но этого и не потребовалось. У входа никого не оказалось. Скорее всего, сторож спрятался в своей будке, спасаясь от холода. А может, и вовсе напился и завалился спать на брикетах с подгнившим сеном. Так или иначе, Хан без проблем проник внутрь и стал осматривать денник за денником, там дремали намаявшиеся за день лошади. Осел обнаружился в самом дальнем и грязном углу конюшни. Он стоял, грустно уставившись на груду мерзлой кормовой моркови, и выглядел во всех смыслах этого слова серым, ничем не примечательным представителем отряда непарнокопытных. Услышав шаги Хана, животина лениво подняла голову, окинула узбека неодобрительным взглядом и печально произнесла:

— Ну и что тебе мешало на мне прокатиться? А? Видишь, чего теперь приходится жрать? А так, может быть, и хлебушка бы дали!

Я, затаив дыхание, слушал рассказ Хана. Не знаю уж на каком основании, но почему-то мне казалось, что мой приход в Общество был самым нетипичным. Однако, как выяснялось, имелись в истории найма сотрудников случаи позанятнее.

— Так что этот осел? — решил уточнить я. — Он волшебным оказался?

— Не совсем!

— В смысле? Как же он тогда разговаривал?

— Наследственность, — коротко ответил Хан. — Дело в том, что когда-то у нас в Средней Азии жил один знаменитый мудрец. Был он так велик и всемогущ, что однажды поспорил с самим эмиром Бухары, что сможет всего за двадцать лет научить говорить обыкновенного ишака.

— Секундочку, — сообразил я. — А твоего мудреца случайно не Насреддином звали?

— Насреддином! — изумившись непонятно чему, согласился узбек.

— Ну так знаю я эту историю!

— Не может быть! — воскликнул Хан и чуть не прослезился, как будто ведущий программы «Жди меня» сказал ему, что я тот самый, потерянный им полвека назад родной брат.

— Да почему же нет? Очень даже может! — возразил я и тут же продолжил радовать узбека глубиной своих познаний о похождениях его национального героя. — Ходжа взялся научить ишака говорить. За это ему дали мешок золота. А когда друзья спросили, как он рискнул взяться за такое безнадежное дело, Насреддин ответил, что за двадцать лет либо эмир умрет, либо ишак сдохнет! Правильно?

— Нет! Неправильно!!!

Настроение Хана непонятным образом переменилось. Только что он, казалось, был готов броситься мне на шею, а теперь явно захотел вцепиться в горло. К счастью, приятель совладал со своими чувствами. Надеюсь, из хорошего отношения ко мне, а не потому, что нож и топор в моих руках все еще находились в непосредственной близости к его конечности.

— Запомни, — дрожащим от ярости голосом произнес он. — Мулла Насреддин был порядочным человеком. Эмир Бухары действительно умер вскоре после их спора. Но Ходжа все равно продолжал учить осла родному языку — и обучил его. Более того, сделал это гораздо раньше положенного срока. Понял?

— Понял, конечно. Чего ж тут не понять?! — быстро согласился я, чтобы хоть немного разрядить обстановку. — Выходит, ты с тем самым ослом на ВВЦ и встретился?

— С ума сошел?! — фыркнул Хан. — Ишаки столько не живут. Это был не тот же самый ишак, а его потомок. Просто ишак Ходжи научил разговаривать своих детей. А его дети — своих. Так и пошло!

Я живо представил эту картину. Ночь в узбекском кишлаке. Утомленный тяжкой дневной работой осел Ходжи Насреддина возлежит под потрескавшейся стеной глинобитной сакли на груде хлопковой, а то и маковой соломы. А вокруг него чинно расположились пять-шесть маленьких осликов, которые раз за разом усердно повторяют: «Мама мыла копыта! Мы не ишаки — ишаки не мы!»

Узнав о том, чьим потомком является говорящий осел, Хан решил, что ему не место в грязной конюшне на ВВЦ. Понимая, что выкупить животину не удастся, он решил ее выкрасть и переправить на родину, тем более что и сам Ходжа Насреддин некогда занимался контрабандой ишаков через границу. Накинув на осла свою куртку, узбек окольными аллеями повел его к одному из выходов с территории выставочного центра. Однако по дороге их повязали. К счастью, людьми, которые задержали Хана и его четвероногого приятеля, оказались не владельцы осла, а члены Общества защиты волшебных животных. Оказывается, они тоже успели распознать в ишаке представителя знаменитого рода и как раз в этот день направились к нему на выручку. В результате осел был избавлен от тяжелой и унизительной работы, а добросердечный гастарбайтер получил предложение присоединиться к защитникам.

Несмотря на то что, увлекшись рассказом о похождениях Хана, я то и дело забывал вскрывать глиняный футляр на его ноге, в конце концов мне удалось освободить конечность узбека. Напарник осторожно спустил ее с лавки и боязливо, словно пробуя воду перед купанием, прикоснулся подошвой к полу.

— Ну как? — поинтересовался я.

— Вроде нормально, — удивленно произнес Хан и медленно встал со скамьи. Похоже, он до сих пор ждал от старухиного лечения каких-нибудь скрытых каверз. Однако ничего подобного не проявилось. Узбек сперва просто постоял на обеих ногах, потом перенес всю тяжесть на ту, которая была поломана. Наконец, даже решился на ней попрыгать. Нога была в полном порядке. Более того, мне даже показалось, что она стала несколько прямее той, которая не подвергалась бабкиным чарам. Но об этом я предпочел умолчать.

— Ладно! Уходим, — скомандовал узбек, убедившись, что в ближайшее время боль не лишит его способности к прямохождению.

— Не знаю, — снова засомневался я. — Нехорошо это как-то. Баба-яга нас из реки спасла. Выходила. Накормила, напоила. Давай ей хоть записку оставим.

— Ага! — начал ехидничать Хан. — Мол, спасибо за кров, были вынуждены уйти, чтобы спасти мир от конца света.

— Можно и так! — согласился я, предпочитая не замечать иронии напарника.

— Ничего подобного! Твоя бабка — сказительница-рецидивистка. Узнает, что Кощей спер Белку, — враз по всему лесу разболтает.

Я понял, что узбека мне не переупрямить. А он, как ни крути, все-таки лучше разбирался в ситуации. Поэтому, не вступая в дальнейшие дебаты, просто улучил момент и, подобрав около печки кусочек угля, нацарапал на белом боку одно-единственное слово: «Спасибо!»

Едва мы вышли из избушки, Хан наклонился и стал перетягивать шнурки на своих кроссовках.

— Иди вперед, — напутствовал он меня. — Я догоню.

— Куда идти? — поинтересовался я.

— Думаю… Думаю, на север, — неуверенно отозвался напарник.

— Секундочку, — осенила меня отнюдь не радостная мысль. — Ты что, не знаешь, куда нам надо двигаться?

— А почему я должен знать? — окрысился узбек. — Дорогу должны были Иван с Василисой показывать.

— А какого лешего ты нас из избушки вытащил? У нас ни припасов, ни карты, ни компаса. Что, прикажешь по мху север определять?

— Почему по мху? — удивился Хан.

— Потому что мох растет на северной стороне деревьев! — оттарабанил я заученную со школьных времен фразу. — Какой ты егерь, если таких вещей не знаешь?!

— Я городской егерь, — парировал узбек. — А дома, в Кызылкумах, у нас деревьев и вовсе нет.

Я чуть не взвыл. Это ж кем надо быть, чтобы заблудиться с таким напарником?! Впрочем, я и так знал ответ на свой вопрос. Надо быть Неудачником, кем я, собственно, и являлся.

— Ты как хочешь, — объявил я узбеку. — Но мне пора возвращаться.

— Куда? — опешил он.

— К Бабе-яге!

— Так нельзя, — всполошился приятель. — Ты забыл, сейчас каждый защитник на счету. Как же мы будем с тобой в избушке прохлаждаться?! Ну подумаешь, припасов нет. Лес ведь все-таки. Ягодами питаться будем. Грибами.

Узбек посмотрел куда-то за мою спину и кинулся что-то срывать в траве. После чего распрямился и гордо предъявил найденную добычу.

— Видишь? Вон их сколько!

— Это поганки! — мрачно констатировал я.

— Все поганки? — упавшим голосом поинтересовался напарник.

— Нет, — признался я. — Вот этот большой, с красной шляпкой — мухомор.

— Ладно, — пытаясь отчистить руки от своего галлюциногенного урожая, согласился Алихан. — Пойдем обратно.

На узбека жалко было смотреть. Мало того что он три, а то и четыре дня провел в беспамятстве, так теперь, когда его здоровье пошло на поправку, мы все равно оказывались не у дел. И это в то время, когда наши товарищи, рискуя собой, сражались со страшной угрозой, нависшей надо всем человечеством! Признаюсь, даже мне от этой мысли стало не по себе. Однако выбора не было. Добро бы мы находились еще в Подмосковье. Там в какую сторону ни пойди, максимум через сутки, а скорее всего гораздо раньше, обязательно наткнешься либо на людей, либо, на худой конец, на какую-нибудь дорогу, по которой можно выбраться к цивилизации. Но здесь, на другой стороне, в лесу, о размерах и населенности которого я не имел ни малейшего понятия, такая прогулка могла запросто закончиться трагически. Мы почти наверняка бесследно пропали бы в глуши и вскоре умерли с голоду, если только раньше какая-нибудь зверюга сама не употребила бы нас в качестве трапезы из двух блюд — егеря и неудачника.

Сделав десяток шагов по тропинке в обратную сторону, мы прошли под аркой из поломанной березы и, повернув налево, вышли на полянку, где стояла избушка Бабы-яги. Вернее, должна была стоять. Но ничего подобного на этом месте не наблюдалось.

— Ты чего? — спросил поравнявшийся со мной Хан. Однако потом его взгляд также упал на то место, где следовало находиться жилищу Арины Родионовны.

— Вот шайтан! — выругался узбек. — Ушла!

— Кто ушел? — не понял я.

— Что, сам не видишь?! — вскинулся мой темпераментный напарник. — Избушка ушла! Ладно. Догоним. На куриных ногах далеко не убежишь. Пойдем след искать.

Мы кинулись в дальний конец поляны, где на примятой траве все еще сохранялся прямоугольный отпечаток старухиного сруба. Увы, никаких других следов рядом не было. Из чего можно было предположить, что у беглой недвижимости имелись не только куриные ноги, но небольшие крылья в сочетании с двигателем для вертикального взлета.

— Твоя взяла! — объявил я напарнику через полчаса бесплодных поисков канувшей в небытие избы.

— В каком смысле? — не понял Хан.

— Раз вернуться к Арине Родионовне мы не можем, остается выбираться из леса.

— Как?

— А ты прислушайся! — предложил я, желая проверить свою догадку.

Узбек понял, что я не шучу и не издеваюсь, поэтому не стал спорить. Наоборот, он отнесся к поставленной задаче в высшей степени серьезно. Прикрыл глаза, заткнул пальцем левое ухо, а правое поднял чуть вверх и стал вращать головой из стороны в сторону. Так он простоял около минуты, потом его брови поползли вверх, и наконец лицо расплылось в улыбке.

— Река, — радостно заявил узбек и ткнул пальцем в том же направлении, откуда и до меня доносился шум быстро несущейся воды.

Через двадцать минут непрерывной ругани, с которой мы продирались сквозь непролазные заросли густого подлеска, Хан и я оказались на берегу бурного потока, несколько дней назад занесшего нас в глухие места. Это было несомненной удачей. Наконец-то мы нашли хоть какой-то ориентир, благодаря которому у нас появился шанс рано или поздно выбраться из леса, а заодно и уйти с «другой стороны». Для этого следовало всего лишь подняться вверх по течению, внимательно примечая на берегу следы, которые должны были оставить защитники. По чести говоря, я был несколько разочарован тем, что мои новые сослуживцы до сих пор не разыскали нас с Ханом. Впрочем, сейчас это не имело особого значения: в сложившейся ситуации наше спасение так или иначе зависело только от нас самих. А потому мы без лишних рассуждений двинулись вдоль реки.

Глава девятая

Путь оказался на редкость утомительным. Мы шли по ровной на вид тропинке с таким ощущением, будто пытаемся взобраться как минимум на Монблан, склоны которого щедро политы прекрасным оливковым маслом. Наши ноги то и дело проскальзывали. Не помогали даже мои когтистые тапки. В довершение к прочим радостям, видимо, на запах пота к нам стала слетаться всяческая мошкара. Она вилась вокруг наших поникших голов настырным облаком и казалась со стороны подобием некоего подвижного полупрозрачного шлема. Мало того, эта летучая напасть периодически пребольно жалила нас то в лоб, то в шею, то в другие открытые участки кожи, которых лично у меня, к счастью, оставалось не так уж много, поскольку за то время, которое мы поправляли здоровье у Арины Родионовны, я изрядно оброс. До Бен Ладена мне, конечно, было еще далековато, но для образа Фиделя Кастро не хватало только зеленой кепки и хорошей кубинской сигары. Получив очередной обжигающий укус в ухо, я чуть ли не взбесился и стал яростно хлопать себя по голове и плечам, пытаясь если не разогнать наглых мошек, то хотя бы передавить часть из них. Однако вместо того, чтобы в панике разлететься в разные стороны, злобные твари начали жалить меня еще и в ладони. Я завопил от бессильной ярости и привлек этим внимание своего напарника, который гораздо более стоически воспринимал попытки мошкары подзакусить его азиатской кровью. Оглянувшись, Хан бросился ко мне и, ругаясь на своем родном заковыристом наречии, зачем-то стал хватать меня за руки.

— Ты что, с ума сошел?! — заорал я на узбека, норовя вырваться из его цепких пальцев.

— Сам сошел! — рявкнул напарник, переходя на русский. — Редчайших зверей уничтожаешь, а они, между прочим, в «Прекрасную книгу» занесены!

— Каких зверей? Мне что, уже и пару комаров прихлопнуть нельзя?!

— Это не комары. Смотри!

Узбек пригляделся к моему лицу, снял у меня со щеки одну из расплющенных букашек и осторожно разместил ее на своей мозолистой ладошке.

— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! — приговаривал он, поглаживая кусачую тварь коротким коричневым пальцем. — Бедный, что он с тобой сделал.

— Да с кем сделал-то? — не выдержал я.

— Вот с ним! — чуть не плача, ответил узбек и, сунув мне под нос раскрытую ладонь, злобно добавил: — Убийца!

Я не поверил своим глазам. Передо мной оказался не комар, не клещ, не слепень. На ладони Хана лежал сильно помятый, но все еще живой дракончик. Выглядел он абсолютно так же, как его обычно изображают в книжках: кожистые крылья, заостренный хвост, даже зубчики вдоль миниатюрного, от силы пятимиллиметрового хребта — одним словом, все положенные атрибуты. Мало того, периодически из микроскопической пасти ящера вылетали и сразу же гасли крошечные искры, примерно такие же, какие можно получить, ударив друг о друга два куска кремня.

— Хан, — опешил я. — Этого не может быть! Драконы — они ведь большие!

— Есть большие! — согласился узбек. — А есть и маленькие. Тигры вон тоже здоровые, но ты же не говоришь по этому поводу, что кошек не существует.

Довод звучал разумно. Тем более что и доказательство существования мини-драконов лежало передо мной в лужице слез, накапавших из глаз чувствительного егеря. Впрочем, я тоже ощущал, как что-то щиплет у меня в горле. Мифические драконы из сказочной литературы всегда казались мне хоть и опасными, но все же очень притягательными существами. И вот я только что прикончил одного из них. И даже то, что это было сделано практически голыми руками, не вызывало во мне ни радости, ни гордости. Древние рыцари хотя бы не просто так с драконами расправлялись. Они при этом еще и принцесс спасали. Правда, прикинув, какого размера принцессу мог бы держать в заточении такой вот монстр, я решил, что, может, оно и к лучшему, что в этот раз я никого не освободил. Тем временем, пока мы с Ханом предавались сожалениям о несчастной судьбе микрорептилии, она наконец издохла. Ударом каблука о землю мой напарник вырыл ей подходящую могилку, стряхнул туда зверя, засыпал горстью земли и прикрыл свежий мини-холм кусочком мха. Я следил за всеми этими манипуляциями и придумывал достойные слова для эпитафии. К сожалению, в голове вертелось только одно: «Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,/ Что из крыльев комаришки/ Сделал две себе манишки,/ И в крахмал, и в крахмал!»

Покончив с погребением, мы спустились к воде ополоснуть от земли руки, а заодно наполнить водой желудок, раз уж нельзя было поместить в него что-либо более существенное и питательное.

— А может, перекусим? — с невинным видом предложил напарник.

— Чем это? — насторожился я. Есть хотелось так, словно я снова был студентом, а до стипендии оставалось еще целых три дня.

— Не знаю чем, — пожал плечами узбек. — Что у тебя на самобранке окажется, то и съедим!

— На чем?

— На том, чем ты руки вытираешь! — ответил егерь, указывая на потертую льняную тряпочку, которую я использовал вместо полотенца. Наконец-то мне стало понятно ее назначение. Я нашел этот кусок ветоши в свертке с формой и еще тогда был озадачен, для чего меня им снабдили. Теперь же оказалось, что тряпочка — весьма ценная вещь. Более того, благодаря ей у нас появлялся шанс уцелеть на другой стороне.

— Что ж ты раньше молчал?! — упрекнул я узбека.

— А откуда я знал, что ты ее сохранил? — в свою очередь надулся он. — Сам же говорил, что мы без припасов. Ладно, давай заказывай.

— А как?

Хан в который раз покачал головой, удивляясь моей неосведомленности, забрал у меня обрывок самобранки, расстелил его на камушках и продекламировал:

— Колдуй, баба! Колдуй, дед! Наколдуй нам всем обед!

Каким бы странным ни показалось мне заклинание, на скатерть оно подействовало. Уголки самобранки затрепетали, обрывки ниточек задергались, а в середине квадратика проявились очертания небольшого керамического горшочка. Я невольно подался вперед, но, увы, на этом волшебство и закончилось. Неизвестное блюдо снова растаяло в воздухе, так и не материализовавшись.

— В чем дело? — не сдержавшись, рявкнул я на узбека. — Слова перепутал?

— Не, — покачал головой маленький егерь. — Мокрая слишком. Пусть подсохнет!

— А твой кусок где? — поинтересовался я, разумно предположив, что если уж штатного неудачника Общества снабдили таким полезным артефактом, то у егеря он и подавно должен водиться.

— С вещмешком утонул, — тяжко вздохнув, ответил напарник. — У меня отличная самобранка была. Солянку давала.

Я невольно сглотнул набежавшую в рот слюну. Наваристая горячая мясная солянка представлялась сейчас пределом желаний. А если бы к ней добавить еще и свежих блинов со сливочным маслом и копченым лососем или несильно прожаренный говяжий стейк с черным перцем и золотистыми кольцами лука… Впрочем, можно было бы и просто съесть тарелку рассыпчатой вареной картошки, политой душистым подсолнечным маслом. А к картошке, разумеется, пошла бы жирная атлантическая селедочка с посеребренными боками. А на десерт… На десерт я бы предпочел самое простое — только что вынутый из духовки яблочный пирог. Яблоки, разумеется, антоновка, в пропорции к тесту не меньше чем три к одному. А к пирогу желательно шарик, а то и два, ванильного мороженого, чтобы таяло, но не на тарелке, а во рту, когда я буду запивать его большими глотками двойного кофе эспрессо без сахара…

Поняв, что еще немного, и мои фантазии доведут меня до сумасшедшего дома, я схватил свою салфетку-самобранку и принялся ожесточенно раскачивать ее из стороны в сторону, чтобы создающийся таким образом поток воздуха побыстрее вышиб молекулы воды из капризной волшебной кормилицы.

— Осторожнее, — посоветовал Хан. — Собственно, так мы ее и порвали.

— В смысле? — не понял я.

— Однажды в патруле, — пояснил он. — Так торопились расстелить, что разодрали на две половины. Сам видишь, какая она ветхая. Вначале хотели сшить, а потом решили, что незачем! Все равно не последняя. А эту на десяток кусочков разодрали и каждому защитнику по штучке выдали.

— И что, каждый кусок разное блюдо подает?

— Ага! То, что на большой скатерти в этом месте стояло, то и у тебя будет. Чистая удача!

— Ну ладно! — с замиранием сердца произнес я и снова расстелил свой фрагмент самобранки на камнях. Хан не скрывал волнения.

— Слова запомнил? — дрожащим голосом спросил он. Вместо ответа я набрал в грудь побольше воздуха и нараспев, словно насылающий проклятье шаман, завыл:

— Колдуй, баба! Колдуй, дед! Наколдуй нам всем обед!

На сей раз волшебство не заставило себя ждать. Стоило мне произнести последнее ключевое слово заклинания, как на тряпице возник уже знакомый мне малюсенький горшочек, из которого торчала небольшая деревянная ложка.

— Наверное, мед! — облизываясь, предположил узбек. — Попробуешь?

— Давай ты! — великодушно предложил я и отвернулся, изображая полное равнодушие.

Глядя на реку, я услышал, как мой напарник довольно чмокает, отчего мой живот заурчал так, что перекрыл шум бьющейся о камни воды.

— Все! Моя очередь! — не выдержав, заорал я. Схватил банку и потянулся к Хану, чтобы отнять ложку. Тут-то я и заметил выражение лица узбека. На нем запечатлелась смесь муки и невероятного удивления. Узкие от природы глаза стали почти круглыми и были наполнены слезами. При этом изо рта егеря раздавалось лишь слабое мычание, что было понятно, так как его губы были плотно сжаты, и лишь посередине, как мундштук трубки у курильщика, из них торчал наружу светлый черенок деревянной ложки.

— Хан? Хан, дружище, что с тобой? — тщетно пытался я добиться хоть какой-нибудь осмысленной реакции от своего напарника.

Потом, окончательно перестав понимать, что происходит, поднес горшочек к лицу и понюхал его содержимое. Сомнений быть не могло. Самобранка наколдовала для меня свежайшую, ароматнейшую и, судя по Хану, наиядренейшую горчицу!

— Обалдеть! — только и смог выговорить я. — Хан, старик, как же тебе фигово.

Живо представив, какое пекло выжигает сейчас носоглотку моего друга, я заставил его подняться на ноги и потащил к реке. Оказавшись у кромки воды, узбек рухнул на колени и буквально нырнул головой в поток. Так он и замер, не подавая признаков жизни. Только всплывшая и немедленно подхваченная течением ложка свидетельствовала о том, что егерю наконец-то удалось открыть рот. Через мгновение он и сам вынырнул на поверхность, несколько раз хватанул ртом воздух и снова погрузился в воду. Во второй раз узбек отмокал еще дольше. Я даже успел испугаться, не захлебнулся ли он. Но, к счастью, Хан нашел в себе силы оторваться от воды. Он поднял голову и, стоя на четвереньках, одарил меня мутным взглядом, после чего снова стал пить, а вернее, лакать воду прямо из реки, как собака или кошка.

— На вашем месте я бы не позволял ему это делать!

Услышав фразу, я вздрогнул от неожиданности, повернулся назад и никого не увидел.

— Повторяю, молодой человек! Оттащите своего друга от воды, пока не поздно.

В этот раз я понял, что звук идет откуда-то сверху. Подняв голову, увидел парящее в небе небольшое облако, состоящее из атласных подушек всех цветов и размеров, а также лысого, одноглазого, ярко-коричневого толстяка, торчащего из этой пестроты, как шоколадный батончик из обертки.

— Ну что вы на меня смотрите, уважаемый?! — поинтересовался толстяк тоном, в котором не было ни толики уважения. — Хотите, чтобы ваш товарищ в тридцать лет сделался аксакалом?!

Я не понял ничего из того, что сказал шоколадный Будда. Но смутное беспокойство все же заставило меня посмотреть на напарника, и то, что я увидел, оказалось не менее странным, чем зависший над моей головой постельный аэростат. Узбек стремительно обрастал. Еще пару мгновений назад его голова была покрыта аккуратным сантиметровым ежиком, а теперь с нее свисали и постоянно удлинялись густые, цвета свежего гудрона патлы, в глубине которых то тут, то там, как металлизированная полоска на новой купюре, проступали седые волосы.

— Хан, — в изумлении проговорил я. — Ты это… Нормально себя чувствуешь?!

— Нет, ненормально! — потеряв терпение, возопило существо на подушках. — Он умирает!

С этим воплем толстяк направил свое лежбище вниз, вцепился пухлыми пальцами в так кстати отросшие волосы Хана и затащил того на атласное облако, после чего оно сразу же начало набирать высоту.

— Эй! Эй, ты там! — заорал я. — А ну вернись!

— Вернусь, вернусь! Не волнуйтесь! — раздалось сверху.

И действительно, облако взяло курс на берег и вскоре плавно опустилось между деревьев. Я кинулся за ним следом и вскоре увидел толстяка, который зачем-то стаскивал халат с моего напарника. Несмотря на то что мужик был не голубой, а коричневый, мне его манипуляции совсем не понравились.

— Слышь, ты! — как можно более грозно обратился я к толстяку. — Руки убрал, да!

Толстяк обратил на меня не больше внимания, чем лобовое стекло на ударившееся об него насекомое. Похоже, настала пора для активных действий.

— Ты что, не понял, толстый?! Я с тобой разговариваю! — попытался наехать я на извращенца, закатывая для важности рукава и наступив на одну из подушек.

В ответ толстяк неспешно повернул голову и слегка дунул в мою сторону. Слегка-то слегка, но ощущение было такое, будто я демонстрант, угодивший под струю из водяной пушки. Мощный поток воздуха швырнул меня на спину и протащил по земле пять, а то и все десять метров. Озверев от такого хамства, я вскочил на ноги и с воплем: «Замочу, гад!» — кинулся в бой. На сей раз толстяк даже не дал мне добежать до подушек. Впрочем, они и сами бросились мне навстречу. Одна из них врезалась прямо в лицо. Вторая — в левое плечо. А третья подкатилась под ноги, отчего я споткнулся и во второй раз грохнулся на землю. Наверное, со стороны все это походило на эпизод из американского футбола. Я в роли нападающего с мячом, а подушки в качестве защитников противоположной команды. Мало того, как положено защитникам, они не просто прервали мою атаку, но вдобавок еще и дружно навалились сверху, дав понять, что чувствует цыпленок табака, когда его прижимают чугунным утюгом к чугунной же сковородке. При этом я не только потерял возможность двигаться, но также меня лишили и удовольствия обругать своего обидчика. Стоило попытаться открыть рот, как одна из подушек сразу же засовывала туда свой пухлый пуховый угол. В результате мне не осталось ничего другого, как метать в толстяка яростные взгляды в надежде, что хотя бы один из них окажется достаточно жгучим и малость подпалит его коричневую шкуру.

Увы, мои глаза не обладали никакой магической силой. Так что, сколько я ни пялился на склонившегося над моим напарником повелителя подушек, он спокойно продолжал заниматься своим делом. Сперва зачем-то надавливал Хану на грудь, потом вызвал у меня волну омерзения тем, что полез к нему целоваться. К счастью, узбек все еще находился в отключке и не чувствовал этих домогательств. Тем временем его мучитель собрался перейти к более серьезным пыткам. Он выставил вперед указательные пальцы на обеих руках и пропустил между ними настоящую ярко-голубую ветвящуюся молнию. «Неужели Зевс?!» — подумал я, вспомнив, кто из мифических существ обладал способностью направо и налево раздавать бесплатное электричество. Но тут же отмел эту мысль. Громовержец хоть и жил на юге, вряд ли стал бы доводить свой загар до цвета печеной антоновки. Опять же, шеф греческого божественного пантеона был отъявленным бабником. А мой увесистый противник, похоже, не брезговал и мужиками. Во всяком случае, так мне показалось, когда он приложил мясистые ладони к оголенной груди моего напарника.

— Слушайте, Лев! — вдруг обратился ко мне толстяк, гневно сверкая единственным глазом. — Прекратите немедленно думать про меня всякие гадости! Ваши мысли мешают мне сосредоточиться и оказать первую помощь этому несчастному!

— Первую помощь? — невольно переспросил я и, еще не получив ответа, почувствовал себя идиотом. Ну конечно! Сперва шоколадный человек делал Хану массаж сердца, потом искусственное дыхание, а теперь, похоже, настал черед дефибрилляции…

— Вот это другое дело! — одобрил ход моих неозвученных мыслей толстяк. — А то: «Маньяк! Извращенец! Гад!» Мне надо нужный вольтаж накопить, а вся энергия уходит на то, чтобы сдерживаться и вас не испепелять.

— О! — неожиданно прервал сам себя мой удивительный собеседник. — Кажется, я готов. Ну-ка… Разряд!

С этим выкриком он снова приложился к Хану и, по всей видимости, шарахнул егеря током. Узбека встряхнуло, выгнуло, как кусок колбасы на сковородке, после чего он снова рухнул на свое пестрое лежбище.

— Ну наконец-то! — удовлетворенно произнес толстяк, глядя на моего напарника. — Заработало!

— Что заработало? — насторожился я.

— Сердце! Что же еще?! — фыркнул новый знакомец. — Ну ладно! Давайте знакомиться. Кубера!

Шоколадный человек щелкнул пальцами, и вдруг оказалось, что я уже не придавлен подушками, а сижу на них сверху и плавно двигаюсь в сторону протянутой мне смуглой руки.

— Лев, — представился я, пожимая горячую, как свежая булка, ладонь. — Впрочем, вы меня уже, кажется, называли по имени.

— Называл, — с улыбкой подтвердил Кубера. — Но вы сами виноваты. Я обычно чужие мысли без спросу не читаю. Но вы же свои даже не думали. Вы их чуть ли не кричали. Да еще и безо всякого уважения к субординации.

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну вы же, извините за грубость, всего-навсего человек.

— А вы?

— Бог! — легко и радостно заявил новый знакомый.

— Боже ты мой! — вырвалось у меня.

— Что? — как ни в чем не бывало поинтересовался Кубера.

— Нет, ничего! — засуетился я. — Это просто такая фигура речи. Просто я раньше как-то редко с богами встречался…

— Конечно, не встречались! Вы пять дней назад в них еще и не верили!

— Слушайте, откуда вы столько про меня знаете? — изумился я.

— Как откуда? — удивился Кубера. — Я же бог. Что хочу, то и знаю. В пределах разумного, конечно!

— Хорошо вам, — позавидовал я, подумав про себя, что мне самому сейчас очень не помешала бы такая способность к всеведению. Впрочем, на худой конец, сошел бы и прямой доступ из головы в Интернет, чтобы разыскать сайты по старославянской мифологии и узнать, богом чего именно является этот Кубера.

— Без толку! — усмехнулся божественный телепат, и я понял, что он слукавил, когда заявил, что без разрешения не интересуется чужими мыслями. — Я не славянский бог.

— А какой?

— Индийский!

Это было похоже на правду. По крайней мере, таким образом можно было объяснить как сам загар Куберы, так и его любовь к разноцветным атласным подушкам. Наши северные боги, насколько я помнил, были куда аскетичнее.

— А к нам вы какими судьбами?

— Как обычно! — ответило божество. — По обмену!

Не знаю, что меня больше сбило с толку. То ли то, что боги, оказывается, тоже могут путешествовать «по обмену», то ли то, что Кубера сказал об этом «как обычно». Впрочем, на данный момент у меня были проблемы и посерьезнее.

— Что с Ханом? — поинтересовался я, озабоченно посмотрев на распластанного на подушках егеря.

— В данный момент он просто спит, — успокоил толстый небожитель. — Но еще недавно его сон вполне мог стать вечным. Впрочем, неудивительно! Это ж надо додуматься — пить в таких количествах чистое время!

— Простите, мне не совсем понятно… — начал было я.

— Да бросьте, Лев! — отмахнулся Кубера. — Вам не «не совсем», вам совсем непонятно! Иначе вы не пытались бы несколько часов идти вдоль берега.

— Вы что, за нами следили?

— Одним глазком, — ответило божество и тут же захихикало, радуясь своей собственной шутке. Однако мне было не до смеха, и, заметив это, Кубера пустился в объяснения.

— Видите ли, молодой человек, мы с вами находимся на берегу одной из многочисленных рек времени. Не самой значительной, конечно. Эта настолько мала, что даже названия не имеет. И тем не менее, учитывая скорость течения, полагаю, что друг ваш выпил года два, а то и три.

— И что с ним теперь будет?

— В сущности, ничего страшного. Поспит, отлежится. Зато в дальнейшем, когда вы вернетесь в обычный мир, у него всегда будет в запасе немного времени. У вас, кстати, тоже. Вы, насколько я понимаю, сами не так давно из этой речки несколько лет отхлебнули.

— Мы в ней тонули! — признался я.

— Серьезное испытание, — с уважением заметил мой собеседник. — Как же вы спаслись?

— Сами же знаете, — сказал я, пытаясь выяснить, насколько глубоко заглядывало в мои мозги любопытное божество.

— Знаю! — согласился Кубера. — Но это же не повод лишать себя радости приятной, расслабляющей беседы. Тем более что разговаривать о том, что тебе известно, на мой взгляд, гораздо лучше этой вашей людской привычки часами болтать на темы, о которых вы и понятия не имеете.

Я невольно вспомнил разговоры со своими многочисленными пассажирами и подумал, что Кубера, возможно, прав. Народ, попадавший в мою машину, о чем только не рассуждал: о политике, о футболе, о сексе, о воспитании подрастающего поколения. За день мне приходилось выслушивать столько идиотских высказываний по стольким вопросам, что я с удовольствием променял бы свою московскую прописку на хижину Робинзона Крузо, поставив при этом только одно условие: он заберет с собой своего говорящего попугая.

— Послушайте, — решил я сыграть в открытую, тем более что утаивать от Куберы информацию было все равно что пытаться пронести гантели мимо металлоискателя. — Раз уж вы так знатно покопались у меня в голове и в курсе того, чем мы тут занимаемся… Вы не подскажете, как нам найти друзей?

Лысый божок задумался.

— Сложный вопрос, молодой человек. Друзей вообще найти очень сложно. Надо совпасть во взглядах, в интересах. На худой конец, просто вызвать взаимную симпатию… Впрочем, я мог бы стать вашим другом!

— Вы что, издеваетесь?! — вспылил я. — Речь не про новых друзей. Меня интересуют люди, с которыми мы сюда попали!

— Ах вот вы о чем! — Кубера показался мне несколько разочарованным. — Так бы сразу и сказали, что хотите вернуться к существам, которые вас так беспардонно используют.

— Они меня используют?!

— А вы что, сами не догадываетесь?

Я догадывался. С самой первой минуты моего знакомства с защитниками мной помыкали, надо мной смеялись, поручали мне то одно, то другое нелепое задание. Теперь же и вовсе бросили на произвол судьбы в краю, откуда я понятия не имел, как выбраться.

— Не отчаивайтесь, юноша! — прервал поток моих гневных мыслей индийский гость. — Все это для вас уже в прошлом. Река времени разделила вас с этими неблагодарными существами на два, а то и на три дня. Зато теперь у вас есть я — свой собственный, дружески настроенный бог.

— И что мне теперь, на вас молиться, что ли? — огрызнулся я.

— Не помешало бы! — усмехнулся Кубера. — Но попозже, когда мы с вами найдем украденную Белку, чтобы вы могли утереть нос всем своим обидчикам. Идет?

— Идет, — удивленно протянул я, еще не веря такому счастливому повороту событий.

— Вот и договорились, — подытожил разговор бог, одарив меня честным, открытым взглядом расположенного посредине лба глаза.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я нового союзника.

— Пока еще не за что! — улыбнулся он в ответ. — Позже скажете, когда я вас накормлю.

От этого предложения мой рот мигом наполнился слюной, а в животе заурчало так, словно в меня поместили десяток мурлыкающих кошек.

— Никуда не уходите! — предупредил бог и плавно воспарил на самой огромной из своих подушек.

Глава десятая

Едва Кубера скрылся в облаках, я поспешил осмотреть Хана. Похоже, божество меня не обмануло. На первый взгляд узбек просто спал. Черты его лица были расслаблены, дыхание казалось ровным. Тем не менее я решил на всякий случай пощупать пульс егеря и едва не поплатился жизнью. Стоило мне попытаться добраться до его запястья, как из груды подушек подняла голову самая настоящая живая кобра.

Возможно, подобные чувства и не украшают защитника животных, но змей я ненавижу. По омерзительности они в моей личной шкале занимают третье место — сразу после тараканов и гаишников. Однако по страху, который вызывают, безусловно, стоят на первом. Увидев эту тварь в непосредственной близости от своего носа, я резко отскочил назад и, споткнувшись, грохнулся на спину. Боль была что надо. Мне словно вилку воткнули в поясницу. Но были в моем падении и плюсы. Как раз под правой рукой у меня оказался подходящий увесистый кусок гранита с острыми зазубренными краями. Я сразу же вцепился в излюбленное орудие пролетариата и приготовился бросить его в кобру. Увы, это было не так-то просто сделать. Лежащий рядом со змеей Хан оказался куда более крупной мишенью, и, метнув свой убийственный снаряд, я, скорее, угодил бы в егеря, чем в изящную, гибкую рептилию. И вдруг кобра заговорила:

— Слышь, ты, брось булыжник!

Голос у змеи оказался таким же отвратительным, как и она сама — шелестящий, с присвистом, как будто говорящий одновременно пытался высасывать содержимое устрицы. Тем не менее сам факт того, что кобра заговорила, был столь неожиданным, что я и впрямь чуть не выронил свое оружие. К счастью, вовремя опомнился и сумел покрепче сжать пальцы.

— Понятно! — оценила ситуацию змея. — По-хорошему мы не понимаем.

Рептилия стремительно скользнула в изголовье лежбища, на котором безмятежно спал мой напарник, склонилась к его шее и, блеснув кривыми шипами ядовитых зубов, заявила:

— Предупреждаю! Не бросишь каменюку, я его укушу!

Мне сразу вспомнились многочисленные злодеи из просмотренных боевиков. Точно так же они требовали у какого-нибудь незадачливого полицейского бросить оружие, а когда тот выполнял приказ, убивали и его, и заложника. Впрочем, бывало, что в этот момент на сцене появлялся еще и главный герой. Тогда он только делал вид, что готов расстаться с пистолетом. Однако в самый последний момент ему удавалось вскинуть ствол и всадить злодею пулю прямо между безжалостных глаз. Увы, в этой ситуации я не чувствовал себя не то что главным, даже на простого героя не тянул. Попытался потянуть время.

— Эй, ты! — начал я как можно более сурово. — А откуда мне знать, что ты не укусишь его после того, как я брошу камень?

— Хм…

Похоже, мой вопрос заставил кобру задуматься, что разом перевело ее из ранга закоренелых кинозлодеев в разряд запутавшихся в жизни неудачников.

— Ну? — решил я надавить на рептилию, в переносном смысле конечно. — Поторопись. Мне нужны гарантии!

— Зуб даю! — неожиданно нашлась кобра и, мгновение помедлив, добавила: — Ядовитый!

У меня складывалось ощущение, что змея действительно ничего не имеет против моего напарника, и я рискнул.

— Ладно! Но если что, пеняй на себя. Сдам в Дарвиновский музей на чучело! — заявил я и разжал пальцы. Камень беззвучно погрузился в толщу одной из подушек. Я понятия не имел, делают в Дарвиновском музее чучела из кобр или, наоборот, из тех, кто предлагает убить представителя этого весьма редкого на сегодняшний день вида рептилий, но мне надо было хоть как-то продемонстрировать, что даже без камня я остаюсь хозяином положения. Видимо, кобра приняла заявленные правила игры, потому как сразу же отползла от Хана и мирно, если такое слово вообще можно употребить по отношению к змее, свернулась кольцами на краю его лежбища.

— Теперь рассказывай! — приказал я рептилии. — Кто ты? И откуда взялась?

— Ты что, сам не видишь? — прошелестела змея.

Она была по-своему права. Но стоило это признать и перестать на нее наезжать, как меня бы, несомненно, снова охватила паника. Поэтому я отбросил формальную логику и произнес коронную следовательскую фразу, которая так же упорно кочует по детективам, как Федор Конюхов по Земному шару.

— Вопросы здесь задаю я! Понятно, пресмыкающееся?!

— Ладно-ладно, не кипятись! — тоном смирившегося с судьбой зэка ответила змея, кинув опасливый взгляд на подушку, в которой я до времени похоронил булыжник. — Что именно ты хочешь знать?

— Повторяю! Меня интересует: откуда ты и кто ты такая?

— Путешествую я. С Куберой! Его, так сказать, тотем, талисман, ну и это… Очковый телохранитель!

— Очковый? Ну-ка, покажи, — заинтересовался я. С детства мне помнилось, что очковыми кобр называют из-за соответствующего рисунка на капюшоне. Однако, похоже, эта кобра получила свое прозвище по другой причине.

— Что тебе показать? Как за задницу кусаю? — мрачно огрызнулась она.

— Обойдемся! — поспешил я сменить тему.

— Мое дело предложить, — спокойно проговорила змея, и мне показалось, что, если бы у нее имелись плечи, она сейчас наверняка бы ими пожала.

Кроме того, я чувствовал, что стремительно теряю лидерство в нашем общении, поэтому, вновь придав голосу строгость, сказал очередную грубость:

— Еще бы! Рептилия! Больше-то тебе предложить нечего!

— Есть, — неожиданно по-деловому отозвалась змея и, зачем-то взглянув на небо, прошептала: — Не верь Кубере!

— Насчет чего? — опешил я.

— Да насчет всего! — шикнула в ответ рептилия. И тут ее словно прорвало: — Ты хоть знаешь, богом чего он является?!

— Нет! — признался я.

— Так-то! — уела меня кобра, в отсутствие указательного пальца назидательно подняв вверх кончик хвоста. — Не знаешь, а соглашаешься вместе с ним вашего грызуна искать. Эх…

— Что «эх»?

— Ничего! Просто грызун сейчас был бы кстати…

— Ты это… Не меняй тему, — поспешил я отвлечь змею от не вовремя возникших у нее кровожадных мыслей. — Так каким божеством является твой хозяин?

— Кубера — бог богатства и всяких земных сокровищ.

— Упс! — только и смог выдавить из себя я. На самом деле гамма моих переживаний была гораздо богаче. Я чувствовал себя как человек, пришедший на свидание с хорошенькой медсестричкой, но оказавшийся вместо этого на приеме у ее мужа-проктолога.

— Уловил? То-то! — удовлетворенно заявила кобра, как мне показалось, с долей собственного превосходства. Впрочем, я мог и ошибиться. Очень трудно понимать интонации существа, речь которого похожа на сипение оставшегося без воды сифона.

— Хорошо! — нехотя согласился я. — Предположим, твой хозяин вовсе не собирается мне помогать, а, наоборот, пытается сам получить нашу Белку. Но где гарантия, что врет он, а не ты?

— Мне что, снова зуб дать? — ехидно поинтересовалась рептилия и вдруг захрипела и закашлялась, потому что ее шею сжала небольшая, но весьма крепкая ладонь Хана.

— Зубом ты в этот раз не отделаешься! — не хуже самой змеи прошипел мой проснувшийся напарник. — Говори четко и ясно: в чем твой интерес?! Поняла?!

Узбек уставился на змею, которая судорожно свивала кольца на его руке, и смотрел ей в глаза, пока она не успокоилась.

— Хан, — растроганно обратился я к узбеку. — Брат, ты не представляешь, как я рад видеть тебя в добром здравии.

— Подожди! — остановил меня напарник. — Разберемся с коброй, будем радоваться.

С этими словами узбек слегка ослабил хватку, благодаря чему змея смогла разжать челюсти. Повторив эту операцию пару раз, она наконец заговорила:

— А вы, парни, не такие простаки, как я думала! И работаете слаженно — прямо как добрый и злой следователи.

— Ага! — согласился Хан с этим незаслуженным комплиментом. — Только имей в виду — мы оба злые!

— Поняла, поняла! Вопросов нет!

— Хорошо! Идем дальше! Кубера хочет Белку?

— Очень хочет, — согласилась змея.

— Понятно! Чего хочешь ты?

— Домой!

— Повтори!

— Домой я хочу, домой! Чего непонятного?!

Похоже, что узбек ждал любого ответа, но только не этого. А кобра тем временем чуть ли не впала в истерику.

— Вы что думаете, богу прислуживать — одно удовольствие? Помыкает мной постоянно: «Ползи туда! Шипи на того! Кусай этого!» А сидеть, знаете, где приходится? Прямо под ним. Его божественной заднице так, видите ли, прохладнее.

— А самого его укусить за то самое? — неожиданно для самого себя предложил я.

— А что толку? — всхлипнула кобра, пройдясь по глазам кончиком хвоста. — Он же бессмертный. И меня грозится такой же сделать. Представляете?! Вот эта вот жизнь — и до бесконечности.

— Не имеет права! — со знанием дела заявил узбек. — Это будет вмешательством в твою карму.

— Вы что, в самом деле думаете, что богам есть до этого какое-то дело?! Бессмертие — это еще не самое страшное. Иногда он, наоборот, грозится меня придушить, а в следующем воплощении сделать мышью. Вам в жизни не понять, как это унизительно.

С этим я спорить не стал. Хотя, с другой стороны, мне тоже не хотелось бы в следующем перерождении, если в него, конечно, верить, стать курицей-гриль или перепелом на шпажке. Однако жалобами на принудительную реинкарнацию в грызуна кобра ограничиваться не собиралась.

— Я уж и сбежать от него сколько раз пыталась. Да как сбежишь, если он все мои мысли наперед знает. Бывает, схватит за хвост и давай над головой крутить. Я ему: «За что, господин?» А он: «За то, что ты только что подумала!» А как не думать? Вот к вам меня затащил, а разве приличной кобре здесь место? Холод — жуткий, хуже, чем зимой в Кашмире. Пища — худая, умная. У нас на добычу глянешь: она — руки на грудь, ноги — в позу лотоса, и лежит — ждет, пока я соизволю отправить ее к грядущим перерождениям.

— А наши что? — искренне заинтересовался я.

— Ох! — змея покачала своей плоской треугольной башкой. — Никакого уважения! Оскорбляют. Ругаются. Бегают почем зря. А при беге, между прочим, они, знаете, как калории расходуют?! Вот недавно одна крыса даже хвостом отхлестала. Прямо по морде. Чуть глаз не выбила. И смоталась!

— Да уж, нелегко тебе здесь приходится! — посочувствовал я змее, хотя на самом деле в данный момент испытывал скорее не жалость к рептилии, а гордость за простую российскую крысу, которая не пожелала стать чьим-то питательным белковым ужином. Даже лапу ей пожать захотелось, фигурально, конечно.

— А самое большое горе, — продолжала перечислять кобра обрушившиеся на ее отсутствующие плечи невзгоды. — Скучаю я. Дома только-только детеныши вылупились. Смышленые такие. Красивые. Все в меня. Их бы растить, воспитывать. А я тут лежу, ночами не сплю. Все представляю, как на гнездо какой-нибудь мангуст набредет — Рикки-Тикки-Тави недоделанный. Ой-ей-ей-ей-ей…

Видимо, воспоминания о змеенышах и бравом киплинговском герое напрочь добили кобру. Она наконец замолчала и безвольным полутораметровым шлангом повисла в руке у егеря, который за все это время не проронил ни слова.

— Вот что, — неожиданно прервал он начавшее затягиваться молчание. — Думаю, тебе надо бросить своего хозяина.

— Как? — спросил я вместо змеи. — Она же говорила, Кубера — бог. В секунду ее отыщет.

— Не отыщет. Применим к ней программу по защите и переселению!

— Кого?! Змей?! — изумился я.

— Волшебных животных!

— Правда? — оживилась кобра. — Вы это сделаете?

— Слово защитника! — пообещал Хан с твердостью, которой могли бы позавидовать президенты Буш, Путин и Лукашенко вместе взятые.

— Но имей в виду, — тут же добавил он. — Если ты по своей змеиной привычке нас обманываешь…

— Знаю, знаю, — смиренно продолжила змея, повернув голову в мою сторону. — В Дарвиновский музей на чучело!

Узнав от кобры о коварстве Куберы, мы решили как можно быстрее убежать от того места, где он нас временно оставил. Углубляться обратно в лес очень не хотелось, но, как выяснилось, и идти вверх по течению реки более не имело смысла. Это нам также объяснила змея, которая в некоторых вопросах волшебной реальности разбиралась намного лучше нас с егерем. Поскольку течение времени необратимо, вернуться, пробираясь вдоль его потока, абсолютно невозможно. Узнав это, я понял, почему нам с Ханом было так трудно шагать. Более того, оказалось, что, сколько мы ни передвигали ногами, мы никуда толком и не продвинулись.

— Зря мы все-таки ушли от Арины Родионовны, — посетовал я на принятое под давлением узбека решение.

— Зря не зря, а сейчас нам главное от Куберы уйти! — напомнил Хан. После чего мы, подобрав свое барахло, двинулись в лес.

На сей раз идти было гораздо приятнее. Чья-то, скорее всего звериная, тропа упругой ковровой дорожкой из мха и сухих сосновых иголок сама стелилась под ноги. Ветви деревьев кидали прохладную тень, а невидимые в кронах птицы создавали приятное звуковое сопровождение на волне экологически чистой радиостанции «Nature FM». Прогулку омрачали лишь две вещи. По-прежнему очень хотелось есть. А также не давали покоя мысли о Кубере, чью ядовитую собственность нес на себе Хан. Я периодически покидал тропинку, когда мне казалось, что сбоку то там, то сям мелькает шляпка какого-нибудь гриба. Увы, как правило, это были сплошные обманки. Либо прошлогодний коричневый лист, либо отшелушившийся кусочек бересты.

Естественно, эти бесплодные поиски меня слегка разочаровывали. Но куда хуже приходилось моему напарнику. А все потому, что я шел впереди. На мой взгляд, это было вполне разумно. В конце концов, как исконный житель средней полосы, я был гораздо лучше знаком со смешанными лесами. И неважно, что это знакомство состояло в основном из пьянок выходного дня. Ведь как ни крути, а надравшемуся человеку гораздо тяжелее передвигаться что по березовой роще, что по сосновому бору. Мало того, что его качает, так и деревьев на пути ни с того ни с сего становится в два раза больше. Поэтому если уж я умел ориентироваться, находясь в таком состоянии, то сейчас сам бог велел мне взять на себя роль Сусанина. Хан в тонкости моих взаимоотношений с природой посвящен не был. Поэтому каждый раз, когда очередной призрак подножного корма заставлял меня сорваться с тропинки, он безропотно плелся за мной, а потом был вынужден возвращаться обратно. В какой-то момент ему это все же надоело.

— Куда ты все время скачешь? — не скрывая раздражения, поинтересовался он.

— Грибы ищу! — признался я. — Сам же говорил, что их тут должно быть выше крыши!

— Сумасшедший! — взвилась кобра. — У него на хвосте разгневанный бог висит, а он о еде думает.

— Цыц! — шикнул на рептилию узбек. — Ползучим слова не давали!

— Вот именно! — обрадовался я поддержке напарника и добавил: — Кроме того, у нас с Ханом хвостов нет. И вообще. Еще не факт, от чего мы тут быстрее загнемся — от твоего Куберы или от голода!

— Идиоты! — обиженно прошипела кобра.

— Что ты сказала?! — прорычал узбек и, цапнув змею за горло, медленно потащил ее со своей шеи.

— Ничего, ничего, — резко сбавила тон кобра. — Понимаю. У каждого свои проблемы. Помочь вам грибы искать?

— А ты можешь? — удивился я.

— Ха! Как два зуба облизать! — ответила кобра и, повернувшись к Хану, вежливо попросила: — Опустите меня вниз, пожалуйста!

Я с неудовольствием отметил, что ядовитая тварь с гораздо большим пиететом относится к моему напарнику. Видимо, его среднеазиатское происхождение и обретенное вкупе с ним умение обращаться со всякими ползучими гадами внушали ей инстинктивное уважение. «Что ж, — подумал я, — в наших краях тоже гадюки водятся! Посмотрим еще, что окажется крепче — твои зубы или мои кроссовки!» Подбодрив себя этой пустой в общем-то бравадой, я устремился вслед за коброй, которая пестрой молнией чиркнула по тропе и сразу же исчезла где-то впереди.

Надо сказать, змея нас не обманула. Уже через пару минут она действительно отыскала первый гриб. А потом еще один. А потом целое семейство. Увы, все они оказались поганками. Сперва меня это просто огорчало. Но когда за полчаса ходьбы и поисков на нашем пути не встретилось ничего съедобного, в моей душе стали зарождаться определенные сомнения.

— Слушай, Хан, — обратился я шепотом к напарнику. — А может быть так, что она просто хочет нас отравить?

— Зачем? — удивился узбек. — От Куберы ей без нас не спрятаться. Да и к чему мучиться? У нее свой яд есть.

— Пожалуй, — нехотя согласился я, и вдруг до меня дошло. — Ну конечно! Яд! Пошли быстрее.

Я прибавил шагу, и вскоре мы с напарником снова нагнали змею, которая в очередной раз сделала боевую стойку над семейством лисичек. Я склонился над грибами, в изобилии, словно аллергия, высыпавшими из толщи мха. Сомнений не оставалось — лисички были ложными.

— Это… Кобра! — обратился я к нашему горе-интенданту. — Есть вопрос…

— Вообще-то меня зовут Ишит'авара! — проворчала рептилия, и мне показалось, что постоянные неудачи с поиском грибов привели ее в мрачное состояние духа.

— Иши… как? — переспросил я змею, решив, что не будет большой беды, если стану по имени обращаться к существу, способному одним укусом навсегда избавить меня не только от голода, но и от всех других чувств.

— Ишит'авара! — важно повторила змея.

— Язык сломаешь! — мрачно заметил егерь.

— Это точно! — согласился я, сознательно умолчав, что, на мой взгляд, рядовое узбекское имя типа Касымджан Тузмухамедов русскоязычному человеку произнести ничуть не легче.

— Мы будем звать тебя Шит! — объявил кобре узбек. Я внимательно вгляделся в его смуглую физиономию. Было ясно, что он не шутил. Видимо, в его родной школе изучение английского языка остановилось на словах «pencil» и «table».

— Ладно. Пусть будет Shit! — равнодушно согласилась кобра, и я получил искреннее удовольствие, так как с ее произношением в значении этого имени можно было не сомневаться.

— А что за вопрос? — вернула нас змея к изложению посетившей меня гипотезы.

— Тут вот какое дело… — начал я. — Ты не подскажешь, каким образом ты грибы ищешь?

— В смысле? — не поняла Шит.

— Ну я к тому, что если верить ученым, ты должна плохо видеть, а охотиться — чувствуя температуру добычи.

— Все правильно, — подтвердила змея. — Можешь верить своим ученым.

— Но у грибов-то, — продолжал допытываться я, — температура как у любого другого растения. Как же ты их находишь?

— А-а-а… Ты вот про что! — наконец поняла кобра. — Ну так это просто. Запах. Они пахнут мною.

— М-да… Нечто в этом духе я и предполагал.

— Что ты предполагал? — не понял егерь.

— Подобное тянется к подобному! — важно изрек я и, не увидев понимания ни в раскосых глазах Хана, ни в круглых гляделках кобры, разъяснил: — Шит, ты не грибы ищешь. Ты яды вынюхиваешь!

— А что, есть какая-то разница? — удивилась змея.

— Дура! — в сердцах обругал рептилию узбек.

— Злобные человекообразные шовинисты! — отозвалась в ответ не пожелавшая оставаться в долгу кобра.

— Все! Хватит! — удалось мне пресечь наметившуюся ссору. — Обойдемся без перехода на личности.

— Конечно! — едва слышно прошипела змея. — Переходить-то не на что!

— Тихо, говорю! — пришлось повысить голос. — Шит, иди, поищи что-нибудь съедобное для себя.

— Только много не ешь! — крикнул вдогонку направившейся в глубь леса кобре егерь. — Мне тебя еще на себе нести.

— Не переживай! — заверил я Хана. — Скоро у тебя сил прибавится.

Заинтриговав таким образом напарника, я снова вернулся к ложным лисичкам и стал раскидывать опавшие на них ветки лапника и разрывать оказавшийся под ветками дерн, обнажая замеченное мной ранее отверстие в земле. Вскоре мои труды были вознаграждены…

— Не может быть! Орехи! — радостно завопил подошедший посмотреть, что я такое делаю, узбек.

— Они самые! — тоном Дэвида Коперфильда, сотворившего очередное чудо, произнес я. — Видимо, беличья кладовая.

— Крупная, должно быть, была белка, — предположил Хан, взвешивая на руке грецкий орех размером с наступательную гранату «Ф-1».

— Да они здесь все мутанты! — заметил я, прикидывая, чем бы расколотить доставшиеся нам припасы. — Прямо не лес, а филиал Чернобыля!

— Короче, чем быстрее вскроем орех, тем меньше шансов, что он начнет разговаривать! — подытожил узбек и со всей дури запулил нашу находку в ближайшую сосну.

Я не большой спец в бейсболе, но, думаю, после такого броска Хана запросто взяли бы питчером в любую команду высшей лиги. Орех с хрустом врезался в ствол дерева и брызнул во все стороны острой зазубренной скорлупой. И, конечно, один из ее кусков, отлетев, впился мне прямо в бок. Больно было страшно. Слезы против воли потекли из глаз, будто мне сунули под нос только что очищенную луковицу. Сам я при этом, скорчившись, рухнул на колени.

— Лев, что с тобой? — заволновался подскочивший ко мне напарник. Я уже было собрался ответить ему полным набором известных мне благодарственных слов, но не успел. С неба послышался знакомый голос индийского божества:

— Ну здравствуйте еще раз, друзья! Не вставайте, Лев. Не стоит. Ваша нынешняя поза как раз подходит для общения с богом!

Глава одиннадцатая

Я поднял голову и увидел спускающегося к нам Куберу. Выражение его шоколадной физиономии не сулило ничего хорошего.

— Что ж вы так, уважаемые?! — с ехидной улыбкой обратился к нам индусский божок. — Одного из вас я спас, другого обещал накормить. А в ответ никакой благодарности. Мало того, что сами сбежали, так еще и ручную змейку мою прихватили. Впрочем, насчет нее я сам виноват. Такую гадину пригрел на груди…

— Странно, — набравшись смелости, ответил я. — Она утверждала, что вы держали ее в другом месте.

— А вот дерзить в вашем положении глупо! — предупредил Кубера. — А это еще глупее…

Последние слова были адресованы Хану. Взглянув на узбека, я понял, чем они вызваны. Егерь потихоньку пытался высвободить обмотанную вокруг пояса пращу. К счастью, моему напарнику хватило здравого смысла, чтобы оставить в покое свое примитивное оружие. Однако правый кулак узбека все еще оставался сжатым.

— А что это мы тут прячем? — все так же спокойно поинтересовался Кубера. Однако его нейтральный тон не мог нас обмануть. В голосе индуса то и дело проскакивали те же недобрые интонации, что и у очковой прислужницы.

— Вы про что? — попытался я отвлечь его внимание от напарника. Однако провести небожителя оказалось мне не по силам.

— Сам дашь или вместе с рукой забрать? — ласково спросил он у Хана. Узбек нехотя разжал ладонь, в которой оказался один из найденных нами орехов.

— И вот это вы собирались в меня бросать?! — ехидно усмехнулось божество. — Ох, смертные, смертные… Просто диву даюсь, кому пришло в голову назвать ваш человеческий вид разумным. Ну ладно! Давайте меняться.

Кубера сделал легкий пасс рукой, отчего орех немедленно покинул ладонь моего напарника и плавно направился в сторону божества. К нам же не спеша полетела эскадрилья пестрых подушек, на которой разместился огромный золотой поднос, уставленный всевозможными яствами. Чего на нем только не было! Источающее тонкий аромат карри жаркое. Горы свежих лепешек. Плошки с чатни. Вазы с очищенными нежно-желтыми плодами манго и ломтиками сахарной дыни. Слюна мигом заполнила мой рот и разве что не потекла из носа. Однако как бы ни был прекрасен вид и аромат предлагаемой нам трапезы, его легко перебивал отчетливый запах бесплатного сыра. Судя по всему, Хан также не собирался притрагиваться к свалившемуся на нас изобилию. Напротив, все его внимание было сосредоточено на сияющем коричневом лице божества, которое с явным удовлетворением изучало отобранный у егеря орех. Впрочем, долго любоваться им Кубера не собирался. Всего лишь легкого нажатия его пухлых пальцев оказалось достаточно, чтобы скорлупа крепчайшего плода с треском разлетелась в разные стороны, и мы с изумлением увидели, как в руке бога засиял прятавшийся внутри ореха огромный зеленый кристалл.

— Ядра — чистый изумруд, — невольно прошептал я, наконец-то поняв, чью именно кладовую мы с узбеком обнаружили в волшебном лесу.

Увы, этот шепот, а может, и просто сама моя мысль, снова привлекли к нам внимание Куберы.

— Ну что же вы медлите, друзья? — не замедлил поинтересоваться он. — Я ведь ради этой роскоши чуть ли не половину земного шара облетел.

От его слов запах ожидающих нас кушаний как будто сделался в несколько раз сильнее и соблазнительнее. Только невероятным усилием воли мне удавалось не смотреть в сторону во всех смыслах божественного подноса.

— Ну нет! — заявил Кубера. — Так не пойдет.

Глаз божка вспыхнул, и свет, разлившийся из него, заполнил все мое сознание. В одно мгновение в моей голове не осталось ничего, кроме желания немедленно отведать что-нибудь из сгрудившихся передо мною блюд. Забыв обо всем, я потянулся к стопке горячих ароматных лепешек, разорвал одну из них пополам и уже собирался макнуть в густую зеленоватую кашицу чатни. Но тут, к моему несказанному раздражению, на край миски приземлилась вознамерившаяся опередить меня оса. Не задумываясь о последствиях, я голой рукой попытался согнать наглое насекомое. Но, видимо, притягательная магия Кубериных кушаний действовала не только на меня. Потому что, вместо того чтобы отлететь в сторону или, наоборот, ужалить мою руку, оса решительно кинулась прямо в экзотический соус, решив пусть и ценой своей жизни, но все-таки присоединиться к нашей с Ханом божественной трапезе. То, что за этим последовало, мгновенно лишило меня аппетита. Едва прикоснувшись к кушанью, оса начала менять форму. Ее лапки судорожно задергались и стали вытягиваться в тончайшие белесые, напоминающие растительные корешки, отростки. Туловище, наоборот, позеленело и увеличилось в размерах. То же произошло и с крыльями. Не прошло и минуты, как вместо осы из плошки с чатни, как из цветочного горшка, торчало некое незнакомое мне экзотическое растение. Шок от произошедшего на моих глазах превращения был настолько силен, что я тут же пришел в себя. Вместо золотого свечения и невероятно соблазнительных блюд я снова видел лес, своего напарника и поднос с опасным, мгновенно потерявшим притягательность угощением. К счастью, это произошло как раз вовремя, я успел ударить по руке узбека, который уже поднес ко рту горсть риса. Егерь едва не бросился на меня, но, похоже, и ему удалось стряхнуть с себя божественное наваждение. Что было весьма кстати. Все-таки при всех своих недостатках Хан в качестве напарника устраивал меня больше, чем какой-нибудь саксаул или кактус.

— Сожалею, ваша божественность! — Я повернул голову к раздосадованному Кубере. — Но ваша трапеза какая-то слишком уж вегетарианская.

— Не хотите, значит, по-хорошему? — не столько спросил, сколько констатировал божок. — Как хотите!

В следующий миг на нас обрушился кошмар, который надолго остался в моей памяти. Блюда на подносе словно ожили и стремительно бросились на нас с Ханом. Куски мяса, лепешек, рисовые комки — одним словом, вся еда, зачерпнув на себя порцию волшебного соуса, стала атаковать наши плотно сомкнутые рты. Думаю, ни одному допрашиваемому партизану не случалось так крепко сжимать зубы, как делали сейчас мы, уворачиваясь от колдовской стряпни нашего индийского шеф-повара. Сперва нам это давалось с невероятным трудом. Шматки опасного угощения то и дело били нас по губам, оставляя на них потеки отравленного соуса. Мы уклонялись от них, как могли. И вдруг оказалось, что делаем это на диво лихо. В какой-то момент атака Куберы вообще стала выглядеть чем-то вроде замедленной съемки. Это позволило мне даже подхватить с подноса какое-то металлическое блюдо, которым я стал отбивать метящие в меня куски заколдованной пищи. Хан в свою очередь делал то же самое, перехватив на манер бейсбольной биты возвышавшийся посреди гастрономического изобилия кальян.

В какой-то момент наша оборона стала настолько успешной, что мне показалось, будто мы даже можем выйти победителями из противоборства с ополчившимся на нас божеством. Во всяком случае, взглянув на Куберу, я увидел, что и сам он движется столь же медленно, как и направляемые в нас пищевые снаряды. И вдруг в моей голове родилась шальная, безумная по своей дерзости мысль.

— Хан, — выкрикнул я. — Отбивай ему в пасть!

К счастью, моему напарнику не пришлось дважды объяснять, что я имею в виду. Кивнув в ответ на мою команду, он следующий же кусок ударом кальяна направил в сторону Куберы. Я также послал подлетевший ко мне кусок лепешки к божеству. Интересно, что после наших ударов еда значительно ускорялась в своем полете. Увы, это не прибавляло нам меткости. И тут Хан решился на отчаянный шаг. Отбросив свою кальян-биту, он все-таки сдернул с пояса пращу и, выхватив из воздуха ближайшую куриную ножку, метнул ее прямо в приоткрытый рот Куберы. Что и говорить, своим оружием узбек владел в совершенстве. Запущенная из пращи курятина с чавканьем вошла в рот божества. Эффект попадания оказался просто потрясающим. Во-первых, обрушившиеся на нас кулинарные изделия наконец угомонились и скопом посыпались на землю. Во-вторых, сам Кубера стал стремительно увеличиваться в размерах, одновременно покрываясь глянцевой светло-серой корой. При этом из его удлинившихся рук брызнули во все стороны веселенькие зеленые побеги, буквально на глазах обросшие нежным пухом свежей листвы. Увидь я подобное превращение неделю назад, оно, вероятно, стало бы одним из ярчайших впечатлений моей жизни. Однако сейчас мной овладели жуткая усталость и непередаваемая апатия. Я тупо наблюдал, как вероломное иноземное божество становится могучим высоченным деревом, а сам думал о том, насколько было бы хорошо сейчас прилечь в его тени и подремать денек-другой, а лучше и вовсе целую неделю. Однако отдохнуть мне, к сожалению, не довелось. Стоило Кубере окончательно расстаться со своим то ли человеческим, то ли божественным обликом, как на тропинку обрушился не кто иной, как моя любимая Баба-яга — Арина Родионовна.

— Ай мальчики! Ай молодцы! Какого супостата прищучили! — восхищенно орала из опускающейся с неба ступы наша давешняя целительница-спасительница. — А теперь быстренько полезайте ко мне. Да быстрей же, вам говорю, пока он назад не оборотился.

Слова старухи пробивались ко мне словно сквозь толстый слой ваты. Услышав об обратном превращении, я лениво посмотрел на Куберу-дерево и увидел, что в отличие от своих соседей — обычных для этой местности сосен и берез — божественный исполин раскачивается из стороны в сторону, будто сотрясаемый штормовым ветром. Ветки его ходили ходуном, а корни то и дело выпрастывались из земли и вновь погружались обратно, словно бы силясь подвинуть исполинский ствол в нашу сторону. Это жутковатое зрелище сразу же прибавило нам с Ханом сил. Не заставляя более себя упрашивать, мы на непонятно от чего одеревеневших ногах заковыляли в сторону ступы. Бабка уже успела приподнять ее в воздух. Так что мне удалось уцепиться за край летательного аппарата, только полностью вытянув руки и даже малость подпрыгнув. Здесь-то силы меня окончательно и покинули. Я повис на ступе, как белогвардеец на борту последнего уходящего из Крыма парохода, но не мог сделать ничего, чтобы хоть как-то втащить себя внутрь. Примерно так же выглядел и висящий рядом со мной напарник. Однако бабка почему-то не спешила нам помогать.

— Потерпите, сынки! Потерпите, милые! — увещевала она, одновременно набирая высоту и разворачивая взмахами метлы ступу в каком-то ей одной известном направлении.

Наконец-то Арина Родионовна управилась со своим летательным аппаратом, а может быть, включила какой-то ступер-пупер автопилот. Прекратив размахивать метлой, она все же нашла возможность помочь мне и Хану подняться на борт. Оказавшись в безопасности, я позволил себе расслабиться и буквально сполз на дно ступы.

— Нет-нет, Левушка! — стала тормошить меня бабка. — Не спи. Нельзя сейчас.

— Простите, Арина Родионовна! Глаза сами слипаются.

— Конечно, как же им не слипаться. Вон как вы со своим другом ускорились. Считай, по месяцу разом сожгли!

— По какому месяцу? — подал голос Хан.

— Ну из времени того, какое выпили!

«Так вот оно в чем дело! — подумалось мне. — Не зря Кубера говорил, что теперь Хану и мне всегда будет хватать времени! Оно в нас! И это не бог бился с нами медленно — это мы отвечали слишком быстро!»

— Ну давайте, ребятушки, оживайте! Скоро этот лиходей снова за вами в погоню пустится.

В голосе Арины Родионовны звучало неподдельное волнение. Только это заставило меня напрячь последние силы и подняться со дна ступы. После, чтобы моему напарнику не было лучше, я попытался растолкать и его.

— Подъем, Хан! Родионовна в опасности!

— В какой еще опасности?! — нехотя отозвался узбек, приподнимая непослушную голову над бортиком парящей в небесах ступы. — Кубера далеко. Что он нам теперь сделает?

— Что-нибудь сделает! — мрачно буркнула бабка и ткнула черенком в разрастающееся позади нас цветное облако.

Сомнений не оставалось. Либо нас преследовал сам расколдовавшийся Кубера, либо он послал за нами в погоню свои верные подушки. Сонливость как рукой сняло.

— Арина Родионовна, что нам делать?

— На весла становитесь, касатики! На весла!

Смысл этой загадочной фразы стал ясен через минуту, когда старуха вырвала пару прутиков из своей метлы и, пошептав над ними, вырастила две точные копии своего дворницкого инструмента. Фокус мне понравился. Похоже, дела с клонированием на магической стороне земли обстояли гораздо лучше, чем у нас.

— Ну что смотришь, греби, давай! — приказала Баба-яга, сунув мне в руки одну из копий метлы, и я начал грести.

Собственно, греблей этот процесс было назвать весьма сложно. Просто мы с Ханом синхронно рассекали воздух метлами, стоя у противоположных бортов старухиной ступы. А сама Арина Родионовна заняла место кормчего. Как ни странно, наши труды и впрямь прибавили скорости волшебному летательному аппарату. Во всяком случае, деревья внизу замелькали быстрее, а встречный ветер стал настолько силен, что мои глаза начали слезиться. Тем не менее оторваться от преследования нам не удалось. Более того, цветное облако позади разрослось настолько, что на нем уже можно было разглядеть коричневую фигурку Куберы, что предвещало скорую схватку.

— Ох и разозлился же он на вас, касатики. Ох и разозлился! — причитала Баба-яга, покачивая седой головой. — Может, стибрили вы у него чавой-то?

— Что вы, Арина Родионовна! — возмутился я. — Разве на нас похоже?!

— Да вроде нет, — задумчиво согласилась старуха. — Избушку мою, уходя, не тронули.

— Вот видите, — с достоинством кивнул я, а сам не удержался и незаметно наступил на ногу Хану. Узбек стерпел. Видимо, он, как и я, помнил, каких трудов мне стоило не дать ему снарядиться в дорогу за счет бабкиных припасов.

— Опять же «спасибо» мне на печке накорябали, — продолжила вспоминать старуха аргументы в защиту нашей порядочности.

Тут уже настала очередь Хана сверкать на меня глазами. Поскольку я нарушил его требование покинуть избушку, не оставляя никаких прощальных записок. Однако я ничуть не раскаивался. Тем более что даже после ошибки с индийским богом был твердо уверен: Арина Родионовна нам не враг. И вообще, не явись она к нам так вовремя со своей ступой, мы оба уже давно покрылись бы корой и листьями, а Кубера преспокойно отдыхал бы в нашей тени.

— Тут вот какое дело, — начал я, все-таки решившись открыть старухе причину наших злоключений. — Этот, как вы выразились, супостат хочет захватить бухгалтера нашего Общества.

— Не может быть! Белку?! — воскликнула бабка, удивив меня своей неожиданной осведомленностью о штатном расписании защитников.

Впрочем, похоже, Хан тоже был ошарашен старухиными познаниями.

— Арина Родионовна, откуда вам известно, кем у нас числится Белка? — строго спросил он.

— Работа такая! — не менее строго отрезала Баба-яга. — Скажите лучше, много ли народу сейчас ее охраняет?

— Да, в общем, нет, — признался я, сбитый с толку внезапно прорезавшимися в голосе старухи властными интонациями. — Видите ли, ее у нас украли…

— Что?!

Бабка взмахнула метлой, и ступа встала как вкопанная, отчего мы с Ханом едва не вывалились наружу.

— Как украли? — переспросила старуха, едва сдерживая непонятно откуда взявшуюся ярость, и я невольно почувствовал себя несчастным еретиком, которого допрашивает сам Торквемада, великий и ужасный.

— Арина Родионовна, вы чего? — попытался я урезонить рассвирепевшую старуху. — Это наша Белка, и проблема наша!

— Причем не самая главная! — напомнил Хан, взглянув куда-то за спину Бабы-яги, и был абсолютно прав.

Пока Арина Родионовна наезжала на нас по поводу похищения бухгалтера Общества, наш преследователь явно не стоял на месте. Более того, Кубера уже подобрался близко, и теперь скопление его подушек выглядело неким подобием огромного лоскутного дредноута, стремительно пожиравшего небесное пространство. Особенно сходство с боевым кораблем усилилось, когда мы услышали раздавшийся позади нас грохот, после чего в сторону ступы полетело то ли ядро, то ли еще что-то. К счастью, «нечто» разорвалось прежде, чем смогло нас настигнуть, и рассыпалось чуть позади облачком многочисленных белых осколков.

— Держитесь, касатики, на бреющем уходить будем! — предупредила Баба-яга и, задрав оперение метлы к облакам, бросила ступу на заостренные верхушки мелькавших внизу деревьев.

Это было сделано как раз вовремя. Потому что следующий залп Куберы оказался куда ближе к цели. Более того, в этот раз белая начинка его бомбы все-таки добралась до нашего летательного аппарата. Как и следовало предполагать, божество обстреливало нас подушками, а разлетавшейся во все стороны шрапнелью было не что иное, как птичьи перья. Вот только попадать под их удар было смертельно опасно. В этом мы убедились, когда увидели, как глубоко парочка таких вот безобидных перышек вонзилась в деревянную толщу ступы. Впрочем, благодаря виртуозному пилотажу Арины Родионовны последующие взрывы божественного гнева раздавались довольно-таки далеко от нас. В жизни бы не подумал, что предмет с такими ужасными аэродинамическими характеристиками, как наша ступа, будет в состоянии выполнять столь сложные маневры и воздушно-акробатические трюки. К сожалению, мой желудок оказался не готов к тому, чтобы вынести такую череду фигур высшего пилотажа, и все время норовил катапультировать наружу остатки давнишнего завтрака.

И вдруг я почувствовал, что мне полегчало. Увы, это вовсе не означало, что вестибулярный аппарат наконец приспособился к участию в шоу пилотов-самоубийц. Как оказалось, причина улучшения моего самочувствия была гораздо менее приятной. Просто даже такая великая колдунья, как Арина Родионовна, несмотря на весь свой магический опыт и неизвестно откуда взявшиеся навыки летчика-истребителя, не могла долго выстоять в столкновении с могущественным иноземным богом. Прошло совсем немного времени, и мы с Ханом стали замечать, что виражи ступы становятся все менее стремительными, а метла, которой бабка направляла наш безумный полет, буквально вываливается из ее ослабевших рук.

— Арина Родионовна, что с вами? — спросил я, в ужасе глядя на старуху, которая разом сделалась по-настоящему страшной и древней.

— Простите, касатики, — прошептала она из последних сил. — Сделала все, что могла.

С этими словами отключившаяся Баба-яга сползла на дно ступы.

— Кирдык! — мрачно произнес узбек.

— Чего? — не сразу расслышал я.

— Ничего! Пристегни ремни. Идем на вынужденную!

Хан оказался прав. Стоило Арине Родионовне потерять сознание, как ступа камнем рванула вниз. Говорят, в такие моменты перед глазами человека проносится вся его жизнь. Не буду спорить. Возможно, обычно так и бывает. Но лично у меня вместо этого в голове пронеслось лишь пронзительное: «Твою мать!» Впрочем, кто знает, может, у меня просто была такая жизнь? В любом случае уже в следующее мгновение ступа зацепила верхушку сосны, перевернулась, и я в полной мере испытал, что чувствует костяной кубик, когда его вытряхивают из стакана на игровой стол.

Удар о землю был страшен. Не помню, посыпались ли у меня из глаз искры, а вот пара пломб из зубов точно должна была вылететь. Хану пришлось чуть лучше. Он приземлился на муравейник. Меньше всех, как ни странно, пострадала Арина Родионовна. Она каким-то чудом зацепилась за сосновый сук и повисла буквально в метре от земли. Увы, здоровья ей удачное падение все равно не прибавило. Бабка по-прежнему была без сознания. Я убедился в этом, когда отцеплял ее разодранную жилетку от дерева. Зато, стоило мне снять старуху с сосны, как она очень удачно свалилась на мое вовремя подставленное плечо — для переноски лучше не придумаешь. В этот миг рядом со мной материализовался мой напарник.

— Снял? Молодец! Метлу не забудь! — скороговоркой выдал он и рванулся к ближайшему просвету между деревьями, я поспешил следом.

Стоило мне сделать несколько шагов, как сбоку вновь взорвалась подушка. Судя по грохоту, на сей раз использованный Куберой заряд был гораздо мощнее. Да и выброс пуховой шрапнели показался серьезнее. Мне пришло в голову, что, сбив нас, индус сменил тактику и перешел от обстрела к бомбардировке. Так оно и оказалось. Разноцветные дутые бомбы то и дело прошивали кроны деревьев, чтобы с хлопком разлететься белой завертью смертоносных перьев. Плотность взрывов была так велика, что над лесом разразилась небывалая доселе гроза со снегом. До сих пор нам с узбеком как-то удавалось избегать пухового шквала. И тем не менее я видел, что с каждым разом божественные бомбы разрываются все ближе и ближе, а значит, рано или поздно нас обязательно накроет одним из Кубериных ударов. И тут случилось непредвиденное. Служивший нам укрытием лес внезапно кончился, и вся наша компания: Хан, я и Арина Родионовна, которая все еще покоилась на моем плече, — оказалась на просторном, открытом всем ветрам поле, а сверху, величественно восседая на своих матрасах, пуфиках и подушках, на нас опускался сам торжествующий бог.

Глава двенадцатая

Лукавая улыбка божества чем-то напомнила мне выражение лица типового рыночного кавказца, который, облокотившись на прилавок, думает, какую бы цену на виноград объявить очередному покупателю.

— Отступаем! — крикнул Хан и попытался метнуться обратно к лесу.

Я счел это вполне разумным. Но, к сожалению, нам было не суждено дважды войти в одну чащу. Причиной тому служила метель из перьев, все еще продолжавшая бушевать среди деревьев.

— Друзья мои, — неожиданно обратился к нам лживый бог. — Успокойтесь. Я не замышляю против вас никакого зла.

— Неужели?! — ехидно поинтересовался я. — То-то ты пытался из нас сделать парочку дубов!

— Признаю! Погорячился! — потупил единственный глаз индус. — Считайте, что меня подвел южный темперамент. К тому же деревьями я собирался вас сделать исключительно ненадолго.

— Как сказать, — подключился к разговору узбек. — Иной дуб больше двухсот лет простоять может.

— Не тот случай! — покачал головой Кубера. — Полагаю, ваши коллеги отыщут Белку гораздо раньше. Вот тогда-то я вас на нее и обменяю. Так сказать, две жизни за одну. Приемлемая цена. Не находите?

Я не находил. То есть перспектива стать деревом навсегда устраивала меня еще меньше, но обменный курс, по которому я стоил всего лишь половину какого-то грызуна, показался слегка обидным.

— Послушайте, Лев! Только давайте не будем торговаться! — поспешил предупредить меня бог, который, судя по всему, снова читал мои мысли. — Не в вашем положении ставить мне какие-то условия. Лучше положите здесь вашу колдунью… Ее я, так и быть, наказывать не буду. А сами полезайте ко мне на подушки!

Я бросил взгляд на напарника. Увы, Хан тоже совершенно не представлял, что нам делать.

— Хорошо. — Мне показалось, что на время нужно покориться обстоятельствам. — Сдаемся.

Бережно опустил на землю Арину Родионовну. Бросать старуху незнамо где мне вовсе не улыбалось, но отдавать ее вместе с собой на милость Куберы было еще неразумнее.

— Побыстрее, пожалуйста! — поторопил меня бог. — Вы и так потратили достаточно много моего времени.

— А ты пойди из речки напейся! — дерзко предложил Хан. — Глядишь, и у тебя годик-другой лишний появится.

— Мне без надобности! — ответил индус. — Я вечный. Просто нетерпеливый. Ну Лев! Скоро вы там?

— Скоро! — ответил я, подтыкая свою скомканную куртку Арине Родионовне под голову.

И вдруг бабка открыла глаза. Я чуть было не завопил от радости. Но Баба-яга немедленно скорчила такую выразительную гримасу, что мне удалось вовремя сдержаться.

— Отвлеки его! — одними губами прошептала старуха и зачем-то полезла к себе за пазуху.

Я понятия не имел, что она задумала, но не сомневался: Арина Родионовна во много раз мудрее, чем я буду когда-либо. Поэтому не спеша повернувшись к Кубере, как можно более спокойно сказал:

— Думаю, нам все же следует поторговаться!

— Что?! — опешило от моей наглости залетное божество.

— Что слышал! Во-первых, ты так и не сказал, для чего тебе Белка! Во-вторых, у меня нет никакой уверенности, что, получив ее, ты нас отпустишь! А в-третьих…

— А в-третьих, — рявкнул бог, — ты дурак, если думаешь, что тебе удастся меня провести!

Я так и не понял, что сделал Кубера — пальцем ли пошевелил, дунул ли снова в мою сторону. А только сразу после его слов я получил чем-то невидимым жестокий удар в грудь и оказался отброшен в сторону метров на пять. А сзади продолжал грохотать грозный голос разгневанного божества.

— Что, колдунья, — орал Кубера, — решила со мной силами помериться?! Ладно! Будь по-твоему. Ну-ка, показывай, чем ты надеялась сокрушить великого Куберу — владыку гор, хозяина сокровищ, повелителя свирепых якшей…

Я понял, что, каков бы ни был замысел Арины Родионовны, он оказался раскрыт, и попытался, несмотря на головокружение, встать на ноги, чтобы поспеть ей на помощь. В чем, в чем, а в этом Баба-яга явно нуждалась. Могущественный индус каким-то образом подвесил несчастную старуху прямо в воздухе и, вперившись в нее своим оком, то ли пытался прожечь насквозь, то ли старался прочесть мысли древней колдуньи. Судя по выражению бабкиного лица, приходилось ей явно не сладко. Однако и с физиономии Куберы сползла его обычная самодовольная улыбка.

— Не противься, ведьма! — прорычал он. — Все равно твои силы несравнимы с моими.

Похоже, Арина Родионовна уже и сама поняла тщетность борьбы с иноземным божеством. Она нехотя вынула руку из-за пазухи и протянула ее в сторону Куберы.

— И это все, — торжествуя, засмеялся он.

Должен признаться, что его смех показался мне хоть и неприятным, но вполне уместным. В скрюченных пальцах Бабы-яги оказались весьма примитивные бытовые предметы: зеркальце, гребень и полотенце. С этим вещами уместно было идти в ванную, а не выступать против злобного могущественного противника. Зато наивность Арины Родионовны вернула Кубере хорошее расположение духа, и он снова перешел к своему псевдодоброжелательному тону.

— Да, барышня, похоже, несмотря на свой юный возраст, вы все-таки успели слегка выжить из ума. Бросьте-ка ваши амулеты и больше не вмешивайтесь в происходящее.

— Как скажешь, милок! — покорно ответила старуха и разжала руку.

Простенькое имущество Яги полетело вниз, однако последствия этого события оказались самыми что ни на есть непростыми. Едва брошенные Ариной Родионовной предметы скрылись в траве, как по округе прокатился тяжелый, непрерывно нарастающий гул, а земля под нашими ногами мелко задрожала, как будто где-то рядом заработал сабвуфер наимощнейшего домашнего кинотеатра. А потом настала очередь визуальных эффектов. Почва между нашей компанией и Куберой вспухла, поползла вверх и вдруг лопнула, раскидав нас в разные стороны.

— Что ты сделала?! — заорал на Бабу-ягу изумленный бог, но голоса его почти не было слышно, а через мгновение и он сам скрылся из глаз за стремительно вырастающей из земли, сверкающей на солнце громадой, больше всего напоминающей во много раз увеличенную пирамидку от Сваровски. Зрелище было страшным и завораживающим одновременно. Оно настолько поразило мое воображение, что я даже не подумал о том, что еще немного — и хрустальная гора сметет меня, как и все остальное, до чего она уже добралась. К счастью, Хан оказался менее впечатлительным или более сообразительным, чем я. Подскочив откуда-то сбоку, он изо всех сил дернул меня за руку и прокричал:

— Что стоишь?! Под стекло захотел?!

Я мигом пришел в себя и огляделся, ища Арину Родионовну. К моему ужасу, оказалось, что старуху уже зацепило стеклянным извержением. Причем зацепило в прямом смысле. Дело в том, что из толщи горы ни с того ни с сего полезла какая-то неприглядная на вид проволочная щетина. На ее-то шипах и застряла обессиленная схваткой с Куберой Баба-яга. И теперь растущая ввысь хрустальная пирамида тащила за собой легендарную няню легендарного поэта.

— Даже не думай! — предупредил узбек, проследив за моим взглядом, но в данном случае я не собирался прислушиваться к его мнению.

Подскочив к горе, высмотрел еще не тронутое металлической порослью место и осторожно поставил на него ногу. Ощущение было такое, будто я шагнул на ступень невероятно скользкого неудобного эскалатора. Меня тут же поволокло наверх, и я волей-неволей склонился вперед, судорожно ухватившись за кусок выстрелившей мне навстречу арматурины. К счастью, ее края оказались достаточно гладкими, так что прикосновение прошло без кровопролития. Однако расслабляться не следовало, так как окончания окружавших прутьев были весьма острыми. А значит, любой шаг мог превратить меня в кусок человечины на вертеле. Постаравшись отогнать от себя эту малоприятную мысль, я начал свое восхождение к Арине Родионовне. Не могу сказать, что мне было жаль своего безрассудного решения прийти на помощь старухе. И все-таки, поднимаясь наверх, я то и дело пытался мысленно обзывать себя если не идиотом, то, по крайней мере, психом и сумасшедшим. Как выяснилось, не только я. Через какое-то время, несмотря на грохот, сопровождавший рост хрустальной горы, я услышал голос Хана, который крыл меня этими самыми словами, перемежая их длинными, непонятными мне фразами на узбекском. Несмотря на это, я испытал самые теплые чувства к своему напарнику. Мне было известно, что он недолюбливал Бабу-ягу. Мало того, он ей еще и не доверял. Однако это не помешало ему ввязаться вслед за мной в практически безнадежное предприятие по ее спасению. К сожалению, то, что все наши усилия и впрямь не имели смысла, я понял, только добравшись до старухи и наконец посмотрев вниз. Оказалось, что за время нашего подъема сама хрустальная гора тоже изрядно выросла. В результате сейчас мы находились примерно на уровне пятого, а то и шестого этажа, да к тому же вся нижняя часть горы была уже полностью покрыта густой железной чащей.

— Что, касатики, в герои решили податься? — мрачно поинтересовалась Баба-яга, когда мы принялись освобождать ее из пут металлического кустарника. — Молодцы, нечего сказать. Настоящие защитнички. Выходит, теперь и сама помру, и вас, дурачков отчаянных, с собой заберу. И по что, спрашивается?

— Бросьте, Арина Родионовна, вам еще жить да жить! — бодро соврал я, хотя, по правде говоря, меня несколько обидели слова бабки. Однако ей мои переживания были до того самого места, в которое мне то и дело старались вонзиться пучки острых веток.

— Жить, говоришь? — печально усмехнулась старуха. — Ну-ну… Просто диву даюсь, как можно было таких несмышленышей на эту сторону брать! Хотя напарник твой, кажись, поумней будет.

Я оглянулся на узбека. Он хранил гордое азиатское спокойствие и задумчиво теребил пальцами чуть проржавевший лист чего-то донельзя напоминающего сработанный автогеном куст конопли. Заметив, что на него смотрят, Хан уставился на старуху и мрачно спросил:

— Я правильно понимаю, что это были гребень и зеркальце?

— Они самые! — с готовностью ответила Баба-яга.

— А почему полотенца не видать?

— А я почем знаю?! Думаешь, кто-нибудь хоть раз за все время их вместе на землю кидал?

Узбек покачал головой.

— Ну то-то! Но ты не сомневайся — полотенце себя еще проявит. А теперь не мешайте. Мне надо завещание составить!

— Понимаю, — с полными серьезностью и уважением ответил егерь и зачем-то стал снимать с себя свой узбекский халат.

— Хан, в чем дело? — напустился я на него. — Нам выбираться надо, а ты…

— А я должен напоследок помолиться. Где тут у нас Восток?!

— Там! — пришла на помощь узбеку Арина Родионовна.

Похоже, эти двое и впрямь всерьез настроились умирать. То есть егерь-то всерьез. А действия Бабы-яги на пороге близкой смерти от загадочного полотенца показались мне какими-то странными. Старуха склонилась к ближайшему кусту и дважды клацнула челюстями. Понятия не имею, из чего были сделаны ее зубы, но пара железных побегов оказалась срезана, будто рот бабки был оснащен профессиональными гидравлическими кусачками. После этого пальцы Арины Родионовны шустро прошлись вдоль каждой веточки, превращая их в гладкие прямые спицы. Металлические листочки так и полетели в разные стороны, и я мысленно посочувствовал Александру Сергеевичу. Ведь если Яга хоть раз в жизни хватала поэта за ухо, мочки его ушей побывали в самых настоящих пассатижах. А старуха тем временем сняла с поясницы разодранный во время наших злоключений платок, выдернула из его края измочаленную шерстяную нить и принялась за вязание. При этом она что-то непрерывно бубнила себе под нос. Прислушавшись, я с удивлением разобрал слова:

— Я, Баба Третья, Яга Смоленская, Костяная нога Калужская, находясь в трезвом уме и твердой памяти, заявляю…

Оказалось, что Арина Родионовна и впрямь собралась изъявить свою последнюю волю. Правда, делала она это в высшей степени необычно. То, что я было принял за неуместное в столь критической ситуации рукоделие, в реальности оказалось старухиным завещанием. Спицы, которыми она вязала, мелькали с такой скоростью, что стали похожи на пару взбесившихся автомобильных дворников. Вскоре я даже смог прочесть на получившемся шерстяном шарфике печальный текст: «Перед лицом неминуемой гибели завещаю все свое движимо-недвижимое имущество (избу на куриных ногах) лешему Ефиму. С тем условием, что названное лицо разыщет закрепленное за мной транспортное средство (ступа аварийная, самовывоз), а также сообщит о ее местонахождении организации-собственнику ООО ВЧК…»

— ВЧК? — изумленно воскликнул узбек.

Оглянувшись на напарника, я увидел его стоящим на коленях на подстеленном халате. Однако вместо того чтобы молиться, мой азиатский друг вовсю таращился на старухино завещание.

— Секунду! Я не понял… — снова открыл рот Хан.

— И не поймешь! — оборвала его Арина Родионовна. — А объяснять у меня нет времени. Через пару минут конец.

— Раньше, ведьма! — раздался над нами знакомый голос.

— Чтоб тебя! Да когда ж ты угомонишься?! — выругалась старуха, словно нехотя посмотрев наверх.

Я последовал ее примеру и конечно же увидел гарцующего на подушках Куберу.

— Никогда! — рокочущим голосом ответило божество и, выставив вперед растопыренную пятерню, что придало ему немалое сходство с конной статуей Юрия Долгорукого, начало читать какую-то заклинательную абракадабру: «Рахи-брахи! Р'акшас а'нах'и! Карма, сутра, сансара! Уходите со двора!»

Как бы забавно ни звучала Куберина скороговорка, похоже, она имела весьма внушительную магическую силу. По мере произнесения им всей этой оккультной галиматьи огромная хрустальная гора, на которой мы застряли, снова начала трястись, а заодно стала наливаться изнутри настораживающим красным свечением.

— Полотенце? — вдруг ни к селу ни к городу спросил у Бабы-яги мой напарник.

— Полотенце! — подтвердила она.

— Лев, ложись! — посоветовал узбек, после чего личным примером показал, как это можно сделать, несмотря на то что почти все окружающее пространство было занято металлическими растениями.

Я попытался повторить его маневр, но не успел. Благодаря чему стал свидетелем невероятного по своей красоте и кошмарности зрелища. Верхушка горы взорвалась, и вверх устремился бесконечный и яростный столб пламени!

— Офигеть! — только и смог прошептать я, ничуть не стыдясь того, что свел все свои впечатления от столь потрясающего природного явления к одному жаргонному словечку.

Что поделаешь, я действительно офигел. И, кстати, не я один. Кубера тоже неожиданно подавился своим собственным заклинанием и снова завопил на Арину Родионовну.

— Опять?! Ты опять?! Каса ракшаса гихшти… — и так далее, и тому подобное.

Но в этот раз я не сомневался — индийский бог не колдует, а всего-навсего ругается. На худой конец, призывает проклятия на наши головы.

— Так!!! Я не понял, что за балаган здесь происходит?! Яга, совсем с глузду[1] съехала?! — эти слова были сказаны таким мощным голосом, что он перекрыл даже рев начавшегося извержения.

— Ох, Перун! Вот только тебя мне здесь и не хватало! — ничуть не испугавшись, ответила старуха, чем добавила несколько очков к моему и без того огромному к ней уважению.

Оно и понятно. Существо, которое Арина Родионовна назвала именем верховного божества древних славян, оказалось куда солиднее доставшего нас Куберы. Перед нами высился классический русский богатырь с пудовыми кулачищами, косой саженью в плечах, растрепанной копной светлых волос и совершенно разбойничьей рожей, на которой вместо глаз горели два сумасшедших и совершенно бездонных синих омута. Правда, одет он был не в подобающую доисторическому русичу холщовую рубаху или кольчужную броню, а в самые прозаические тельник и армейское галифе. Тем не менее я нисколько не сомневался в том, что передо мной не какой-нибудь лихой таежник, а действительно бог. В особенности эту уверенность усилило то, что Перун явился на разборки с Куберой непосредственно из вулканического пламени и теперь не спеша, вразвалочку спускался к нашей компании, спокойно наступая босыми ступнями на стальную траву, которая со скрипом сгибалась под его властью и тяжестью. Видимо, по той же причине раскаленные лавовые потоки, которые по-деловому пробивали себе русла в плавящемся железном лесу, даже не попытались течь в нашу сторону.

— Что привело вас сюда, мой любезный божественный собрат? — изысканно витиевато обратился к подошедшему русскому коллеге Кубера.

— Не тренди! — грубо, но беззлобно оборвал его Перун. — Потом поговорим, без мошкары.

Я с огорчением понял, что под насекомыми глава древнеславянских язычников подразумевал именно нас. А жаль. Этот бог-мужик мне уже успел чем-то понравиться. Оставалось надеяться, что он хотя бы прихлопнет нашу компанию быстро и безболезненно.

— Сожалею, — снова начал свои елейные речи Кубера. — Но эти смертные позволили себе весьма неподобающее поведение. И поскольку я их все равно уничтожу, мы можем спокойно побеседовать при них.

— Что да, то да! — зевнув, согласился Перун. — Убить бы вас, робяты, стоило! Такой сон оборвали! Представляешь, Яга, снилось, будто все по-прежнему. Земля одна. Ни той стороны, ни этой. Леса кругом. Девки на полянках землянику собирают да хороводы водят…

— Окстись, когда это девки посреди леса хороводы водили?! — усмехнулась бабка.

— Цыц, — разом рассвирепев, рявкнул на нее Перун. — Молода ты еще — память мою проверять!

— Да ладно тебе! Мне-то что?! — не стала настаивать на своем Баба-яга. — Раз помнишь, что водили, значит, водили…

А я невольно посмотрел на ее усталое, измученное лицо и подумал, что если уж она молода, то я с точки зрения Перуна, наверное, и вовсе еще не родился. Между тем древний любитель девичьих хороводов так же быстро остыл, как и завелся.

— Слышь, Яга, а как там брательник мой поживает, не знаешь?

— Велес-то? Ничего поживает. Совсем недавно с ним виделась. Лет десять назад или около того. Все путем у него. И выглядит молодцом. А что сам его не навестишь?

И снова на лицо Перуна набежала мрачная грозовая тень.

— Хватит, девка! Не дразни меня. Сама знаешь, что для меня ваши людские края — тьфу! — и ничего больше.

«Тьфу!» у Перуна оказалось что надо. Уж не знаю, чем он там плюнул — слюной или куском тротила, однако гора в том месте, куда это нечто угодило, понесла значительный ущерб, сопровождавшийся хорошим взрывом и массированным выбросом хрустальных и железных осколков.

— Ну как знаешь, — нисколько не смутившись демонстрацией божественной мощи, сказала Яга. — Но если привет захочешь передать, эти вот ребятишки могут. Они как раз у Велеса в подчиненных ходят. Собственно, мы и здесь по его делам оказались.

— Так что ж вы здесь прохлаждаетесь, олухи! — зарычал на нас с Ханом бог. — Ух, смертное племя. Что, волю почуяли?! Нюх потеряли? А ну говорите, куда путь держали?!

— Под Великий Новгород! — сию секунду выпалил узбек и с надеждой уставился на Перуна, как будто тот был ведущим «Своей игры», а сам Хан сумел раньше всех нажать на кнопку, но, увы, оказался неуверен в правильности ответа.

— О как! — задумчиво протянул бог. — Яга, а где у вас находится этот Новгород, чтобы я мог их под него засунуть?

— Позвольте, божественный собрат, — вмешался в наш разговор терпеливо отвисавший до этого момента в сторонке Кубера. — Но я ведь на вашем чистом родном языке сказал, что эти смертные нанесли мне оскорбление и посему находятся в моей сфере интересов…

— Еще бы! — заржал Перун. — Если такую сферу наесть, в ней много интересного окажется!

— Божественный собрат, я протестую! Они мои!

— А вот тут ты, божественный собрат, перегибаешь. Эти моськи — собственность моего брательника, к нему они и отправятся!

— Нам бы сперва с Иваном-дураком встретиться, у него вторая часть задания, — попробовал я наудачу вклиниться в перепалку двух небожителей, за что немедленно поплатился.

— Цыц!

— Молчать! — почти одновременно гаркнули на меня боги. Только Кубера сопроводил свой приказ затыканием моего рта одной из подушек.

— Ты что, собрат, совсем забурел?! — тут же накинулся на него Перун. — Ты какого ляда имуществу моего брата свои поганые пуховики в рот засовываешь?!

— Как какого?! Он нарушил субординацию! — возмутился Кубера.

— Чего? Ну погоди, я тебе сейчас самому суб-мординацию нарушать буду.

Перун мигом вырвал из хрусталя ближайшее железное деревцо и замахнулся им на Куберу. При этом, поскольку руки у бога оказались заняты, его тельник сам собой разорвался на груди чуть ли не до пупа, а оба рукава автоматически закатались до локтя. Кубера тоже изготовился к битве богов, возведя перед собой крепостную стену из подушек, из-за которой теперь гневно сверкал своим единственным глазом.

— Опа! Забыл! — произнес вдруг Перун, опуская дерево, и заорал в сторону воздушной крепости. — Это… Собрат. Тайм-аут!

После чего воинственное божество повернулось к Бабе-яге.

— Слышь, подруга, это, похоже, надолго. Так что счастливо. Рад был повидаться. Скучаю я по тебе, дуреха ты эдакая.

— Я тоже, — неожиданно зардевшись, опустила глаза Баба-яга.

— Ну еще б! Я ж Перун! — тут же вернув в голос самодовольные интонации, заявил бог.

— Тьфу! — в свою очередь сплюнула старуха, и взрыв у нее получился хоть и послабее, но тоже очень даже ничего.

— Ладно, — мигом надувшись, пробасил Перун. — Ты с этими мальками свалишь или посмотришь, как я из того пуфика пыль выбивать буду?

— С ними, — не глядя на бога, буркнула старуха.

— Ну тогда кыш все отсюда! — злобно сверкнув глазами, приказал Перун, и мир вокруг нас провалился в пропасть.

Глава тринадцатая

После всего случившегося мне явно стоило запомнить сегодняшнюю дату как День работников магической авиации. Сначала я полетал на Кубериных подушках. Потом Баба-яга устроила нам с Ханом мастер-класс по пилотированию ступы. И вот теперь наконец сам Перун отправил меня прямиком в поднебесье, причем безо всяких вспомогательных средств. Возможно, именно благодаря этому данный полет казался мне самым приятным и расслабляющим. Впрочем, не исключено, что я воспринимал его таковым только потому, что до сих пор не решался открыть глаза. А не делал я этого исключительно в силу того, что был абсолютно уверен — стоит мне увидеть, на какую умопомрачительную высоту нас занесло, как вместо удовольствия от подъема куда-то в верхние слои атмосферы меня охватит самая прозаическая паника.

И все же в какой-то момент я не сдержался. Специально задрав голову к облакам, чтобы, не дай бог, не посмотреть вниз, досчитал до трех и открыл глаза. Ощущение, которое я при этом испытал, было сродни тому, что чувствует водитель груженой фуры, который на скорости сто двадцать километров в час въехал на мост и с приятным удивлением обнаружил, что тот еще не достроен. Не знаю, каким чудом это произошло, но, хотя я был абсолютно уверен, что лечу вверх, открывшаяся мне картина говорила о том, что я, наоборот, падаю вниз. Вместо синего неба, которое должно было предстать моим глазам, я увидел дощатую крышу надвигающегося на меня сарая, а еще через мгновение почувствовал, как она ломается под весом моего тела, и в ужасе провалился внутрь.

В который раз за последние дни мое многострадальное «я» нехотя возвращалось в реальный мир из глубин помутившегося сознания. Первым, как всегда, вернулся слух. Почти одновременно с ним пришло обоняние. Потом я снова стал ощущать свое тело, увы, изрядно побитое и больное. Наконец, мне удалось приказать своим векам открыться, и таким образом вновь обрести дар зрения. К сожалению, несмотря на восстановление всех основных чувств, я все еще был далек от того, чтобы ясно мыслить. Впрочем, это не помешало мне понять две весьма важные вещи. Первое — благодаря падению на сеновал я остался жив. Второе — я должен как можно скорее выбраться отсюда и найти своих спутников, которые, вполне возможно, нуждаются в моей помощи.

Сформулировав перед собой первоочередную задачу, решил немедленно приступить к ее выполнению, а именно: стал изо всех сил барахтаться, пытаясь найти выход из спасшего меня стога сена. В какой-то момент мне даже показалось, что я уже близок к цели, как вдруг кто-то набросился на меня сзади и, прижав немалым весом к полу, заткнул мой рот грубой шершавой ладонью.

— Не кипишись, чувак! Хуже будет! — прохрипел нападавший, и я почувствовал, как что-то острое уперлось мне в спину.

В предыдущие годы жизни мне не доводилось напарываться на нож. Но я не спешил исправить этот пробел в своем опыте и предпочел посмотреть, как станут развиваться события. Надо заметить, развитие не заставило себя ждать. Дверь сарая со скрипом распахнулась, и в залитом солнечным светом дверном проеме возник силуэт высокого мужчины. Человек вошел внутрь и стал оглядываться по сторонам. Я же в свою очередь, щурясь от солнца и соломы, так и норовившей попасть в глаза, пытался рассмотреть его. Дело в том, что по какой-то непонятной причине вошедший показался мне знакомым. Когда же он открыл рот, у меня и вовсе исчезли последние сомнения.

— Нет, Василис! — заорал, стоя посреди сенного сарая, штатный Счастливчик Общества защиты волшебных животных. — Ошиблась ты. Нет тут никого.

— Хорошо посмотрел? — раздался снаружи как всегда недовольный голос земноводной красавицы. — Хан сказал, что его куда-то в эту сторону сносило.

— Конечно, хорошо! — соврал Дмитрий, который на самом деле всего лишь слегка разворошил сено концом сандалии.

— Тогда не тормози! Нам еще два дома осматривать!

Итак, оказалось, что Перун выполнил мое необдуманное желание. Каким-то чудом он преодолел разрыв во времени, про который рассказывал Кубера, и действительно отправил нас с Ханом прямиком на встречу с коллегами. Вот только узбеку повезло больше. Его, по всей видимости, уже встретили, напоили, накормили и расспросили. А я, как и положено законченному неудачнику, снова нарвался на неприятности, вернее, на прятавшегося в сарае тяжеловеса с ножом. И теперь, вместо того чтобы с радостными криками кинуться к своим сослуживцам, лежал, уткнувшись лицом в солому, и слушал их удаляющиеся шаги.

— Фух! Пронесло, — радостно проговорил, сползая с моей спины, любитель затыкать рты незнакомым людям. — Ну что, чудила, чуешь, от чего я тебя спас? Самое малое лет тридцать тебе накинули бы…

Сказанные бандитом слова показались мне весьма странными, равно как и его облик, на который я теперь наконец-то смог полюбоваться. Странность заключалось в том, что, несмотря на немалое давление, которое я ощутил на своей собственной шкуре, напавший на меня человек оказался вовсе не таким уж огромным. Это был кривоногий деревенский мужичок вполне себе среднего роста, одетый в грязный строительный полукомбинезон, кеды без шнурков и заляпанную белилами кепку, сложенную из старой газеты. Никакого ножа при нем не было. Зато из бокового кармана рабочей одежды торчало жало видавшей виды отвертки, которой он, скорее всего, и упирался мне в спину.

— Ну так что, зёма? — осклабился мужичок. — Чем благодарить будешь?

— За что? — мрачно поинтересовался я.

— Ну ты даешь, зема! — искренне обиделся собеседник. — Ты хоть понял, кто сюда только что заходил?! Это ж защитники!

— Кто? — переспросил я, удивляясь про себя, откуда бы это рядовой деревенский житель мог знать, чем занимаются мои ушедшие коллеги?

— Ну живолюбы! Враз бы тебя повязали за то, что на другую сторону шлялся… Ох, а и хорошо же от тебя ею пахнет! — мужичок зажмурился и, сладко улыбнувшись, повел в мою сторону носом, как оголодавший студент в направлении палатки, торгующей жареными курами.

— Теперь понял! — сказал я, решив, что раз уж мой новый знакомец может по запаху определить, откуда я заявился, то дальнейшее запирательство будет более подозрительным, чем частичное чистосердечное признание.

— Тогда гони гайку! — радостно заявил мужичок и с поразительной ловкостью цапнул меня за палец, на котором блестела копия кольца царя Соломона.

— Ты что, сдурел?! — рявкнул я, мгновенно сжав кулак, чтобы не дать стащить с себя выданный мне Иваном артефакт.

Однако мужичок расценил это действие несколько иначе.

— Тише, тише, зёма! Ты что, шуток не понимаешь?! — на всякий случай сделав пару шагов назад, проговорил он.

Впрочем, несмотря на эту сомнительную отговорку, я был уверен, что правильно расценил его намерения. Даже сейчас, после полученного от меня отпора, он не мог оторвать глаз от собственности Общества. Так что я даже решил для верности спрятать руку в карман, успев перед этим заметить, что кольцо-то, оказывается, неизвестно когда успело перекрутиться на моем пальце. А значит, сейчас я вижу вещи такими, какими они выглядят обычно, то есть лишенными волшебной составляющей. Сделав это открытие, я окончательно выбрался из спасшего меня сена и пошел к выходу из сарая.

— И что, — разочарованно поинтересовался мужичок, — даже за крышу не расплатишься? Хоть на пузырь дал бы, что ли…

Оставив это наглое заявление без ответа, я вышел на улицу. Картина, представшая моим глазам снаружи, отвечала лучшим традициям великого русского пейзажиста Исаака Ильича Левитана, продолженным создателем широко известной этикетки водки «Пшеничная». Простирающиеся вдаль поля. Темная полоска леса на горизонте. Желтая проселочная дорога — мечта танкиста. И дежурная речка у подножия холма, служившего мне обзорной площадкой. Слов нет, вид был во всех смыслах захватывающий и заодно лишний раз подтверждающий старую мысль о том, что Россия, как и все большое, лучше видится на расстоянии. Тем более что на большую часть вещей, находящихся вблизи, у нас зачастую смотреть довольно тошно. И в этом я в очередной раз убедился, когда перевел взгляд с пасторальных красот на саму деревню, в которую оказался заброшен благодаря Перуну.

Собственно, деревней это скопление полуразрушенных деревянных строений можно было назвать с большой натяжкой. Все вокруг пребывало в таком запустении, что оставалось лишь пожалеть о том, что исконные обитатели этих мест не строили свои жилища из мрамора или, на худой конец, белого известняка. Тогда этому убожеству можно было бы хотя бы присвоить статус античных руин и передать их под опеку ЮНЕСКО с последующим прицелом на развитие в этих местах международного туризма. Увы, столь ценную идею подавать было уже некому. Нигде в пределах видимости невооруженным глазом я не смог заметить ни единого жителя, если не считать робко мнущегося за моей спиной, мечтающего о магарыче мужичка. Даже Дмитрия и Василисы след простыл. Не говоря уж о Бабе-яге с Ханом, которые Перун знает куда подевались во время нашего полета. Таким образом, мне не оставалось ничего другого, как вернуться к переговорам с ушлым охотником до чужих ювелирных изделий.

— Так говоришь, тебе полагается пузырь? — поинтересовался я, поворачиваясь к мужичку, чем вызвал на его лице неподдельно искреннюю, по-настоящему дружелюбную улыбку. — Ну что ж… Пошли покупать!

— Ну то-то! Вот так бы и раньше! — заявил удивительный абориген и, вытянув мне навстречу заскорузлую шершавую пятерню, представился: — Разбойник!

— Лев! — ответил я, пожимая его оказавшуюся неожиданно сильной руку. — А Разбойник это что — фамилия?

— Не! — радостно отозвался мужичок. — Прозвище. Фамилия — Соловей.

Не знаю, то ли это я за время выпавших на мою долю приключений научился владеть своей мимикой, то ли мой собеседник очень торопился получить свою выпивку, во всяком случае, он не увидел ничего странного в моей реакции на его легендарное имя. Я же был весьма шокирован. Но не тем, что мне опять повстречался знаменитый былинный персонаж, а его, прямо скажем, невзрачной внешностью и весьма сомнительным поведением, которое больше подошло бы мелкому жулику, нежели прославленной исторической личности, сгубившей в свое время кучу народу. Тем не менее решив принимать вещи такими, какие они есть, я без лишних разговоров последовал за Соловьем и через минуту оказался на центральной деревенской улице. Здесь мой проводник остановился и, заговорщицки подмигнув, предупредил:

— Ну зёма, затыкай уши. Буду народ будить!

Не могу сказать, что я сразу понял, что он задумал. Однако было в тоне Соловья что-то такое, что я решил его послушаться. И нисколько об этом не пожалел, потому что стоило мне засунуть указательные пальцы в оба уха, как Разбойник начал вбирать в легкие воздух. Делал он это очень артистично и, я бы сказал, с душой, а также с невероятной мощью, которой мог бы позавидовать любой из хваленых импортных пылесосов. Не прошло и минуты, как, всосав невесть сколько литров свежего деревенского воздуха и пяток оказавшихся поблизости мух, Соловей превратил себя в туго надутый воздушный шар, покачивающийся на непропорционально тонких кривоватых ногах. Покончив с самонакачиванием, он поднес к губам два грязных пальца, сунул их в рот и засвистел.

Когда-то давно я видел по телевизору рекламный ролик одного прибора. В нем некий мужик в очках и белом халате, которые должны были придать ему сходство с ученым, рассказывал, что рекламируемое приспособление является новейшей разработкой отечественной оборонки, призванной посредством ультразвука навсегда избавить россиян от мышей, крыс, тараканов и прочей бытовой нечисти. Дескать, стоит прибору включиться, как все они бросятся из домов не хуже, чем жители Помпеи в день извержения Везувия. Так вот, когда Соловей засвистел, я живо представил его тем самым прибором, а себя почувствовал несчастной крысой, которой очень хочется броситься, но, к сожалению, некуда.

И тут выяснилось, что я в этом чувстве был вовсе не одинок. Буквально через пять-шесть секунд свиста из казавшихся пустыми домов на улицу стали выпрыгивать люди. Таким образом выяснилось, что в своих умозаключениях я ухитрился ошибиться сразу два раза. Во-первых, расположенные вокруг нас строения разрушило вовсе не время, а Соловьиный свист, который и сейчас продолжал сносить близлежащие заборы, вышибать стекла из окон, срывать с крыш доски, шифер и куски жести. А во-вторых, деревня была населена. Мало того, она была густо населена.

Изо всех домов на Соловьиный свист, как на сигнал отбоя воздушной тревоги, выбиралась куча разного народа. Пообтертые сельским бытом мужики. Дородные бабищи и тетки поменьше. В изобилии попадались всяческие старушенции и чуть в меньших количествах мрачные седовласые и седобородые деды, которым более подошел бы раскольничий скит, а не эта задрипанная деревенька.

— Ничего себе! — вслух изумился я. — Сколько же у вас тут народу?

— А ты как думал? — непонятно чем загордившись, ответил Разбойник. — Это ж тебе как-никак Лысогорка, а не хвост собачий. Почитай, самое старое поселение для досрочно освобожденных.

Я судорожно повернул на пальце кольцо, благодаря чему обрел дар магического зрения и одновременно потерял дар речи. Деревенская улица вместе со своими обитателями разом превратилась в нечто среднее между съемочной площадкой нового фильма Тима Бартона и ежегодным парадом секс-меньшинств в Берлине. То есть большинство оказавшихся на ней существ все еще можно было назвать людьми. Вот только их внешность, пропорции и поведение упорно наводили на мысль о том, что я пропустил неожиданно посетивший меня приступ белой горячки, давшей осложнение сразу по всем цветам радуги.

— Гуляй, народ! Свалили защитники! — радостно известил покинувших укрытия односельчан Разбойник. Сам он тоже не преминул сменить внешность, превратившись из щуплого кривоногого мужичка в огромного, ражего детину, покрытого многочисленными шрамами и татуировками. Одна из них, сделанная затейливой кириллической вязью, гласила: «Не забуду тать родную!»

Только теперь я наконец-то сообразил, до какой степени вляпался. Мне и так начало казаться, что судьба забросила меня не в такое уж простое место. Однако, вопреки всякой логике и своему патологическому невезению, я все еще надеялся, что на самом деле это обычная человеческая деревня, а Соловей здесь попросту совершает ежедневный моцион по соседским садам и огородам. Теперь же я окончательно убедился в том, что попал в логово волшебно-уголовного мира, о котором не знал самых элементарных вещей. Например, что мне следует кричать вместо слова «милиция!!!», когда меня начнут бить. А в том, что бить будут, я почти не сомневался, потому что, закончив гордиться своим болотом, Соловей решил выяснить подробности моего происхождения.

— А ты, кстати, сам-то из каких мест будешь? — весело спросил он, ощерив в улыбке свой немаленький рот. Пасть у Разбойника оказалась под стать профессии. На вид она напоминала что-то вроде глубокой темной пещеры, в беспорядке заполненной разнокалиберными сталактитами и сталагмитами, служившими былинному душегубу вместо зубов. Выглядело это настолько жутко, что я тут же поспешил повернуть кольцо обратно, что оказалось весьма разумным поступком. Едва к Соловью вернулась его прежняя безобидная внешность, я тоже обрел способность мало-мальски соображать.

— Родионовну знаешь? — наудачу спросил я Разбойника.

— А то ж! — подтвердил мое предположение Соловей. — Яга в законе.

— Ну вот! — нахмурив для солидности брови, продолжил врать я. — Соседка моя… По зоне!

Это был скользкий момент. Но, к счастью, использованное мной на свой страх и риск слово «зона» не вызвало у Разбойника никаких вопросов. Наоборот, Соловей восхищенно присвистнул и, кажется, зауважал меня даже больше, чем после того, как я пообещал обеспечить ему выпивку.

— Не свисти! Денег не будет! — мрачно предупредил я, потирая уши, в которых еще после первого свиста продолжало что-то звенеть и пощелкивать.

— Прости, зема! Не рассчитал, — поспешил извиниться Разбойник. — Наши-то все уже по большей части привыкли…

— А кто не привык? — поинтересовался я.

— Те оглохли, — нехотя признался детина и поторопился сменить неприятную для него тему. — Ты это, зема… Не тормози. Сельпо закроется.

Торговая точка, в которую привел меня Соловей, находилась в одной из хорошо сохранившихся изб. Правда, теперь я уже не мог быть на все сто процентов уверен в том, что это именно изба. В момент поворота кольца успел заметить, что далеко не все деревенские постройки являлись тем, чем казались. Например, один из домов через призму волшебного зрения выглядел чем-то вроде водонапорной башни, возвышавшейся посреди небольшого затхлого прудика. Еще одно сооружение походило на многоэтажный готический скворечник. А некоторые жилища и вовсе не поддавались никакому описанию. Поэтому теперь, подходя к магазинному прилавку, я мог лишь догадываться о том, чем на самом деле является эта небольшая чистенькая комнатка, по всем четырем стенам которой расположились стеллажи и ящики с товарами первой деревенской необходимости. В принципе никто не мешал мне снова попробовать повернуть кольцо. Возможно, я так бы и сделал, если бы не оказавшаяся подле меня бочка с квашеной капустой. Стоило мне протянуть руку, чтобы попробовать этот замечательный продукт, как рассол в емкости забурлил и запузырился, а матовые пряди капусты пришли в движение и шустро втянулись куда-то вглубь. После этого я решил не испытывать более судьбу и ничего не трогать, чтобы каким-нибудь неосторожным действием или, что еще хуже, криком ужаса не выдать в себе чужака, которому тут вовсе не место.

Впрочем, как оказалось, моего спутника это более чем устраивало. Убедившись, что я устранился от совершения покупок, Соловей быстро взял пару бутылок водки, а также набрал вполне привычной на вид еды: несколько банок тушенки, сельдь жирную атлантическую, десяток соленых огурцов и пучок зеленого лука размером с хороший березовый веник.

— Еще что-нибудь надо? — из вежливости поинтересовался он.

— Хлеба не взял! — напомнил я разбойнику, чем привел его в весьма веселое расположение духа.

— Хлеба? Ха! Ну ты, зема, даешь! — непонятно чему обрадовался он и повернулся к продавщице. — Слышала, карга?! Мой друган желает хлеба!

Карга — голубоглазая русоволосая красавица, которой можно было от силы дать лет восемнадцать, тоже почему-то развеселилась.

— Можно и хлеба! Через полчасика где-то! — усмехнулась она, показав зубы такой чистоты и белизны, что, увидев их, производители пасты «Колгейт отбеливающая» должны были бы немедленно перевести свои фабрики на производство антидепрессантов для себя и своих главных акционеров.

— Сами зайдете или прислать?

— Присылай! — приказал Соловей. — Некогда нам туда-сюда ходить!

— Как скажешь! — ответила смешливая продавщица, после чего перевела взгляд на меня и поинтересовалась: — Чем платить-то будете?

— Рублями, конечно! — с готовностью откликнулся я.

Тут уж девушка и Разбойник вовсе рассмеялись в голос.

— Ну зема! Ну шутник! — то и дело приговаривал Соловей, вытирая выступившие на глазах слезы, а молоденькая Карга и вовсе сложилась пополам и повизгивала откуда-то из-под прилавка.

— Нет, ну можно и зеленью, конечно… — предложил я и полез за бумажником, искренне изумляясь тому, что столичное почтение к иностранной валюте каким-то образом добралось даже на такие далекие волшебные выселки.

Тем временем продавщица и Разбойник наконец перестали покатываться от хохота и стали с интересом следить за мной, словно ожидая, что из моего кармана сейчас появится что-то в высшей степени чудесное. Как ни странно, они оказались правы. Нащупав свой кошелек, я понял, что с ним произошло нечто странное, а вынув его наружу, догадался, что именно. Как оказалось, осколок разбитого узбеком о дерево волшебного ореха не просто ударил меня в бок, а еще и пробил карман и завяз в середине моего бумажника. Вернее, это был даже не осколок, а такой же необработанный изумрудный кристалл, какой я видел в руках у Куберы.

— Вот это да! — только и смогла протянуть мигом растаявшая продавщица, одарив меня самым что ни на есть восхищенным взглядом.

Похоже, Карга относилась к тому типу женщин, который оценивает мужчин по содержимому их карманов. Впрочем, и на Соловья мой трофей с «той стороны» произвел такое же неизгладимое впечатление.

— Зема, да ты богатей! Мильонщик! — восторженно заорал он.

Однако при этом в глазах Разбойника вспыхнули уже знакомые мне огоньки алчности. Тем же жадным взглядом он не так давно смотрел на мое кольцо. Хотя, судя по легкой дрожи в голосе, ценность оказавшегося у меня изумруда была во много раз выше.

— Ну что? Рассчитываемся и идем? — как ни в чем не бывало спросил я у Соловья.

— Да-да, конечно! — ответила вместо него Карга и потянулась к торчащему из бумажника камню.

Я машинально захотел убрать руку.

— Я совсем чуть-чуть возьму, — поспешила успокоить меня продавщица.

— Чуть-чуть чего? — удивился я, но тут же и сам все понял.

Стоило девушке приблизить кончики пальцев к кристаллу, как его зеленоватое свечение слегка заколебалось, словно пламя свечи под ветром, а потом и вовсе выбросило в ее сторону ослепительный протуберанец. Похоже, я на практике столкнулся с тем, о чем мне еще в начале моих приключений рассказывала Василиса. Драгоценный камень, пронесенный с «той стороны», был насквозь пропитан магической энергией. Именно она, а не сам изумруд, и являлась настоящим сокровищем, частью которого я теперь расплачивался с продавщицей за сделанные разбойником покупки.

— Эй-эй! Не увлекайся там! — рявкнул на девушку Соловей.

Продавщица тут же отдернула руку и, извиняясь, глянула в мою сторону. Впрочем, я не был в обиде. Если бы не она, я, возможно, еще не скоро обнаружил попавшую ко мне драгоценность, не говоря уж о том, что вряд ли мне удалось бы самостоятельно узнать ее истинное значение.

Глава четырнадцатая

Выйдя из магазина, мы направились к Соловью домой. По чести говоря, у меня не было ни малейшего желания пользоваться его гостеприимством. Однако начало смеркаться, а путешествовать ночью по окрестностям, где на каждом шагу можно запросто нарваться на какую-нибудь нечисть, лично мне улыбалось еще меньше. В результате я согласился разделить с Разбойником его ужин. Вернее, свой, так как, строго говоря, за еду и выпивку платил именно я.

Мы быстро вернулись к тому двору, на котором мне довелось совершить свою полужесткую посадку, и я с приятным удивлением обнаружил, что помимо сеновала там есть еще и покосившийся деревенский сортир. Не то что бы я вдруг разучился пользоваться биотуалетом типа «лес-дерево-куст». Однако в деревне, тем более волшебной, такая вольность казалась мне не совсем уместной. Кроме того, на участке оказался сложенный из кирпичей прямо под открытым небом небольшой очаг, на который Соловей поставил разогреваться купленную тушенку.

— Ты извини, зема, что в доме тебя не могу принять! — попросил хозяин, раскладывая на газетке нарезанные селедку и огурцы. — Сгорел дом. Лет восемь назад. Тоже, понимаешь, выпивали, а спички кончились. Вот я возьми да и попроси у Горыныча прикурить.

— А сам-то как уцелел? — изумился я, пытаясь вспомнить, не было ли на увиденном мной днем настоящем лице Соловья зарубцевавшихся следов от ожогов третьей, а то и четвертой степени.

— Повезло! — ответил Разбойник. — Змеюка по пьяни не с той головы шарахнул. Весь заряд в стену ушел, да в Кощея. Ну Костлявому-то, известно, хрен что сделается, а вот стену насквозь прожгло. Ну а потом уж и все остальное сгорело. Странно, что ты об этом не слыхал.

— Подумаешь, невидаль! — поспешил отмазаться я. — Мало ли Горыныч по пьяному делу домов сжег.

— И то верно, — согласился, к моей радости, Соловей. — О! Гляди, а вон и твой хлеб пожаловал.

Я проследил за взглядом Разбойника и чуть не свалился с колоды, служившей мне вместо стула. Сквозь дыру в обвалившемся заборе с криком: «Доставка! Доставка!» — во двор вкатился не кто иной, как Колобок.

— Чтоб тебя! — невольно прошептал я, но, к счастью, Соловей не заметил моего удивления.

Разбойник был занят погоней за полоумным хлебобулочным изделием. Дело в том, что Колобок, как ему и полагалось, вовсе не собирался останавливаться у нашего стола. Наоборот, обогнув его по широкой дуге, заказанная мной шарообразная выпечка начала стремительно нарезать круги по участку, заодно распевая лихую колобковую песенку:

По сусекам я метён!

На сметане я мешён!

Я от бабы, я от деда

в КПЗ перемещен!

Текст песни показался смутно знакомым. Хотя я был абсолютно уверен, что в известном мне варианте никакого КПЗ и в помине не было. С другой стороны, чему удивляться. Разве можно провести столько лет среди преступников и не перенять от них одного-двух словечек. Впрочем, как оказалось, я поторопился с выводами. Словечек Колобок перенял гораздо больше:

Я от мусора ушел,

потому что он козел.

Он подкинул мне волыну,

я наклал ему на стол!

Если после первого куплета у меня и были какие-то сомнения, то после второго я точно понял — эту плюшку я есть не буду. Оставалось лишь донести мое решение до Соловья, который, растопырив руки, гонялся за Колобком по всему двору, как фашистский оккупант за трофейным поросенком. Тем не менее, несмотря на явную разницу в физических возможностях, Колобку каким-то чудом до сих пор удавалось удерживать дистанцию как минимум в два, а то и в три метра. И это при том, что он совершенно не берег дыхания, а, наоборот, непрерывно пел:

Прокурор мне дело шил!

Я пером его пришил!

Порешить могу любого,

кто сожрать меня решил!

— Ну все, пончик лысый! Ты меня достал! — с этими словами Соловей набрал полную грудь воздуха и свистнул.

После такой атаки у Колобка, конечно, не осталось шансов. Собственно, и самого Колобка теперь не было. По двору разлетелась колючая метель хлебных крошек, которая, впрочем, быстро закончилась.

— Прости, зема, — мрачно глянув на результаты своей несдержанности, принес мне извинения Разбойник. — Не будет тебе сегодня хлебушка.

— Ничего, — ни на йоту не огорчившись, ответил я. — Как говорится, не хлебом единым… Кроме того, водку тоже из пшеницы делают.

— Верно, — обрадовался Соловей. — Давай бахнем!

— Давай! — согласился я и, подождав, пока Разбойник займется бутылками, на минутку повернул кольцо.

К счастью, все остальные закупленные нами продукты оказались без сюрпризов. Тушенка была тушенкой. Селедка — селедкой. Огурцы — огурцами. Оставалось только надеяться, что водка тоже окажется водкой. Впрочем, для того чтобы покуситься еще и на нее, надо было быть самым настоящим злодеем, а здесь водились все больше сказочные.

Пьянка в компании Соловья-разбойника оставила в моем мозгу мало воспоминаний. Ничего удивительного. Выпить две бутылки на двоих после того, как весь день преодолевал на голодный желудок десятки смертельных напастей — подобное явно не способствовало сохранению трезвого ума и твердой памяти. Да что там ума. Я даже твердость в ногах не смог сохранить, что в полной мере ощутил, когда попытался добраться до сеновала. Однако присущая большинству неудачников стойкость в стремлении к новым и новым неприятностям спасла меня и на этот раз. Собрав всю свою волю в кулак, в ступни и в колени, я сумел пройти добрый десяток метров, отделявший меня от сарая. После чего с чувством выполненного долга одновременно провалился и в сено, и в сон.

Проснулся я уже в темноте. Вернее, при свете звезд, которые ярко сияли сквозь проломленную мной же крышу. Августовское ночное небо было удивительно ясным, а моя протрезвевшая голова еще яснее, о чем свидетельствовала немедленно посетившая меня весьма толковая мысль. А именно: перед уходом с поселения надо обязательно еще раз наведаться к Карге в магазинчик, чтобы взять с собой хотя бы несколько бутылочек местной водки, которая пусть и вырубает, как обычная, зато не оставляет никакого похмелья, как волшебная.

Вторая мысль была о Разбойнике. Я высунул голову из сена и посмотрел в сторону очага, пытаясь определить, чем это таким он занят. Мой интерес был вполне объясним. Дело в том, что проснулся я не просто так, а по причине какого-то отвратительного звука — как будто кто-то снова и снова проводил рукой по плотной капроновой куртке. С детства терпеть не могу этот звук. Однако то, что я увидел и услышал, оказалось намного неприятнее.

Прежде всего выяснилось, что звук исходит от длинного меча, по лезвию которого ритмично проскальзывает большой точильный брусок, раз за разом выбрасывая в пустоту сноп ослепительно ярких белых искр. Не самое лучшее освещение для такой темной ночи, но, учитывая, что наш костер давно погас, и оно было весьма кстати. Во всяком случае, эти периодические всполохи позволили мне разглядеть, что возле холодного очага сидит не одна, а две фигуры. Первая, помельче, принадлежала моему гостеприимному хозяину. Обладателя второй я не знал, хотя что-то в его то и дело проявляющемся и исчезающем облике казалось мне знакомым.

— Ну что скажешь? Ты в деле? — донесся до меня с улицы шепот Соловья.

— Нет, друг! Не уговаривай. За мной и так уже куча народу гоняется! — проговорил собеседник, и я понял, что где-то уже слышал этот хриплый, чуть ли не замогильный голос.

— Тем более! — не унимался Соловей. — Теперь-то тебе что терять? Все одно на тебя всех собак повесят. А так ты хотя бы при силе будешь.

— Да, — вздохнул ночной гость. — Силенки бы сейчас и вправду не помешали. А без мокрухи никак нельзя?

— А шут его знает! — признался Разбойник. — Может, и можно. Да только рискованно. Вот ты что бы сделал, если бы кто попытался у тебя такую вещь слямзить?

— Я-то? — мрачно усмехнувшись, переспросил приятель Соловья. Но и этого было достаточно, чтобы я понял: участь вора, покусившегося на имущество ночного гостя, будет более чем страшной.

— Вот и я о том же, — продолжил излагать свои умозаключения Разбойник. — Клиент, судя по всему, куздельник-то тот еще. А все одно, только что с правильной стороны пришел, значит, заряжен по уши. И это не считая того, что в камне…

Только в этот момент до меня дошло, о ком говорят двое бандитов у погасшего костра. Именно я проявил себя полным недоумком, контрабандой пронесшим с «той стороны» великую ценность. А значит, именно меня собирается убить Соловей, чтобы этой ценностью завладеть.

— Не знаю, Соловый! Не знаю! Я и в прежние времена не то чтобы сильно любил своих мочить. А уж теперь…

— Что теперь?! — повысил голос начавший терять терпение Разбойник. — Это не я, это ты тут сидишь — меч точишь.

— Уймись, Соловый! Он сам себя точит! Я просто не мешаю.

Как ни странно — впрочем, кто его разберет, что следовало считать здесь странным — меч действительно точил себя сам. Более того, несмотря на приличное расстояние и темноту, я был уверен, что передо мной не кто иной, как самосек, с которым мы так лихо разнесли музей Общества. И стоило мне об этом подумать, как объятый искрами клинок медленно начал смещаться в мою сторону.

— Что это с ним? — удивился непонятному поведению меча Разбойник.

Увы, его собеседник знал повадки волшебного оружия несколько лучше.

— Судьба! — спокойно произнес он, вставая со своего места.

— Какая еще судьба?!

— Такая! Разбудили мы твоего куздельника. Так что, теперь либо мы его, либо он нас! — объявил мне приговор ночной гость. После чего схватил меч и закричал: — Ну! Долго еще будем прятаться?!

— Без толку, зема! — с хрустом разминая плечи, поддержал друга Соловей. — Выходи. Или мы войдем!

Делать было нечего. Умирать, конечно, не хотелось. Но умирать в этом паршивом сарае не хотелось особенно.

— Ладно, козел! — гаркнул я, обращаясь, естественно, к предателю Соловью. — Сейчас выйду! Только смотри, как бы тебе не пожалеть.

На самом деле мне нечем было пригрозить своим врагам. В лучшем случае я мог попытаться напугать их жестокими угрызениями совести, которые они когда-нибудь испытают в связи со смертью очередной жертвы. Но тогда мне со своей стороны следовало сделать что-то такое, чтобы эта жертва им хотя бы запомнилась. К сожалению, ничего эффектного в голову не пришло. Поэтому я просто выковырял из толщи бумажника сгубивший меня драгоценный камень и, занеся его над головой, то ли как Данко свое сердце, то ли как Александр Матросов последнюю гранату, вышел навстречу судьбе.

— Ну гады! — что есть сил заорал я. — Кто хочет попробовать волшебных изумрудов?!

— Ховайся, Костлявый! Он чокнутый! — услышал я испуганный вопль Соловья и, как мне показалось, увидел его сиганувшую в сторону забора тень.

«Костлявый! Так вот, значит, кто ты такой!» — наконец-то узнал я ночного визитера, и, проведя не занятой камнем рукой по бедру, повернул кольцо. Визуальный эффект оказался впечатляющим. Что-то вроде перехода Антона Подгородецкого в сумрак, только без неизвестно откуда берущихся у Бекмамбетова комаров, зато с Кощеем, который в свою очередь был очень похож на героя другой киносаги, а именно на предводителя назгулов из «Властелина колец». Впрочем, надо отдать Бессмертному должное, будучи в доспехах и при мече, он даже в этом своем волшебном обличье обходился без короны и не забывал бриться.

Пока я изучал противника, он в свою очередь присматривался ко мне.

— Ты не куздельник! — наконец-то произнес Кощей. — Ты вообще человек!

— Ошибаешься! — зло усмехнулся я, наслаждаясь неизвестно откуда взявшимися во мне силами, уверенностью и полным спокойствием перед лицом врага. — Я не «вообще человек». Я тот конкретный человек, который однажды уже сносил тебя машиной, а потом крепко настучал тебе по башке.

— Да. Теперь я тебя вспомнил, смертный! Впрочем, тогда ты не был таким храбрым. Скорее, отчаянным.

— Ты прав! Я изменился. Выжил в паре стычек с одним богом… Куберой! Знакомое имя, не так ли?

Конечно, было глупо надеяться, что такой матерый злодей, как Кощей, сразу расколется, услышав имя своего подельника, точнее, заказчика беличьего похищения. Однако его реакция показалась мне слишком уж отстраненной.

— Нет, не слышал о таком, — с полным равнодушием в голосе заявил противник.

— Где уж тебе?! — попробовал я вывести его из равновесия, надеясь, что в запале Кощей станет хуже себя контролировать. — Ты же книжек не читаешь. Некогда. Все белок воруешь?

— Так вот оно что! Ты — защитник, — угадал род моих занятий Кощей. — Ну вот что я тебе скажу, защитник… Я действительно похитил у вас Белку. Но никакого желания делать это у меня не было.

— В таком случае, почему ты ее украл? — поинтересовался я у древнего злодея, сознавая, что опять вступаю на скользкий путь доверия и понимания, на котором меня поджидают гнусные обманщики вроде Соловья и Куберы.

— Меня вынудили!

— Кто?

— Обстоятельства. Я получил письмо. Конверт без обратного адреса. Внутри — инструкции: как проникнуть к вам в дом, как выкрасть Белку и куда ее деть.

— И сколько тебе обещали заплатить?

— Нисколько! Мне обещали сохранить жизнь!

— Что?! — не поверил я своим ушам.

— Ты не ослышался! Кроме инструкций, в письме оказалась одна маленькая записочка, а в ней щепотка белого порошка.

— Сибирская язва? — пошутил я, вспомнив историю чуть ли не десятилетней давности, когда по миру якобы рассылали споры смертельного заболевания.

— Не смеши меня! — мрачно хмыкнул в ответ Кощей. — Что мне от нее сделается?! Нет. Это была не язва, это был соскоб с моего смертного яйца.

— Не может быть!

— Я тоже думал, что не может! — криво ухмыльнувшись, заметил злодей. — Да только уж что-что, а его скорлупу я всегда узнаю.

— И что было в записке?

Кощея явственно передернуло.

— Жуть! До сих пор вздрагиваю… — мрачно признался он и начал по памяти воспроизводить текст. — «Дорогой Кощей Бессмертный! Ваше яйцо у нас в руках. Обещаем беречь его ровно трое суток, в течение которых вы должны выполнить наше задание. В противном случае вы станете не только смертным, но и мертвым!»

Когда Кощей закончил, я уже целиком был на его стороне. Прежде всего это выразилось в том, что я больше не смог ему «тыкать». А еще — наконец-то позволил себе опустить руку с камнем.

— Что же вы к нам просто не пришли?! — упрекнул я жертву жестокого шантажа. — Мы бы помогли, разобрались.

— А ну закрой рот! — ни с того ни с сего прорычал собеседник. — Ты кому собрался сочувствовать, смертный?! Кого жалеть собрался, я тебя спрашиваю?!

Одним молниеносным движением бессмертный убийца преодолел разделявшее нас расстояние и легким прикосновением ледяной ладони поверг меня на землю. Я пикнуть не успел, как он, во-первых, наступил на мою руку с изумрудом, а во-вторых, приставил к моему горлу острие самосека.

— Запомни, защитник! — прошипел, склонившись надо мной, Кощей. — Я тебе не друг и не брат! Таких, как ты, я еще несколько веков назад сотнями зараз убивал. Хочешь кому-нибудь помочь? Помоги сначала себе! Понял?!

— Так его, Костлявый! Мочи живолюбскую морду!

Я невольно посмотрел наверх, благо, лежа на спине, это было совсем нетрудно сделать. Оказалось, что подлец Соловей, еще в самом начале сбежавший с поля боя, каким-то образом пробрался на крышу сенного сарая. Теперь этот вероломный негодяй получал огромное удовольствие от моего унижения. Он свистел, гудел, улюлюкал и вообще, вел себя как классический футбольный болельщик, отмечающий победу любимой команды.

— Ладно, защитник, говори свое последнее желание! — торжественно произнес Кощей.

— Поменяться местами! — брякнул я первое, что пришло в голову. — Ты лежишь — я стою. Ты придумываешь последнее желание — я держу меч у твоего горла.

— Не пойдет! — покачал головой мой мучитель.

— Ладно! Тогда другое. Скажи, кому ты передал Белку?

— Никому! Я ее выпустил!

— Врешь!

— Не искушай меня, смертный! — пригрозил Кощей, приблизив острие меча к моему горлу. — Тебе и так недолго осталось.

— Подожди! — попытался я хоть на чуть-чуть отсрочить свой конец. Отчасти потому, что просто хотел жить. Отчасти потому, что вот-вот должен был узнать разгадку загадки, над решением которой бился уже столько времени. — Объясни, почему ты не выполнил того, что было написано в инструкции?

— Я выполнил! — надменно сообщил Кощей. — От меня требовалось захватить Белку и выпустить ее на другую сторону в вашей штаб-квартире.

— И все?

— Все! — подтвердил Кощей, убирая ногу с моей руки. — А теперь, смертный, можешь отдать мне камень. И, если хочешь, закрой глаза!

— Сам закрывай! — бросил я в лицо своему мучителю и, вывернувшись из-под меча, швырнул изумруд в глубину двора.

— Не-э-э-эт! — взвился надо мной истошный вопль Разбойника, рыбкой сиганувшего с крыши вслед за камнем, да так и застывшего в воздухе.

Кощей тоже попытался дотянуться до магической драгоценности. Правда, сделал он это не рукой, а мечом, что придало его накренившейся фигуре сходство со средневековым теннисистом. Выглядело это довольно необычно, но я вспомнил, что примерно так же вел себя Кубера, когда мы с Ханом применили нашу благоприобретенную способность ускоряться во времени. Кстати, изумруд тоже летел не слишком быстро. Видимо, я метнул его еще до того, как окончательно перешел в другую временную фазу. Это натолкнуло меня на мысль попробовать вернуть себе волшебный камень, и я кинулся за ним вдогонку.

Тут произошло непредвиденное. На пути изумруда оказался сортир Соловья. Более того, дверь в него была открыта, и камень влетел прямиком внутрь. А через мгновение я понял, почему Соловей так испугался, когда я пригрозил ему и Кощею тем, что брошу кристалл на землю. Стоило изумруду скрыться в недрах деревенской уборной, как ее внутренности осветились ослепительной зеленоватой вспышкой. Вслед за этим раздался страшный грохот. Мощная взрывная волна прокатилась по двору, снося остатки ветхих строений, а заодно и всю нашу компанию. Меня она сшибла первым, причем не просто так, а припечатав сорванной со своего места боковиной разрушенного туалета. Впрочем, в этом был даже некоторый плюс, поскольку дощатая стена стала неплохим щитом от разлетевшегося во все стороны содержимого выгребной ямы. Увы, от запаха она защитить не могла. Вонь стояла такая, что на моих глазах немедленно выступили слезы, поэтому я не сразу поверил тому, что вижу. Все небо над участком Соловья-разбойника оказалось заполнено многочисленными узорчатыми прямоугольниками, с которых непрерывным бесшумным потоком десантировались зловеще подсвеченные зеленым пламенем фигуры. Впрочем, как оказалось, тишина была всего лишь следствием контузии, так как уже через несколько секунд сквозь плотную вату, которой была набита моя ушибленная голова, донеслись идущие с неба грозные слова:

— Никому не двигаться! Всем оставаться на своих местах! Вы арестованы Оккультно-оперативным отрядом ВЧК!

Не знаю, возможно, я был бы и рад нарушить поступивший откуда-то свыше приказ, но придавившая меня стена сортира не дала мне такого шанса. Впрочем, она же оставляла некую надежду на то, что лежа под ней, я смогу остаться незамеченным.

Увы, надеждам было не суждено оправдаться. Тяжелый ботинок одного из десантников наступил на завалившие меня доски, и я невольно вскрикнул от боли. Тут же по моим глазам резанул яркий свет карманного фонарика:

— Доктор, здесь еще один! — сообщил в темноту наступивший на меня громила.

— Живой? — немедленно откликнулся чей-то властный голос.

— Так точно!

— Отлично! Отправляйте его в поликлинику!

— Есть!

— И вот еще что… Фельдшер, постарайтесь, чтобы, когда оно доберется до места, проктологам еще было кого допрашивать.

Оставалось только предполагать, насколько серьезно отделал бы меня бравый медицинский спецназ, если бы не приказ вышестоящего начальства. Впрочем, мне и так досталось не слабо. Едва шаги командира в звании доктора стихли в глубине двора, как мне сразу же заехали по лбу. Вырубить не вырубили, но зато подарили несколько минут незабываемого светомузыкального шоу «А-ля концерт для квартета светофоров с обрубком рельса». А пока я им наслаждался, меня в несколько пар рук обыскали, связали, снабдили кляпом и чудным головным убором типа «мешок черный, обыкновенный».

Цветные круги в глазах еще не успели погаснуть, а рельсовая сюита и вовсе только-только начала подбираться к апогею, когда стальные руки медбратьев оторвали меня от земли и нежным броском поместили на какую-то плотную упругую поверхность. После чего уже знакомый голос фельдшера приказал:

— Поехали!

Судя по тому, что мы сразу же тронулись с места, меня зашвырнули на борт некоего транспортного средства, которое, насколько я мог определить, лежа с мешком на голове, двигалось весьма быстро и абсолютно бесшумно. Более того, пока мы неслись по прямой, путешествие было вполне комфортным. Увы, вскоре наш экипаж начал закладывать такие виражи, что меня стало бросать из стороны в сторону. Тогда кому-то из медиков пришла в голову светлая мысль усесться на мою тушку сверху. В результате мне окончательно стало ясно, что верховая езда — это страшное варварство. А еще я совершенно перестал страшиться предстоящего допроса. Наоборот, теперь он представлялся едва ли не соблазнительным, так как вместе с ним меня ждало избавление от тяжкого гнета чьей-то твердокаменной задницы.

Глава пятнадцатая

К сожалению, наш путь занял не один час. Поэтому к моменту, когда мы остановились, я чувствовал себя чем-то вроде спрессованной виноградной кашицы, по которой только что весело потоптались крепкие пятки дружной семьи молдавских виноделов. Однако на этом мои мучения не кончились. Как только неизвестный санитар изволил спрыгнуть с меня на землю, где-то неподалеку раздалось характерное дребезжание больничной каталки. Меня переложили и снова куда-то повезли. Впрочем, на сей раз поездка заняла не более тридцати секунд. Потом я услышал противный скрип дверной пружины и ощутил, что каталка слегка подпрыгивает. Видимо, ее перекатывали через порог.

— Что тут у вас? — возник из глубины помещения нетерпеливый руководящий голос, вероятно принадлежавший очередному врачу.

— Нового зараженного из Лысогорки доставили, — ответил один из тех, кто меня вез.

— Сестра, в первую смотровую! — приказал доктор, и каталка резко повернула налево.

Еще одна дверь. Еще один порожек, и наконец полная остановка.

— Готовы? — звонко поинтересовалась у моих сопровождающих сестра. — Перекладываем!

Я опять перекочевал с одной горизонтальной поверхности на другую.

— Теперь придержите его! На счет три снимаю маску! — скомандовала сестра. — Раз! Два! Три!

Яркий утренний свет, многократно отраженный от белых и никелированных поверхностей помещения, резанул по глазам. Однако уши пострадали еще сильнее.

— Вы что, совсем сбрендили! — взвизгнула медсестра. — Кого вы приволокли? Это же человек!

Следующие пятнадцать минут в смотровой царила изрядная суета. Услышав крик медсестры, в комнату ворвался дежурный врач приемного отделения. Увидел меня и так же, как и его крикливая подчиненная, набросился на понуро столпившихся в углу санитаров-спецназовцев, которые пытались сбивчиво оправдываться, повторяя, что пациент был подобран на карантинной территории вместе с другими зараженными и так далее. Однако их никто не собирался слушать.

— Потом разберемся! — оборвал санитаров дежурный врач, но было ясно, что их ждет вовсе не разбирательство, а примерное наказание.

Тем не менее я не испытывал к ним ни малейшей жалости. В конце концов, они тоже не попытались выяснить, кто я такой, а, наоборот, надавали тумаков, упаковали и отвезли, куда им было угодно, как будто имели дело с неодушевленным предметом.

Зато теперь ситуация в корне изменилась. Санитаров изгнали из смотровой, а на смену им явились три милейших пожилых нянечки с тазиками и тряпочками, которые быстро избавили меня от впившихся в запястья и лодыжки пластиковых ремней. Вынули из моего пересохшего рта кляп. После чего раздели донага и с ног до головы протерли влажной марлей. Причем сделали это ласковее и нежнее, чем Евриклея, ухаживавшая за принявшим облик древнегреческого бомжа Одиссеем.

Потом наступила очередь дежурного врача. Принеся мне официальные извинения за действия своих нерадивых подчиненных, он вместе с сестрой осмотрел все мои ссадины и царапины. На пару порезов наложил швы и перевязал средний палец на левой руке, который лишился большого куска кожи, когда во время обыска с него содрали копию кольца царя Соломона. Наконец-то врач закончил приводить меня в порядок.

— Подождите немного! Сейчас мы переведем вас в палату! — пообещал он и покинул смотровую.

Его верная помощница подарила мне на прощанье нежнейшую сестринскую улыбку и вышла следом. Я откинулся на подушки и позволил себе расслабиться. Впервые за долгое время мне не приходилось сомневаться в своей безопасности. Во-первых, я снова был на «этой стороне». Во-вторых, меня снова окружали простые милые люди, которые к тому же почему-то считали своим долгом обо мне заботиться. Впрочем, возможно, я несколько поспешил, назвав их простыми. Сотрудники этого медицинского учреждения явно были в курсе существования волшебства и магии. И тем не менее все они оказались на моей стороне, а значит, жизнь снова начала налаживаться. Оставалось только выяснить, куда же я все-таки попал и где здесь находится туалет. Но если с первым вопросом я мог и подождать, то промедление со вторым грозило вот-вот обернуться катастрофой.

Поняв, что среди медицинского оборудования смотровой есть все, что угодно, кроме банальной утки, я соорудил из простыни подобие греческой туники, поморщившись, нацепил на босу ногу свои грязные кошачьи тапки и отправился на поиски санузла. В коридоре выяснилось, что мои дверь и покой оберегают два угрюмых санитара. Стоило мне шагнуть в коридор, как один из них попытался грудью встать на моем пути.

— В туалет надо! — мрачно сообщил я о цели своей вылазки.

Видимо, давешний разнос дежурного врача не прошел даром, так как громила без возражений повернулся ко мне спиной и зашагал по пустынному коридору. Расценив это как приглашение, я двинулся следом и не ошибся. Санитар привел меня к двери с двумя нулями и даже потрудился ее передо мной распахнуть. К счастью, он не попытался войти внутрь и позволил мне в полном одиночестве насладиться возвращением к гигиеническим благам цивилизации.

Надо отметить, что я не отношусь к людям, которые считают, что для полноценного общения с природой необходим элитный загородный клуб с сауной, бассейном, тремя ресторанами и полным штатом обслуживающего персонала. Подобные граждане даже рассвет предпочитают наблюдать на экране домашнего кинотеатра, наслаждаясь тем, как чудесно поют птицы, записанные в стандарте Dolby Surround.

Мои запросы в этом отношении намного скромнее. Я с радостью готов прыгнуть в озеро, даже если оно не нагрето до температуры в двадцать девять градусов. Равно как не сочту трагедией ночевку на туристическом коврике, который, конечно, уступит по мягкости ортопедическому матрасу, зато мало весит, не промокает и легко помещается в палатке. При этом я вовсе не являюсь противником комфорта. Наоборот, я его люблю и ценю. И именно поэтому умею без него обходиться. Более того, уверен, что ни один завсегдатай номеров люкс не сможет понять того кайфа, который я испытал, увидев после многодневного скитания по лесам обыкновенный унитаз и рулон настоящей туалетной бумаги.

Вернувшись в коридор, с удивлением обнаружил, что мой грозный провожатый куда-то исчез. Впрочем, меня это нисколько не огорчило, благо я прекрасно помнил дорогу к своему временному пристанищу. Однако пройти этот путь мне так и не пришлось.

— Молодой человек! — окликнул крупный мужчина в коротком белом халате, накинутом поверх светло-зеленой хлопчатобумажной пижамы. — Это вас привезли из Лысогорки?

— Меня! — признал я очевидный факт.

— Отлично, в таком случае вы, вероятно, Лев! — улыбнулся медик.

— Лев! Но откуда вы знаете?!

— Да как же не знать! Уже не один день вас разыскиваем.

— То есть вы тоже член Общества защиты волшебных животных?! — обрадовался я.

— Не совсем! — уклончиво ответил мужчина.

— Тогда кто?

— А об этом, если позволите, мы с вами поговорим у меня в кабинете!

С этими словами новый знакомый развернулся и быстро зашагал по коридору. То ли от усталости, то ли из-за того, что сопровождавший меня врач шел очень быстро, мне едва удавалось поспевать за ним следом. Несмотря на это, я все же смог бросить несколько взглядов по сторонам. Впрочем, смотреть-то особо было не на что. Обычная городская больница, а то и просто поликлиника. Чистенькая, скорее всего, недавно отремонтированная, но ничего особенного. На дверях таблички со специальностями врачей: хирург, отоларинголог, окулист и так далее. На стенах плакаты, призывающие вести здоровый образ жизни и соблюдать простейшие правила гигиены. В пациентах, ожидающих своей очереди на прием, тоже не было ничего необычного. В основном пенсионеры — бесконечные старички и старушки. Из тех, кто уже давно утратил надежду поправить пошатнувшееся с возрастом здоровье, но все же продолжает ходить по врачам, вероятнее всего, для того, чтобы пообщаться с себе подобными. Впрочем, посетители этого медицинского учреждения вели себя довольно тихо. Ни жалоб на длинные очереди в каждый кабинет, ни обсуждений диагнозов, ни рассказов о новых народных средствах. Даже простого старческого покашливания, и того не было.

— Как вам наша охрана? — внезапно обернувшись, спросил врач. — Не правда ли, идеальная маскировка?

— Вы про что? — не понял я медика.

— Как про что? Про это! — удивленно ответил он, показывая на молчаливые ряды пенсионеров, и вдруг, бросив взгляд на мою левую руку, воскликнул: — Ну конечно! У вас же при обыске все забрали! Ладно, давайте пока так…

Доктор порылся в карманах и извлек оттуда что-то вроде ингалятора для астматиков.

— Вот! Вдохните! Не так удобно, как ваше кольцо, но хотя бы обретете на полчасика истинное зрение.

Поняв, о чем идет речь, я вставил раструб ингалятора в рот и на вдохе надавил на баллончик. Ощущение оказалось довольно неприятным — будто мне на язык высыпали столовую ложку дубовых опилок с привкусом мяты.

— Ну как? — поинтересовался эффектом, произведенным снадобьем, доктор.

— Отвратительно! — честно признался я.

— Не сомневаюсь! — ухмыльнулся врач. — Зато гляньте по сторонам.

Я глянул и оторопел. Помещение менялось буквально у меня на глазах. Причем менялось явно в худшую сторону. Светлые стены коридора приобрели грязный серый оттенок, как выяснилось, они были сложены из плохо пригнанных каменных блоков. Гладкие финские двери оказались железными, крашенными зеленой масляной краской, сквозь которую местами проступала ржавчина. Более того, если бы не надписи на табличках, они могли бы составить честь любой уважающей себя тюрьме типа Бутырки или Матросской Тишины. Кстати, сами надписи тоже сильно изменились. Например, раньше на ближайшем от меня кабинете было написано «Окулист». Теперь же там откуда-то взялось слово «Оккультист». То же самое произошло и со следующей дверью, сменившей табличку «Процедурная» на зловещую надпись «Пыточная».

Но самую жуткую трансформацию претерпели, конечно, сидевшие в очереди пенсионеры. Если раньше посетители выглядели безобидными старичками и старушками, то теперь я увидел, что они и людьми-то не были. Все мнимые пациенты невероятной больницы оказались совершенно одинаковыми глиняными болванами.

— Круто, не правда ли?! — прокомментировал мое открытие медик. — Идея, правда, не наша. Позаимствовали у императора Шихуанди. Зато вооружены наши ребята намного лучше.

Это я уже и сам заметил. Хотя керамическая гвардия и уступала терракотовым китайцам в численности и тонкости исполнения, ее боеспособность была куда серьезнее. А все потому, что вместо мечей и копий в глиняные руки охранников были вставлены настоящие автоматы калашникова.

Едва мы вошли в кабинет моего провожатого, я перестал сдерживать любопытство.

— Слушайте, доктор… — начал я.

— Можете называть меня Логопедом! — немедленно откликнулся врач.

— Хорошо! Уважаемый Логопед, может, вы объясните, куда меня занесло?

— С превеликим удовольствием! Вы находитесь в региональном филиале ВЧК — волшебно-чародейской комиссии.

— Что за дурацкое название?! — неожиданно для самого себя бросил я.

Однако врача моя реакция как будто даже обрадовала.

— Бросьте! Это у вас из-за ассоциации с ВЧК товарища Дзержинского. Между тем наша комиссия появилась как минимум лет на пятьдесят раньше. А уж потом мы сделали так, чтобы большевики в свое время выбрали для своей спецслужбы похожее название!

— Зачем? — удивился я.

— Для конспирации! Нет лучшего способа замаскировать деятельность одной тайной организации, чем прикрыться именем другой.

— Ерунда какая-то! — снова ни с того ни с сего сказал я именно то, что думал, хотя это и было полнейшей бестактностью.

— Оставим! — добродушно предложил Логопед, хотя что-то в выражении его лица мне совсем не понравилось. — Тем более что сейчас ваша очередь удовлетворять мое любопытство. Начнем с простого вопроса. Что там приключилось с вашим бухгалтером?

У меня аж в горле запершило, так мне не захотелось отвечать на этот вопрос. Причем чем больше не хотелось, тем больше першило.

— Ну? Лев, что же вы молчите? — как нельзя более доверительно улыбнулся мне доктор.

— Да как вам сказать, — издалека начал я, чтобы мой отказ разговаривать о внутренних делах Общества не прозвучал откровенным хамством. — Мне кажется, это совершенно не ваше дело!

Закончив фразу, я буквально не поверил своим ушам. То есть по сути-то произнесенная мной грубость была вполне адекватна тому, что я думал. Но это же не повод выдавать ее в лицо представителю дружественной организации!

— Не переживайте, Лев! — попытался утешить меня врач, проявив терпение, достойное, скорее, психиатра, чем Логопеда. — Лучше объясните, почему вы не хотите побеседовать со мной искренне и откровенно? Вас что-то тревожит?

Тут медик оказался прав на все сто. Тревожило меня очень многое. Однако, прежде чем я успел обдумать, о чем рассказывать, а о чем нет, мой рот сам собой стал изливать Логопеду мои страхи и сомнения.

— Не хочу, чтобы Бабе-яге срок набавляли. Она, конечно, сбежала, но если бы мы с Ханом ее не встретили, нам бы уже давно конец пришел. Кстати, как она не побилась при посадке? Перун — тот еще дятел, так нас в небеса запулил, не пойму, как я жив остался. Узбек-то, судя по всему, цел. Я слышал, как Василиса с Димкой о нем говорили. Значит, вы его тоже нашли! И вообще! Почему я с вами разговариваю, а не с кем-то из наших? Или они боятся, что я обижаюсь за то, что они нас на «той стороне» бросили? Тогда пусть успокоятся. Я, конечно, сперва злился, но потом Кубера объяснил, что мы с ними во времени разошлись. Хотя вопрос — можно ли ему верить? Во-первых, он меня уже один раз обманывал. А во-вторых, он анонимно шантажировал Кощея его яйцом, чтобы тот выкрал у нас Белку!..

Я говорил, говорил и говорил. И никак не мог остановиться. Хотя в том, что это необходимо сделать, не оставалось уже никаких сомнений. Причиной тому было прежде всего изменившееся выражение лица моего собеседника. Еще несколько минут назад этот человек казался образцом внимания, ума и политкорректности — эдаким Владимиром Познером, участвующим в кинопробах на роль главврача районной психушки. Однако теперь он словно снял маску и явил мне свой настоящий облик. А именно — ушлую, самодовольную физиономию Владимира Васильевича Лобышева. Был в моей жизни такой замечательный персонаж — бывший сотрудник спецслужб, а потом зампред правления в одном из московских банков, где мне однажды довелось работать. Не знаю, в чем заключались его обязанности, зато хобби у Владимира Васильевича долгие годы было одним и тем же. Он обожал ловить кого-либо из сотрудников на нарушении корпоративной дисциплины, после чего приглашал к себе в кабинет, долго трепал нервы, а в заключение предлагал все забыть, если провинившийся согласится стучать на своих коллег.

Ассоциация была настолько сильной, а воспоминания столь неприятными, что я неожиданно сумел совладать со своей стихийной исповедью и с трудом, но все же сжал зубы. Однако и после этого мой язык упрямо продолжал ворочаться во рту, из которого теперь неслось лишь неразборчивое мычание.

— Ну что же вы замолчали? — подарив мне очередную иезуитскую улыбку, полюбопытствовал Логопед. — Горло свое пожалейте!

— Это каким же образом? — уточнил я, чувствуя, что внутри у меня и впрямь начинается что-то похожее на бронхит, помноженный на двустороннее воспаление легких.

В ответ на мой вопрос Логопед еще раз извлек из кармана ингалятор.

— Узнаете?

— Что, одно средство и для истинного зрения, и от больного горла?

— Зрение — это побочный эффект, а горло…

Логопед окинул меня взглядом антрополога, прикидывающего, есть ли шанс у пойманного им неандертальца понять человеческую речь.

— Вам что-нибудь говорит название Коллоди?

— Нет! — насупившись, признался я.

Не то чтобы меня сильно волновало незнание очередного иностранного слова. Просто я не люблю, когда меня держат за полного идиота, пусть я даже им и являюсь.

— Я так и думал, — продолжил унижать меня Логопед. — Это городок в Тоскане, на севере Италии. Ну хотя бы сказку про Пиноккио вы знаете?

— Конечно! — фыркнул я. — Сюжет, правда, помню смутно. Что-то вроде того, что каждый итальянец должен построить дом, посадить дерево и вырезать себе из него сына!

— Где-то так, — уныло согласился врач. — Так вот, бук, из которого старик Джеппетто создал ожившего деревянного человечка Пиноккио, как раз и рос в окрестностях города Коллоди.

— И при чем здесь мое больное горло? — прервал я весьма познавательный, но, на мой взгляд, абсолютно бесполезный ликбез по поводу итальянского фольклора.

— А при том, что вы вдохнули экстракт натурального коллодийского бука, и теперь вам будет очень тяжело утаивать информацию.

— Я что же, превращусь в Буратино? В смысле, в этого… В Пиноккио?

— Ну что вы?! До такой степени завраться мы вам не позволим. Однако, если вы и дальше будете пытаться скрывать от меня важные сведения…

Логопед картинно покачал головой, предоставив мне самому придумать, какая кара ждет меня за уклонение от ответов на его вопросы.

— Зря стараетесь! — с мужеством бывалого партизана сказал я. — Меня живые боги не испугали, не то что какой-то уездный доктор Менгеле!

Произнеся эту эффектную фразу, я тут же зашелся жестоким кашлем. Горло ободрало так, словно по нему за хвост протащили упирающегося во все когти кота.

— Не испугали, значит? Ну-ну… — усмехнулся врач, подавая мне стакан с водой. — А я ведь предупреждал — не врите! Впрочем, если вам не нравится мое общество…

— Не нравится! — мгновенно сказал я чистую правду, чем значительно облегчил свои мучения.

— …Тогда можете продолжать юлить! — как ни в чем не бывало продолжил доктор. — Глядишь, и окажетесь на приеме у ухогорлоноса. Я ведь всего лишь Логопед. Мое дело дефекты речи. А вот когда у вас от вранья начнет нос расти…

Я с ужасом вспомнил еще одну подробность из сказки про Пиноккио. Когда тот врал, у него действительно удлинялся этот орган.

— Что, представили? — ехидно поинтересовался доктор. — То-то! Ну? Продолжим нашу беседу или попытаетесь стать Сирано де Бержераком?

Доктор откровенно глумился над моей беспомощностью. Однако я тем временем вспомнил одну важную деталь. По словам Логопеда, его снадобье должно действовать около тридцати минут. А значит, мне надо просто попытаться как можно дольше тянуть время, не говоря ничего, что будет однозначно считаться ложью. А именно, я мог спокойно пообещать ему продолжить разговор, а уж на какую тему мы будем разговаривать, это вопрос второй.

— Хорошо. Продолжим, — осторожно согласился я и с радостью отметил, что в этот раз мне удалось не закашляться.

— В таком случае я повторяю свой вопрос. Расскажите мне во всех подробностях, что вы знаете о Белке!

— Хорошо! — кивнул я, пытаясь вспомнить все, что мне известно о белках. — Итак… Белка относится к классу млекопитающих. Отряд — грызуны. Семейство — беличьи. Есть еще подкласс, но я его, к сожалению, не помню.

— Стоп! — прервал Логопед. — Что за ерунду вы несете?

— Рассказываю про белку! — искренне ответил я, отметив, что коллодийскую отраву это вполне устраивает. — Во всех подробностях, как вы и просили.

— Меня интересует конкретная Белка. Волшебная. Бухгалтер вашего Общества. Что вы знаете о ней?

— Я знаю, что она песенки поет, да орешки все грызет. А орешки непростые… ядра — чистый изумруд…

— Вы что, издеваетесь? — зарычал медик.

— Нет! — не моргнув глазом заявил я, добавив про себя, что тянуть время — вовсе не обязательно означает издеваться.

— Лев, вы идете по очень тонкому льду! — пристально посмотрев мне в глаза, предупредил Логопед.

А я в свою очередь отметил, что, добиваясь от человека правды, вовсе не стоит пользоваться поэтическими образами и спокойно, без малейших последствий для своего горла, ответил:

— Вы ошибаетесь! Ни по какому льду я не хожу. Мы просто разговариваем. Вы задаете вопросы. Я на них отвечаю.

— Хорошо, — явно сдерживая раздражение, согласился доктор. — Тогда вот вам еще один вопрос. Как давно у вас похитили Белку?

— Простите, но, строго говоря, у меня ее вообще не похищали!

— Не у вас лично! Как давно похитили волшебную Белку из штаб-квартиры Общества защиты волшебных животных?

Надо отдать должное Логопеду, он все же сумел задать настолько конкретный вопрос, чтобы я опять почувствовал сильный позыв к кашлю. И тут мне на помощь пришел Эйнштейн, вернее, мысль о том, что время по сути штука весьма относительная. Например, если оценивать все произошедшие со мной события с момента гибели динозавров…

— Совсем недавно! Буквально вот только что! — даже не поперхнувшись, сообщил я. И тут меня осенило. — Если начистоту, я вообще не уверен, что она похищена!

— Как? — опешил доктор.

— Да так… — пожав плечами, ответил я, а сам подумал, что раз Кощей выпустил Белку на той стороне, то ее действительно можно считать свободной.

— Ну ладно! — признал свое поражение Логопед. — Чувствую, без очной ставки нам не обойтись.

Доктор выключил лампу, которую в начале допроса направил мне в лицо, и развернулся к телефону.

— Алло! — произнес в трубку, набрав какой-то короткий, судя по всему, внутренний номер. — Необходимо участие Арины Родионовны!

То, что Баба-яга оказалась в руках этих волшебных инквизиторов, сильно меняло дело. Я был многим обязан этой старухе, но вовсе не ждал, что она рискнет набавить себе срок, отказавшись сотрудничать с вэчекистами. Одно лишь оставалось неясным: с какого это перепугу дружественная, как я думал, организация подвергает меня допросу, словно последнего преступника. Впрочем, пока Логопед говорил по телефону, я успел кое-что предпринять, чтобы это выяснить, и, похоже, он это заметил.

— Лев, — сурово обратился ко мне врач. — Здесь на столе лежал ингалятор.

— Верно! — признал я. — Лежал!

— Это вы его взяли?

— Я!

— Зачем?

— Вот зачем!

Я выбросил вперед руку и стал давить на баллончик, раз за разом обдавая Логопеда коллодийской сывороткой правды.

Глава шестнадцатая

Допрашивавший меня врач назвался Логопедом, но в минуту опасности хватка у него оказалась как у матерого костоправа. Левой рукой он намертво вцепился в мое запястье. А правой сумел дотянуться до горла. Прежде меня никогда не душили, и я не сразу нашелся, что противопоставить стальной клешне, сжавшей мою трахею. К счастью, инстинкт самосохранения переключил тело в режим автопилота, и оно само сообразило, чем ответить агрессору. Благо под мою левую руку как раз подвернулась настольная лампа, которой я и врезал по голове Логопеда. Удар был не очень сильным, но все же он заставил эскулапа оставить в покое мое горло и даже отскочить в сторону. Это произошло вовремя. Еще немного, и я бы разделил участь невинно убиенной Дездемоны. С той лишь разницей, что мне никто не предложил предварительно помолиться. Теперь же я снова мог дышать, что в общем-то еще ничего не значило. Судя по виду моего противника, он нисколько не пострадал, зато очень и очень разозлился.

— Поздравляю, Лев! Вот теперь вы нажили серьезные неприятности! — предупредил доктор, как будто весь предыдущий допрос был всего лишь невинной первоапрельской шуткой.

Впрочем, кое-что в поведении Логопеда действительно изменилось. Он наконец-то перестал улыбаться. Мне тоже было не до смеха. Все мои действия во время предыдущих столкновений становились, скорее, ответом на ту или иную агрессию. Но в данном случае вэчекист, как назло, предоставил инициативу мне. При этом сама его стойка — положение рук, ног, наклон головы — одним словом, все говорило о том, что в отличие от меня этот человек — настоящий подготовленный боец. Оставалось только надеяться, что в критический момент мне снова удастся ускориться во времени. Однако уверенности в том, что это произойдет, не было. И тем не менее просто выжидать, чем закончится наше пассивное противостояние, было нельзя. В любое мгновение в кабинет могли привести Бабу-ягу, а значит, и без того немалые силы Логопеда разом увеличились бы за счет ее конвоиров. Получалось, что я должен любой ценой обезвредить врача, и чем быстрее, тем лучше.

Придя к этому выводу, я метнул в противника лампу, которая после первого удара так и осталась в моей руке, а сам схватился за стул. К сожалению, это не дало никакого особого преимущества. Лампу Логопед, естественно, легко отбил, а воспользоваться своим новым оружием я так и не сумел. С невероятной (во всяком случае, для меня) ловкостью врач поднырнул под опускающийся на его голову предмет мебели, после чего проделал пару каких-то неуловимых движений. В результате я кубарем перекатился через его спину и рухнул вниз. Подняться мне уже не пришлось. Схватив меня за руку, доктор резко вывернул ее наружу, отчего я сам собой быстро перекатился со спины на живот и в то же мгновение оказался придавленным к полу. Потом Логопед, не тратя времени даром, вскочил на меня сверху и вдобавок взял в стальной зажим мою многострадальную шею.

— Сдаетесь? — прошипел в самое ухо мой калечащий врач.

— Нет! — сквозь зубы ответил я.

— Ну и не надо! — согласился он. — Теперь это значения не имеет. Все равно я решил, что к ухогорлоносу вы не пойдете. Я вас лучше рентгенологу покажу. Знаете, кто у нас работает рентгенологом? Скоро узнаете!

В голосе Логопеда было столько торжества и ненависти, что я понял: прием у этого специалиста закончится как минимум в реанимации. Но, как всегда в критических случаях, меня посетила шальная мысль, подсказавшая, как можно повернуть ситуацию в свою пользу.

— Иван-дурак в курсе того, что вы меня допрашиваете?

Вопрос был задан наобум. Примерно так же, как делается первый выстрел при игре в морской бой. Оставалось только надеяться, что Логопед не поймет, что это действительно выстрел. И он, похоже, не понял.

— Нет! Не знает! — донеслось сверху.

— А вы сообщили ему, что я сейчас нахожусь в этом кабинете?

В этот раз пауза между вопросом и ответом заняла уже больше времени.

— Не сообщили! Заткнись!

— А почему вы этого не сделали?

— Это… Это… Противоречит интересам нашей организации!

— А вы вообще имеете право меня допрашивать?

Задавая последний вопрос, я был почти уверен в том, какая последует реакция. И не ошибся. Захват, сдавливавший мое горло, ослаб, а комнату огласил надсадный кашель Логопеда, наглядно показавший, что я нахожусь на правильном пути.

— Повторяю! — заорал я во всю мощь освободившихся от давления легких. — Вы — сотрудник ВЧК, имеете право здесь и сейчас допрашивать меня — сотрудника Общества защиты волшебных животных?

Кашель усилился, а через мгновение Логопед скатился с моей спины. Наконец-то у меня появилась возможность встать на ноги. Я не замедлил ею воспользоваться и, торжествуя, взглянул на хрипящего на полу медика.

— Ну же, доктор! — празднуя победу, продолжил я добивать своего соперника. — Вам был задан прямой, четко сформулированный вопрос. Отвечайте. Пожалейте свое горло!

— Нет, не имею! — с трудом выдавил из себя правдивое признание вэчекист и снова обрел способность нормально дышать и разговаривать. — Остановись, идиот! Ты сам не понимаешь, что делаешь! — немедленно рявкнул он и, словно раненый зверь, оттолкнувшись от пола одновременно и руками, и ногами, прыгнул в мою сторону.

К счастью, мои мозги работали гораздо лучше, чем тело. Потому что увернуться от молниеносного броска я, конечно, не успел, зато времени на новый вопрос мне вполне хватило.

— Каким образом вы узнали, что я нахожусь в Лысогорке?

Логопед с ненавистью посмотрел мне в глаза и, отпустив воротник, за который уже успел меня схватить, снова согнулся в приступе жестокого сухого кашля.

— Сообщение! Информатор! Облава! — нехотя, по частям, выплюнул требуемый ответ.

— Имя и род занятий информатора? — не дав ему опомниться, продолжил допытываться я и на всякий случай переместился так, чтобы нас с Логопедом разделял письменный стол.

— Не могу! Секретная информация, — чуть не взмолился он.

— Понимаю, — согласился я с ним. — Поэтому и интересуюсь, что секретная. Ну!

Похоже, что сыворотка правды имени Пиноккио и впрямь являлась мощнейшей штукой. Логопеду явно не хотелось рассказывать, кто меня сдал, но коллодийское снадобье попросту не оставило ему выбора.

— Карга! Продавщица из Лысогорки! — не выдержав, сдался врач.

— Ну вот! Можете же, когда хотите, — похвалил я его за правдивый ответ. — Воды дать?

— Да! — на сей раз без запинки выпалил Логопед и в два глотка прикончил остаток жидкости в стакане, из которого сам поил меня в начале допроса.

При виде того, как трясутся у него руки, становилось понятно, что врач основательно утратил волю к сопротивлению. Впрочем, теперь начиналось самое сложное. Все прежние вопросы я задавал не столько ради самой информации, сколько стараясь найти тему, на которую мой противник не захочет разговаривать. Учитывая, какую дозу сыворотки правды мне удалось в него впрыснуть, я не сомневался, что любая ложь, равно как и умалчивание, заставят его сильно помучиться.

Теперь же мне представился шанс выяснить, что тут происходит на самом деле. Заняться этим следовало как можно быстрее.

— Итак, господин Логопед, продолжим. Меня интересует, откуда вам стало известно о пропаже бухгалтера нашего Общества?

По тому, какими несчастными сделались глаза собеседника, я понял, что этот вопрос также относится к секретной информации, а значит, является весьма и весьма важным.

— Не молчите, доктор, не стоит! Вы же знаете, что сыворотка все равно заставит вас сказать правду.

— Вас же не заставила, — с трудом сдерживая очередные позывы к кашлю, просипел врач.

— Сами виноваты! — не скрывая торжества, заявил я. — Не понимаю, кто вообще учил вас так вопросы формулировать?

— Главврач!

— Кто?

— Глава нашего регионального отделения.

— Ну то-то! А меня Яндекс!

Похоже, мое последнее заявление окончательно сломило дух Логопеда. Он понуро уставился в пол и произнес:

— Хорошо. Спрашивайте! Что вас интересует?

— Другое дело! — милостиво заметил я и вальяжно, как университетский преподаватель на устном экзамене, продолжил: — Итак, повторяю вопрос…

Закончить фразу мне не удалось. Услышав звук открывающейся двери, машинально повернул голову и увидел стоящую на пороге Бабу-ягу. «Опоздал!» — подумал как-то отрешенно, и в тот же миг в мое ухо врезался тяжелый кулак Логопеда.

На сей раз перемещение из кабинета в кабинет, а вернее, из каземата в каземат, было самым стремительным, равно как и самым грубым. Никаких каталок, не говоря уже о праве на самостоятельную прогулку, мне не предоставили. Пока я отлеживался на полу после мощнейшего удара врача-следователя, он сам пулей выскочил в коридор и отдал несколько команд терракотовым стражникам. Те в свою очередь немедленно ворвались внутрь, схватили меня за руки, за ноги и бодро куда-то поволокли. Примерно на середине этого перемещения коллодийская сыворотка наконец прекратила действовать на мой организм, поэтому к концу пути я вновь видел вокруг себя коридор поликлиники, и тащили меня уже не огромные глиняные страхолюдины, а щуплые старички-пенсионеры. Вернее, один старичок, вцепившийся в мою правую руку, и три бодрые бабульки, держащие меня за остальные конечности. При этом силы им было по-прежнему не занимать, поэтому мне оставалось, не рыпаясь, позволить престарелой кавалерии не только доставить себя по назначению, но и прикрутить широкими кожаными ремнями к креслу. Единственным положительным моментом во всем происшедшем было то, что я каким-то чудом все еще оставался худо-бедно задрапированным в давешнюю простыню, которая заменяла мне конфискованную в просмотровой одежду. Все-таки, как ни крути, а нагота еще со времен Адама и Евы никому не прибавляла чувства защищенности и уверенности в завтрашнем дне.

Похоже, Логопед решил осуществить свою угрозу и действительно передал меня в лапы Рентгенолога. Впрочем, самого хозяина кабинета мне еще не довелось увидеть, а выводы о его специальности сложились на основе имевшегося в помещении оборудования. Через мгновение хозяин и сам заглянул на рентгеновский огонек и, признаться, слегка меня разочаровал. Я ожидал увидеть могучего злобного монстра, а вошедший в помещение мужик был просто очередным мрачным громилой с перекачанной шеей и сплющенным покатым лбом, форма которого запросто могла послужить прототипом для дизайна скошенной вперед орудийной башни танка «Т-80». Сходство с бронемашиной усиливало также то, что поверх халата доктор был облачен в тяжелый прорезиненный фартук, прикрывавший его грудь, живот и, разумеется, гениталии. Впрочем, о защите последнего Рентгенологу можно было уже не беспокоиться. На ком бы он ни женился, его дети будут выглядеть такими же мутантами, как и он сам.

Покончив с разглядыванием пыточных дел мастера, я потерял к нему интерес. Но, как ни странно, наше равнодушие оказалось взаимным. Рентгенолог, занимаясь своими делами, спокойно перемещался по кабинету, обращая на меня столько же внимания, сколько на имевшуюся в комнате мебель. Вдруг дверь отворилась, и в комнате появился еще один медик — брат-близнец первого.

— Идет, — сообщил пришелец нервным шепотом хозяину кабинета.

Тот отчего-то засуетился, быстро опустил на последнем остававшемся открытым окне светонепроницаемый экран и встал рядом по стойке смирно — ни дать ни взять гвардеец у вечного огня. Его пришедший позднее клон тоже вытянулся возле двери, что явно свидетельствовало о приближении к кабинету какого-то местного начальства, которое, по неписаной традиции всех времен и народов, как всегда, заставило себя ждать. Впрочем, напрасно многие думают, что боссы задерживаются из неуважения или по безалаберности. На самом деле пытка ожиданием — один из самых эффективных приемов психологического давления. А в моем случае она еще и сопровождалась мерно трясущимся полом и дребезжащими в окнах стеклами. Создавалось ощущение, что где-то за стеной проходит тяжелый товарный состав, который того и гляди раскрошит в пыль оказавшуюся подле него больничку. Однако вместо этого дверь в кабинет распахнулась и внутрь, покряхтывая на каждом шагу, вдвинулось могучее, тяжеловесное существо совершенно невероятных размеров. Глядя на него, я невольно подумал, что теперь понимаю, откуда могла взяться поговорка «если Магомет не идет к горе, гора идет к Магомету». Именно такую ходячую гору и представлял собой монстр, пожаловавший в кабинет. Увы, у меня не имелось никакой возможности взглянуть на него магическим зрением, чтобы понять истинную природу этого существа. Хотя, с другой стороны, возможно, это было к лучшему. Во всяком случае, одно я теперь знал точно: медик в фартуке, принятый мной за рентгенолога, вряд ли имел звание выше санитара, а настоящий врач пришел только сейчас.

— Где пациент? — возвысил голос человек-гора, и при этом из его рта пахнуло чем-то сырым и заплесневелым, так иногда несет из тоннелей московского метро.

«Слепой рентгенолог? Оригинально!» — подумал я. Однако помощники чудовищного врача не заметили в его вопросе ничего странного.

— Одну секундочку! Разворачиваем! — подобострастно пискнул один из санитаров, после чего они оба встали по бокам возле своего шефа и повернули его лицом ко мне.

Впрочем, о лице здесь можно было говорить лишь с большой натяжкой. На меня уставилась пористая, словно кусок пемзы, широченная красно-бурая маска. Рта как такового на ее поверхности не было. Вместо него в нижней части огромного лицевого блина вытянулась длинная узкая щель, в которой через равные промежутки поблескивали металлические пластинки, напоминающие многочисленные лезвия уничтожителя для бумаг. Нос отсутствовал в принципе, а глаза, расположенные на неправдоподобно близком расстоянии друг от друга, казались просто двумя уходящими в толщу головы черными отверстиями. Но самой жуткой деталью этой кошмарной физиономии были две бугристые, отливающие свинцом кожистые складки, ниспадающие со лба на изъеденные щеки монстра и спускающиеся по бокам далее, едва ли не до уровня его колен.

«Господи, да что же это за тварь такая?!» — заметалась в моей голове до смерти перепуганная мысль. Но следующая фраза чудовища неожиданно дала ответ на этот вопрос.

— Поднимите мне веки! — приказал помощникам Рентгенолог, и те, брезгливо морщась, но все же не смея ослушаться, кинулись выполнять команду.

Только теперь мне наконец стало ясно, кем меня так упорно стращал Логопед. Передо мной предстал не кто иной, как Вий — величайший «дурной глаз» нашей отечественной литературы и всей старославянской мифологии. Одного взгляда его радиоактивных очей было достаточно, чтобы предать смерти любое живое существо, спалить деревню, сровнять с землей город. Мне же, по всей видимости, предстояло пройти у него магнитно-резонансную томографию головного мозга.

— Ребята! — окликнул я угрюмых санитаров, медленно, с трудом скатывавших в два плотных увесистых рулета мясистые веки своего шефа. — Мужики! Сбегайте кто-нибудь к Логопеду. Скажите, что я готов рассказать все, что знаю. Серьезно. Мужики, слышите, он не будет успевать задавать вопросы. Ей-богу!

Черта с два! Вероятно, санитары этого кабинета не раз и не два слышали подобные обещания и давным-давно научились на них не реагировать. Сам Вий тоже оставался абсолютно спокойным. Сопел себе в две ноздри, которые я сперва посчитал его глазами, и ждал, когда можно будет заглянуть в мою пропащую голову.

— Ну и фиг с вами! — заорал я, переходя от уговоров к грубости. — Все равно вы от меня ничего не узнаете. Козлы! Кретины! Чтоб вам всю жизнь в душевой мыло ронять!

Не буду перечислять всех оскорблений, которые я нанес как самому Вию-рентгенологу, так и его помощникам. Скажу главное — цели они не достигли. Чудовище не приказало меня заткнуть, а санитары не бросили его веки, чтобы нормально, по-людски, набить мне морду. Однако, даже поняв, что все усилия тщетны, я все равно не мог остановиться. Возможно, сказалось возбуждение, возможно, на меня еще немного действовала сыворотка правды, но я орал, ругался, а когда бранные слова закончились, перешел к декламации героической классики:

Правду сказал я, шотландцы,

От сына я ждал беды.

Не верил я в стойкость юных,

Не бреющих бороды.

А мне костер не страшен.

Пускай со мною умрет

Моя святая тайна —

Мой вересковый мед.[2]

На этой патетической ноте санитарам наконец-то удалось распаковать зенки своего начальника. К моему удивлению, ничего страшного в них не оказалось. Это были просто два молочно-белых бильярдных шара, бешено вращающихся в глазных впадинах, заполненных по краям красивыми ртутными слезами. Слезы текли, струились, разбегались многочисленными ручьями, после чего вновь встречались вместе, заполняя собой большое, чуть выпуклое озеро. Оно было поистине прекрасно. Его мерцающая серебром поверхность так и звала окунуться вглубь, раствориться, насладиться нежной прохладой жидкого металла, который укутает, приласкает, вытянет из членов усталость и заберет из головы все пустые, суетные мысли, видения, образы, составляющие никчемную человеческую память. Вот одна из них камнем сорвалась в блестящую металлическую воду. Вот вторая. Вот третья. И наконец они частым дождем забарабанили по озерной глади, уродуя ее мириадами разбегающихся во все стороны картинок моего недавнего бытия. А сам я при этом становился таким чистым, таким сияющим, таким металлическим, что не мог сдержать радости и плакал, плакал, плакал от восхищения.

И вдруг что-то произошло.

— Тревога! Тревога! Тревога! — раз за разом повторялось противное, ноющее, как зубной бур, слово.

Поверхность озера взволновалась. По нему прошла матовая рябь, сменившаяся непрерывно растущими волнами, которые стали дергать меня из стороны в сторону в такт невероятно грубому и неуместному в этом ртутном раю голосу.

— Побег! Побег! Побег! Всему личному составу занять посты согласно боевому расписанию.

Я не понимал, что значат эти странные, лишенные смысла выражения. Но вдруг одна половина озера разом померкла, а вторая возопила жутким, нечеловеческим голосом:

— Что ты делаешь?

— Шеф, так ведь приказ! — попытался оправдаться кто-то невидимый перед озером.

— Плевать! Нельзя закрывать веки порознь!

— Тут же и вторая половинка водоема погасла, оставив меня с ощущением сиротства и безысходности в жестокой холодной темноте.

— Идиоты, — продолжало реветь невидимое более озеро. И, признаться, оно почему-то уже не казалось мне таким чудным и нежным, как ранее, когда я его видел. — Немедленно верните все назад!

— Не надо, — хотел попросить я, но меня, к сожалению, никто не услышал.

Видимо, потому, что в этот момент рядом со мной, озером и теми, на кого оно злилось, появился еще кто-то.

— Отставить! — сказал он, вернее она. — Все на выход! Вий, ты тоже нужен.

— В чем дело, Яга? — пробасило озеро, которое почему-то назвали Вием. — Не видишь? У меня пациент.

— Массовый побег из Лысогорки!

— То есть как это массовый? Много народу ушло?

— Все!

— Все?! Они что, сбрендили — такой толпой к людям соваться?

— Если бы к людям… Они на ту сторону ушли!

По моему телу пробежала тяжелая дрожь — это чудесное озеро отправилось куда-то вдаль, но вдруг снова остановилось.

— Стоп! А с этим чего делать?

— Пусть остается! Под мою ответственность! Двое из ларца, тащите сюда ковер. И ты, Виюша, поторопись! К месту сбора сам дойдешь или проводить?

В ответ послышалось то ли фырканье, то ли приглушенное рычание, после чего раздался характерный хлопок закрывающейся двери, сменившийся ритмичными неторопливыми ударами чьих-то массивных ног.

Похоже, в этот момент мой контакт с Вием-рентгенологом окончательно прервался, и я снова стал более-менее соображать, что происходит и где я нахожусь. Мне стало понятно, что ни в каком озере я не купался, а просто побывал под действием чарующей и одновременно мучительной магии Вия. Правда, мучительной она стала казаться мне только теперь, когда я попытался открыть глаза и почувствовал, что моя голова готова вдребезги расколоться от боли на тысячу кусочков, как бутылка шампанского, сброшенная с двадцатого этажа. Еще я осознал, что с трудом вспоминаю самые простые слова и формулирую самые элементарные мысли. Например, я уже понял, что хорошо знаю распоряжающуюся в кабинете старуху с метлой, которую Вий называл Ягой! При этом у меня сохранялась уверенность, что есть у нее и другое, гораздо более приятное имя, но вспомнить его мне никак не удавалось.

— Да, касатик, тяжко тебе пришлось, — неожиданно ласково обратилась ко мне бабка. — Ну-ка, дай-ка я на тебя посмотрю.

Яга приставила к стене метлу, после чего взялась крепкими пальцами за мой подбородок и, подняв голову вверх, стала внимательно изучать мои мутные глаза.

— Плохо дело! — резюмировала она. — И раньше ты особым умом не отличался, а теперь как бы и вовсе дурачком не сделался. Ну ничего, такая должность в вашем Обществе тоже имеется.

Похоже, старуха собиралась еще что-то сказать, но тут в комнату, пыхтя и чертыхаясь, вернулись близнецы-санитары, вернее, «двое из ларца», как метко обозвала их бабка. Они притащили тяжелый, свернутый в рулон ковер и, рассчитавшись на «раз, два, три», аккуратно опустили его на пол.

— Идиоты! — выругалась старуха. — Режим полета не могли задействовать?

— В помещении не положено! — буркнул один из санитаров.

— Мозгов вам не положено! — передразнила его бабка. — Ладно! Открывайте окно, раскатывайте ковер и дуйте на сборный пункт! Ну что встали?

Похоже, что-то в этих предельно простых указаниях Яги и впрямь вызвало у санитаров неразрешимые вопросы. Тем не менее один из них все же стал поднимать экран окна, а второй, словно нехотя, присел на корточки перед ковром и начал его медленно раскатывать.

Старуха тем временем вернулась ко мне и, пристроившись так, чтобы санитары не видели, что она делает, выпростала из-под ворота странное ожерелье, сплошь состоящее из нанизанных на суровую нитку кусочков коры, корешков и щепочек. Перебрав их, как мулла четки, Яга нашла нужную деталь украшения, содрала ее с нитки и сунула эту дрянь мне в рот.

— Пожуй, полегчает! — шепнула она и обернулась к близнецам. — Ну что вы там возитесь…

Конец фразы застрял у Яги в горле, что неудивительно. Начать с того, что оба санитара мрачно целились в нас из ружей: один — из помпового, второй — из пневматики для игры в пейнтбол. Однако это было еще не все. На полу, на самом краю размотанного ковра, сидел страшно довольный собой мужик в белом халате, пристроив поперек колена старухину метлу.

— Ни с места, Арина Родионовна! Переломлю!

«Ну конечно! Арина Родионовна!» — вспомнил я наконец, как на самом деле следует называть старуху. «А мужик… Е-мое! Это же Логопед!» Похоже, снадобье Бабы-яги, действительно, начало возвращать мне память, а вместе с нею пришло понимание того, в какую неприятную передрягу мы вновь угодили.

Глава семнадцатая

Очень редко, но все же встречаются на земле люди, чья радость выглядит отвратительно. Это не означает того, что они не умеют вежливо улыбнуться или рассмеяться шутке нужного человека. Как раз с этим-то у них все в порядке, и выглядят они в такие минуты даже обаятельно. Однако если их веселье является по-настоящему непринужденным, если причиной для него стали их собственные чувства, на лица этих людей практически невозможно смотреть без отвращения. А все потому, что искренне их заставляет улыбаться лишь то, что у любого нормального человека вызвало бы ощущение неприязни и гадливости.

Исходя из моих наблюдений, поймавший нас с Ариной Родионовной Логопед относился как раз к такой породе мелких доморощенных садистов. В выражении его лица не было мрачного удовлетворения человека, хорошо сделавшего неприятную, но необходимую работу. Вовсе нет. На нас смотрел законченный негодяй — эдакий гурман-людоед, который предвкушает, как сейчас он будет по кусочку нарезать свою беспомощную жертву для долгожданной трапезы.

— Что же вы, Арина Родионовна? — прервал затянувшееся молчание Логопед. — Такой опытный агент, можно сказать, ветеран спецслужб, и так прокололись!

— Какой еще ветеран? О чем он говорит? — обратился я к Бабе-яге, которая, уставившись в пол, неподвижно стояла между мной и Логопедом.

— Неужели?! — В притворном изумлении всплеснул ладонями врач, но тут же вернул их на древко метлы. — Господин защитник, вы все еще не в курсе?

— Не в курсе чего? — резко спросил я глумящегося над нами дознавателя, хотя у меня уже возникло подозрение, что ответ на этот вопрос не доставит мне никакой радости.

Однако Логопеду мои переживания были только в удовольствие:

— Ваша разлюбезная Яга, — начал он, — ваша дорогая подруга и спасительница, о снисхождении к которой вы так беспокоились, является штатным оперативным работником ВЧК. Причем высокого ранга — на целых три ступени выше моего собственного. И это именно она сообщила о том, что вас необходимо найти и допросить самым тщательным образом.

— Арина Родионовна, это правда? — с тоской спросил я старуху, в чем, впрочем, уже не было никакой необходимости.

Голова моя стала почти полностью ясной, и я отчетливо вспомнил, как санитары и Вий беспрекословно выполняли приказы Бабы-яги. Увы, сразу по окончании пытки я был просто не в состоянии обратить на это внимание, зато теперь понял, что их послушание явно доказывает правоту Логопеда. Баба-яга тоже не стала оспаривать очевидное. Собственно, она вообще не собиралась спорить ни с кем из присутствующих. Вместо этого вероломная старуха слегка повернула голову к одному из целящихся в нас санитаров и четко, по-военному, отчеканила приказание:

— Фельдшер!

— Я! — откликнулся опешивший от неожиданности медик.

— Слушай мою команду! Немедленно отправляйся в кабинет Главврача и сообщи: Логопед сорвал операцию по внедрению! Выполнять!

— Есть! — откозырял опустивший оружие санитар и уже собрался выйти из кабинета, как на него напустился Логопед.

— Отс-тавить! — С не менее звучными армейскими обертонами рявкнул он на сбитого с толку подчиненного. — Совсем с ума сошел?! Ты бы еще команды этого олуха начал выполнять.

«Олухом» Логопед, разумеется, назвал меня. Но это оскорбление было, бесспорно, ничем в сравнении с болью, которую я испытал, поняв, что Арина Родионовна действительно является предателем. То есть, возможно, с ее точки зрения все было в полном порядке. Ведь что такого она сделала? Подобрала двух бестолковых сотрудников конкурирующей организации, приветила, расположила к себе и в результате вытянула необходимые сведения. Нормальная агентурная работа. Но почему-то мне казалось, что есть между нами что-то личное. В конце концов, она действительно дважды спасла нам с Ханом жизнь. И если покушение Лешего можно было инсценировать, то бегство от Куберы даже сейчас не казалось мне подстроенным.

Впрочем, не только в спасении была суть. И не в уникальной истории Бабы-яги по имени Арина Родионовна. Просто я почему-то успел поверить, что само отношение бабки ко мне было по-настоящему искренним и теплым. Но теперь старуха выглядела такой же бездушной и чужой, как инопланетная зверюга из одноименного американского фильма. Правда, если я правильно помню, изо рта у того чудовища текла кислота. А тон, которым бабка заговорила с Логопедом, был настолько холоден, что ее слюна, вероятнее всего, состояла из сплошного жидкого азота.

— Слушай меня! — начала она. — Сейчас ты сам встанешь и побежишь туда, куда я скажу. И если сделаешь это достаточно быстро, то, возможно, тебе удастся остаться на службе в должности участкового. А если нет, то я лично прослежу, чтобы тебя перевели в инфекционное отделение, где ты до конца жизни будешь Идолищу поганому судно подкладывать. Все понял?

Лично на меня угроза Бабы-яги произвела достаточно сильное впечатление. Но похоже, что Логопед либо был лучше осведомлен, либо не так хорошо соображал.

— Дорогая Арина Родионовна, — все с тем же самодовольным выражением лица обратился он к старухе. — Не в вашем положении меня пугать. Я был в регистратуре. Вы не числитесь ни на каком задании и не значитесь в графике боевых вылетов. Иными словами, вы без всякой санкции прервали обследование Вием моего пациента и, более того, собирались организовать ему побег. Таким образом, я рекомендую вам сбавить тон и подписать чистосердечное признание. Возможно, тогда я не буду настаивать на поимке вашей избушки с последующей передачей ее в лабораторию для медицинских опытов.

— Все сказал? — поинтересовалась Баба-яга. — Ну тогда смотри сюда.

Старуха сдвинула край рукава. С моего места было плохо видно, что именно она показала Логопеду. Я лишь успел заметить, что на запястье Арины Родионовны что-то блеснуло. Однако эта демонстрация подействовала на медиков сильнее, чем бутылка шнапса, которую Штирлиц разбил о голову Холтоффа. Оба санитара тут же перестали в нас целиться, и даже Логопед разом утратил все свое самодовольство и тихонько запричитал:

— Но, но это же… Это же лицензия на…

— Цыц! — оборвала его старуха на самом интересном месте.

— Простите, Арина Родионовна! — взмолился посрамленный дефектолог. — Я… Я не знал. Даже предположить не мог.

— А тебе и не положено! — отрезала Баба-яга, после чего обратилась к санитарам: — Доктор совершил непростительную врачебную ошибку. Проводите его в палату интенсивной терапии и проследите, чтобы он соблюдал жесткий постельный режим. А будет нарушать, поставите ему трехпроцентную клизму с мертвой водой. Есть вопросы?

— Никак нет! — хором ответили «двое из ларца» и поволокли Логопеда к выходу из комнаты.

— Да, и еще одно… — остановила их старуха уже в дверях. — Что у вас в пушках?

— У меня серебро! — откликнулся тот, который был с дробовиком.

— У меня «Остановка по требованию»! — сказал второй.

— Плохо!

— Есть еще «Спящая красавица»!

— О! Вот это самое то! — отозвалась бабка. — Давай сюда.

Санитар передал старухе пейнтбольное ружье, после чего откинул полу халата и осторожно снял с пояса патронташ, набитый заостренными не то костяными, не то деревянными стержнями. Баба-яга извлекла один и придирчиво взглянула на острие.

— Срок годности проверял?

— Забыл! — потупившись, признался медик.

— Забыл!.. — передразнила старуха. — Где вас только таких набирают?! Ладно, подвинься!

Санитар живо скакнул в сторону, и не зря. Баба-яга молниеносно выбросила руку вперед, и костяная палочка, чиркнув по воздуху, клюнула Логопеда в открытую часть руки. Доктор коротко взвизгнул и, закатив глаза, собрался рухнуть на пол. К счастью, стоявший рядом фельдшер успел обхватить его поперек туловища.

— Сойдет! — подвела бабка итог жестокого эксперимента. — Все! Выполняйте приказание.

«Двое из ларца» наконец-то покинули кабинет, волоча за собой сраженного странным оружием Логопеда.

— Ты за него не бойся, — вдруг обратилась ко мне старуха.

— Вот еще! — фыркнул я. — Что мне за этого гада бояться?!

На самом деле слукавил. Несмотря на то что никаких симпатий к Логопеду я не испытывал, то, как расправилась с ним Баба-яга, показалось мне абсолютно бесчеловечным.

— Врешь, касатик! — беззлобно усмехнулась бабка, вызвав во мне щемящее чувство тоски по прежней, мудрой и ласковой Арине Родионовне. — Не судьба тебе живому существу не сочувствовать. Уж больно ты добрый. Мне ли не знать!

— Конечно! — не выдержал я. — Как не знать! Сами же этой добротой и воспользовались.

Ошибся или нет, но мне показалось, что мой упрек и впрямь задел старуху за живое.

— Вот что, милок! — начала она. — Спору нет, имеется тебе за что на меня, старую, обижаться. Однако что сделано, то сделано, и виниться мне перед тобой сейчас некогда. Одно скажу, если твоих товарищей не освободим, то все может еще хуже стать.

— Каких товарищей?

— Ну, например, Ивана, Василису, Серого, — начала перечислять бабка имена защитников. — Опять же, татарина твоего… И еще одного… Длинного!

— Дмитрия?! — радостно воскликнул я.

— Не знаю! Может, его и Дмитрием звать. Видный такой парнишка и, по всему видать, везунчик редкостный!

— Да! Это он! — подтвердил я, узнав в описании старухи штатного Счастливчика Общества.

— Короче, — вернулась к главному для нее вопросу Баба-яга, — готов мне помогать или нет?

— А где гарантия, что вы меня опять не подставите?

— Вот! — сказала старуха, протягивая одну из палочек, вынутых из патронташа. — Как действует, ты уже видел. Если начнешь во мне сомневаться, можешь ею в меня ткнуть.

— Как вы в Логопеда? — спросил я.

— Точно! — согласилась старуха.

— Не пойдет! — отказался я.

— Почему?

— Сами знаете! Я не убийца.

— А я кто? — обиделась Баба-яга. — Душегуб, что ли?!

Вместо ответа я просто пожал плечами. Мне казалось: то, как бабка поступила с проштрафившимся врачом, говорило само за себя. Однако у нее было на этот счет свое мнение.

— Дурень ты бестолковый! — обругала меня Арина Родионовна, потрясая перед моим носом отравленным острием палочки. — Это, по-твоему, что?

— Дротик! Стрела… Не знаю. Какая разница?

— Большая! Это веретено!

«Ну конечно! — мигом пронеслось у меня в мозгу. — Вот почему санитар назвал эту штуку „Спящей красавицей“!»

— Так что же, — решил на всякий случай уточнить я. — Вы Логопеда просто усыпили?

— Ну слава богу! — с облегчением вздохнула Баба-яга. — Дошло наконец!

— Хорошо! — все еще сомневаясь в правильности поступка, согласился со старухой. — Поверю вам еще раз.

— Вот и молодец! — похвалила меня старая и, подобрав метлу, стукнула черенком об пол.

Повинуясь ее безмолвному приказу, связывавшие меня ремни распались, и я смог встать из кресла. Второй удар метлы заставил распахнуться окно, а третий приподнял над полом принесенный санитарами ковер, который, как уже можно было догадаться, был ковром-самолетом.

Через мгновение мы вылетели из здания.

— Эх, не мой аппарат! — посетовала Баба-яга, с ловкостью вологодской кружевницы перебирая бахрому ковра и заставляя его тем самым поворачивать в нужные стороны, набирать и терять высоту, увеличивать и замедлять скорость.

Я же тем временем на зависть Цезарю и Наполеону одновременно делал целую прорву разных дел: переодевался в возвращенную мне бабкой форму Неудачника, пытался не свалиться с ковра (спасибо моим когтистым тапкам!), подавлял тошнотворные приступы страха высоты и наконец, выслушивал выдаваемые Ариной Родионовной инструкции.

— Ты, касатик, главное — не суетись. Охраны у изолятора немного — человек восемь, а может, и того меньше. Они, конечно, по тревоге уже все поднялись, но о том, что я на вашу сторону переметнулась, пока не знают. Так что попробуем по-тихому все провернуть. Ну а ежели не выйдет…

Старуха обернулась и протянула мне конфискованный у санитара пистолет для игры в пейнтбол. Не сказать, что мне улыбалась перспектива в кого-то стрелять, но очень хотелось, чтобы Баба-яга прекратила буравить испытующим взглядом мою скромную, измученную высотобоязнью персону, и снова начала смотреть вперед — куда мы летим. Поэтому я молча принял оружие и даже сделал вид, что пытаюсь целиться.

— Не забудь с предохранителя снять, — напомнила Арина Родионовна, возвращаясь к управлению ковром.

— Не забуду! Не маленький! — буркнул, понимая, что вряд ли вспомнил бы об этой несущественной мелочи. — Вы сами-то ничего не забыли?

— Ты это про что? — удивилась Яга.

— Про руль! — отчаянно взвыл я, потому что ковер заложил очередной крутой вираж и чуть не вписался в верхушку особенно высокого дерева.

— Об этом не беспокойся! — подбодрила меня бабка. — Я автопилоту пару узелков на память завязала, так что он теперь нас сам на цель выведет. Ты лучше вот чего учти. Зарядов у тебя выше крыши — с полсотни, а то и поболее, но бить надо по ногам. На другие места «тормозуха» слабо действует.

— Чего слабо действует? — не понял я.

— «Тормозная жидкость», она же «Слеза Тортиллы», она же «Остановка по требованию»! — пояснила Арина Родионовна. — Иными словами, околдовывающее вещество нервно-паролетического действия.

— Парали!.. — машинально поправил я старуху.

— Нет, парОле! — настояла на своем Яга. — От слова «пароль». Пока пораженному его на ушко не скажешь, будет ползти, как улитка на склоне. А ежели аллергик попадется, может и вовсе слечь.

— Надолго?

— Как знать… Илюша Муромец — тот вовсе на тридцать три года припал, пока калеки похожие нужное словцо не шепнули.

Я уже собрался поинтересоваться: те ли это самые «похожие калеки», которые в печатных изданиях значатся, как «калики перехожие»? Но вдруг снизу раздался выстрел.

— Ложись! — скомандовала Арина Родионовна, и я с готовностью растянулся на пузе.

При этом неправильно выбрал направление и улегся не вдоль ковра, а по диагонали, в результате чего моя голова оказалась за бортом нашего летательного аппарата, что не прибавило мне удовольствия от полета, зато позволило увидеть происходящие внизу события.

Стреляла, как и следовало предположить, охрана, с количеством которой Яга явно просчиталась. На первый взгляд по рощице, окружавшей длинный, поделенный на изолированные боксы госпитальный барак, перемещалось около двадцати санитаров. Я покрутил вернувшееся ко мне кольцо и с радостью убедился, что глиняных пенсионеров среди стрелков не было. Это означало, что огонь велся не очередями из «калашниковых», а одиночными выстрелами из охотничьих карабинов. Впрочем, подобного обстрела нам тоже вполне хватило бы, но, как оказалось, мишенью сорвавшихся с цепи медиков были отнюдь не мы. Стрельба велась по движущимся в сторону леса фигуркам, в которых я с удивлением узнал Дурака, егеря и Счастливчика. Судя по всему, преследование началось только недавно, и пока моим сослуживцам удавалось ускользать и от пуль, и от санитаров. И все-таки при таком количестве азартных стрелков у моих друзей попросту не было шансов уйти невредимыми.

— Видишь тех орлов на крыше? — спросила откуда-то сзади Баба-яга. — Начнем с них. Приготовься, иду на посадку.

Я попытался отползти от края ковра, но не успел. Арина Родионовна бросила его в крутое пике и остановила наше падение только в тот миг, когда моя физиономия почти уткнулась в черный рубероид кровли. Я немедленно перекатился на твердую поверхность крыши, встал на одно колено и приготовился стрелять, но старуха оказалась проворнее. Не сходя с ковра, она метнула сразу три веретена, два из которых достигли цели — открытых участков кожи на шеях двух санитаров. К сожалению, их рухнувшие на крышу тела привлекли внимание третьего снайпера, и он успел обернуться. В результате предназначенное ему веретено пролетело мимо, а Баба-яга еще не успела извлечь следующее. Здесь-то и пригодился мой ствол с «Тормозной жидкостью». Я стал судорожно давить на курок, посылая заряд за зарядом в нашего противника. Не уверен, что хотя бы один из них угодил по адресу. Однако, благодаря моему непрерывному огню, снайпер стал суетиться, дергаться и тоже промазал. В результате, пока мы вели эту неравную дуэль, Яга сумела точно метнуть очередную стрелку, которая и этого санитара превратила в безобидную «Спящую красавицу».

— С почином, касатик! — поздравила меня бабка. — Собери-ка у них патроны.

Я кинулся выполнять приказание. Но потерпел неудачу. Вскрыв подсумок первого снайпера, вместо обычных патронов обнаружил там лишь скрепленные по пять штук пластиковые ампулы. В каждую ампулу была вставлена короткая стальная игла, или, скорее, шип. А на корпусе красовалась надпись «КК».

— Арина Родионовна, тут только это! — издалека показал старухе свою находку.

Однако она не откликнулась. Подобрав карабин одного из стрелков, Баба-яга целилась из него куда-то вниз. Грянул выстрел, и в ответ из рощицы, где шла погоня за моими товарищами, раздалось жалобное блеяние.

— Так и есть! — удовлетворенно констатировала бабка, передергивая затвор. — «Козлиным копытцем» бьют!

Я еще раз взглянул на трофей и понял, что это именно то, что надо. Тем временем Арина Родионовна выстрелила еще раз, и теперь я своими глазами смог увидеть, как санитар, получивший пониже спины порцию «КК», превращается в пронзительно мекающего козленка. Но, к сожалению, это чудесное волшебство удостоилось не только моего внимания.

— Эй, на крыше! — раздалось снизу. — Совсем сдурели?! Смотрите, куда стреляете!

— Смотрю, смотрю. Как же мне не смотреть?! — куда-то в прижатый чуть ли не к самой щеке приклад пробормотала бабка и в третий раз плавно спустила курок.

И снова ряды санитаров пополнились очередным козлом. Однако теперь противники окончательно поняли, что враг не только убегает от них через рощу, но и ведет прицельный огонь с крыши. Снизу зазвучали команды:

— Медбратья, рассредоточиться! Бригады «А» и «Б», продолжать преследование! Остальным провести санобработку крыши!

Я понял, что так хорошо начавшееся нападение на противника с тыла грозит тем, что мы с Ягой сами можем попасть в ловушку. Похоже, старуха тоже увидела эту перспективу.

— Ну что стоишь, глазами хлопаешь?! — напустилась она на меня. — Давно козлом не был? Стреляй, давай!

Окрик подействовал. Не знаю, почему все так не любят козлов. Я с этими животными сталкивался только в переносном смысле да на картинке. И тем не менее отращивать себе бороду, рога и копыта, чтобы на своей шкуре убедиться, таким ли уж «козлом» является козел, мне не хотелось. Поэтому я подобрал еще одно свободное ружье и вступил в перестрелку с медбратьями. Бой получился жарким, но каким-то очень уж коротким. Кончились ампулы. Я не мог поручиться, что мне удалось поразить кого-нибудь из медиков, зато точно знал, что попал как минимум в одно дерево. Иначе с чего бы ему было покрываться короткой белой шерстью и бесчисленными кривыми рожками? Баба-яга тоже израсходовала свой парнокопытный боекомплект, но ее это как будто вполне устраивало.

— Все! — с каким-то нездоровым блеском в глазах усмехнулась она. — Сейчас полезут. Пора сматываться.

— Сматываться?!

— Конечно! А ты как думал?! Не потеряй «тормозуху»!

С этими словами Арина Родионовна, пригнувшись, поспешила к ковру-самолету. Только сейчас я понял всю хитрость ее замысла. Бабка не столько рассчитывала перебить охрану, сколько отвлечь ее от совершивших побег защитников. Теперь же, когда их основная масса штурмовала наше убежище, мы могли, воспользовавшись своим преимуществом в скорости и высоте, покинуть поле неравного боя. Оставалось неясным только одно: зачем старуха затащила на ковер-самолет ранее усыпленных ею снайперов. Однако это стало понятно буквально после первого же залпа, который обрушился на нас, едва мы приподнялись над крышей. Сколь плотной ни была ткань ковра, однако шипы ампул «КК» все же смогли прошить ее насквозь. В результате двое из трех подложенных под нас санитаров превратились из «Спящих красавцев» в «Спящих козликов». Мы же с Ариной Родионовной, к счастью, сохранили свой человеческий облик. Впрочем, вскоре ковер набрал достаточную высоту для того, чтобы выстрелы с земли не могли причинить нам какого-либо вреда, и тогда Баба-яга направила его вдогонку за моими коллегами.

В этот день я понял, что испытывают адреналиновые наркоманы. Полет, стремительная высадка на крышу, ожесточенная перестрелка и счастливый уход от превосходящих сил противника наполнили меня сумасшедшей энергией и подарили эйфорию от обманчивого чувства собственных могущества и неуязвимости. Мое сердце, десятки раз проваливавшееся куда-то вниз в ожидании неминуемой катастрофы, наконец-то приноровилось к быстрой смене событий и теперь бодро тарахтело на слегка повышенных оборотах, заняв отведенное ему природой место. Между тем опасность не миновала окончательно. Впереди все еще мелькали белые халаты, голубые и зеленые пижамы медиков. Однако в азарте погони им даже не пришло в голову оглянуться. Этим мы с Ягой и воспользовались. Опустившись почти до уровня земли, на ходу сбросили с ковра двух спящих козлов и одного санитара, после чего стали поодиночке настигать наших врагов.

В этот раз нам удалось обойтись почти без шума, чему способствовало то, что ведущие преследование охранники изолятора весьма растянулись на местности. Арина Родионовна подбиралась к каждому из них на расстояние трех, а то и двух метров, после чего останавливала ковер, давая мне возможность без помех всадить два-три пейнтбольных шарика в очередную легкую мишень. Добивать, вернее усыплять, «тормознутых» нами санитаров не имело смысла. Хватало того, что они больше не могут принимать участие в погоне.

Обработав таким образом четырех человек, мы вышли на пятую жертву. Однако в этот раз наша тактика дала сбой. То ли я настолько расслабился, что ухитрился промазать по противнику с предельно близкого расстояния, то ли этот санитар оказался таким опытным малым, что сумел почувствовать наше приближение, но так или иначе все пролитые по нему «Слезы Тортиллы» пропали зря. Мало того, уклонившись от моих выстрелов, медик не попытался бежать, а, наоборот, бросился нам навстречу и ухитрился подкатиться под ковер, став недосягаемым для дальнейшего огня. Понимая, что теперь уже не он, а мы являемся легкой мишенью, я, несмотря на риск получить в живот заряд «Козлиного копытца», растянулся на тканевой поверхности нашего летательного аппарата и, сунув под него руку, стал наугад палить во все стороны. Тем временем Арина Родионовна резко дернула бахрому, стараясь как можно быстрее набрать максимальную скорость и увести ковер от опасного места. Что у нее, кстати, и получилось. Вот только меня при этом намертво схватили за руку. В результате плотная ткань самолета просто выскользнула из-под моего тела, и я с высоты полутора метров спикировал головой в землю.

Еще пытаясь подняться, уже понял, что дело худо. Кроме вцепившегося в меня санитара, к месту моего падения спешило еще два вооруженных человека. «Вот сейчас я им за козлов и отвечу!» — мрачно подумал я и вдруг с удивлением услышал позади себя изумленный голос:

— Лев, голубчик, что вы тут делаете? Алихан, Дмитрий, вы гляньте, кто у нас тут нашелся!

— Нет, Иван! Это вы наконец нашлись! — захотел ответить я. Но сначала мне пришлось выплюнуть набившуюся в рот землю.

Глава восемнадцатая

Побег защитников из изолятора произошел спонтанно. Собственно, потому он, вероятнее всего, и удался. В принципе бежать должны были только Серый и Василиса. Вернее, если уж быть совсем точным, последней полагалось даже не бежать, а скакать, превратившись в лягушку. Но изначально даже этого никто не планировал.

Потеряв нас в реке времени, Иван прекрасно понимал, что в этот раз на «той стороне» больше не встретиться. Поэтому, несмотря на то что, по его словам, вся команда очень переживала о нашей с узбеком судьбе, он принял решение продолжить поиски Кощея, Белки или Кощея с Белкой. Следуя этому плану, защитники вторглись на территорию, находящуюся под юрисдикцией ВЧК, но, к сожалению, похитителя так и не обнаружили. Зато им на голову в буквальном и переносном смысле этого слова свалился Хан. От него же они узнали, что где-то неподалеку следует искать меня.

— Увы, в этом мы тоже не преуспели, — повинился передо мной Дурак.

— Почему же?! — ухмыльнулся я. — Дмитрий мне почти что на руку наступил.

— Когда?! — изумился Счастливчик.

Но я оставил его вопрос без ответа. Про свои приключения мне предстояло докладывать потом. Опять же я не про все хотел рассказывать при Бабе-яге. Увы! Такова уж природа единожды утраченного доверия. Хотя, надо отдать Арине Родионовне должное, она сильно продвинулась в том, чтобы его вернуть. Обнаружив, что меня нет на ковре-самолете, старуха, рискуя закончить свой век козой, все же вернулась меня спасать. Даром что это оказалось абсолютно излишним. Теперь же Яга скромно сидела, повернувшись ко всем нам спиной, и направляла ковер как можно дальше от изолятора и его многочисленной охраны, а Иван заканчивал свой рассказ:

— Уверяю вас, Лев, мы обязательно продолжили бы ваши поиски. Однако неожиданно наша группа столкнулась с патрулем ВЧК. Вы еще не очень представляете, что это за организация…

Здесь я не удержался и ехидно хмыкнул, что заставило Ивана слегка поправиться:

— Вернее, не знаете всей истории наших взаимоотношений. Но так или иначе нас вынудили покинуть территорию поселения и отправиться в региональный центр. Мало того, ни Серый, ни Василиса не смогли скрыться под видом обычных местных животных. У меня даже сложилось впечатление, будто вэчекисты точно знают, кто входит в состав нашей группы.

Мне показалось, что на последних словах Дурака Арина Родионовна еще сильнее сгорбилась над шнурковой панелью управления ковра. Однако Иван, сидевший к ней спиной, похоже, этого не заметил, а я решил, что сейчас не время сводить счеты с подставившей меня старухой. В конце концов, кидали меня в этом волшебном мире практически все, а вот жизнь мне спасала пока только она.

— Таким образом, — продолжил Иван, — мы на какое-то время оказались исключенными из происходящих событий, как предполагали, ненадолго. Местное руководство обещало быстро связаться с центральным отделением, которое прекрасно знает, что нас можно выдворить с соответствующей территории, но никак не задерживать. Однако вскоре мы заметили, что охрану изолятора утроили. Мало того, серьезно вооружили. А потом по разговорам санитаров стало известно о побеге из Лысогорки. Хотя лично я до сих пор не понимаю, как это могло произойти! Там на пятьдесят верст кругом нет ни одного Перехода.

— Не было! — неожиданно вклинилась в наш разговор Баба-яга. — А теперь есть! Во дворе у Соловья-разбойника. Прямо на месте сортира оказался!

— Как?! — изумился Иван.

— А я почем знаю?! — буркнула старуха и наконец развернулась к нам, перестав делать вид, что не участвует в разговоре. — Есть, конечно, в моем скарбе кой-какие полезные вещички, с которыми можно похожее дело замутить. Но чтобы вот так, на голом месте, без инструмента, без источника волшебства… Одним словом, леший знает, как лысогорские это сделали.

— А если, — осторожно начал я, — туда случайно волшебный изумруд бросить… Может такой переход образоваться?

— Чего, чего? — переспросил Дмитрий, и по тому, как округлились его глаза, а также по тому, как вытянулись лица егеря, Дурака и Арины Родионовны, я понял, что мое предположение было верным — мне принадлежала честь организации самого масштабного побега волшебных преступников за последние сто, а то и все двести лет.

— Но откуда ты взял изумруд?! — воскликнул Иван, видимо от волнения обратившись ко мне на «ты».

— Мы с Ханом нашли! — честно ответил я и повернулся к узбеку. — Ты что, никому не рассказывал?

— Конечно, рассказал! — возмутился моему предположению егерь. — Но у нас же его Кубера отнял.

— Один отнял! А другой, который ты о дерево расколотил, как оказалось, у меня в одежде застрял.

— Но зачем было его в сортир кидать? — напустился на меня Дмитрий.

— Затем, чтобы он Кощею и Соловью-разбойнику не достался!

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовалась Арина Родионовна. — А что, Костлявый с птицей тоже там были?

— Можно подумать, вы этого не знаете! — огрызнулся я. — Меня же вместе с ними и повязали.

— Тебя повязали, — уточнила Баба-яга. — Еще кой-какую мелкую сошку. А эта сладкая парочка нам не попадалась.

— Упустили, значит?! — ухмыльнулся я.

— Выходит, что так, — согласилась бабка. — А ты-то чему радуешься?

— Есть повод, — не вдаваясь в подробности, сообщил я. А сам аж слегка надулся от гордости.

Выходит, не зря терпел издевательства Логопеда, скрывая правду о происшедших со мной событиях. Раз Кощей и его приятель сумели ускользнуть, вэчекисты еще не знают, кто украл Белку, а главное — где следует ее искать. Таким образом, мне надо лишь остаться наедине с Иваном и сообщить ему эту важнейшую информацию. Доверить ее Бабе-яге я пока что не решался. К сожалению, самого Ивана волновали сейчас совсем другие вещи.

— Ребята, — обратился он к егерю и Счастливчику. — Никто из вас случайно не видел, Серому и Василисе удалось уйти?

— Ты о чем?

— А где они вообще? — обратился я к Ивану.

— Услышав про побег, — объяснил он, — мы поняли, что больше ждать нельзя. Поэтому и устроили всю эту свалку возле изолятора. Вышибли дверь, после чего Василиса в виде лягушки и Серый пошли в одну сторону, а мы рванули в другую.

— В виде козлят! — съязвила Яга.

— К счастью, нет, — улыбнулся Иван. — Хотя, если бы не ваше вмешательство, полагаю, нас, наверное, превратили бы. Впрочем, мы шли на это сознательно…

Я удивленно поднял брови, и Иван пояснил:

— Нам надо было отвлечь внимание от Серого и Василисы. Они должны найти возможность связаться с нашим шефом. Все зашло очень далеко, и, увы, без его помощи уже вряд ли исправится. А руководство твоей новой знакомой явно не спешит его информировать.

— Слышь, Ванька, кончай! — вдруг ни с того ни с сего вспылила Баба-яга. — Это, конечно, хорошо, что ты теперь весь такой из себя интеллигент, но, может, начнем уже общаться как люди?!

— Я пытаюсь!

— Ничего ты не пытаешься! До сих пор мне простить не можешь, что я на «вэчеку» работать стала. А что прикажешь делать? У меня избушка на поселении чуть не живьем гнить начала. Стены древоточцы погрызли, крышу кислотными дождями разъедает, по ножкам куриным фурункулы пошли. Мне-то, старой, тоже несладко пришлось. Но она ведь последняя из своего роду-племени. А вы — защитнички фиговы — обо всем с вэчекистами договорились, территории поделили и носа к нам не кажете. Ну и что мне, мил друг Ивашка, оставалось?

— Арина Родионовна, — сдержанно ответил Иван, — я вам не судья. Что сделали, то сделали, но нынешние ваши поступки… Вы что же, думаете, Алихан не рассказал нам, как вы прикидывались перед ним и Львом несчастной политзаключенной? Или вы станете утверждать, что не доложили своему начальству о том, что два младших сотрудника Общества пренебрегли своими обязанностями и не попытались взять вас под стражу для дальнейшей передачи властям?

— Нет, Ванька! Не стану! Все как есть доложила! — мрачно призналась Арина Родионовна. — В том числе и то, что ты этого несмышленыша безо всякой подготовки на «ту сторону» взял. Ты уже не тот «дурак», что раньше. Сам должен понимать — нельзя было этого делать!

— А про Белку тоже вы им рассказали? — не выдержал я.

— А то кто же?! — вздохнула старуха.

— В таком случае зачем же вы помешали меня допрашивать? Вия прогнали, Логопеда усыпили, стольких санитаров козлами сделали?

— Хороший вопрос! — поддержал меня Иван. — Только не надо нас убеждать, что вы настолько прониклись симпатией к этому юноше, что вновь поставили себя вне закона. Признайтесь лучше, это еще одна из секретных операций, которые так любят в вашей конторе?

— Насчет моих симпатий не тебе, Ванюша, судить! Ежели б не они, ты уж и сам давным-давно сгинул бы. Или напомнить? И ты, Левушка, не серчай. Ведь и впрямь по нраву ты мне пришелся, хоть и ума у тебя немного, и неудачник ты порченый. Однако спасла я тебя все ж не поэтому.

— Тогда почему?

— А вот почему! — ответила старуха и снова, как недавно перед Логопедом, заголила перед нами свое запястье.

На этот раз ничто не помешало мне рассмотреть охватывавший руку Бабы-яги браслет. Собственно, и разглядывать там было особо нечего. Руку старухи охватывала простенького плетения цепочка, с двух сторон крепящаяся к золотому овалу, рассеченному посередине черной зигзагообразной линией. Короче говоря, примитивная бижутерия. Того же мнения, судя по выражению их лиц, придерживались и Хан с Дмитрием. Но не Иван. На него браслет старухи произвел такое же впечатление, как появление Командора на донну Анну.

— Не может быть! Не верю! Кого? — воскликнул он, хватая Арину Родионовну за руку.

— Всех! — неожиданно испуганным голосом ответила та.

— У них что, совсем крыша съехала?!

— Совсем, Ваня! Ей-богу, совсем!

— Мы должны их остановить! — тоном супергероя, узнавшего о новых планах мирового зла, заявил Иван.

— Если сумеем, — тихонько ответила бабка и добавила: — Теперь веришь, что я навсегда от них ушла?

— Верю! — без лишних раздумий ответил Дурак, и по тому, как он это сказал, я почувствовал, что Ивану и самому очень хотелось, чтобы старуха действительно оказалась честной Бабой-ягой, а не лживым агентом спецслужб.

— Тогда садимся, — объявила Арина Родионовна.

— Зачем?

— А ты что, собрался в Переход прямо с ковра прыгать?

Старуха лихо направила наш летательный аппарат вниз, и через мгновение зависла над небольшой полянкой, окруженной густым смешанным лесом.

— Что-то я не в курсе того, что здесь хоть один Переход есть, — снова начал сомневаться в Бабе-яге Иван.

— Ты-то ладно. Главное, что и вэчекисты не в курсе, — с широкой ухмылкой ответила бабка, перебираясь с ковра на твердую землю. — Мне его одна кикимора с Лихой пади открыла. Только она с подружками про него и знает.

— Не пойму я тебя, Яга, — нахмурился Иван. — То ты верно своим хозяевам служишь, то незаконное волшебство покрываешь.

— Во-первых, служила! — резко осадила старуха. — А во-вторых, никакого волшебства я не покрывала. Много ли кикиморы наколдуют. А вот не дать девкам на свиданку сбегать, это и впрямь изуверство какое-то. Понял?

— Понял, понял! — согласился Дурак, который явно смутился, узнав истинное назначение Перехода.

И тут его окликнул узбек:

— Иван-ага, — обратился к нашему начальнику Хан, — объясни, что происходит. Что на той стороне делать будем?

— Вот-вот, — поддержал его Счастливчик. — А то, я так понимаю, нам сейчас в бой, а с кем, не знаем.

— Извините, парни! — сурово сказал Дурак, окидывая нас прощальным отеческим взглядом. — Сегодня в бой идут одни старики!

Никакие уговоры не подействовали. Хотя мы устроили Ивану и Арине Родионовне настоящее показательное выступление а-ля плач Ярославны, не желающей отпускать князя Игоря. Однако князь, вернее Дурак, так и остался непреклонен, а Баба-яга и вовсе не вмешивалась в его разборки с подчиненными. Похоже, Дмитрий раньше всех понял тщетность наших попыток. Поэтому он просто уныло отошел в сторону и стал с равнодушным видом наблюдать за старухой, которая, бормоча себе что-то под нос, отсчитывала по несколько шагов то в одну, то в другую сторону, видимо пытаясь отыскать любовный портал сексуально не удовлетворенных кикимор. Зато узбек сделался просто сам не свой. Он вцепился Ивану в рукав и сбивчиво объяснял, что ему любой ценой надо попасть на «ту сторону».

— Зачем, Али?! — не выдержав, повысил на него голос наш в высшей степени сдержанный старший товарищ. — Что тебе там надо?

— Я слово дал! — объяснил узбек. — Честное слово защитника. Мне надо одно живое существо спасти!

— Тебе одно, а нам сотню! — строго сказал Дурак. — Пойми, тот браслет, который вы на Бабе-яге видели, это так называемое «Золотое яичко». А линия, начерченная поперек, означает «раскол», то есть лицензию на убийство любого волшебного существа. «Вэчекисты» давно искали благовидный предлог для того, чтобы извести обитателей поселений. Теперь он у них появился. Уничтожать будут всех и каждого, так что ваше присутствие мне попросту свяжет руки. Все понятно?

Было видно, что Хан, несмотря на объяснения начальника, просто не может согласиться с его аргументами. Однако Ивана это больше не интересовало. Он взялся за золотую цепочку своих карманных часов и потащил их наружу. Цепь оказалась необычно длинной — чуть ли не полтора метра. Да и сами часы были отнюдь не простыми. Иван откинул крышку, надавил на какую-то тайную кнопку, и гладкий золотой диск ощетинился короткими острыми шипами. Приведя таким образом свой хронометр в боевую готовность, Дурак стал раскручивать его на цепи, выписывая вокруг себя замысловатые сверкающие узоры, соприкосновение с которыми явно не сулило никому ничего хорошего.

— Иван Иванович, — окликнул я мастера часовых единоборств, пытаясь отвлечь его от эффектной тренировки. — Иван Иванович, мне надо с вами поговорить!

— Бесполезно, Лев! — с непривычной жесткостью в голосе ответил он. — Я уже все сказал.

— Вы — да! А я — нет!

Похоже, эти слова неожиданно разозлили моего единственного доброжелателя в Обществе. Он очередной раз крутанул цепью и, резко дернув ее к себе, направил хронометр прямо на меня. Сверкнув перед самым лицом, часы атакующей птицей рванулись вниз и вонзились в землю строго посередине между моими черными тапками. Покончив с этой демонстрацией своего раздражения, Иван сделал шаг ко мне и тихим, но внятным шепотом стал выговаривать все, что у него наболело:

— Вот что, Лев, прежде чем ты откроешь рот, я тоже тебе кое-что выскажу. Ценю твое желание принять участие в этой спасательной экспедиции, но, несмотря на все твои старания, стойкость и доброту, мне приходится признать: ты последний человек, с которым бы я хотел оказаться в критической ситуации. Прости, тебе неприятно это слышать, а мне неприятно это говорить. Но ты меня вынудил. Согласен, я сам предложил тебе войти в наше Общество. Я думал, что твоя врожденная способность попадать в неприятности может послужить нам на пользу. Однако все, что ты сделал на сегодняшний день, практически привело нас к катастрофе. ВЧК и Общество давно враждуют между собой. Мы — филантропы и романтики. Они — прагматики и реалисты. Мы готовы жертвовать собой, чтобы спасти любое магическое существо. Они видят в волшебстве лишь угрозу и опасность для обыденного мира. К счастью, кроме ВЧК, на земле существует еще несколько организаций, с которыми комиссии приходится считаться. Поэтому до сегодняшнего дня нам совместными усилиями удавалось ее сдерживать. Пропажа Белки сильно подорвала наши позиции. Но теперь, после того как сотрудник защитников нарушил правила обращения с магическими преступниками, способствовал массовому побегу из закрытого поселения и наконец совершил вооруженное нападение на работников ВЧК, у них просто развязаны руки. Я знаю, что все это ты сделал, так сказать, из лучших побуждений, но результат твоих неудач оказался попросту фатальным. Поэтому мне не остается ничего другого, как отправить тебя под присмотром ребят в Москву, где ты, надеюсь, не сможешь испортить ситуацию еще больше. Ну что, все еще хочешь попросить взять тебя с собой?

Я не ответил. Мне вообще нечего было сказать. Единственным, что вертелось у меня голове, был вопрос: «За что?» Но я скорее откусил бы себе язык, чем произнес эти слова вслух. Самым ужасным оказалось то, что где-то по большому счету Иван был прав. Конечно, я мог привести ему старый как мир аргумент: «Иван, ты сам Дурак!» — но сути бы это не изменило. Меня взяли на службу таким, каков я есть, чтобы мои неудачи принесли кому-нибудь пользу. Однако мне удалось выступить королем всех мировых обломов, и моя невезучесть перевесила все разнообразные качества и достоинства известных мне защитников. Так что, вполне естественно, что Иван больше не желал иметь со мной дела. Оставалась только одна проблема: когда я обращался к Дураку, мне вовсе не хотелось убеждать его взять меня с собой. Напротив, я просто хотел сообщить ему, что Кощей выпустил нашу Белку на той стороне. И именно там ее следует искать. Я попытался разлепить губы, но от всего услышанного у меня во рту разом пересохло, в голове помутилось, и я понял, что ничего внятного мне сейчас произнести не удастся. Поэтому просто повернулся к Ивану спиной и, шатаясь, побрел в сторону ковра. Там оказались Дима с Ханом.

— Не парься, братишка! — шепотом убеждал Счастливчик егеря. — Пусть уходят без нас. Я подглядел, где старуха свой Переход нашла. Сейчас они свалят, а мы потом нырнем туда же по-тихому, и айда следом!

Однако этим планам не суждено было осуществиться. Похоже, Иван весьма неплохо знал, на что способна юная поросль защитников.

— Ну все, парни! Счастливо! — напутствовал он нас, подходя к самолету.

— Счастливо, Иван Иваныч! — бодро попрощался с Дураком Счастливчик.

— До свидания, Иван-ага, — тихо сказал узбек.

Я же и вовсе промолчал, потому как стоило мне сейчас обратиться к Ивану, и не поймешь, чем все могло закончиться — я либо начал бы спорить с ним о своей роли в произошедших событиях, либо, чего доброго, попытался бы набить ему морду. Между тем что одно, что другое виделось весьма глупым. Впрочем, старинному сказочному герою было глубоко наплевать на мои сантименты. Как оказалось, его сейчас беспокоило иное.

— Хан, Дмитрий, — со строгими менторскими интонациями произнес он, — вы не поняли. «Счастливо» вовсе не означает, что вы можете прорастать тут, как два молодых дуба. Быстро полезайте на ковер.

— Зачем? — невинно поинтересовался Дмитрий.

— Затем, что вас Москва ждет! — все еще терпеливо, но явно более резко сказал Иван. — Столица нашей родины, порт пяти морей и пятидесяти четырех бассейнов. Ну?!

Последний окрик Ивана сделал свое дело. Хан и Дмитрий нахмурились, но все же выполнили приказ. Что касается меня, то я и так уже сидел на ковре, старательно отворачиваясь от обидевшего меня Ивана, чтобы, не дай бог, не встретиться с ним взглядом.

— Яга! — проорал Дурак в сторону зарослей, где старуха готовила к бою свою метлу, подвязывая к старому надежному древку новые свежесломанные прутья.

— Чего? — отозвалась Баба.

— У этой модели круиз-контроль есть?

— А как же?! Это же настоящий персидский самолет, а не китайская циновка какая-нибудь!

— Настроишь?

— А чего ж нет.

Старуха неторопливо подошла к ковру и по-деловому зажала между пальцами бахрому, прямо как доярка, прихватившая соски давно привыкшей к ней коровы.

— Ну куда их отправлять?

— Адрес нашего московского Дома знаешь?

— Это который на Малой Бронной?

— Да нет, — с досадой поморщился Иван. — Тот же сгорел. Новый. В Калашном переулке.

— Ладно. Дай сама гляну! — попросила бабка и приложила ко лбу склонившегося к ней Ивана серо-бежевую, изъеденную временем, трудами и чародейством ладонь.

Картина получилась, можно сказать, трогательная — «Баба-яга мерит вернувшемуся блудному сыну температуру». На самом же деле Арина Родионовна, вероятно, «скачала» из головы защитника необходимый зрительный образ. Во всяком случае, отняв ладонь, она быстренько навязала на бахроме ковра несколько узелков и объявила:

— Готово! Доберутся в сохранности, как стопки в поролоне.

— Спасибо! — поблагодарил бабку Иван, после чего обратился к Счастливчику: — Если Велес вернется в Дом раньше, чем до него доберутся Василиса с Серым, расскажешь все, что случилось. Пусть побеседует со Львом. И еще…

Здесь Дурак унизил меня окончательно. Бросив в мою сторону долгий пристальный взгляд, который я, как говорится, даже спиной почувствовал, он наклонился к самому уху Дмитрия и что-то ему зашептал. Счастливчик, похоже, ничуть не удивился такому проявлению абсолютно незаслуженного недоверия, а лишь несколько раз покивал, а когда Иван закончил говорить, пообещал:

— Да, конечно! Сделаю обязательно!

— Вот и молодец, — одобрил его старший товарищ и спросил у замаявшейся ждать, когда мы наконец распрощаемся, Бабы-яги: — Как их отправить?

— А дерни, деточка, за веревочку, ковер и стронется! — усмехнулась старуха и, взявшись за угловую тесемку бахромы, сказала: — Ну в добрый путь, касатики! Левка, Хан, не поминайте лихом. Авось, когда свидимся.

С этими словами Арина Родионовна действительно дернула за веревочку, и мы начали подъем вверх.

Глава девятнадцатая

Всех окружающих нас людей можно в той или иной степени представить как свидетелей наших успехов и провалов. При этом неудивительно, что компания первых нам гораздо приятнее, чем Общество вторых. Если же вы в состоянии благосклонно принимать кого-то вне зависимости от того, сколько раз и каким образом потерпели фиаско у него на глазах, радуйтесь — у вас есть настоящий близкий друг. Увы, ни Алихан, ни Дмитрий к числу таковых не относились. Поэтому отповедь, которую я получил от Ивана в их присутствии, вовсе не способствовала тому, чтобы получать удовольствие от нашего совместного путешествия. Даже несмотря на то, что парни вели себя довольно тактично, а именно — делали вид, будто ничего не произошло, мне совершенно не хотелось их видеть. Будь у меня выбор, я бы вообще свалил куда подальше. Однако совершать столь отчаянный шаг, находясь на высоте около пятидесяти метров, было несколько опрометчиво. Поэтому мне оставалось только продемонстрировать, что мои коллеги интересуют меня куда меньше, чем затейливый орнамент и прочие цветные хитросплетения, покрывающие поверхность нашего летательного аппарата. Счастливчик и егерь тоже не спешили нарушить мое искусственное одиночество, а были заняты каким-то важным разговором. Велся он опять-таки оскорбительным для меня шепотом. Но поскольку оба его участника никак не могли прийти к согласию, то отдельные слова все же прорывались наружу, правда, в основном в исполнении Дмитрия:

— Да не переживай ты так! — пытался он утешить своего друга. — Ежу понятно, что ты в этом не виноват!

«Конечно! — подумал про себя я. — Виноватым сегодня назначили меня!» И невольно прислушался, надеясь, что узбек все же найдет пару слов в мою защиту. Однако ничего подобного не случилось. То есть я так и не услышал, что именно сказал егерь Счастливчику, однако реакция последнего говорила сама за себя:

— Вот именно! — поддержал он узбека. — Самая что ни на есть лживая гадина. И не фиг ради таких подставляться!

Это было уже слишком. Четыре дня провели мы с Ханом на «той стороне», делили вместе кров Бабы-яги и горчицу с моего куска самобранки, тонули в Реке времени и спасались от гневного Куберы, и после всего этого он позволил говорить обо мне такое… Я буквально задохнулся от ярости. Мне было уже наплевать, что мое поведение свидетельствует о том, будто я подслушал чужой разговор, а вся наша троица висит в небе на тряпичном пятачке три на четыре и под ним простирается пропасть размером с семнадцатиэтажный дом. Сейчас меня волновало только одно: эти двое должны были во что бы то ни стало заткнуться.

— Вот, оказывается, как! — взревел я, вскакивая на четвереньки и бросаясь с кулаками на своих обидчиков. — Ну давайте, подходите по одному. Посмотрим сейчас, кто из нас лживая гадина.

— Лев, ты чего? — поднял на меня округлившиеся от изумления глаза Счастливчик и сразу же получил по своей симпатичной мордашке.

— Лева, не надо! — завопил узбек, наконец-то продемонстрировав свою истинную трусливую сущность.

Но не тут-то было.

— Значит, я один во всем виноват? Один?! — раз за разом вырывался из моего горла протест по поводу незаслуженно полученного оскорбления, в то время как руки сами собой сгребли Хана за халат и трясли его из стороны в сторону.

— Ну хватит! — раздался сбоку злой голос Счастливчика, после чего мое ухо обожгло хлестким тяжелым ударом.

Нанесен он тем не менее был явно не кулаком, а раскрытой ладонью. То есть по сути мне попросту дали мощную оплеуху. Но я не стал выяснять, с чего это Дмитрий решил сберечь мою физиономию от более тяжких увечий. В любом случае его слова задели меня за живое куда сильнее, чем мог это сделать самый огромный кулак. Поэтому в ответ на его пощечину я лишь зарычал, бросил егеря и перенес атаку на более сильного противника. Однако теперь Дима был уже готов к нападению. Конечно, малая площадь ковра и то, что все мы стояли на нем на коленях, не позволяли ему как следует уклоняться от моих беспорядочно наносимых ударов, но блоки он выставлял весьма успешно. А потом и вовсе улучил момент, чтобы предельно сократить дистанцию, лишив меня всякой возможности для мало-мальски серьезного замаха. Кончилось тем, что мы просто сцепились, как два борца в вольном стиле, и, сжав друг друга в отнюдь не дружеских объятьях, стали усердно хрустеть ребрами и позвоночниками. На моей стороне были преимущество в массе и обуявший меня праведный гнев. На стороне Дмитрия — техника, прекрасная физическая форма и способность соображать здраво. Тем не менее в ходе наших страстных обжиманий ни он, ни я не могли склонить чашу весов в свою сторону. В результате, если мы к чему и приблизились, то это была вовсе не победа, а исключительно край продолжающего свой полет ковра. Вдруг у меня ни с того ни с сего кончился воздух. В ушах зашумело, в глазах побежали темные круги, а в голове пронеслась последняя злобная мысль: узбек, несмотря ни на что, еще поплатится за свое вероломство и тот стальной зажим, который применил ко мне, пока я пытался побороть Дмитрия.

Придя в себя, я почувствовал, что все еще нахожусь на ковре, а сам ковер по-прежнему находится в полете. Открыл глаза, сел и увидел Хана, который зачем-то прижимался ухом к груди вытянувшегося рядом Счастливчика. Заметив, что я очнулся, Хан злобно сверкнул своими узкими глазками и прошипел:

— Что ты с ним сделал?!

— Да пошел ты! — вяло огрызнулся я, не вполне понимая, чего он от меня хочет.

— Сам пошел! — заорал Хан. — Какой ишак тебя укусил?! Что ты на нас набросился?!

— А ты не догадываешься?! Кто меня тут с грязью смешивал? Скажешь, не вы?!

— Да мы вообще о тебе не разговаривали!

Это было уже наглостью. Возможно, у защитников и имелись основания считать меня неудачником, но уж кто-кто, а Хан мог убедиться, что дураком я не был.

— В таком случае, может, объяснишь, кого ты назвал лживой гадиной? — намеренно сделав акцент на двух последних словах, спросил я и почувствовал, как во мне снова вскипает поутихшая было ненависть.

— Я так никого не называл, — глядя мне прямо в глаза, твердо ответил узбек. — Это Дима. Сказано было — не про тебя!

— А про кого же тогда?

— Про Шит!

— Шит?

Это было самое время, чтобы схватиться за голову. За всеми нашими приключениями я и думать забыл о Кубериной очковой собственности, которая и впрямь была самой настоящей гадиной.

— Секунду! — встряхнув все еще мутной головой, обратился я к егерю. — А с какого перепуга вы ее вообще обсуждали?

— Как с какого? — удивился узбек, и теперь уже в его голосе появились строгие нотки. — Ты что, забыл? Я ей защиту пообещал, и ты, кстати, тоже.

С последним утверждением я мог бы, конечно, и поспорить. Лично я никаких обязательств перед коброй на себя не брал. Но насчет себя егерь говорил чистую правду.

— Постой, так ты про это данное слово с Иваном разговаривал? — вспомнил я.

— Конечно! Кстати, ты как хочешь, а я и сейчас собираюсь его сдержать.

Наконец-то все встало на свои места. В том числе и то, что я снова чувствовал себя идиотом.

— Хан, прости! Я просто не так вас понял. Честное слово! Сейчас Дима очнется, я и перед ним извинюсь.

— Не очнется, — печально сказал узбек. — Он так уже два часа лежит.

— Ого! — только сейчас до моей головы дошло, как добросовестно вырубил меня егерь. — А почему?

— Это тебя надо спросить! — мрачно заметил он. — Думаешь, с чего я тебя душить стал? Увидел, что у Димки глаза закатываются, тогда уж решился. Жаль. Надо было раньше тебя остудить.

— Пожалуй, — искренне согласился я. — Но он хоть живой?

— Пульс есть и дышит. А в остальном… — узбек печально покачал головой, озабоченно взглянув на тело друга.

Я тут же почувствовал себя самой что ни на есть распоследней скотиной.

— Ладно. Дай мне тоже на него глянуть! — сказал, вставая на колени и перемещаясь поближе к несчастной жертве моей, как выяснилось, совершенно необоснованной ярости.

— Гляди! — не стал возражать Хан, нехотя уступая место около тела друга.

Я привстал над Счастливчиком и хотел открыть ему одно веко, но не успел: непонятно отчего и как ворс нашего ковра сделался невероятно жестким и прямо-таки впился мне в ногу. Судя по раздавшимся сбоку узбекским ругательствам, самолету удалось привлечь и внимание моего товарища.

— Хан, что происходит?

Вместо ответа егерь озадаченно ткнул пальцем прямо перед собой. Затейливый персидский узор ковра извивался, сплетаясь во что-то пока непонятное, но тем не менее настораживающее. Зрелище было красивое, завораживало и смутно походило на анимацию виденного мной когда-то компьютерного скринсейвера. Любоваться им можно было бы до бесконечности, если бы вдруг до нас с Ханом практически одновременно не дошло, что мы разглядываем не просто живую картинку, а надпись, сделанную на родном русском языке, причудливым образом стилизованном под арабскую вязь. Текст, возникший на поверхности летательного аппарата, гласил: «Внимание! Наш ковер-самолет входит в густонаселенную область. Просьба застегнуть привязные ремни и приготовиться к переходу в режим стелс!»

— О чем это он? — мигом насторожившись, обратился я к узбеку, на что тот смог всего лишь пожать плечами.

Впрочем, вскоре все прояснилось само собой. Я бы даже сказал, стало абсолютно прозрачным. Прежде всего это относилось к самому ковру. Сначала он как бы слегка вылинял, словно его вопреки всем рекламным советам постирали в хлорном отбеливателе. А потом сквозь плотную ткань и вовсе стала проглядывать земля, а вместе с ней и многочисленные крыши проносящихся под нами московских пригородов. Возможно, кому-то такое улучшение обзора и доставило бы удовольствие, но только не мне. Моя доселе загнанная в подкорку высотобоязнь снова попыталась прорваться наружу, и неизвестно, к чему бы это привело, если бы не упомянутая в предупреждении ковра страховка. Конечно, привязными ремнями ее можно было назвать весьма условно. Опутавшие меня, Алихана и Дмитрия нити больше походили на плотные густые волосы, как будто ковер решил повторить чудо святой Агнессы и мигом оброс длинными вьющимися локонами, в которых напрочь завязла вся наша компания. Впрочем, и эта поросль вслед за самим самолетом вскоре тоже сделалась почти полностью невидимой, равно как и мы сами. Теперь при взгляде на моих попутчиков я мог с трудом различить лишь некое марево, очень отдаленно напоминающее силуэты егеря и распластавшегося на ковре Счастливчика. Вероятно, применение к нам этого оптического фокуса было вполне разумным. В конце концов, не хватало еще, чтобы москвичи и гости столицы, случайно посмотрев на небо, увидели, как над ними проносится кусок отличного коврового покрытия с восседающими на нем тремя мужиками. И все же, каюсь, я предпочел бы лучше стать причиной чьего-то нервного расстройства, чем непрерывно испытывать панический ужас. Тем более что рожденный ползать, он только летать не может, а вот тошнить, извините, запросто. В чем мне, кстати, вскоре пришлось убедиться. Наш персидский гобелен — дай Бог счастья и здоровья тем, кто его соткал — резко сменил курс и решил продемонстрировать, что может почувствовать скромный обыватель, если его пинком под зад запустить вниз с американской горки, высота которой не уступает Останкинской телебашне. В тот миг, когда это произошло, я заорал так, как не снилось ни Николаю Баскову, ни жительнице Бразилии Франциске Рамос дос Сантос, которая пару лет назад разродилась младенцем, весившим более семи с половиной килограммов. Впрочем, если подумать здраво, в момент принятия родов эта достойная женщина почти наверняка была под наркозом. Мне же пришлось пережить наше пике, находясь в относительно трезвом уме и более-менее твердой памяти.

Единственным, хотя и незначительным утешением в этой ситуации можно было считать то, что при стремительном заходе на посадку мои мучения продлились не слишком долго. Я даже толком не успел сорвать голос, а ковер уже сам собой свернулся в прозрачный, начиненный нами рулет и в таком виде ухитрился вломиться в мансардное окно какого-то здания. Вероятно, после этого он сразу же перестал поддерживать функцию невидимости, либо же сказался перепад между ярким дневным светом и темнотой неизвестного чердака, но так или иначе я сразу почувствовал себя вдвое более незрячим, чем маршал Кутузов или, если хотите, адмирал Нельсон. Однако эта беда была уже не такой страшной, поскольку клаустрофобия — это та редкая напасть, которая не значится в списке моих достоинств. Тем не менее напоследок ковру все же удалось доставить мне еще одну небольшую радость. Не знаю уж почему, но для приземления на лестничную клетку он выбрал как раз ту свою часть, к которой был прижат я. Хлопнув моей тушкой о крайнюю ступеньку и амортизировав тем самым посадку Хана и Дмитрия, летучее полотнище легко развернулось и наконец затихло, предоставив нашей компании приходить в себя и пытаться понять, где же мы оказались. Впрочем, с этим мы разобрались быстрее всего. Спасибо Арине Родионовне и Ивану, они блестяще запрограммировали шнурковый автопилот персидского летательного аппарата. В результате он высадил нас прямо перед массивной дверью нашей штаб-квартиры.

Все еще пошатываясь после невольно выполненных нами кульбитов и пируэтов, мы с егерем ввалились в Дом Общества, волоча на ковре так и не пришедшего в сознание Дмитрия. Опустив на пол его отнюдь не легкое тело, Хан остановился посреди прихожей, посмотрел по сторонам, прислушался и разочарованно покачал головой.

— Ты чего? — поинтересовался я.

— Да так… Думал, может, кто раньше нас вернулся, — объяснил он.

— Кто, например? — удивился я, прекрасно понимая, что у отправившихся в побег Василисы и Серого в принципе не было шансов оказаться здесь раньше нас.

Мало того, насколько я понял из объяснения Ивана, еще не факт, что они вообще попытаются вернуться Домой.

— Лучше всего было бы застать шефа, — мечтательно вздохнул егерь, чем, признаться, меня изрядно озадачил.

Лично я просто по определению не выносил любое начальство. Вернее, само начальство очень быстро начинало на дух не принимать меня. Соответственно, и мое отношение ко всякого рода боссам оказывалось не лучше, чем у среднестатистического мужа к среднестатистической теще. Однако глава Общества был, вероятно, незаурядным человеком, во всяком случае, с точки зрения моего узбекского коллеги.

— Велес — совершенно особенный! — заявил Алихан. Видимо, абсолютно искренне, так как рядом не было никого, кто мог бы передать его боссу это подобострастное признание.

— Секундочку! — прервал я егеря. — Не тот ли это Велес, которого поминали Перун и Баба-яга?

— Он самый! — радостно подтвердил Хан.

— Не понял! Но если наш шеф — брат бога, то и сам тоже…

— Бог! — спокойно закончил за меня узбек.

— Не фигово, — отозвался я, пытаясь понять свое отношение к очередному сюрпризу в составе Общества.

Само присутствие древнего языческого божества в рядах защитников было не удивительно. В конце концов, я уже начал привыкать к тому, что каждый встречный-поперечный на моем новом магическом пути оказывался существом если не легендарным, то как минимум обладал какими-либо волшебными способностями. Однако тот факт, что, как выяснилось, я поступил на работу в подчинение к богу, меня все же смутил. Уж больно я ценю такую редкую в наши дни роскошь, как право на свое собственное мнение. А откуда ему, извините, взяться, если тобой, на минуточку, руководит настоящий живой бог? Как вообще можно строить дискуссию с небожителем? «Прошу прощения, уважаемый, но вы хоть и руководите, как бог, и свое дело знаете, как бог, но на данный момент вы абсолютно, божественно неправы!» Так, что ли?

Похоже, Хан сумел уловить охватившие меня сомнения и поспешил их по возможности развеять:

— Да ты не парься, Лев! — простодушно посоветовал он. — Он классный! Все знает. Все может. Был бы здесь, Димку бы на раз в чувство привел!

Всеведение и всемогущество Велеса на меня особого впечатления не произвели. На то уж он, простите, и бог. А вот оказание первой помощи пострадавшему от меня Счастливчику и впрямь показалось важным делом.

— Слушай! — поделился я с Ханом осенившей меня идеей. — А что, если его живой водой напоить?!

— Ну конечно! — радостно хлопнул в ладоши узбек и подарил мне взгляд, который свидетельствовал о том, что я мигом вырос в его глазах если и не до звания божества, то как минимум до уровня чукотского шамана, а то и ямайского колдуна вуду.

Волочить ковер с Дмитрием по узкому коридору нам было не с руки, поэтому мы оставили своего товарища в прихожей и вдвоем поспешили на кухню. Именно там, как я помнил, и находился кулер с живой водой. Алихан бежал впереди и так торопился, что едва не падал, то и дело путаясь в полах своего халата. Первым домчавшись до заветной двери, он стремглав ринулся внутрь и, подхватив со стола ближайшую чашку, мигом оказался у белой пластиковой колонки, в которую сверху была воткнута прозрачно-голубоватая бутыль со спасительной жидкостью. Однако наполнить свою посудину Хан не успел. Стоило ему протянуть руку к крану, как откуда-то из темного угла кухни на него метнулось гибкое и блестящее иссиня-черное чудовище.

— Берегись! — только и успел прокричать я, как монстр, одной лапой отбросив узбека в угол, словно ужаленный, развернулся в мою сторону и, совершив молниеносный прыжок, приземлился мне на грудь.

Несмотря на всю подвижность и грациозность, атаковавшее нас создание весило добрых сто пятьдесят, а то и все двести килограммов. Поэтому его торможение о мой тоже весьма немаленький организм все равно закончилось тем, что я рухнул на пол, да так и остался на нем, представляя собой объект пристального внимания двух вспыхнувших надо мной желтых не то фар, не то глаз.

— Нуте-с, что мы тут имеем! — потешно растягивая гласные, поинтересовался страшный зверь. — Никак, новичок?

— Он самый, Барс Мурзоевич! — раздался из глубины странно спокойный голос Хана. — Наш новый «облом». В смысле, это… «Знамя Провала».

— Как звать?

— Лев!

— Как, как?! — переспросило чудовище и вдруг начало мелко-мелко трястись, беззвучно разевая страшную, утыканную кривыми кинжалами зубов, пасть. — Это — лев?! А я тогда кто?

Продолжая совершать свои странные извивающиеся телодвижения, монстр отошел от меня в сторону, и я наконец-то смог его разглядеть, а заодно и оценить юмор ситуации. Оказалось, что на нас с Ханом совершил нападение огромный котище. Вернее, чуть ли не слон, но из породы кошачьих. Естественно, что мое имя его очень развеселило. Меня же пока радовало только одно. Судя по тому, что зверь и узбек, вероятнее всего, были знакомы и, кажется, даже находились в неплохих отношениях, я тоже мог расслабиться, а не опасаться, что меня ждет судьба Джерри, наконец-то угодившего на завтрак своему закадычному врагу Тому.

Так состоялось мое знакомство с еще одним членом Общества защиты волшебных животных, а именно с приснопамятным всем и каждому Котом Ученым — Барсом Мурзоевичем Васильевым-седьмым-младшим. Зверь был — само великолепие. Благородный, изящный, черный. С белой фрачной грудью, белыми перчатками на передних лапах и гольфами на задних. С самого начала нашего общения стало понятно, что Барс Мурзоевич является большим любителем шуток, забав и всяких розыгрышей. Собственно, и на егеря он вовсе не собирался набрасываться, а хотел подкрасться и тихонечко так поздороваться. Я на секунду представил, что было бы со мной, если бы, обернувшись на такое вот «здрасьте», мне пришлось уткнулся лицом в зубастую пасть подобного вида и размера, и задуманная котом шалость вовсе не показалась такой уж невинной. Но Хан, похоже, вовсе не собирался обижаться на своего развеселого сослуживца. Напротив, он искренне обрадовался его появлению.

— Слава Аллаху, с вами все в порядке! — весьма почтительно обратился он к коту-затейнику.

— Не то слово! — осклабился Барс Мурзоевич, заставив меня задуматься, а не мог ли Льюис Кэрролл когда-либо пересечься с этим усатым чудом и списать с него ту самую загадочно-знаменитую улыбку своего Чеширского кота?

— А что с вами случилось? — попытался узнать егерь причину пропажи Кота Ученого с его ответственного поста у Лукоморско-Битцевского дуба.

— Да чего только не случилось! — продолжая буквально каждой шерстинкой светиться от удовольствия, ответил кот. — Очень! Очень удачный мне выпал отпуск. Даром, что не в марте!

Последнее замечание Барс Мурзоевич сопроводил весьма красноречивым подмигиванием, справедливо рассчитывая на то, что мы с егерем поймем, о чем речь. Однако с пониманием вышла проблема. Даже я удивился тому, что котище каким-то образом отправился отдыхать, не поставив в известность никого из товарищей по Обществу. Хана же это и вовсе вывело из состояния равновесия. Поведение кота явно не вписывалось в его представление об устройстве и порядке вещей в окружающем мире, что немедленно отразилось на совершенно не по-азиатски живой физиономии.

— Ханчик, дружище! Ты что ж такой смурной? Ну так расскажи дяде Барсу, в чем дело!

— Чуть позже! — разом помрачнев, объявил узбек и, все же набрав в чашку живой воды, покинул кухню.

Кот явно задумался над странным, как ему показалось, поведением егеря и бросил на меня испытующий взгляд, который, казалось, спрашивал: «Молодой человек, может, вы мне подскажете, что тут происходит?» Увы, мне нечего было на это ответить, поэтому я предпочел убраться с кухни вслед за узбеком, предоставив Барсу Мурзоевичу самому разбираться со своими загадками.

Глава двадцатая

Войдя в прихожую, я застал невероятно трогательную сцену. Егерь в позе Даши Севастопольской, ухаживающей за смертельно раненным солдатом, сидел на полу, пристроив голову Дмитрия себе на колени, и пытался влить в Счастливчика хоть немного живой воды. К сожалению, пациент не давался. Челюсти Димы были сжаты плотнее, чем двери в поездах московского метрополитена. В результате узбек не столько поил своего друга, сколько размазывал живую воду по его щекам и подбородку. Особого вреда это, судя по всему, не приносило. Разве что светлая щетина на глазах поперла на скулы Счастливчика. Однако Хан стремился вовсе не изменить внешний вид приятеля, а, скорее, наоборот — исправить его внутреннее состояние.

Решив помочь узбеку, я подумал, что, кажется, знаю один не вполне добрый, зато действенный способ заставить Счастливчика открыть рот.

— Зажми ему ноздри, — посоветовал я егерю.

— Я уже пробовал, — ответил тот. — Но у меня рук не хватает. Чашку ставить приходится. А стоит ему нос отпустить, он сразу рот захлопывает.

— Ладно, — сказал я, присаживаясь рядом с Ханом на корточки. — Сейчас помогу.

— Ребята! — с неестественно мягкой, протяжной интонацией обратился к нам бесшумно возникший из глубины коридора кот. — А зачем вы мучаете нашего Димочку?

— Не мучаем, а пытаемся привести в чувство! — отрезал узбек и скомандовал: — Лев, зажимай ноздри.

— Ханчик, уймись! Ты что, сам не видишь, что с ним? — все так же мягко поинтересовался котище.

— Что? — с неподдельной надеждой в голосе спросил узбек.

— Спит он! Вот что! То есть вы, конечно, можете влить в него сколько угодно живой воды, но от этого, друзья, его сон никак не прервется, а просто станет более продолжительным и здоровым.

— Спит… — явно удивился егерь. — А я-то думал…

Хан не договорил, но его извиняющийся взгляд ясно дал понять, что раньше он считал меня виноватым в состоянии Дмитрия, а теперь просит за это прощения.

— Не знаю, Ханчик, что ты там думал, но здесь мы имеем дело с самой настоящей «Спящей красавицей».

Последние слова кота сразили меня так же остро и болезненно, как остеохондроз сражает спортсмена-тяжелоатлета. В то время, когда егерь испепелял Барса Мурзоевича за неуместную, как ему показалось, шутку, я быстро пробежался взглядом по собственному отражению в зеркале и тут же обнаружил причину приключившегося со Счастливчиком летаргического припадка. Примерно на уровне груди из моей куртки острием наружу торчало прорвавшее ткань костяное веретено. В мое оправдание могу сказать лишь то, что я и в мыслях не имел им в кого-нибудь тыкать. Просто взял у Арины Родионовны как символ того, что готов с нею сотрудничать, сунул во внутренний карман, обмотав для верности куском самобранки, и думать про него забыл. Однако во время нашей потасовки волшебное оружие вэчекистов каким-то образом вылезло наружу и сделало свое черное дело. Я немедленно рассказал Хану о своем печальном открытии, не скрыв и того факта, что понятия не имею, как нам пробудить Дмитрия.

— Ну это как раз просто! — подавив зевок, подал голос внимательно следивший за развитием событий кот. — Димочку надо просто поцеловать в губы.

Услышав рецепт спасения друга, Хан невольно побледнел. Посмотрев на безмятежно спящего, причмокивающего во сне Счастливчика, он попробовал было склониться к его губам, но в нашем присутствии сделать это оказалось не так просто.

— Пожалуйста, не надо ему об этом рассказывать… И вообще никому! — с мученической интонацией в голосе попросил нас узбек и, собравшись с духом, впился поцелуем в рот Дмитрия.

Глядя на эту сцену, я подумал, что Хан все же очень хороший друг. То есть в моей жизни, конечно, тоже имеется пара человек, здоровье и благополучие которых для меня дороже предпочтений, связанных с моей сексуальной ориентацией. И все же я искренне надеюсь, что причуды судьбы никогда не заставят меня целоваться в губы с этими, безусловно, прекрасными особями мужского пола. В то же время бессердечному коту разворачивающееся перед нашими глазами зрелище не только не показалось достойным уважения. Напротив, Барс Мурзоевич снова мелко затрясся, самым гнусным и бесцеремонным образом нагло захихикал. Наконец он не выдержал и стал заливаться в голос:

— Ой, Ханчик! Ой, душа моя! Ну ты просто прелесть! — повизгивал кот, что, признаться, довольно плохо вязалось с его колоссальными размерами. — Ну чему? Чему тебя в ЗВШ учат, а? Чьи поцелуи обладают волшебно-целительной силой, а?

Этот вопрос заставил Хана скривиться, как будто заказанный им «настоящий узбекский плов» оказался сделанным из свинины.

— Я жду, курсант! — продолжал подначивать моего товарища Барс Мурзоевич.

Что удивительно, Хан и не думал выражать по этому поводу каких-либо протестов.

— Волшебно-целительной силой обладают поцелуи сказочных принцев, царевичей и иногда рыцарей благородного происхождения! — отрапортовал егерь, будто и впрямь находился на экзамене.

— Верно, Ханчик! Верно, дружочек! — вроде бы уже без издевки принял ответ узбека ехидный котяра. — Когда все закончится, пойдешь в библиотеку и перечитаешь главу «РазОчаровывающие поцелуи». И имей в виду, я проверю! А теперь рассказывайте.

Переход от глумления над узбеком к последнему требованию кота оказался настолько резким, а голос животного зазвучал настолько строго и по-деловому, что я вначале даже решил, будто в прихожую вошел кто-то еще. Однако перед нами сидел все тот же огромный кот. Только теперь он был весьма суров и предельно серьезен, если не сказать мрачен. А еще Барс Мурзоевич стал ритмично постукивать по полу своим роскошным, черным с белой опушкой на конце хвостом, что у всех котов, с которыми я имел дело ранее, свидетельствовало о крайней степени недовольства и раздражения.

Наш с Ханом рассказ затянулся весьма надолго, что неудивительно, учитывая, сколько событий мы пережили за одну неполную неделю. Начав свой допрос в прихожей, Барс Мурзоевич вскоре милостиво позволил переместиться на кухню и даже подкормил нас кое-чем из рыбных деликатесов, которые он в качестве гостинцев припас для членов Общества. Признаюсь, что сперва я с большой опаской отнесся к съестным дарам своего нового волшебного знакомого. Причиной тому были и зловредная трапеза Куберы, и мнимое лекарство, подсунутое мне Логопедом. Однако, увидев, с каким энтузиазмом Хан уплетает копченого омуля, заедая его кусками вяленого муксуна и соленой нельмы, я решил, что подношение кота вполне достойно доверия. Барс Мурзоевич, кстати, тоже не преминул заглотить пару рыбьих тушек, оставив от них только чистенькие шипастые скелеты. Так что к концу нашего повествования описываемая сцена смотрелась уже не как доклад молодых сотрудников старшему товарищу, а как мирный обмен занимательными байками за щедро накрытым обеденным столом. Этому способствовало и то, что кот также счел нужным поделиться историей своего отпуска. Он не стал скрывать, что его самого также удивил тот факт, что ему была предоставлена целая неделя отдыха, причем в тот момент, когда практически весь состав российского отделения Общества отбыл в командировку. Но долгие годы службы — более ста лет, куда уж дольше — приучили ученого стражника не отказываться от таких подарков. Этот подход к делу был мне вполне понятен. Если руководящее указание обрекает вас на сверхурочную работу и прочие неприятности, то его почти наверняка никто не отменит. А вот если вас угораздит спросить: правильно ли вы все поняли насчет нежданно свалившейся премии или отгула? — то тут уж, как пить дать, окажется, что шеф имел в виду что-то совсем другое и, скорее всего, весьма для вас нежелательное.

— А вы не скажете, кто известил вас об отпуске? — осторожно спросил я, чувствуя, что ответ на этот вопрос может приоткрыть завесу, за которой все еще скрывался организатор похищения Белки.

— Ну вообще-то до сегодняшнего дня я думал, что Велес, — ответил явно озадаченный складывающейся картиной кот. — Правда, как я теперь понимаю, в этом тоже есть определенная странность.

— Какая? — подключился к разговору узбек, который, после того как мы не смогли разбудить Диму, вел себя весьма вяло.

— Он прислал мне кагана! — сообщил Барс Мурзоевич.

Судя по реакции егеря, я понял, что в этом событии было и впрямь что-то вопиющее. Но что именно?

— Видишь ли, Левчик! — начал кот, который, похоже, стал считать меня за своего, что немедленно сказалось в прибавлении к моему имени его любимого суффикса. — Каган у нас птичка, а я хоть и цивилизованный, но все ж таки кот.

— Скажете тоже — птичка! — неожиданно возмутился егерь. — Вещая птица! Редчайший вид! А вы только на моей памяти уже двоих съели!

— Да! Съел! — обиделся Барс Мурзоевич. — Но ведь не нарочно. Ты вот сам помнишь, как тяжело курить бросал? При том что курение — это всего-навсего привычка. А у меня инстинкт! Охотничий!

— Иными словами, вы и этого свидетеля слопали? — бесцеремонно прервал я перепалку кота с егерем.

— Свидетеля чего? — удивился зверь.

— Обвинения!

С этой формулировкой я, прямо скажем, погорячился, что сразу же стало ясно по тому, как сверкнули выдвинувшиеся из глубокого меха кошачьих лап кривые когти.

— Левчик, — чуть ли не мурлыкая, обратился ко мне Барс Мурзоевич, однако обманчиво сладкие переливы его голоса прозвучали пострашнее иного рычания. — А ты уверен, что вышел ростом меня обвинять?

— Барс Мурзоевич, он не хотел! — неожиданно поспешил встать на мою защиту Алихан. — Вы же сами слышали, сколько ему за последнее время испытать довелось, видимо, еще не оправился, не подумал толком…

— Сами вы не подумали! — обиделся я. — Лучше сопоставьте факты! Большая часть защитников отправляется в командировку. В тот же момент вам, Барс Мурзоевич, ни с того ни с сего дают неделю отпуска. Точнее, как теперь выясняется, вас попросту спроваживают от дуба, чтобы без помех похитить Кощееву смерть. Сразу после этого Кощей нападает на нашу слабо защищенную штаб-квартиру. Причем делает это, во-первых, не по своей воле, а во-вторых, при помощи меча-кладенца, который до тех пор хранился на нашем складе.

— Ханчик, ты хочешь что-то сказать? — спросил Барс Мурзоевич узбека, который мрачнел с каждым произнесенным мной словом.

— Дом был хорошо защищен! — сурово заявил егерь.

Я уже собрался возразить, что похищение Белки говорит об обратном, однако кот меня опередил:

— Хорошо-то хорошо, но, видимо, недостаточно! Тем более что Левчик говорит не об этом, а о том, что кто-то организовал все происшедшее, так сказать, изнутри.

— Совершенно верно! — обрадовался я неожиданной поддержке хоть и хвостатого, но тем не менее ученого собеседника.

— Не может быть! — взвился Алихан. — Барс Мурзоевич, ну Лев-то, понятно, человек новый, но вы же всех наших знаете…

— Знаю, Ханчик, знаю… — задумчиво протянул кот и, зажмурившись, сладко потянулся.

Егерь сразу же, торжествуя, взглянул на меня, расценив зевок мохнатого ветерана Общества как знак полной уверенности в каждом из его членов. Мне же, наоборот, показалось, что если бы Барс Мурзоевич закончил предложение, оно бы звучало так: «В том числе, Ханчик, я знаю о них много такого, что тебе не понравится!» Как оказалось, я не ошибся.

— Ребятки, давайте уточним кое-какие детали, — после небольшой паузы обратился к нам кот. — Как выглядели орехи, которые вы нашли в беличьей кладовой?

— Вот так! — буркнул узбек и сунул под нос стражу дуба свой небольшой коричневый кулак.

Несмотря на грубость этого жеста, ответ можно было считать исчерпывающим. И размер, и форма, и даже цвет найденного нами сокровища по виду вполне совпадали с кулачком егеря.

— А что насчет скорлупы? — продолжил допытываться Васильев-младший. — Прочная?

Я вспомнил сильнейший удар, которым мы разбили орех о дерево.

— Прочнее не бывает! Даже не представляю, как Белка с ними справляется. Разве что у нее вставная челюсть из победита.

— Да нет, — усмехнулся кот. — Зубки у нее вполне натуральные. Просто свои орехи она разгрызает свежими, а тем, которые вы нашли, похоже, был не один год.

— Постойте! — вмешался егерь. — Но ведь ее только сейчас похитили.

— Верно! — согласился Барс Мурзоевич. — И я, кажется, знаю почему!

Мы с Алиханом невольно подались вперед, словно наклон спины мог повлиять на улучшение нашего слуха. Кот явно заметил, какой эффект произвели на нас его слова, но, вместо того чтобы поделиться столь ценной информацией, вдруг занялся вылизыванием своей правой лапы. Учитывая размер конечности, процесс мог затянуться надолго. Однако зверя это не только не смущало, казалось, он, наоборот, смакует минуты терзающего нас нетерпения. «Ну же! Не томи!» — так и хотелось крикнуть мне. Но я чувствовал — понукать зверя абсолютно бесполезно. Барс Мурзоевич уже неоднократно демонстрировал любовь к театральным эффектам, и сейчас он не столько занимался гигиеной, сколько подготавливал публику к очередной сцене.

Наконец-то господин Васильев-седьмой-младший удостоил нас мимолетным взглядом и, видимо решив, что мы уже вполне дозрели, поднялся со своего места. Я едва не застонал. Дело в том, что сначала мне показалось, что кот в духе поведения остальных членов Общества откажется давать какие-либо пояснения по поводу своего открытия, просто выйдет за дверь. Как знать, возможно, если бы мы общались с ним один на один, он так бы и поступил. Однако, кроме меня, на кухне был еще и Хан, поэтому Барс Мурзоевич все же счел нужным рассказать нам то, что ему было известно:

— Орехам, которые вы нашли, скорее всего, чуть больше десяти лет. Я с самого начала удивился, когда ты, Левчик, сказал, что твой изумруд смог пробить Переход в Лысогорке. Камень, найденный всего неделю назад, да еще пролежавший большую часть этого времени в скорлупе, такой мощи накопить попросту не успел бы. Фейерверк, конечно, тоже мог бы выйти неслабый, и воронка бы осталась с бассейн «Москва». Да только большая яма — это еще не портал. Есть и еще одна причина, по которой до нынешних белочкиных кладовых вам было не добраться…

— Какая? — с видом пытливого ученика, изнывающего от жажды знаний, спросил узбек.

Вот только артист в Барсе Мурзоевиче оказался куда сильнее учителя. Вместо того чтобы поощрить слушателя за разумный вопрос, он прервал повествование и наградил егеря долгим укоризненным взглядом. Впрочем, несмотря на это, я был уверен, что страж дуба, скорее, играет, чем на самом деле сердится. Моя уверенность основывалась на том, что, знакомя нас со своими выкладками, он не стоял на месте, а зачем-то пытался ходить кругами, то и дело натыкаясь на кухонные столы и стулья. Далеко не сразу до меня дошло, что его круговые движения являются не прихотью, а всего лишь частью описанного Александром Сергеевичем ритуала: «Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит!» Иными словами, Кот Ученый действительно рассказывал нам сказку, а посему несмотря ни на что упорно пытался двигаться против часовой стрелки.

— Итак, причина! — продолжил Барс Мурзоевич свое повествование так же неожиданно, как до того прервал речь. — Исходя из вашего рассказа и предположив, что Кощей сообщил Левчику правду, я делаю вывод, что вы оказались на «той стороне» примерно на час позже нашего славного бухгалтера. Более того, вы попали практически в то же самое место, где выпустили Белку. Почему же ваши пути разошлись?

Кот снова выдержал паузу, на сей раз сделав вид, что ожидает ответа. Однако ни наученный горьким опытом егерь, ни я не рискнули перебивать рассказчика. Судя по мелькнувшей на морде зверя улыбке, он остался этим вполне доволен и не заставил нас долго ждать ответа на свой риторический вопрос:

— А произошло это потому, что вся ваша команда, высадившись на той стороне, немедленно пустилась в плавание по Реке времени. Таким образом, не только вы, уважаемые Ханчик и Левчик, но также и Василисочка с Дурачком и прочими защитничками просто физически не могли более пересечься с нашей милой Белочкой.

«Ну конечно!» — осенило меня. Белка попросту осталась в прошлом, и все добытые ею камни тоже. Открытие, подаренное нам котом, было столь существенным, что я даже потихоньку смирился с его уже надоевшей привычкой к уменьшительно-ласкательному «чка», «чик» и «чок». В конце концов, даже Эйнштейн, говорят, изрядно коверкал английский язык, и все же его лекции в Принстоне менее ценными от этого не стали. Что же касается лекции, которую читал нам Барс Мурзоевич, сейчас она представлялась мне даже более важной, чем общая теория относительности.

— Хорошо! А что же за орехи нашли мы с Неудачником? — снова вторгся в рассказ стража узбек, отчего кот приобрел такой несчастный вид, словно на его роскошный хвост наехал шеститонный гусеничный асфальтоукладчик. Впрочем, на сей раз это была всего лишь мимолетная гримаса, а не полноценное представление. Видимо, Барс Мирзоевич сделал скидку на плохое настроение егеря.

— Остатки прошлых запасов. Раз в десять лет Белочка получает лицензию на «сбор урожая». На самом деле название это не совсем точное, потому как сами орехи и находящиеся в них камни ей даром не нужны.

— Неужели?! — изумился я, пытаясь представить существо, которое откажется от дармовых драгоценных камней размером в тысячу карат и более.

— Можешь мне поверить, — снисходительно усмехнулся зверь. — Для Белочки эти камушки не более чем приданое. После того как она насобирает их достаточное количество, к ней начинают стекаться самцы, с одним из которых она вступает в счастливый, но кратковременный брак. Собственно, может, потому и счастливый, что кратковременный.

— Однако, — протянул я, удивляясь тому, как все причудливо устроено в волшебном мире.

На нашей стороне, насколько мне известно, все происходит как раз наоборот. Добрая половина женских особей ищет не материальные ценности, а самца, который может ими обеспечить. По крайней мере, на этом был основан мой собственный брак. Между тем егеря больше озаботил вопрос десятилетнего беличьего целибата.

— Бедная Белочка, — искренне пожалел он похищенную сослуживицу. — Теперь понимаю, отчего она всегда такая сердитая. Я бы тоже на стенку лез, если бы мой брачный сезон случался один раз в столько лет.

— Бедная — не то слово! — поддержал коллегу наш мохнатый учебник магической природы. — Тем более что на самом деле мужики ей нужны гораздо чаще.

— Так в чем же дело? — удивился я. — Отпускали бы ее периодически, и все! Или вам нравится иметь бухгалтера-стерву?

Похоже, насчет стервы я попал в точку. Барс Мурзоевич даже головой покачал при этом замечании. Видимо, было что вспомнить. Впрочем, развивать тему не стал, а просто объяснил, как сложилась нынешняя ситуация:

— До начала прошлого века все примерно так и было. Белочка наша тогда и моложе была, и любвеобильна, прямо скажем, не в меру. При этом на службе в Обществе она еще не состояла. Так что попросту заглядывала к нам, пропуск на «ту сторону» выправляла, и только ее и видели. Вот на этих своих адюльтерах она и погорела. Кто-то из беглых колдунов ее выследил, на привязь посадил и стал найденные ею камушки на черном рынке сбывать. Было это примерно в двадцатые годы. Время по стране, сами понимаете, смутное. Нас тоже, естественно, зацепило. А тут какая-то белка. Мы даже не сразу ее пропажу заметили. Спасибо Велесу — вот что значит бог — вовремя сообразил, что весь тогдашний всплеск колдовских бесчинств чем-то питаться должен. А уж после того, как мы у десятка оборотней камушки изъяли, все и вовсе на свои места встало. Правда, саму Белочку потом еще долго найти не могли. Собственно, в тот раз ее не мы, а вэчекисты вызволили. Нам же разве что удалось от срока ее отмазать — доказать, что не по своему злому умыслу действовала, а под давлением.

Суд это учел, но свободу ей в полной мере предоставлять отказался. Оно, в общем, и понятно. Выпустить зверя — дело нехитрое, а как проследить, чтобы он снова в беду не попал? Не всех же природа, как нас с Сереньким, наградила — кого клыками, а кого клыками и интеллектом.

Про интеллект кот сказал с таким пафосом и значением, что я не усомнился, речь он ведет именно о себе, а никак не о нашем завхозе и сослуживце. Интересно, какого мнения придерживается на этот счет сам Серый? Впрочем, волк был далеко, а Барс Мурзоевич рядом, так что дискуссия об умственном превосходстве одного над другим могла и подождать.

— И что же вы в результате решили? — задал вопрос узбек, напомнив мне, что не стоит по пустякам отвлекаться от такого важного рассказа.

— Решили не мы, а суд! — важно поправил егеря кот. — Белочке был предоставлен выбор: либо она отправляется под надзор ВЧК, либо к нам.

— И она, конечно, выбрала вас! — догадался я.

— Вовсе нет! — в очередной раз сумел удивить меня котяра. — Белочка была так благодарна вэчекистам за чудесное спасение, что предпочла оказаться под их защитой. Собственно, мы тоже не возражали. До тех пор пока однажды она не пришла в наш тогдашний Дом. Сам я этого явления не видел, но Дурачок говорил, что зрелище было душераздирающее. Рассказы тоже звучали страшно. Начать с того, что вэчекисты решили заставить Белку размножаться.

— Секундочку, — вставил я. — Но она как будто была и сама не прочь этим заняться…

— Без сомнения! — подтвердил Барс Мурзоевич. — Но, как и любое живое создание, Белочка предпочитала, чтобы это произошло естественно. Дело в том, что ее вид крайне редко приносит потомство. Это и понятно. Драгоценных камней никогда не бывает много, а если белки разыщут их все, то как вести половую жизнь? Таким образом, рождение новой беличьей самки практически означает весьма скорый конец для ее матери. Однако вэчекистов проблемы волшебной экологии не беспокоили. Наоборот, они хотели организовать чуть ли не промышленную добычу изумрудов с «той стороны». И для этого были готовы даже пойти на искусственное оплодотворение. В результате состоялся еще один суд, на котором Белочка выбрала в качестве опекунов уже нас. Впрочем, Волшебная комиссия также сказала на нем свое слово. Во-первых, Белочке было разрешено спариваться не чаще одного раза в течение десяти лет. Во-вторых, нас обязали ставить ВЧК в известность обо всех наших акциях, дабы обеспечить лучший контроль за безопасностью «той стороны» от «этой», а «этой» от «той». Иными словами, с этого и началась открытая конфронтация наших организаций.

Рассказ Барса Мурзоевича оставил во мне смутные ощущения. Будь я поклонником Фрейда, услышанное, возможно, было бы воспринято иначе. Но мне как-то претит мысль, что наши половые органы являются по совместительству и основной навигационной системой, которая определяет любое движение во времени и пространстве. Между тем история, поведанная котом, весьма напоминала романы Александра Дюма-отца, будучи чем-то вроде судьбоносного коктейля из секса, политики и вероломства. Для полноты сходства в нем не хватало разве что ярко выраженного благородного героя, но и он вряд ли смог бы исправить сложившуюся ситуацию.

— А сколько лет прошло с последнего… — я замялся, подыскивая нужное слово. — М-м… бракосочетания Белки?

— Почти одиннадцать!

Мы с Ханом удивленно переглянулись, словно проверяя, что произошло: оговорился кот, или мы сами ослышались?

— Все так, ребяточки! — отреагировал на наше смущение страж дуба. — Именно одиннадцать. У нас тут за последний год случилась пара-тройка проколов… Ханчик при последнем даже присутствовал…

Узбек выразительно покачал головой, что, вероятно, означало: «Так присутствовал, что до сих пор страшно!» — а я сразу вспомнил слова Ивана, которыми он встретил меня, когда я первый раз входил в Дом.

— Это вы случайно не про тот прокол говорите, когда вам фениксы предыдущий Дом сожгли?

— Если бы только Дом… — вздохнул кот. — Там по соседству еще и вещевой рынок оказался. Так они ему тоже последний день Помпеи устроили. Два дня полыхал. Хорошо еще, что менты все на криминальные разборки списали. Короче, натворили дел, а в результате нас чуть не закрыли. Спасло только то, что мы все-таки одна из старейших волшебных организаций. Тем не менее пришлось на время расследования большую часть операций прекратить, контролеров к себе допустить, половину питомника распустить.

— Барс-ага, а Белка-то тут при чем? — подал голос узбек.

— Белочка? Белочка, конечно, ни при чем! Но и ей дорогу на «ту сторону» временно закрыли. Велес попытался было вступиться. С инспекторами разговаривал, со следователями. Василисочка говорила, даже до судьи добрался. Но все впустую. Оно и понятно: как, спрашивается, может справиться какой-то древний бог с современной бюрократической системой?

— Таким образом, — попытался я сделать вывод на основе полученной от кота информации, — кто-то затеял большую магическую пакость. И для этого ждал очередного похода Белки по мужикам. Тогда ее можно было бы отследить, камни отнять и использовать по назначению.

— Хорошо рассуждаешь! Продолжай! — поддержал меня Васильев-седьмой-младший.

— Однако случилось нечто непредвиденное. А именно, Белке запретили визит на ту сторону и, вероятнее всего, надолго. В результате у злоумышленника не осталось другого выхода, как организовать похищение.

— Точно! — согласился кот. — Скорее всего, так дела и обстоят. Молодец, Левчик. Жму лапу.

— И кто же этот!.. — далее шла совершенно невоспроизводимая тирада на узбекском, в которой я, в силу службы в армии, разобрал пару слов, но перевод их за давностью лет забыл. Да он и не требовался. Понятно, что егеря интересовало имя гада, подложившего Обществу свинью, вернее укравшего у него Белку, но как раз этого-то мы по-прежнему и не знали.

Глава двадцать первая

Болтать с Барсом Мурзоевичем было весьма приятно. Я бы с удовольствием продолжил заниматься этим и дальше, но кот неожиданно свернул пошедшее по второму кругу гадание на тему: «Похитители белок — кто они? Личности. Цели. Задачи». Объявив нам с узбеком, что утро вечера мудренее, сказал, что ввиду критического положения спать мы останемся в штаб-квартире, более того, прямо здесь — на кухне. Хан не возражал. Да и я в общем-то тоже. Ждать меня никто не ждал. Рыбок, которых следовало бы покормить, или цветов, которые надо было полить, у меня не водилось. Зато они имелись в Обществе. Поэтому кот и егерь отправились проведать местный зверинец, а мне было велено помыть посуду и наконец перетащить из прихожей Дмитрия.

Счастливчик мирно дремал на ковре и, судя по безмятежному выражению лица, видел какие-то очень приятные сны. Это отчасти притупило мое чувство вины, вызванное тем, что я случайно ткнул его «Спящей красавицей». Более того, мне даже подумалось, что в этом инциденте тоже проявилось своеобразное везение Димы. Лежит себе, наслаждается заслуженным отдыхом, а мы тут сидим и гадаем, кто да зачем украл нашего бухгалтера-грызуна и чем все закончится. При этом самое печальное, что ни я, ни Хан, ни даже великий энциклопедический ум — Барс Мурзоевич — никак не можем повлиять на сложившуюся ситуацию.

Докантовав блаженно улыбающегося Дмитрия до кухни, я переключился на мытье чашек. Увы, это нехитрое занятие стало поводом к еще одному витку крайне неприятных размышлений. Мне в руки попался стакан в мельхиоровом подстаканнике, принадлежавший Ивану, что в свою очередь не могло не напомнить наш последний с ним разговор. Честно говоря, тогдашняя отповедь Дурака так сильно на меня подействовала, что я дал себе слово, добравшись до Москвы, немедленно расстаться с Обществом и забыть все происшедшее со мной, как страшный сон. Последующая драка на ковре, сумасшедшая посадка с пролетом через чердачное окно и встреча с Ученым Котом на какое-то время вытеснили из моей головы это решение. Однако теперь, сжимая в руке стакан своего обидчика, я пытался понять, а не будет ли правильнее всего послать к лешему все эти чудеса, опасности, а главное, людей, которые меня ни в грош не ставят, и вернуться к своей скромной деятельности ночного бомбилы. В конце концов, ну их, эти приключения. С развитием компьютерной графики магических превращений и на экране кинотеатров хватает. Зарплата в Обществе, правда, вкусная, но и без нее на кусок хлеба у меня заработать получится. На бутылку пива после работы — тоже. А самое существенное, что у себя в жигуле я снова стану таким же полноправным хозяином, как королева Елизавета в Букингемском дворце. Там мне не придется терпеть издевки женщины-лягушки, чей стервозный характер уже не раз наталкивал на мысль, откуда в русском языке взялся знаменитый оборот «жаба давит»! Там я не буду беспокоиться, что обо мне думает некий Иван, давным-давно переживший свои сказки, но так и не удосужившийся превратиться из дурака в царевича. Там мне не грозит ничье предательство, а самым большим обманом окажется попытка какого-нибудь наглого пассажира не заплатить за проезд. «Иными словами, не пора ли мне вернуться к нормальной жизни?» — спросил я самого себя и уже почти дал ответ, когда на кухню, шумно обсуждая какое-то происшествие, ввалились Барс Мурзоевич и Хан, несущий охапку одеял и спальных мешков.

— Левчик, — чуть ли не с порога заорал кот. — Ну ничего себе! Что ж ты, дружочек, о таких важных вещах умалчиваешь?

Я озадаченно посмотрел на зверя.

— Нет, он еще и не понимает! Ханчик, ты что там возишься? Иди сюда!

Егерь, который начал было расстилать на ковре одеяла, побросал их и направился к коту.

— Может, вы все же скажете, о чем я умолчал? — повысил я голос на кота, что было, конечно, результатом моих недавних рассуждений, а никак не его поведения.

— Скажу, скажу! — не обратив внимания на мой резкий тон, ответил Барс Мурзоевич и вытащил из буфета старинный угловатый штоф толстого зеленоватого стекла, до половины наполненный какой-то прозрачной жидкостью.

— Барс-ага наконец-то понял, что мы из Реки времени напились, — улыбаясь, сказал узбек.

— А как понял-то? — тихонько поинтересовался я у узбека, пользуясь тем, что зверь отвлекся, занимаясь какими-то своими делами.

— Когда корм задавали, меня одна зверюга за руку хватануть хотела. Пришлось ускориться.

— Ах вот оно что! — наконец сообразил я, почему Барс Мурзоевич заинтересовался нашими приключениями на водах «той стороны».

Тем временем кот весьма ловко выдернул когтями из штофа притертую стеклянную пробку, после чего щедро полил свою правую лапу водкой. О том, что это был именно русский народный напиток, я немедленно догадался по характерному запаху, поплывшему по кухне от кошачьего меха.

— Ну-с, ребятки, — почти ласково обратился к нам Барс Мурзоевич, — кто первый будет сдавать анализы?

— Давайте я, — предложил узбек, протягивая коту руку.

Похоже, егеря ничуть не страшила предстоящая вивисекция.

— Я аккуратно, — пообещал зверь и неуловимым движением огромного когтя кольнул моего приятеля в палец.

Смотрелось это, прямо скажем, жутковато. С тем же успехом анализ крови можно было брать при помощи остро отточенной косы или шашлычного шампура. Однако пришлось отдать должное коту, он виртуозно умел управляться с подаренным ему природой арсеналом холодного оружия. Порез, а вернее, даже не порез, а всего-навсего сочащийся кровью прокол на пальце Али, был весьма и весьма малых размеров.

— Отлично! — подвел Барс Мурзоевич итог первой части операции. — Левочка, теперь ты.

После того как и мой палец окропился красным, Васильев-младший показал нам с узбеком на аккуратненький домик настенных часов с кукушкой, висевший с правой стороны от буфета:

— А сейчас, ребяточки, — попросил кот, — каждый по очереди капнет немного своей кровушки на крышу. Вперед.

Первым к часам направился опять-таки Хан.

— Куда капать-то? — уточнил он, взобравшись на стул и поднеся окровавленный палец к часам.

— В трубу! — ответил Барс Мурзоевич, внимательно наблюдая за действиями егеря.

Алихан кивнул и стряхнул каплю крови в торчащую из крыши ходиков имитацию печной трубы. Эффект оказался весьма впечатляющим. Домик затрясло, будто внутрь попала не кровь, а как минимум парочка светошумовых гранат. После чего стрелки стали стремительно вращаться по циферблату. Но вдруг они остановились, и в верхней части ходиков открылась малюсенькая дверца, из которой, как ошпаренный мужик из бани, вылетела обалдевшая кукушка.

— Ку-ку-ку-ку-ку-ку! — непрерывно орала сбрендившая механическая птичка, снуя взад и вперед, словно ее привязали к затвору стреляющего длинными очередями пулемета.

— С ума сойти! — воскликнул Барс Мурзоевич, наблюдая за мучениями несчастной кукушки. — Ханчик, дружочек, сколько же ты времени-то напился?!

Вопрос был явно риторическим, поэтому узбек не стал на него отвечать, а просто слез со стула, уступая мне место около часов. Я полез наверх. На сей раз капать в трубу не имело смысла. Обессилившее пернатое создание и так осталось снаружи ходиков, безвольно обвиснув на своем шестке. Когда я поднес руку, оно обреченно подняло глаза к моему пальцу, с тоской следя за сползающей каплей крови.

— Ну что медлим, Левчик? — нетерпеливо полюбопытствовал Кот Ученый, отчего мне показалось, что он не столько интересуется процентным содержанием времени в моем организме, сколько, согласно своей кошачьей природе, хочет еще раз полюбоваться тем, как будет трепыхаться бедная кукушка.

Если это и было правдой, то в моем случае Барса Мурзоевича постигло горькое разочарование. Вопреки ожиданиям моя кровь не произвела на птичку никакого впечатления. Получив ее порцию на голову, механическое пернатое даже не вздрогнуло.

— Завод кончился? — поинтересовался узбек.

— Кончился! — подтвердил Васильев-младший. — У Левчика.

Как ни странно, эта информация меня огорчила. Только-только я освоился с тем, что теперь обладаю некими магическими возможностями, как оказалось, что они уже напрочь выветрились из моего организма.

— Не переживай! — подбодрил меня кот. — Дольше проживешь.

— А я? — насторожился егерь.

— А ты меньше, — разведя лапами, сообщил Хану Васильев-младший.

На том нам с егерем и было предложено располагаться на ночлег.

— А вы как же? — поинтересовался я, будучи почти уверен, что Кот Ученый возложит на себя охрану нашего с Али сна.

В принципе меня это больше чем устраивало. В конце концов, кому как не матерому ночному хищнику стоять на страже, пока мы, простые смертные, будем восстанавливать силы, подорванные бесконечными магическими приключениями.

— Я на пост! — с легким оттенком сожаления в голосе подтвердил мои предположения Барс Мурзоевич.

— Может, по очереди? — предложил Хан.

— Да, действительно! Давайте так: первые два часа вы, потом я, потом Хан, или наоборот!

Я почти не сомневался в том, что кот откажется от нашего предложения. Однако воспитание не позволяло мне просто так завалиться спать, хотя бы не попытавшись взять на себя часть хлопотных обязанностей по обеспечению общей безопасности, тем более после того, как узбек первым высказался на эту тему.

— Так и поступим! — неожиданно согласился с нашей инициативой Васильев-младший. — Только чередоваться будете вы вдвоем!

— Как вдвоем!? — чуть ли не хором спросили мы с узбеком.

— Очень просто, — ухмыльнулся кот. — Мой пост — на цепи, у дуба. А вы здесь дежурьте! Утром зайду!

Не знаю почему, но у меня возникло ощущение, что нас с Ханом ловко провели. Узбек, видимо, придерживался того же мнения, так как попытался напомнить Васильеву-младшему, что главное сокровище Битцевского дерева, а именно яйцо с Кощеевой смертью, уже украдено.

— Да неужели? — ехидно поинтересовался кот. — А десяток килограммов золота, значит, не в счет? И, вообще, ребятки, не вам рассуждать, что там подлежит моей охране, что нет.

С тем довольный собой зверь покинул кухню, оставив нас с Ханом недоуменно хлопать друг на друга глазами. Впрочем, хлопать — пожалуй, было сильно сказано. Лично мои глаза уже явственно слипались, словно каждое из век густо смазали ПВА или чем покрепче. Узбек выглядел немногим бодрее, и тем не менее он великодушно попытался взять на себя первую часть ночного бдения. Однако не мог же я позволить своему напарнику проявить большее благородство, чем то, каким обладал я сам! В результате мы стали бросать жребий. Сперва я предложил сделать это по-простому — на кулаках, но после того как мы с Ханом дважды выбросили по «камню», а на третий раз оба выкинули «ножницы», было решено воспользоваться монеткой. Узбек не возражал, но предупредил, что денег у него нет вообще. У меня с мелочью тоже оказалось негусто. Более того, самой крупной завалявшейся в моем кошельке монеткой оказались жалкие потускневшие пятьдесят копеек. Впрочем, проблемой была не сама мизерная сумма, а то, что будучи подброшенным, малюсенький металлический кружочек мгновенно исчез из нашего поля зрения, и о том, что он где-то приземлился, мы могли судить лишь по затихшему где-то в глубине темной кухни звяканью. Поняв, что искать капризную денежку бесполезно, я наконец смирился и сказал, что готов спать первым, после чего завалился под бок посапывающему на ковре Счастливчику и через мгновение отключился.

Увы, сморивший меня сон выдался чрезвычайно беспокойным. Я вообще редко вижу сны. Но в этот раз меня, похоже, все-таки посетил Оле-Лукойе, однако крутил он надо мной не цветной зонтик и даже не черный, а некий зонтичный и, без сомнений, галлюциногенный гриб.

Сперва мне снилось, что пол кухни раскачивается и виляет подо мной из стороны в сторону, будто кто-то запустил штаб-квартиру Общества по рельсам невероятных по размерам американских горок. Впрочем, подобные шалости моего вестибулярного аппарата, вероятнее всего, объяснялись недавними полетами на ковре. Зато потом мне привиделся настоящий ночной кошмар, а точнее, недавний допрос в кабинете Логопеда.

— Признавайся! — требовал злобный врач. — Где ты спрятал беличьи изумруды?

— Нигде! — отвечал я. — Нет у меня никаких изумрудов.

— А вот это мы сейчас проверим! — шипел мне в лицо Логопед.

После чего я вдруг понял, что шипит вовсе даже и не он, а баллончик с сывороткой правды имени Пиноккио, направленный мне прямо в лицо. Клубы едкой аэрозольной жидкости заполнили ноздри и глаза, а когда я прочихался, прокашлялся и стер слезы, передо мной вместо Логопеда оказался Вий, странным образом напоминающий мою бывшую жену. Рядом с виеподобной любимой хлопотала моя бывшая же теща, которая своим обычным, противным и въедливым, как циркулярная пила, голосом увещевала:

— Посмотри, Олечка! Посмотри на этого обормота. Ты видишь, что он из себя представляет? Не видишь?! Сейчас я подниму тебе веки…

Однако помощи тещи не понадобилось. Глаза Ольги открылись сами собой, и я узнал ее коронный укоризненный взгляд. Испытав его на себе, даже папа римский мог бы почувствовать себя самым что ни на есть безнадежным грешником. Что же касается моей самооценки, она и вовсе падала до уровня самых глубоких станций московского метрополитена.

— Олюшка, ну зачем ты так? — обратился я к супруге, которая неожиданно позеленела и обрела черты Василисы.

— Так надо, — шепотом ответила Царевна-лягушка и почему-то подалась мне навстречу.

Я попытался отступить назад, но снова оказался привязанным к стулу. Между тем женщина-амфибия уже обвила своими холодными скользкими руками мою шею и, вытянув зеленоватые губы трубочкой, тянулась к моему лицу.

«Сейчас она меня поцелует, и я стану лягушкой!» — мелькнуло в мозгу. Но почему-то вместо того чтобы попытаться отвернуться или, на худой конец, сжать зубы, я двинулся навстречу Василисе и нежно-нежно ее поцеловал.

— Офонарел?! — рявкнула на меня царевна, разом превратившись из Прекрасной в Премудрую, и тут я очнулся.

Обычно я довольно долго прихожу в себя после сна, но этот раз оказался исключением. Открыв глаза, я с ужасом понял, что оказался в объятиях штатного Счастливчика нашего Общества. Осознав, куда привел меня злосчастный ночной кошмар, я в панике отпрянул от Дмитрия, который, наоборот, попытался потянуться за мной. Похоже, его собственные сновидения были не так ужасны, и я мог только порадоваться, что волшебство «Спящей красавицы» не позволило ему очнуться и осознать, что здесь недавно происходило. Оставалось лишь убедиться, что Алихан также не был свидетелем нашего грехопадения. Я оглядел кухню и с радостью понял, что узбека в ней нет. Вероятно, он отправился совершать очередной обход дома, мне же следовало попытаться еще немного поспать, иначе к утру моя голова грозила стать такой же громоздкой и неподъемной, как камень, который Сизиф безуспешно пытался затолкать на гору. Я снова улегся на ковер, на сей раз предусмотрительно устроившись подальше от Дмитрия, и закрыл глаза. Однако это ни к чему не привело. Крепкий здоровый сон больше не желал осенять меня своим нежным невесомым крылом. Пришлось считать овечек. «Одна овечка! Две овечки! Три овечки!» — мысленно проговаривал я, переставляя кудрявых парнокопытных из правого полушария головного мозга в левое. Овечки попались покладистые, и вскоре их накопилось столько, что я запросто мог прикупить на них в монгольских степях парочку юных жен, конечно, при условии, что монголы согласятся принять вместо живого воображаемое стадо. Увлекшись этой мыслью, я уже представил себе, как юные раскосые красавицы превращают мою съемную конуру в подобие уютной кочевой юрты. Насколько они мило и забавно ведут себя, осваивая такие блага современной цивилизации, как душ, туалет и газовая плита. И наконец, мне привиделась чудесная картина того, как мы возлежим на полу среди матрасов, одеял, шкур и подушек, знакомя друг друга с национальными традициями в области межполовой коммуникации. Именно так я узнал, что одна из моих лучших половинок — вернее, четвертинок, поскольку жен в моих видениях было сразу две — восхитительно целуется. Нежно, самозабвенно, я бы даже сказал трепетно. А вторая… Вторая непонятно как снова оказалась Дмитрием!

«Да что же это такое!» — в голос завопил я, одновременно отплевываясь и вскакивая с ковра. Причина моего негодования была проста. Как видно, счет баранов дал свои результаты, и мои грезы о браке с наследницами Чингисхана стали частью очередного сна. Ну а поцелуй со Счастливчиком оказался не чем иным, как отвратительным пробуждением. Единственным, что меня хоть отчасти утешило, было то, что не я во сне подползал к Дмитрию, а все-таки он ко мне. Так или иначе, но теперь Хану предстояло испытать на себе, насколько неразборчив в своих сонных вожделениях наш спящий друг, а мне пора было заступать на пост.

Покинув кухню, я отправился на поиски Алихана, которого надо было освободить от дежурства. Только теперь, глухой ночью, да еще после всех приключений, мне стало ясно, что моя давешняя прогулка по штаб-квартире в компании с Серым вовсе не была такой уж ужасной. Бродить по коридорам Общества в одиночку оказалось гораздо страшнее. Электрическое освещение бесконечных галерей и переходов явно относилось к началу двадцатого века. Мало того, в какой-то момент у меня возникло ощущение, что частью оно было даже не электрическим. Тусклые лампочки, призванные освещать мой путь, встречались так же редко, как собственные зубы во рту профессионального боксера, и расставались со светом не менее неохотно, чем московское солнце в пасмурный ноябрьский день. Остается предположить, что мои невезучие тапки обладали встроенным прибором кошачьего ночного видения. Иначе сложно объяснить, каким образом такой неудачник, как я, мог нигде не споткнуться, не упасть, не сломать ногу или хотя бы не ушибить пальцы. В том, что пол штаб-квартиры располагал к подобным травмам, сомневаться не приходилось. Я то и дело ощущал подошвами выбитые со своих мест паркетины, либо, наоборот, вздувшиеся под ногами крутые бугры, наводящие на мысль, что поперек коридора то тут, то там зачем-то были установлены уже ставшие обычными на городских улицах, но непонятно для чего используемые в квартире «лежачие полицейские». К прочим особенностям полового ландшафта, паркет еще и жутко скрипел, верещал, взвизгивал. Чуть ли не каждый второй шаг сопровождался таким звуком, будто ты то ли наступил на хвост павлина, то ли активировал систему сигнализации Государственной Третьяковской галереи. А если учесть, что акустика высоких сводчатых коридоров не уступала какому-нибудь кафедральному собору, каждый такой звук не только не затихал, а, наоборот, набирал силы, мощи и отправлялся бродить туда-сюда по всем помещениям Общества.

Было бы логично предположить, что этот шум дойдет и до ушей егеря. Однако тот почему-то не спешил показываться мне навстречу. Между тем я довольно быстро обошел уже известную мне территорию Дома, а пускаться на поиски новых географических открытий без поддержки «Пинты», «Ниньи» и «Санта-Марии»[3] мне как-то не улыбалось. Наконец, оказавшись где-то в районе зверинца, я решился немного поорать.

— Хан! — завопил я в непроглядную тьму очередного, кажущегося совершенно бесконечным, прохода-тоннеля. — Хан, это Лев! Ты где? Ау!!!

— Ау-у-у-у! — раздалось в ответ из-за ближайшей двери.

Однако исходили эти звуки явно не из человеческого горла. Так мог выть оборотень, которого в полнолуние, когда так хочется погулять, попрыгать, побегать, покусаться, приковали наручниками к батарее. За другими дверями тоже наметилось какое-то недоброе шевеление, и даже тот факт, что зверей вроде бы недавно кормили, не прибавил желания лезть в этот коридор. Помнится, до нашего окончательного разрыва моя бывшая называла меня «сладким». Кто знает, вдруг обитатели местных клеток согласятся с ней и решат, что я — долгожданный десерт, прилагающийся к их позднему ужину? С другой стороны, мне уже начало казаться, что и сам Хан стал чьим-то десертом. Другого объяснения его отсутствию я найти не мог. Между тем на моем попечении все еще оставался любвеобильный Счастливчик, который, похоже, и во сне был готов поиметь кого угодно. Но вот защититься в таком виде от кого бы то ни было он мог вряд ли. Поэтому я решил вернуться к Диме, забаррикадироваться с ним на кухне и дождаться рассвета. С тем я и поспешил обратно, однако по дороге наткнулся на уже знакомую дверь черного хода, которая на самом деле вела на «другую сторону». Сама дверь была в полном порядке. Она по-прежнему выглядела мощной, надежной, непреодолимо железной и словно вопрошающей: «Эй, вы! У кого есть лишний ящик тротила? Хотите проверить меня на прочность?!» Тем не менее что-то в ней показалось мне очень неправильным. Вот только что именно? Я остановился, пригляделся и, похолодев, понял: все засовы, крюки, щеколды и цепи, делающие эту дверь такой неприступной, открыты!

Глава двадцать вторая

Итак, тайна исчезновения узбека оказалась раскрытой. Как следовало из записки, которую я разглядел в щели под засовом, егерь отправился спасать кобру от ее волшебного хозяина. Это был честный, мужественный и весьма глупый поступок. Ровно такой же, который теперь предстояло совершить мне. Не стану скрывать, я совершенно не хотел лезть на «другую сторону». Более того, у меня не было ни малейшей уверенности в том, что мое участие в операции по освобождению волшебного пресмыкающегося пойдет хоть кому-нибудь на пользу. Однако при этом я прекрасно понимал, если с Ханом что-то случится, мне еще долгие годы будет очень стыдно из-за того, что в минуту кризиса я поступил как разумный человек, оставшись сторожить штаб-квартиру и сон Счастливчика, вместо того чтобы героически сгинуть в схватке с древним индийским божеством богатства, процветания и прочего финансового благополучия. Иными словами, мной двигала не столько забота о егере, сколько беспокойство о собственном душевном комфорте, в жертву которому я был готов принести и свой сомнительный долг перед Обществом, и здравый смысл, и, главное, личную физическую безопасность.

Понимая, что решимость может улетучиться в один момент, а также помня о том, что Хан опережает меня как минимум на несколько часов, я постарался, чтобы мои собственные сборы заняли как можно меньше времени. Поэтому вместо того, чтобы бродить по комнатам, кабинетам и кладовым Дома, наоборот, выскочил на улицу к своей драгоценной, вероятно, уже изрядно застоявшейся машинке. Внешне моя тачка выглядела как всегда, но я был уверен, что она очень рада моему появлению, и если бы я повернул кольцо, то наверняка увидел бы, как жигуль радостно виляет мне задним бампером. К сожалению, светлый момент нашей встречи был омрачен необходимостью торопиться. Я повернул ключ, втопил педаль в пол, и через секунду жигуль, в баке которого, по всей видимости, еще оставалось некое количество разбавленного живой водой бензина, пулей полетел к ближайшему известному мне в этом районе ночному магазинчику. Аванс, полученный от Серого, все еще оставался при мне, и при закупке продуктов я не скупился. Сырокопченая колбаса, сушеные кальмары, пара плиток горького шоколада и десяток упаковок сухарей плотно улеглись в извлеченный из багажника рюкзачок. Туда же отправились четыре пластиковые бутылки воды и одна стеклянная, с эликсиром храбрости от одного известного ликероводочного завода. Не скажу, чтобы этот ассортимент был самой вкусной и тем более самой здоровой пищей, но я уже убедился, что с холодильниками на «той стороне» плоховато, равно как и с возможностью спокойно, не торопясь, что-то приготовить. Поэтому закупленные припасы отвечали не моим требовательным вкусам, а всего-навсего трем принципам: максимальная калорийность, максимальный срок хранения, минимальный вес.

Вернувшись к зданию Общества, я покопался в багажнике и укомплектовал свой походный набор спальником, подсевшим фонарем и тупым перочинным ножом. Конечно, у меня был соблазн порыться в экспонатах разоренного музея, но я еще не забыл свои приключения с мечом-кладенцом, который по идее призван укладывать врагов, а вместо этого чуть не разделал меня самого. Поэтому от попыток раздобыть волшебное оружие я благоразумно отказался. Впрочем, кое-какая идейка насчет того, как использовать уже известную мне магию в свою пользу, у меня была, но для этого предстояло пройти через черный ход.

И вот я снова оказался у его бронированной двери. «Идтить or not идтить?!» — в который раз задал себе позаимствованный у Гамлета вопрос, и, боясь, что в этот раз ответ окажется более правильным, чем ранее принятое решение, я повернул кольцо и шагнул наружу.

На «той стороне» тоже была ночь, но здесь она выглядела поистине сказочной. Никакого мрака и настороженной тишины, столь свойственных обычному лесу. Наоборот! Я словно оказался в какой-то невероятно прекрасной и в то же время правдоподобной декорации, построенной для съемок детского фильма про фей, эльфов и лепреконов. Едва ли не каждая травинка, растущая вокруг тропы, сбегающей к ручью, была со вкусом подсвечена нежным зеленовато-серебристым сиянием. То же можно было сказать и о кронах высящихся вокруг деревьев. Сама же Река времени в этот дивный ночной час стала рекой жидкого, переливающегося по камням света. Пение, которое она при этом издавала, оказалось столь восхитительным, что я как будто даже различил в нем дуэт Фредди Меркури и Монсеррат Кабалье, распевающих свой бессмертный, как этот лес, хит «Барселона». Единственным, что вернуло меня к реальности, была светящаяся цепочка человеческих следов, оставшихся там, где чьи-то ноги, вероятнее всего, Хана, примяли волшебную траву. В каждую из этих вмятин, как вода в лужу, натек неизвестно откуда возникший магический свет. К сожалению, буквально метров через двадцать-двадцать пять полянка закончилась, и далее путь Хана лежал по плотной, хорошо утоптанной лесной тропе. Чтобы отыскать следы на такой поверхности, мне следовало родиться Дерсу Узалой, а еще лучше Виннету, сыном Инчучуна. Я же являюсь исключительно городским следопытом. Мое дело найти заправку в незнакомом районе и определить на запах, насколько давно почила курица-гриль из ближайшей палатки. Я могу почувствовать проулок, где залег в засаду дикий гаишник, и ускользнуть от уличного коммивояжера. В лесу, а тем более в лесу на «той стороне», все эти навыки так же необходимы, как Большая советская энциклопедия в походе по Горному Алтаю. Однако природная сообразительность жителя мегаполиса была применима и в этих нестандартных условиях. Отогнав от себя назойливое чувство прекрасного, я наконец прекратил восхищаться чудесами волшебной иллюминации и подошел к Реке времени. Задуманный мной трюк был весьма опасен, но сталкиваться со здешними обитателями, не имея никакого магического козыря в рукаве, было еще опаснее. Поэтому я извлек из-за пазухи раскладной металлический стаканчик, из которого в обычных обстоятельствах предпочитал принимать водку, а в более удачные дни еще и коньячок, зачерпнул в емкость немного жидкого времени и влил его в свое судорожно сжимающееся от страха горло.

Странное дело, но до тех пор, пока я не знал, что именно течет в этой реке, я спокойно сплавлялся по ней, а потом даже окунался в ее воды с головой. Теперь же, сделав всего один полноценный глоток из своей раскладной посудины, нервничал и прислушивался к своим ощущениям, как барышня, собравшаяся наконец-то расстаться со своей девственностью и посему напряженно ожидающая, когда же ей таки станет больно. Больно мне не стало, поэтому я решился выпить еще один стаканчик, а потом еще и еще. А потом… Потом неожиданно наступил рассвет.

Я пришел в себя все там же, на берегу реки, от того, что меня усиленно трясли из стороны в сторону. Открыв глаза, увидел перед собой озабоченного Счастливчика. Дмитрий выглядел как безутешный врач-ординатор, полчаса назад оравший на все приемное отделение: «Разряд! Мы его теряем!» — а теперь обреченно сообщающий медсестре точное время, в которое именно меня таки потеряли. То, что я ни с того ни с сего ожил, не столько обрадовало, сколько несказанно удивило штатного Счастливчика Общества, который как раз замахнулся, чтобы отвесить мне могучую, якобы способную привести меня в чувство пощечину. На мой взгляд, таким ударом можно было, скорее, снести мне голову, поэтому я предпочел не ждать, пока ладонь Димы впечатается в мою левую щеку, после чего мне, согласно заповедям христианства, придется подставить ему правую. Вместо этого я быстренько стряхнул с себя одну его руку, которой он держал меня за грудки, и еще быстрее ушел из-под второй. Счастливчик даже ойкнуть не успел, как я уже стоял за его спиной, а сам он, потеряв опору, растянулся на берегу Реки времени. Не знаю, что подумал о случившемся Дмитрий, зато я испытал законную гордость, понимая, что мой фокус сработал. Возможно, выпитое время и сократило общую продолжительность моей жизни, зато я снова приобрел ценную способность ускоряться, уже не раз пригождавшуюся в столкновении со всевозможными противниками. Между тем, пока я тащился от собственной изобретательности, несчастный Дима ползал на четвереньках, раз за разом обшаривая руками клочок берега, где только что лежала моя тушка.

— Лев! Лев, где ты?! — жалобно восклицал он при этом, отчего я впервые подумал, что, возможно, защитники вовсе не такие уж бессердечные ребята, как мне показалось раньше.

— Здесь я! У тебя за спиной!

Дима юлой крутанулся вокруг своей оси и уставился на меня с таким трепетом и восторгом, словно я и есть тот мессия, явления которого уже столько тысячелетий ждут все добропорядочные иудеи в Иерусалиме.

— Слава богу, цел, — закатив глаза, объявил сам себе Дмитрий. — Ты не представляешь, как ты меня напугал.

Ну с этим-то я как раз готов был поспорить. За последнюю неделю меня столько раз по-всякому пугали, что на этот счет мое воображение работало лучше, чем у Билла Гейтса, когда он рассуждает: на чем бы еще сделать бабок! Однако Счастливчика мои возражения явно не интересовали. Чувствовалось, что парень перенервничал и не успокоится, пока ему не дадут излить все свои печали и треволнения. К счастью, поводов к ним у Дмитрия было немного. Он довольно сбивчиво описал, как проснулся и с удивлением обнаружил, что в Доме никого нет. Как, обыскивая помещение за помещением, в какой-то момент так же, как и я, наткнулся на отрытую дверь черного хода. Как решил следовать за нами и буквально через пару десятков метров наткнулся на мое бесчувственное тело. Он так и не понял, что именно со мной случилось, но теперь, когда я очнулся, ждет подробного рассказа о том, что произошло со мной и Ханом, ответа, почему он так надолго вырубился после нашей схватки на ковре, и наконец объяснения, как мы с узбеком могли бросить его в отключке на кухне Дома.

Я вполуха слушал Счастливчика, а сам думал о том, есть ли какой-то способ убедиться, что передо мной действительно находится член Общества защиты волшебных животных по имени Дмитрий, или это какой-то морок, подосланный, чтобы сорвать мою спасательную миссию. С одной стороны, никто из моих новообретенных недоброжелателей не мог знать, что я появлюсь на «той стороне» именно в этот час и именно в этом месте. А посему у Дмитрия было очень много шансов оказаться тем, кем он выглядел. Но, с другой стороны, я точно знал, что настоящий Счастливчик сейчас должен спать в помещении штаб-квартиры, потому как сам Кот Ученый Барс Мурзоевич Васильев-седьмой-младший подтвердил, что разбудить Дмитрия может лишь поцелуй особы благородного происхождения. «Если ты и впрямь Дима, — думал я про себя, — кто ж тебя в таком разе облобызал?» Не знаю, к чему бы привели мои размышления. Не исключено, что я попросту еще раз ткнул бы Счастливчика, а возможно, и не Счастливчика вовсе, а некого Лжедмитрия, «Спящей красавицей», но тут он сказал нечто, что как нельзя лучше свидетельствовало в пользу его подлинности.

— Еще одно, Лев… Прежде чем ты начнешь отвечать на мои вопросы… Не знаю, что тебе сказал Иван, когда мы расставались, но мне он велел передать, что на самом деле так не думает.

— Что? — невольно переспросил я.

— Ну он специально наговорил тебе каких-то гадостей, чтобы ты его не доставал и согласился улететь с нами в Москву. А когда мы доберемся до Дома, Иван Иванович хотел, чтобы ты знал: он не считает тебя катастрофой и ошибкой, а, наоборот, видит в тебе вполне перспективного защитника!

— Черт тебя дери! — выругался я. — Что ж ты раньше молчал!

Слова Ивана, переданные Дмитрием, едва не выдавили из моих глаз пару скупых мужских слез. Да что там пару?! Если бы рядом не было Счастливчика, я бы расплакался, как образцовая гламурная барышня при виде смазливого личика Леонардо ди Каприо, которое вслед за «Титаником» погружается в толщу вод Атлантического океана.

— Вперед! — рявкнул я, чтобы хоть как-то скрыть обуявшие меня сантименты. — У нас еще есть шанс помочь Хану.

— А что с ним? — немедленно отозвался Дима, которого с узбеком, как я уже не раз убеждался, связывали чуть ли не братские чувства.

— Расскажу по дороге! — ответил, набрасывая на плечи рюкзак, и, не глядя более на Дмитрия, направился в гущу волшебного леса.

Счастливчик не заставил себя ждать, и вскоре мы вдвоем дружно трамбовали хвою и мох, рискнувшие нарушить границы извилистой лесной тропы. Выслушав рассказ про наше возвращение, про встречу с котом и про исчезновение узбека, Дима стал смотреть на меня как-то по-новому. Не понимая, что значат эти продолжительные многозначительные взгляды, которыми Счастливчик сканировал мою персону, я напрямую спросил у него, что происходит, потому что еще немного, и у меня возникло бы чувство, что из человека я превратился в какую-нибудь древнюю редкость, входящую в экспозицию Пушкинского музея, а то и Эрмитажа.

— Так ты и есть редкость! — вполне искренне отозвался на мой вопрос Дмитрий.

— Здрасте, приехали! — огрызнулся я. — Редкий дурак, ты хочешь сказать?!

— Ничего подобного! Как ты не понимаешь?! Ты же принц!

— Кто?!

— Принц! В крайнем случае рыцарь!

Тут уже я в свою очередь пристально посмотрел на Дмитрия. Похоже, что Счастливчик говорил абсолютно искренне, что в принципе не спасало положения. Потому что если он не издевался, то это означало, что от всего пережитого у парня явно съехала крыша.

— Дима, дружище, посмотри на меня, — осторожно начал я приводить своего спутника в чувство. — Какой из меня на фиг принц! Я таксист-частник, в прошлом инженер, теперь вот еще и «Знамя Провала», то есть Неудачник. Понимаешь?

— Понимаю, — согласился Дмитрий. — Но поцеловал-то меня именно ты!

— Ты что, сдурел? — обозлился я. — С какой стати мне тебя целовать?!

— Да ладно-ладно, не кипятись. Мало ли чего во сне не бывает?!

— С тобой, может быть! — Жестко, вбивая слова, как гвозди, произнес я. — А со мной ничего подобного быть не могло.

— Понятно! — подвел итог Дмитрий. — Ты законченный гомофоб.

— Ну, знаешь!.. — возмутился я, хотя прекрасно понимал, что Счастливчик прав. Не чем иным, как гомофобией, мой отказ признать очевидное объяснить было нельзя.

Однако Дмитрий, похоже, не собирался успокаиваться.

— Ну-ка, где у тебя эта «Спящая красавица»?

— Зачем тебе?

— Ну должен же я посмотреть на веретено, которым ты меня чуть не отправил в нокаут лет на сто.

— Я не нарочно…

— Да-да. Ты это уже говорил. Так где оно?

Я нехотя извлек из кармана алюминиевую гильзу с надписью «Romeo у Julieta». Расставаться с таким мощным оружием, как «Спящая красавица», мне не улыбалось, но ткнуть ею еще кого-нибудь, а то и себя самого, было бы совсем глупо. Поэтому во время своего визита в ночной супермаркет я, кроме всего прочего, купил еще и толстенную дорогую сигару. Сама она так и осталась лежать в припаркованном возле Общества жигуле. Зато ее металлическая оболочка послужила прекрасным футляром для трофейного веретена, добытого у вэчекистов.

Счастливчик аккуратно отвинтил красную крышечку и заглянул в серебристое нутро гильзы.

— Вот оно, значит, какое… — задумчиво протянул, разглядывая спрятанное внутри острие костяного веретена.

— Какое есть! — ответил я, пожав плечами и все еще не понимая, чем вызван неожиданный интерес Счастливчика к усыпившей его «красавице». — Ну что, насмотрелся?

Я потянулся к Диме, чтобы забрать у него опасный предмет, но он сделал шаг назад.

— Ладно, Лева, сейчас мы узнаем, кто из нас прав.

— В каком смысле? — насторожился я, заметив задорный и в то же время слегка сумасшедший блеск в глазах Счастливчика.

— В прямом, мой принц! — усмехнулся Дмитрий. — Надеюсь, вы не откажетесь поцеловать меня еще раз?!

— Стой! — заорал я, но было уже поздно.

Дмитрий перевернул футляр из-под сигары и, протянув раскрытую ладонь, подставил ее под высунувшееся острие сонного веретена.

Похоже, свежая водичка из Реки времени пошла мне впрок. Я ускорился, да еще как. Мир по сравнению со мной любимым остановился так резко, что я чуть не рухнул наземь, как пассажир неожиданно затормозившего автобуса. Не двигалось ничего: ни листики на деревьях, ни комары в воздухе, ни капля пота, набухшая и собравшаяся двинуться в свой путь по лбу Счастливчика. Только подлая «Спящая красавица» медленно выползала из алюминиевой трубки со скоростью межконтинентальной баллистической ракеты, показавшей свою заостренную башку из мрачной бетонной шахты. И все же, каким бы быстрым я ни стал, мне не удалось остановить веретено раньше, чем оно ткнулось в руку Дмитрия.

Падал Счастливчик медленно. Даже не падал, а слегка кренился набок, как человеческое подобие знаменитой Пизанской башни. Будь на то моя воля, я бы раз десять… Да что там десять?! Все сто раз успел бы подхватить его и аккуратно положить на густой мягкий мох, как раз на случай такого идиотского поступка подстеленный под окружающими нас соснами. Но нахлынувшая ярость помешала мне совершить этот человеколюбивый поступок.

— Кретин! Идиот! Придурок! — раз за разом орал я на своего спутника, который тем временем уже градусов на тридцать отклонился от вертикальной оси и продолжал ленивое движение к поверхности нашей родной планеты.

К тому времени, когда поток моих ругательств иссяк, голове Счастливчика оставалось еще примерно полметра до столкновения с землей. Где-то тогда же я понял, что мне не избежать поцелуя с этим упрямцем, возомнившим меня кем-то вроде сказочного рыцаря в белых доспехах. А раз так, я решил постараться, чтобы и его падение не прошло абсолютно бесследно и безболезненно. Не дожидаясь, пока полет Счастливчика завершится и он успокоится на мягком лесном дерне, я стремительно согнулся и, поморщившись, чмокнул его в губы. Мой расчет оказался верен. Раз я сам ускорен, то и мой спасительный поцелуй, подаренный Дмитрию, оказал на него практически мгновенное действие. Иными словами, упал Счастливчик, уже окончательно проснувшись. Я к тому моменту также вышел из волшебной гиперскорости, что позволило в полной мере насладиться восхитительным зрелищем: Дмитрий грохнулся на землю, охнул, скорчился, после чего сел и стал потирать многочисленные ушибленные при падении части тела. Опавшая хвоя, мох и прочая подножная растительность оказались достаточно толстой подушкой безопасности, Счастливчик не получил каких-либо серьезных повреждений, но, глядя на то, как он морщится, я понял, что парню все-таки неплохо досталось. Впрочем, как выяснилось, гораздо больше физических неудобств его донимала мысль о том, что эксперимент, призванный доказать наличие у меня голубой крови, потерпел полное фиаско.

— Ничего не понимаю! — удивлялся Дмитрий, осматривая подобранное с земли веретено. — Я же вроде почувствовал, как оно меня укололо, и голова начала отключаться, а потом вдруг «бах-трах», и влетаю мордой прямо в иголки… Может, еще раз попробовать?

— Не надо! — вмешался я в мыслительный процесс Счастливчика и, понимая, что рано или поздно его опять потянет повторить свой дурацкий опыт, признался: — Не переживай! Все сработало. Ты уснул, а я тебя поцеловал. Так что можешь успокоиться и называть меня ваше высочество.

— Почему?

— Ты же сам сказал, что я принц.

— Ну да! Принц. Правда, может быть, что не принц, а рыцарь.

— Нет проблем! Называй меня сэр. Так даже лучше. Ну что, идем?

— Куда?

Я опешил. Мало того, что Счастливчик нас все время задерживает, так у него от злоупотребления «Спящей красавицей», похоже, еще и провалы в памяти начались.

— Я же тебе говорил. Нам надо Хана выручить!

— Это я помню. Я просто хотел узнать, почему мы именно в эту сторону нацелились?

Вопрос Димы поставил меня в тупик. Я знал, что двигаюсь в верном направлении. Но это было какое-то неосознанное, я бы сказал, шестое, а то и шестнадцатое чувство. Что-то эдакое в покалывании больших пальцев ног, направлении волосков на руках, в неявном легком свечении, которое улавливали мои глаза где-то там, впереди, куда меня так тянуло. Вот только как объяснить все это Счастливчику?

— Да, Левка, повезло тебе, что я с тобой иду! — по-своему истолковав мою заминку, объявил Счастливчик, выковыривая что-то из своей походной укладки.

Только в этот момент я сообразил, что экипировка Дмитрия и впрямь могла оказаться весьма полезной. Я-то взял с собой исключительно обычные, заурядные вещи реального мира, а он, вероятнее всего, мог прихватить в путь кой-какие магические приблуды из имущества защитников, которые мне были вовсе не известны. С другой стороны, само заявление о том, что путешествие в его компании непременно принесет нам удачу, показалось мне слегка самонадеянным. Спору не было, Дмитрий — наша Синяя птица, Счастливое число семь и Неожиданный квартальный бонус в одном лице, но я же как-никак Знамя Провала. А если верить школьному курсу арифметики, минус на плюс дает все тот же минус.

Тем не менее в этот конкретный раз Димка, похоже, и впрямь мог нас выручить. Из глубин своего рюкзака он извлек уже встречавшийся мне ранее навигационный прибор Общества, а именно — клубок шерстяной, обыкновенный. Правда, тот, которым когда-то воспользовался я, носил тревожную красную окраску, а этот никакой цветовой индикации не имел. Зато к его свободному концу была привязана какая-то клеенчатая книжица с неизвестным гербом на обложке — птицей на фоне то ли восходящего, то ли садящегося солнца в обрамлении снопа пшеницы с правой стороны и вязанки хлопка с левой.

— Что это за хрень такая? — скептически поинтересовался я.

— Паспорт Алихана! — с самодовольной ухмылкой ответил Дима. — Других его вещей у меня под рукой не оказалось.

— Чудесно! А паспорт-то его тебе зачем? Собираешься волшебным ментам для опознания предъявлять?

— Да нет же! Какой ты недогадливый. Это — объяснил Дмитрий, тряхнув у меня перед носом клубком, — нитка-искатель. Привязываешь на один конец имущество того, кого хочешь найти, бросаешь клубок на землю, и он сам его ищет.

— Здорово! А так можно только людей искать?

— Нет, конечно!

— Например, Иван с его помощью всегда телефонную трубку ищет. Привяжет кончик к базе и бегает по всему дому. Ну что, готов?

— Готов! — подтвердил я, подумав про себя, что надо будет как-нибудь проверить этот клубок на поисках бабок. В конце концов, почему нет?

Тем временем Счастливчик принял позу игрока в боулинг, разбежался по тропинке и запустил поисковика в гущу леса. Нитяной шар стукнулся о землю, подпрыгнул, завис, а потом метнулся куда-то в чащу по одной ему ведомой траектории.

— Есть! — радостно заявил Счастливчик. — Взял след.

Я хотел уточнить, уверен ли он в том, что это след именно Хана, но не успел. Нить с подвешенным на ней паспортом, которую Дима для верности несколько раз обмотал вокруг запястья, натянулась и рывком сдернула заоравшего от неожиданности Счастливчика с тропинки. Секунды не прошло, как мой удачливый спутник напрочь пропал из глаз, и о том, где он находится, я мог судить только по его периодически раздающимся воплям, треску кустарника и глухим ударам немаленького Диминого тела о встречные стволы деревьев. Впрочем, все эти звуки удалялись так быстро, что мне оставалось только как можно быстрее бежать следом.

Глава двадцать третья

Я, задыхаясь, мчатся по лесу. Конечно, можно было и ускориться, и перейти на легкий прогулочный шаг. Но, во-первых, я помнил, что каждое такое ускорение отнимает довольно много сил. А во-вторых, у меня не было ни малейшего представления, на сколько часов существования в сверхскоростном режиме хватит выпитого мной времени. Однажды я уже не смог справиться с Логопедом из-за того, что в самый неподходящий момент мои благоприобретенные способности неожиданно оказались благопотерянными. В этот раз я не собирался допускать подобную ошибку, поэтому преследовал Дмитрия, как обычный смертный: через силу, с трудом, с одышкой и с матюками.

Хорошо хоть выслеживать его в этой чащобе не приходилось, поскольку там, где нитка-искатель протаскивала Счастливчика, оставалась широкая, прекрасно видимая борозда, отлично отмаркированная по краям повисшими на обломанных кустах клочками пестрой одежды.

Время от времени Счастливчик и сам подавал голос. Причем орал до тех пор, пока мне становилось проще ответить, чем слушать его надрывные призывы и завывания. Я бы отзывался и раньше, но с моими габаритами не так-то просто трусить по лесу, да еще и перекликаться с напарником, которой все время забывает, что надо беречь дыхание. При этом не скажу, чтобы я завидовал его способу перемещения. В конце концов, то, как путешествовал Дмитрий, весьма напоминало катание на водных лыжах. Вот только никаких лыж на Счастливчике не было, а тяга, за которую он цеплялся, волокла его отнюдь не по глади озера, а по пересеченной местности, изобилующей трухлявыми пнями, растопыренными во все стороны корягами и очень колючими елками. Таким образом, я совсем не удивился тому, что в скором времени Дима начал помечать пройденный им путь потерянными поклажей и амуницией. Сперва мне пришлось остановиться, чтобы подобрать его кроссовки. Потом я подхватил с еловой ветки его бандану. Однако на исходе второго часа нашего пешего «Кэмел-трофи» Дмитрий изволил обронить спальник. Никаких сомнений в том, что эта вещь относилась к имуществу Общества, у меня не было. Я сам провел половину ночи, укрываясь точно таким же спальным мешком. Иными словами, у меня просто не имелось другого выхода, как подобрать столь необходимый в пути предмет. Однако сам факт того, что теперь мне придется волочь на себе еще и это барахло, окончательно переполнил бездонную чашу моего терпения. Посему я решил ее выплеснуть, остановился и долго, с чувством, высказывал ближайшему кусту, что именно я думаю о нашем дорогом Счастливчике, который где-то за этим кустом скрылся.

Не знаю, что при этом испытывало политое моей руганью растение, но мне самому значительно полегчало. Я скинул рюкзачок, нашарил в нем упаковку кальмаров и твердо вознамерился утопить их в большом количестве запасенной мной пресной воды. Выбрав подходящую сосенку, пристроил между корней спальник Дмитрия и плавно водрузил на него свою утомленную беготней задницу. Однако вместо блаженного чувства расслабления всего организма, сладкого нытья в усталых нижних конечностях и покоя в верхних, я испытал самую кошмарную из доселе случавшихся со мной болей, пронзившую меня от крестца до шеи вверх и от него же до пяток вниз.

Большинство граждан на земле считает, что остеохондроз — это болезнь. Ничего подобного. Остеохондроз — это подлый удар в спину человеческого организма. В ответ на это предательство моего собственного позвоночника я заорал так, что, если ранее хоть одна волшебная тварь не была в курсе моего повторного визита на «ту сторону», теперь ни у кого не осталось в этом ни малейшего сомнения.

Стоило мне хоть немного шевельнуться, как адская пытка возобновлялась снова и снова. Мало того, не менее мучительным было и то, что я не представлял, как мне теперь быть. Счастливчика унесло взбесившимся клубком. Хан и вовсе не знал, что я отправился ему помогать. Не говоря уж об Иване и Арине Родионовне, которые тоже теоретически находились где-то в этом лесу, но, занимаясь спасением целого волшебного мира, даже если бы могли, вряд ли пришли бы на помощь жалкому неудачнику, который так искал приключений на свою задницу, что нашел смещение позвоночного диска в пояснично-крестцовом отделе.

Ерничая и издеваясь над собой в таком роде, я все же попытался мало-помалу ползти в ту сторону, откуда в последний раз слышал голос Счастливчика. Можно было, конечно, и просто двинуться обратно. Но надежды на то, что ресурсов моего организма хватит, чтобы вернуться в штаб-квартиру, у меня не было, а на то, что Дмитрий рано или поздно остановится и станет меня искать, была. Посему выбранный маршрут показался мне самым логичным, хотя и не самым легким. Только в эти трудные минуты я наконец-то оценил, каким же на самом деле героическим человеком был Алексей Маресьев, подвиг которого так усердно вдалбливали в мою голову в годы школьной учебы. Заодно мне вспомнился персонаж рассказа Джека Лондона «Любовь к жизни». Тот мужик хотя и не был мужественным советским летчиком, но тоже причесал своим брюхом значительный кусок Аляски, а в довершение еще и голыми руками придушил злобного серого волка. Иными словами, мне было на кого равняться, а уж придушить кого-нибудь я тем более был совсем не против. В особенности это относилось к узбеку, чье чувство долга перед пресмыкающейся ядовитой тварью привело к тому, что теперь я тоже вынужден был ползать и, не ровен час, вот-вот мог начать вырабатывать свой собственный смертоносный яд.

Мои недобрые размышления были прерваны знакомым тягуче-вкрадчивым голосом:

— Крадемся, Левушка? Или просто приспичило отдохнуть?

Одновременно с вопросом прямо передо мной откуда-то сверху плавно стекла громадная черная клякса, которая, шмякнувшись о землю, превратилась в добрейшего Барса Мурзоевича Васильева-седьмого-младшего. Впрочем, насчет добрейшего я несколько погорячился. С трудом вывернув голову, чтобы посмотреть на кота, я понял, что ничего хорошего от него ждать не приходится.

— И это так, значится, вы, ребятки, выполнили мое поручение? — с трудом сдерживая гнев, поинтересовался высоко ученый зверь. — Кому было сказано: сидеть на кухне и сторожить Дом?!

— Как смогли, так и выполнили! — по-хамски буркнул я в ответ, не потому, конечно, что чувствовал себя правым, а исключительно в силу того, что когда зад горит, как-то не до формальной вежливости.

— Где Хан? — строго вопросил страж дуба, и, несмотря на боль, я отметил, что Кот в первый раз на моей памяти упомянул имя узбека, не прибавив к нему уменьшительно-ласкательного суффикса.

— Не знаю!

— Дмитрий?

— Не знаю!

— А куда ты в таком случае ползешь?

Я замялся…

— Тоже не знаешь?

— Предполагаю!

— Уже лучше, — кивнул кот. — И последний вопрос: ты не будешь сильно возражать, если я выдерну иголку, торчащую у тебя из задницы?

— Чего?

— Ничего! Расслабься!

Я еще только пытался осознать, что именно мне сказал кот, когда зверь одной могучей лапой впечатал меня в землю, а второй произвел какую-то манипуляцию где-то чуть пониже спины. Как же я взвыл! Думаю, случись рядом Соловей-разбойник, даже у него бы от этого вопля перепонки полопались. А еще хорошо, что мох, в котором утопало мое лицо, оказался весьма сырым, иначе искры, сыпанувшие у меня из глаз, непременно стали бы причиной значительного лесного пожара. Правда, следом за искрами из глаз потекли еще и слезы, но это было уже позже, когда острая, потрясшая меня до самого основания боль постепенно пошла на убыль.

— Занятно, очень занятно, — донесся до меня откуда-то из иной реальности задумчивый голос Барса Мурзоевича. — Молодой человек, у вас в роду, часом, персон благородного происхождения не числилось?

— Чего? — переспросил я, с неудовольствием обратив внимание на то, что мои реплики, адресованные коту, становятся несколько однообразными. Впрочем, самому Барсу Мурзоевичу это было, похоже, совершенно до лампочки.

— Я хочу сказать, — тоном ведущего историко-публицистической телепрограммы «Серебряный шар» заметил кот, — что очень редкая личность могла бы выдержать такие нечеловеческие страдания и остаться в своем уме. Ведь ты же в своем уме, Левушка? Не так ли?

— Кажется, да! — согласился я, перевернувшись на спину и испытав непередаваемое наслаждение от того, что данное действие прошло в некотором роде почти безболезненно.

Стража дуба это, по всей видимости, тоже весьма впечатлило.

— Чудеса! Ну право же, настоящие чудеса, — покачав мохнатой головой, изрек он.

— Спасибо, Барс Мурзоевич! — поспешил я поблагодарить своего спасителя. — Ей-богу… Если бы не вы… Сам не пойму, что с моей спиной приключилось. Видимо, смещение диска…

— Да неужели?! — воскликнул Васильев-младший, и по его глумливой интонации я понял, что, кажется, сказал какую-то глупость. — Скажи еще, приступ радикулита скрутил!

— А что же тогда со мной было?!

— Вот что! — ответил кот, демонстрируя сверкающую серебряную иглу, в чье ушко был продет его мощный кривой коготь. — Вопрос в другом: как ты ухитрился заполучить этот уникальный артефакт прямиком себе в задницу?

Я осторожно протянул указательный палец и дотронулся до острия иглы, но даже при таком аккуратном касании она болезненно впилась мне в кожу, заставив резко отдернуть руку.

— С ума сойти! Что это за штуковина такая? — изумился я. — Какая-нибудь игла-самошвейка?

— Ага! — криво усмехнулся Кот Ученый. — Именно, что самошвейка! Пришить может кого угодно. Где ты ее взял?

— Кажется… Кажется, она была в спальнике! — сообразил я.

— И где же этот спальник?

Как ни мучителен был мой путь, когда я полз вслед за Дмитрием, оказалось, что, передвигаясь по-пластунски, я проделал от силы сто метров. Этого расстояния даже не хватило, чтобы поведать Барсу Мурзоевичу о том, почему я так безрассудно нарушил его приказ и рискнул выйти на «ту сторону». Поэтому рассказ на тему, как Счастливчика уволокла нитка-искатель, я заканчивал, уже развязывая узел, стягивающий чехол спального мешка. При этом страж дуба то и дело фыркал и шипел, что, впрочем, не помешало мне разобрать в этих не слишком членораздельных звуках одну вполне внятную фразу:

— Придурок! Я же его сам учил: берешь нить — перемотай шпульку!

Наконец удалось распутать старый, чуть ли не спекшийся узел и вытряхнуть спальник из чехла наружу.

— Разверни! — приказал кот.

Я послушно раскатал спальный мешок и с удивлением обнаружил внутри кусочки невесть как угодившей сюда яичной скорлупы.

— Мусор какой-то… — хмыкнул я и уже хотел стряхнуть с ткани белое крошево, но был остановлен Барсом Мурзоевичем.

— Стоп!

Недюжинный интеллект Кота Ученого вкупе с его размерами как-то очень быстро заставил меня забыть о том, что он прежде всего зверь. Теперь же страж дуба совершенно по-кошачьи припал к земле и, осторожно подавшись вперед, детально обнюхал каждый осколок. При этом он невероятно потешно щурился, морщился и шевелил усами, так что, если бы не мое понимание серьезности момента, я бы наверняка рассмеялся. Однако кот был в высшей степени серьезен, и мне волей-неволей приходилось ему подыгрывать.

— Значит, говоришь, мусор? — поинтересовался Барс Мурзоевич, покончив с воздушно-обонятельным изучением улик. — А что ты скажешь, если я положу рядом с этим мусором вот что?

С этими словами страж дуба протянул к спальнику переднюю лапу и сбросил на скорлупу извлеченную из меня иглу.

— Ну как? Теперь дошло?

Теперь дошло! Я смотрел на тонкое металлическое жало, сверкающее поверх расколотой яичной скорлупы, и чувствовал себя если и не полным идиотом, то как минимум очень неумным человеком. Конечно, причиной всему была адская боль, но как же я мог перепутать треск раздавленного в спальнике яйца с хрустом собственного позвоночника? Опять же и со спиной, как я теперь окончательно понял, у меня все было в порядке. Зато с головой явно плохо, иначе я сразу сумел бы связать обнаруженные скорлупки с иглой и понял бы, что это не что иное, как знаменитая Кощеева смерть — артефакт, с которого началась вся эта история, и то, чем она закончится.

— Выходит, Счастливчик — предатель? — обратился я к коту.

— Похоже, что так, — без особой радости согласился Барс Мурзоевич, и я его понял.

Даже мне, знавшему Диму без году неделя, он был весьма и весьма симпатичен. Мало того, он нравился бы мне еще больше, если бы не моя потаенная ревность. Я-то ведь был неудачником, а Дмитрий, наоборот, выступал в роли успешного красавца, истинного баловня судьбы. И все же, несмотря на нашу неприятную для меня противоположность, я не мог остаться равнодушным к его легкому улыбчивому обаянию, к готовности пожертвовать собой ради узбека, к теплым словам, которыми он встретил мое появление в Обществе. Чего уж тогда говорить о Барсе Мурзоевиче, который знал Счастливчика намного дольше, а следовательно, и обманулся в нем гораздо горше меня.

— Ума не приложу, зачем ему было это делать? — вздохнул страж дуба, и я неожиданно ощутил странное превосходство над этим уникальным и в то же время столь далеким от обыденной человеческой жизни существом.

— Это, Барс Мурзоевич, как раз просто! Представьте на секунду, сколько стоят изумруды, найденные Белочкой, если сдать их в скупку драгоценных камней.

— Видимо, дорого… — уныло ответил Васильев-младший, из чего можно было сделать вывод, что он не имеет ни малейшего представления, какую сказочную жизнь могли подарить Счастливчику эти сказочные камни.

Собственно говоря, по зрелому размышлению такой примитивный мотив, как простое материальное обогащение, и был самым правильным. В ходе вчерашней беседы с котом мы его даже не рассматривали. Ведь на кону стояли такие масштабные идеи, как заговор ВЧК, мечтавшего раз и навсегда покончить с Обществом, либо, наоборот, благородный порыв кого-либо из старших защитников, сжалившихся над Белкой, измученной многолетним воздержанием. Между тем еще тогда мне следовало подумать о том, что самое простое объяснение, как правило, и бывает самым верным. Недаром же, впервые услышав про способность Белки находить драгоценные камни, я сам сразу подумал про то, какие из этого можно извлечь материальные выгоды. Другое дело, что последовавшие за этим события невольно оттеснили мысль об обогащении на второй план. Но Дмитрий-то состоял в Обществе куда больше моего, а следовательно, и соблазн легкой наживы должен был измучить его намного сильнее.

В том, что виновником всего происшедшего был именно Счастливчик, я уже практически не сомневался. Меня еще раньше смутило то, что он каким-то образом ухитрился проглядеть мою персону в Лысогорке, даром что чуть не наступил мне на голову. Также было весьма подозрительно, что он решил ждать до Москвы, чтобы поделиться со мной откровением Ивана: дескать, тот вовсе не считал меня таким уж вредителем. В конце концов, только невероятное упрямство удержало меня от того, чтобы сразу по прибытии в штаб-квартиру не покинуть раз и навсегда ОЗВЖ. Ну и наконец, сама ситуация с клубком выглядела теперь вовсе не несчастным случаем, а продуманным ходом, который должен был сбить меня с выбранного пути, измотать и заставить напрочь заблудиться в волшебном лесу. Да и действительно, о каком несчастном случае может идти речь, если в дело замешан такой любимец Фортуны, как наш Счастливчик?! Однако и мое предположение, что минус на плюс дает минус, оказалось в некотором роде верным. Понятно, что Дмитрий полез на «ту сторону» вовсе не для того, чтобы помогать нам с егерем, а для того, чтобы получить в свои загребущие руки Белку или, на худой конец, собранные ею изумруды, вот только Кощееву смерть, припасенную им, по всей видимости, для обмена, он потерял. А эта штука не из тех, с которыми можно запросто расстаться. Я поделился соображениями с Барсом Мурзоевичем, и тот одарил меня таким кивком, который разом прибавил как минимум пять, а то и все десять единиц к моему драгоценному IQ.

— Ты прав, Левчик! Он обязательно вернется.

— Значит, устраиваем засаду?

— Устраиваем! Скажи, ты сможешь достоверно изобразить покойника?

— Извините?

— Полагаю, Дмитрий слышал твои вопли. Если не оба, то последний, который ты издал, когда я вытаскивал из тебя иглу, наверняка!

— И?

— И значит, ты, с его точки зрения, скорее всего, укололся, то есть сейчас уже должен быть трупом!

— Кощеева смерть ядовита?

— Нет! Просто смертельна. В основном за счет приносимой боли. Вероятно, Дмитрий не просто так хотел убедиться в том, что именно ты его разбудил. Принцы и рыцари, специально выведенные в древности для борьбы со злом, отчасти могут противостоять и этим чарам, но ограниченное время. Думаю, потому-то наш бывший друг до сих пор и не появился.

— Выжидает?

— Ну… Я бы на его месте выждал! Он, конечно, Счастливчик, но в поединке с рыцарем этого может оказаться маловато.

Потратив некоторое время на рекогносцировку, мы с Барсом Мурзоевичем организовали чудесную западню. Кот занял прекрасную наблюдательную и одновременно атакующую позицию на верхних ветках могучей корявой сосны. Лично мне не верилось, что существо таких габаритов может прыгнуть с подобной высоты и не переломать себе все до одной косточки, но Васильев-младший попросил не забывать, что он, кроме всего прочего, еще и кот. Видимо, в подтверждение этих слов он сразу же возопил, что на его мех только что попала свежая смола, и стал сокрушаться: после того, как он ее слижет, у всей его пищи целую неделю будет назойливый привкус хвои. Лично я не имел ничего против подобного послевкусия. Вероятно, потому, что у меня оно ассоциировалось, скорее, с хорошим джином. Впрочем, Барса Мурзоевича вряд ли можно было бы этим утешить. Будучи котом, из всех горячительных напитков он познакомился разве что с валерьянкой. Кстати, мне сейчас тоже не помешало бы принять граммов пятнадцать каких-нибудь успокоительных капель. Потому как позу трупа я, конечно, принял, но мое сердце в ожидании предстоящей схватки колотилось с такой силой, будто у меня в груди расположился самый что ни на есть полный ансамбль японских барабанщиков.

Был бы я настоящим рыцарем, как утверждали мои друзья (Барс Мурзоевич) и враги (Счастливчик Дмитрий), я мог бы прочесть какую-нибудь молитву, а то и мантру, укрепляющую дух и очищающую сознание. Однако, несмотря на это новое и, несомненно, гордое звание, ничего рыцарского я в себе не чувствовал. Да и откуда бы этому ощущению взяться?! Конечно, я, как и большинство моих соотечественников и современников, был недостаточно хорошо знаком со своей родословной. По маминой стороне эти знания распространялись разве что на имя и отчество моего прадедушки, по отцовской линии дела обстояли и того хуже. В любом случае все известные мне предки в лучшем случае обладали дипломами о высшем образовании, но никак не родовыми гербами и поместьями. Представить же себя потомком какого-либо действительно знатного рода, который, по словам Кота Ученого, был в незапамятные времена специально натаскан для сражений с демонами и пробуждения впавших в летаргический сон красавиц, было не по силам даже моему сверхбуйному воображению. Впрочем, не буду врать. Сама идея мне понравилась. Все-таки быть воином сил добра куда приятнее, чем числиться образцовым неудачником всех времен и народов. Оставалась лишь мелочь: найти какой-либо достоверный способ убедиться в том, что замаячившая передо мной морковка благородного происхождения не окажется очередной издевкой моей обыденной, богатой разочарованиями жизни.

Постепенно я так увлекся размышлениями о том «царь я или не царь», что едва не проворонил свое первое испытание в ранге Рыцаря Добра. К счастью, Кот Ученый, хоть и не носил никаких сапог, явно специализировался на том, чтобы вытаскивать меня из неприятностей. Брошенная им шишка в очень подходящий момент клюнула меня в темя и пробудила от сладких грез, в которых я, отодвинув плечом Ивана, подкатывал к Василисе с намеком на то, что ее бывший муж всего-навсего дурак, а я, как ни крути, все ж таки царевич. Опустив тот момент, что за подобные слова Василиса и сама бы мне что-нибудь непременно открутила, я вернулся к реальности. Впрочем, учитывая мое пребывание на «той стороне», реальным был, скорее, не окружающий мир, а надвигавшаяся на меня угроза, и, увы, судя по тяжелым шагам большой толпы народа, речь шла не только о вернувшемся за Кощеевой смертью Счастливчике!

— Ну че, долго еще шлепать? Колись, братуха! — донеслось до меня из-за ближних кустов.

— Я тебе не «братуха»! — последовал сухой ответ.

— Ты слышишь, Костлявый?! Защитник-то нынче гордый пошел — не желает нас с тобой за братанов держать!

— Не очень-то и хотелось!

С каждой репликой этой переклички во мне росла уверенность, что вскоре, вместо того чтобы изображать труп, я стану им на самом деле. Прошло слишком мало времени, чтобы я забыл голоса гопника Соловья и тем более — Кощея Бессмертного. А если учесть, что вместе с ними появился еще и Счастливчик, выходило, что план нашей с Барсом Мурзоевичем засады можно было смело засунуть в то же самое место, откуда кот недавно извлек злополучную иглу.

— Опаньки! Робяты! — радостно завопил, выбравшись на лужайку, Соловей. — Вы только гляньте, кто здесь лежит! Костлявый, узнаешь?

— Узнаю! — проскрипел Кощей, и я понял, что дело совсем худо.

Глава двадцать четвертая

В соответствии с задумкой я должен был неподвижно лежать до тех пор, пока Счастливчик не начнет ворочать мое бездыханное тело в поисках поразившей меня Кощеевой смерти. Это позволило бы нам с Барсом Мурзоевичем окончательно убедиться в его предательстве и злонамеренном поведении.

Сейчас же все стало сложнее. С одной стороны, уже то, что Дмитрий явился в компании отъявленных волшебных головорезов, однозначно свидетельствовало о его виновности. С другой, у меня уже имелся опыт общения с Кощеем, когда у того в руке был зажат полутораручный меч-кладенец, и я не сомневался в том, что шансов на победу в стычке с этим противником не имею. В свою очередь свист Соловья также еще не полностью выветрился из моей памяти. По сравнению с этим звуком даже рев идущего на взлет «боинга» показался бы милым лепетом умиротворенного младенца. Кроме того, не следовало забывать и самого Дмитрия. Вернее, его арбалет. Я еще не мог похвастаться тем, что видел Счастливчика в настоящем деле. Болт, который он засадил в Кощея Бессмертного с близкого расстояния, не в счет. Однако, если стрелку по жизни всегда везет, значит, можно быть уверенным, что у тех, по кому он собирается выстрелить, возникли серьезные проблемы. Оставалось лишь уповать на пару имевшихся у меня в рукаве козырей. Вернее, в левый рукав была запрятана только Кощеева игла, а второй козырь — он же Барс Мурзоевич Васильев-седьмой-младший — неизвестно чем занимался, сидя на своей сосновой ветке.

Наконец группа организованных общим злодеянием преступников приблизилась к моему якобы бездыханному телу.

— Нет, ну вы гляньте, что за невоспитанный защитник пошел! — раздался притворно огорченный голос Соловья-разбойника. — К нему, можно сказать, лепшие кореша пожаловали. А он лежит себе и в ус не дует!

Свой упрек Соловей сопроводил грубым и весьма болезненным пинком в мой бок. Я сжал зубы и из последних сил попытался остаться мертвым.

— О как! Костлявый, похоже, он и впрямь дуба дал! — поверил в мою мнимую кончину Разбойник.

— Нет, — без малейших признаков каких-либо эмоций ответил вечный мертвец. — Притворяется.

— А, вот оно что?! Ну тады я его сейчас оживлю, — весело отозвался Соловей.

— Только не перестарайся! — предупредил подельника Кощей, после чего я услышал странный звук, отчасти напоминавший всхлипы воды, стремительно засасываемой в раковину.

«Ох! Нет, только не это!» — подумалось мне, но было уже поздно. Разбойник начал свистеть. Ощущение было не из приятных, но, как ни странно, терпимое. Видимо, после той боли, которой меня наградила Кощеева смерть, мои чувства настолько притупились, что даже художественный свист Соловья не мог произвести более сильного впечатления. В конце концов, запас воздуха в легких Разбойника кончился, иными словами, он «сдулся».

— Костлявый, — обиженно спросил посрамленный моей стойкостью бандит. — А он точно живой?

В ответ раздалось презрительное фырканье. Вопрос и впрямь был глупый. Кто, как не мертвец с таким стажем, как у Кощея, мог лучше почувствовать, теплится в теле жизнь или нет?

— Если хочешь, я могу мечом его ткнуть, раз у тебя нынче дыхалка не работает! — предложил Бессмертный.

Купившись на эту несомненную провокацию, Соловей запыхтел раз в десять сильнее прежнего, видимо устраивая себе гипервентиляцию легких, а потом свистнул еще раз. Эта попытка была куда страшнее предыдущей, однако сам свист вышел несравнимо короче. Стоило Разбойнику издать самую первую пронзительную трель, как по поляне прокатился глухой удар, и все прекратилось. Удивившись внезапно наступившему затишью, я выждал пару секунд, после чего осторожно поднял голову и, поняв, что произошло, не смог удержаться от смеха. Как известно, человек хоть и считает себя венцом творения, обладает далеко не самым тонким слухом по сравнению с другими обитателями планеты. Поэтому неудивительно, что свист, который был мне всего-навсего неприятен, произвел на Барса Мурзоевича куда более сильное впечатление. Настолько сильное, что бедный Кот Ученый попросту упал в обморок. Ну а поскольку сам он в тот момент находился как раз над нашими противниками, то именно на них он и обрушился.

Впрочем, из строя были выведены далеко не все. Если Дмитрий и Соловей тихо лежали, придавленные могучим телом Васильева-младшего, то Кощей уже начинал потихоньку шевелиться. Подергивание его конечностей очень быстро прекратило приступ моего несвоевременного веселья. Кощей и после столкновения с машиной оправился почти мгновенно, а Барс Мурзоевич, хоть огромен не в меру, был все-таки очень мягким, местами белым и очень пушистым.

Пришло время поторапливаться. Я замельтешил по поляне со скоростью героев поставленного на быструю перемотку кинофильма. Надо было срочно найти что-нибудь, чем можно обездвижить моих временно недееспособных противников. Как ни странно, необходимые причиндалы обнаружились в экипировке Соловья. На какой-то случай Разбойник имел при себе больше полдюжины пар отличных стальных наручников и моток плотного широкого скотча. Более того, не пойми где волшебный бандит разжился ни много ни мало автоматом калашникова, укомплектованным подствольным гранатометом и большим количеством боеприпасов. Подивившись этому обстоятельству, я нацепил на Соловья первую пару наручников, после чего занялся Кощеем. Для этого вечного мертвеца пришлось долго вытаскивать из-под кота. Собственно, складывалось ощущение, что он-то и принял на себя основную массу Барса Мурзоевича. У Бессмертного никакого человеческого оружия не оказалось. Зато в ножнах на его спине по-прежнему висел грозный и на мой вкус слишком уж своенравный меч-кладенец. Освободив Кощея от этого обоюдоострого раритета, я в качестве компенсации повесил на него все остававшиеся у меня наручники. Могучие руки Бессмертного с трудом поместились в браслеты, тем более что лишь по два из них пришлись на запястья. Остальные нужно было застегивать уже на предплечьях этого невероятно сильного монстра. Тем не менее даже после этого я не был уверен, что Кощей не сумеет вырваться на свободу, поэтому собирался намотать на него еще и весь имевшийся в моем распоряжении скотч, но сначала надо было потратить немного клейкой ленты на Дмитрия. Тут обнаружилась еще одна странность. Счастливчик и так уже почему-то оказался связан. К этому моменту в моей голове стало достаточно тесно от загадок, поэтому решение новой головоломки я предпочел оставить на потом, а пока попытался привести в чувство Кота Ученого.

Ни на какие устные призывы зверь не отреагировал. На робкое потряхивание тоже. Более решительные действия, выразившиеся в поднятии кошачьих век и даже дерганье роскошного длинного уса, опять-таки ни к чему не привели. Все это вынудило меня к последнему шагу. Я вытащил из рюкзака одну из бутылок с минералкой и, зажмурившись, вылил полтора литра воды на своего бесчувственного напарника. Результат оказался неутешительным. Теперь Барс Мурзоевич, как и положено мокрому коту, выглядел несчастным и жалким, но бодрости перенесенная водная процедура ему не прибавила. Я же чувствовал себя последней сволочью — гадом, который нагло глумится над своим нуждающимся в помощи товарищем.

Не утешало даже то, что мне самому тоже отчаянно требовалось чье-то участие. У меня на руках было два волшебных злодея и один предатель, а также тяжело раненный товарищ. И не просто товарищ, а легендарный Кот Ученый, чья жизнь казалась мне не менее ценной, чем все творчество описавшего этого зверя Александра Сергеевича Пушкина. Доставить Васильева-младшего к ветеринару я был не в состоянии. Его и сдвинуть-то с места было почти невозможно, не то что дотащить до покинутой нами штаб-квартиры. Куда проще было самому сбегать в Москву и попытаться привести какого-то доктора сюда. В конце концов, остатков моего аванса должно было хватить на то, чтобы какой-нибудь эскулап по части животных согласился совершить выезд к тяжело больному четвероногому другу. Вот только как затащить его на ту сторону? Мало того, что станется с этим врачевателем братьев наших меньших, когда я покажу ему Барса Мурзоевича? Скорее всего, у него попросту съедет крыша, и вместо специалиста, способного вылечить кота, я получу беспомощного человека, нуждающегося в помощи психиатра. Опять же, как бы крепко я ни связал наших врагов, где гарантия, что за время поиска и доставки ветеринара они не найдут способа освободиться? Ведь если это произойдет, то Кот Ученый окажется даже в большей опасности, чем сейчас.

С каждым витком размышлений ситуация казалось мне все более и более неразрешимой, и тут я вспомнил: «Ковер!» Действительно, транспортное средство вэчекистов было бы сейчас очень кстати. Да, конечно, я не умею им управлять, но уж что-что, а это дело техники. Дерну за одну веревочку, дерну за другую — глядишь, и научусь. Окрыленный осенившей меня идеей, я занялся обеспечением безопасности Васильева-младшего. Страшно подумать, сколько бы реального времени мне понадобилось, чтобы спилить перочинным ножом хоть одну тоненькую березку. Я же спилил их сразу восемь, причем в режиме сверхскорости справился с этим за какие-то доли секунды. Примерно столько же ушло, чтобы превратить березовые стволы в остро отточенные колья, которыми я зафиксировал на земле уложенного мордой вниз Кощея. Два кола вбил с двух сторон от его шеи, еще два по бокам от туловища. Остальные, вбитые крест-накрест, должны были удерживать ноги. Соловей и Дмитрий не представлялись мне столь опасными, поэтому их я просто примотал скотчем каждого к своему дереву, а Разбойнику еще и сделал надежный кляп.

Теперь оставалось самое простое — найти дорогу домой. Общее направление я более-менее представлял, но для пробежки на сверхскорости простого «более-менее» было мало. Впрочем, у этой проблемы нашлось свое решение — нить-искатель, извлеченная мной из вещей Дмитрия. Пусть именно она помогла Счастливчику заманить меня в глубь леса, однако это вовсе не означало, что я не могу использовать волшебство искателя по назначению. Надо лишь правильно выбрать предмет, который я привяжу к концу клубка, но как раз с выбором у меня никаких вопросов не было. Я точно знал, что спальный мешок, в котором Дмитрий прятал Кощееву смерть, является имуществом Общества. А раз так, то пусть он и приведет меня в штаб-квартиру.

Пришла пора отправляться в путь. Я нацепил на спину меч Кощея, повесил на грудь автомат Соловья, а на бок арбалет Счастливчика. Думаю, со стороны такой комплект вооружения выглядел скорее нелепо, чем устрашающе. Однако в мою задачу и не входило кого-либо пугать. Я просто хотел подстраховаться на тот случай, если троица злодеев вырвется на свободу. Все-таки предпочтительнее иметь дело с опасными существами, чем с опасными, да к тому же еще и вооруженными.

Наконец-то все было готово. Я подобрал спальник, привязал конец нити к лямке чехла и бросил клубок на землю. Все произошло в точности как тогда, когда запуск производил Дмитрий. Только в тот раз я смотрел на это со стороны, а теперь сам почувствовал, как конец нити-искателя задрожал в моей руке и ладонь начало чуть покалывать, словно по ней пропустили электрический ток невысокого напряжения. Затем я увидел, что клубок, подскочив в воздух, и помчался между деревьями.

Не представляю, как нитью-искателем пользуются те, кто не может ускоряться. Клубок летел не просто быстро, а стремительно, со скоростью стрелы, а то и пули. Впрочем, возможно, он просто чувствовал возможности того, кто за ним следовал. В конце концов, ведь сумел же я не отстать от мотка красных ниток, которые проводили меня на первый тревожный выезд из Общества. Таково ли было правильное объяснение или нет, но сейчас я едва поспевал за клубком даже при том, что встречающиеся мне деревья проносились мимо и мелькали по бокам раза в два-три чаще, чем телеграфные столбы за окнами скоростного поезда «ЭР-200», на котором я как-то раз возвращался в Москву из Питера. Но в поезде я мог спокойно расслабиться на удобном сиденье, а здесь был вынужден неустанно перебирать ногами.

Мне невольно вспомнилось, каким раздавленным я себя чувствовал, после того как мы с Ханом в первый раз отбились от Куберы. Тогда нас спасла Арина Родионовна, и она же не позволила нам с егерем впасть в губительное забытье. Сейчас я был один-одинешенек, а времени в ускоренном состоянии мне предстояло провести гораздо больше. «Надо будет замедлиться до нормальной скорости сразу около кулера с живой водой!» — подумал я. Это была здравая идея. Да к тому же еще и единственная. Хотелось надеяться, что моих сил и запаса выпитого времени хватит на то, чтобы ее осуществить. Тем более что путь мой странным образом затягивался. Увы, с самого начала забега я слишком сосредоточился на том, чтобы не повторить ошибку Счастливчика и не позволить нити запутать меня или запутаться самой. В результате я забыл засечь направление, в котором понесся клубок. Теперь же определить его и вовсе не представлялось возможным. Чертов искатель двигался зигзагами и вилял так же часто, как яхта, двигающаяся галсами вдоль изрезанной береговой линии. Мне же оставалось только поспевать за этими маневрами, иначе нить рано или поздно заложила бы петлю вокруг одного из встречных деревьев, а стоит ей порваться, как я уже не выберусь из этого леса никогда. «Черт побери! Бежать за собакой было бы и то проще!» — мысленно выругался я, ничуть не заботясь о том, что на самом деле никогда в жизни не бегал за собаками. Скорее, видел, как это происходит в художественных фильмах. Там пограничник или милиционер прекрасно успевали следовать за своим четвероногим питомцем. Кроме того, если что не так, длинный прочный поводок всегда позволял удержать увлекшуюся псину. А если не помогал, тоже ничего. Согласно большей части кинолегенд, собака все равно была обязана настигнуть спасающегося преступника, а еще, как правило, ей полагалось по пути принять на себя пулю, предназначенную хозяину. В том, что несущийся впереди клубок попытается прикрыть меня от пули, я испытывал очень серьезные сомнения. Оставалось лишь надеяться, что по дороге до Дома нам вряд ли встретится какой-нибудь злоумышленник, у которого будет чем в меня выстрелить. Увы, на этот счет я горько заблуждался.

Стоило подумать, что на «той стороне» все равно ни у кого нет огнестрельного оружия, как где-то позади меня грянула автоматная очередь. Потом еще одна. И еще. И еще! Наконец треск автоматного огня стал таким же непрерывным, как в большей части ранних фильмов Джона Ву. Стало ясно, что автомат, которым был вооружен Соловей-разбойник, на «той стороне», скорее, правило, а не исключение. Кто стреляет и по кому, я не знал. Зато убедился, что ошибался по поводу того, что моя скорость превышает скорость пули. К сожалению, я своими глазами видел, что некоторые из них, хоть и медленно, но все же меня обгоняют. К счастью, вскоре перестрелка осталась где-то позади, и во мне вновь забрезжила надежда благополучно добраться до Дома. Однако в этот самый момент прямо передо мной возникла толстая, раздвоенная у основания береза, и конечно же мой клубок-поводырь не стал огибать дерево справа или слева, а проскочил в узкую щель между его сиамскими стволами.

Возможно, будь у меня фотонные маневровые двигатели, как у космических кораблей будущего, или тормозной парашют, как у реактивных истребителей настоящего, на худой конец, будь у меня просто обыкновенный стоп-кран, как в уже упоминавшемся «ЭР-200», кто знает, не исключено, что тогда бы я и избежал последовавшей катастрофы. У меня же были всего-навсего черные кошачьи тапки штатного Неудачника. Надо сказать, очень умные и предусмотрительные тапки. Так, например, я еще только увидел возникшее впереди препятствие, а они уже выпустили наружу все имевшиеся в их распоряжении когти. В результате случилось так, что мои верные вцепившиеся в землю тапочки на земле и остались, а я, вылетев из них, отправился таранить ни в чем не повинное дерево.

В какой-то степени мне повезло. Угодив по центру между стволами, я больше ободрался, чем расшибся. Опять же теперь я мог смело сказать, что переплюнул Есенина. Поэт всего-навсего сам обнимал березку, а я всеми ребрами и позвоночником чувствовал, как береза обнимает меня. Я оказался зажат так же прочно, как обожравшийся Винни-Пух, застрявший в норе у кролика. И все мои попытки освободиться, как и у него, оказались обречены на провал. В принципе самое время было начать паниковать, и, наверное, я именно так бы поступил, если бы не смертельная усталость, ставшая результатом длительного пребывания в режиме сверхскорости. Таким образом, вместо того чтобы извиваться, дергаться или звать на помощь, я попросту уснул. А последним, что услышал, проваливаясь в сладкое забытье, были треск веток, тяжелые шаги и чей-то низкий запыхавшийся голос:

— Ну что, мужик, добегался? То-то!

У каждого человека на свете свои критерии выбора спутницы жизни. Кому-то важны внешние данные. Кто-то обращает внимание на характер. Отдельные мужчины утверждают, что их интересует женский ум. Очень отдельные при этом не врут. Для меня, кроме комплекса всего вышеперечисленного, едва ли не ключевым фактором является то, как женщина меня будит. Жаворонкам этого не понять. Совы подпишутся под каждым словом.

Скажем, моя бывшая предпочитала включать для этого телевизор на полную громкость. Еще в самый первый раз, когда она совершила этот акт вандализма, я подумал, что наша совместная жизнь вряд ли сложится. Но потом меня обуяла гордыня. Я наивно решил, что смогу обмануть природу и привить своей избраннице основы человеколюбия. Увы, сделать это должны были ее родители. Только они в юном нежном возрасте могут личным примером показать, как следует смягчать травму ежеутреннего возвращения в наш суетный грохочущий мир. Легкий поцелуй в лоб. Запах свежесваренного кофе. На худой конец, просто нежное поглаживание по плечу, сопровождаемое сказанными шепотом словами: «Доброе утро, любимый!» Конечно, не каждый раз это спасает. Да и не каждый раз на месте просыпающегося оказываетесь вы. Иногда и самому приходится встать первым, чтобы выступить в роли ангела утреннего милосердия. И тем не менее, если уж будить кого-то, то делать это стоит так, чтобы встреча с вами не усугубляла кошмар пробуждения, а, наоборот, максимально его компенсировала.

Это утро задалось на славу. Я не знал, кто выступил его спонсором, но, не считая поцелуев и шепота, все было на высшем уровне. Прежде всего, конечно, аромат кофе, кружка с которым стояла так близко, что я, еще не открыв глаза, начал тянуться в его сторону и нашел так же безошибочно, как слепой котенок находит сосок с теплым молоком на животе мамы-кошки. Кроме того, я не мог не порадоваться освещению. Утреннее солнце не должно полосовать человека бритвой по глазам, и кто-то, понимающий это, очень любезно положил меня в тень. Наконец, пробуждение должно быть ограждено от резких звуков. Одна, в крайнем случае две птички и легкий шелест ветра в цветущих кустах сирени. Все остальное — это, извините, от лукавого. Уверен, что, если в мире существует высшая справедливость, человек, который изобрел будильник, обязательно угодил в ад, где первые несколько лет его все время усыпляли и тут же будили его собственным изобретением. Впрочем, полагаю, что потом даже бесы сжалились над несчастным и заменили эту беспрецедентную пытку переводом в обычный котел с кипящим маслом. Так вот, мое утро было озвучено как раз так, как надо. А именно почти никак. Даже шелеста ветра не было. Хотя птичка была. Кукушка. Не самый мелодичный вариант, но все остальное уже настолько настроило меня на благостный лад, что я вместо традиционного утреннего желания послать все куда подальше спросил: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?»

— Ку-ку! — откуда-то из дальнего далека ответила птичка. — Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

— А вот это вы зря, — раздался рядом очень знакомый голос. — На вас еще остается астральный след Кощеевой смерти.

«Чего остается?» — спросонья подумал я, а вероятно, не только подумал, но и спросил вслух, потому что голос продолжил:

— След. Астральный. Вы так долго носили иглу, что бедная птичка приняла вас за Кощея и теперь будет куковать до бесконечности.

Объяснение было интересным. Такое мог дать только…

«Иван! — пронеслось у меня в голове. — Точно, Иван!» И с тем я окончательно проснулся.

Глава двадцать пятая

Даже сегодня я уверен, что моя идея использовать нить-искатель для поисков дороги к Дому была не лишена своеобразного изящества и остроумия. Просто прежде чем использовать спальник в качестве средства для наведения клубка, его, конечно, стоило осмотреть несколько повнимательнее. Тогда бы я определенно заметил вышитые на чехле инициалы «И. Д.» и задумался, а точно ли эта вещь числится имуществом Дома, а, скажем, не собственностью того же Ивана Дурака. Между тем оказалось, что злополучный спальный мешок когда-то принадлежал именно ему. Вследствие этой досадной ошибки клубок потащил меня отнюдь не в штаб-квартиру, а вовсе даже на свидание со своим прежним хозяином. Само по себе это было даже неплохо. Вот только по дороге я угодил в такой переплет, что Дураку снова пришлось выручать меня из беды.

На сей раз бедой оказался десяток разгневанных леших. Будучи выставленными в боевое охранение, матерые лесовики еще задолго до моего приближения почувствовали, что на вверенной им территории происходит что-то странное. Деревья не так шумят. Птицы не так поют. Мелкое зверье прячется. А главное, землю сотрясает какая-то непонятная дрожь, смутно напоминающая волны случившегося где-то на другой стороне планеты землетрясения. Как выяснилось, причиной этого сейсмического эффекта был мой бег с препятствиями по густо пересеченной территории волшебного леса. В результате появление моей персоны не стало для леших таким уж большим сюрпризом. Не предвидели лесовики разве что скорость, с которой я пронесусь мимо их секретов. Тем не менее они утверждали, что все равно сначала потребовали от меня остановиться, и лишь потом начали палить. На мое счастье, стрелки из них были никудышные. Трофейные автоматы попали к ним в лапы только позавчера, так что передергивать затворы и давить на курки они худо-бедно научились, а целиться нет. Будь на месте лешаков обычные люди, они бы, наверное, и вовсе не успели повернуть в мою сторону стволы. Однако скорость реакции у поставленных под ружье лесовиков была практически звериная. Этим и объясняются те несколько пуль, наперегонки с которыми я носился по чаще.

Зато, когда мой марафонский забег был остановлен так некстати выросшей у меня на пути березой, лешие оторвались по полной. Сам-то я был без сознания, но с чужих слов узнал, что только всеми признанный авторитет Дурака позволил ему вырвать мою тушку из лап рассвирепевших чудовищ. Правда, справедливости ради следует добавить, что клубок, из-за которого я угодил в этот переплет, тоже внес свою лепту в мое спасение. Именно он, докатившись до Ивана, дал ему понять, что Дурака разыскивает кто-то из коллег-защитников. Недолго думая, Иван Иванович запустил искатель в обратную сторону и поспел как раз к третьему кругу бурных дебатов, в ходе которых лешаки обсуждали, как именно им следует прервать мое бренное существование. Одни настаивали на том, что меня следует порвать, привязав к кронам двух согнутых до земли осин. Другие считали, что гораздо прикольнее и поучительнее будет подвесить мое тело перед гнездом диких пчел. Меня, в общем-то, не сильно впечатлили эти варианты. Однажды некий леший Ефим уже пытался скормить двух защитников колонии красных муравьев. Но, несмотря на это, Иван Иванович утверждал, что в обычных условиях лесовики-лешие — народ покладистый и незлобивый. Вот только обычной нынешнюю ситуацию назвать было никак нельзя, поскольку уже четвертый день на «той стороне» шла настоящая бойня.

Началось все, как и следовало предполагать, с высадки карательных отрядов вэчекистов. Прибыло их относительно немного — где-то около шестидесяти человек, столько же всякого рода волшебных наемников и сотни три големов. Этих сил, по расчетам командования ВЧК, вполне должно было хватить, чтобы выловить и вернуть на поселение всех беглых преступников. На деле же ситуация оказалась сложнее.

Оказавшись на «той стороне», наша драгоценная Белка явно не тратила времени даром. Судя по всему, она уже насобирала весьма и весьма солидное количество волшебных изумрудов. Они в свою очередь успели аккумулировать столько энергии, что на ее запах, как пчелы на мед, потянулось совершенно невероятное количество всякого магического народа. Причем не только нашего. Кроме бессчетного числа кикимор, шишиг, леших, водяных и прочих законных обитателей здешних широт, Иван своими глазами видел парочку ирландских лепреконов, семейство финских маахисов и даже троицу мелких муз, судя по загару, прибывших прямиком с Геликона. Но добро бы на волшебный огонек пожаловала только разная безобидная паранормальная мелочь. Магия привлекла существ среднего и даже старшего уровня. В конечном итоге все это вылилось в грандиозный шабаш с песнями, плясками, мастер-классами по черной и белой магии, волшебными турнирами и бесконечными бракосочетаниями. Из человеческих мероприятий происходящее можно было сравнить либо с Вудстоком, либо с Грушинским фестивалем авторской песни. Правда, на Грушинке, если не ошибаюсь, жертвоприношения не приняты, здесь же не обошлось и без этого.

И вот в самый разгар веселья посреди опьяневшей от разливающейся вокруг волшбы тусовки возникли какие-то смертные ребята с мрачными лицами испанских инквизиторов и замашками питерского ОМОНа. Впрочем, лица — это еще пустяк. У иных оборотней или, скажем, некромантов физиономии тоже не мятный пряник. Однако пришельцы нагло заявили волшебным существам, что их праздник окончен, и потребовали разбрестись по домам, а кое-кого и вовсе пообещали замести в человеческую кутузку.

Тут-то все и завертелось. Смертные — они же вэчекисты — были самым естественным образом посланы туда, откуда пришли. В ответ, вместо того чтобы угомониться, они начали качать права. А какие, простите, права могут быть у людишек на «той стороне»? В крайнем случае равные со всеми остальными, но уж никак не больше. Это вэчекистам и объяснили. А чтобы лучше дошло, на кого порчу наслали, кому лишнюю голову наколдовали, раз своей собственной не хватает. Самых рьяных и вовсе в цветочки превратили, чтоб атмосферу праздника не портили, а улучшали. Чем на такое обращение могут ответить люди, считающие, что наделены властью? Естественно, применением силы.

Какими бы чарами ни владел здешний народец, но со столь черной магией, как беглый огонь из автоматического оружия, он знаком явно не был. Вэчекисты же в свою очередь патронов не жалели. И хотя далеко не каждое волшебное существо можно было взять пулей, запугали чекисты всех более чем достаточно. Возможно, перейди они в тот момент от насилия к переговорам, им даже удалось бы заставить большую часть беглецов вернуться на поселение, равно как и разогнать заявившихся со всего мира нелюдей. Вместо этого почувствовавшие себя победителями представители рода человеческого открыли охотничий сезон, выслеживая, загоняя и отстреливая всех, кто подвернется.

Примерно в этот момент на «ту сторону» прибыли Иван с Ариной Родионовной. Яга, едва только осмотревшись и потолковав кое с кем из старых знакомых, поняла, что дело швах. Однако Иван все еще надеялся остановить кровопролитие. Он направился в штаб ВЧК, где его, недолго думая, арестовали. Впрочем, ему все же удалось поговорить с одним из командиров конкурирующей организации, и благодаря этой краткой беседе Дурак окончательно убедился: пленных вэчекисты брать не собираются.

Возможно, Иван Иваныч и сегодня находился бы под охраной в военном лагере карательного отряда ВЧК, но тут в разборку вмешалась сила настолько древняя и могучая, что о ее существовании вэчекисты и вовсе забыли. Иными словами, за дело взялись боги. В истории мира еще не было случая, чтобы эти всесильные сущности не нашли повод погрызться, поссориться или устроить друг другу какую-нибудь образцовую вселенскую пакость. Собственно, этим, пожалуй, и объясняется, что когда-то, много тысячелетий назад, они напрочь утратили свое владычество. Однако теперь складывалось впечатление, что годы забвения не прошли для них даром. Бессмертные объединились.

Как ни странно, основой нового межбожественного союза стали уже знакомые мне по первому визиту на «ту сторону» Перун и Кубера. В это было трудно поверить, так как я лично слышал их взаимные обещания развеять друг друга по пространству и времени. Но, как оказалось, у божественных собратьев нашлось занятие поинтереснее. Услышав стенания исконных обитателей «той стороны», эта сумасбродная парочка объединилась и, выступив в роли волшебного Минина и магического Пожарского, возглавила летучий отряд народного ополчения. За летучесть в новом воинском формировании отвечал, естественно, Кубера, а за народ сошли попавшиеся под руку гримтурсы, волоты и людвики. Под покровом тьмы это пестрое сборище подобралось к базе карателей и устроило там последний день Помпеи, помноженный на «ночь длинных ножей» и одновременно Пёрл-Харбор. Иван Иванович, который на тот момент как раз сидел под стражей в атакованном лагере, своими глазами видел, как эффективно и дружно потрошило врагов разношерстное колдовское войско.

В первой волне шли гримтурсы, от одного приближения которых глиняные големы промерзали насквозь, будучи не в состоянии ни стрелять, ни идти в рукопашную, ни вообще двигаться. Второй эшелон нападавших составили волоты, которые попросту крушили все и вся, рискнувшее не вовремя подать признаки жизни. Третьими, а вернее вторыми с половиной, на территорию лагеря проникли людвики. В обычные дни эти разборчивые карлики питаются только цветными металлами, в этот раз не побрезговали и оружейной сталью. Стрелять же в них свинцовыми пулями было столь же целесообразно, как закидывать смертельного врага кремовыми трубочками и эклерами.

Таким образом, не прошло и часа, как силы карателей были либо истреблены, либо разогнаны, имущество уничтожено, а пленники, в том числе и Иван Дурак, отпущены на все четыре стороны. Волшебный народец ликовал. Победа была полная, вдохновляющая и почти бескровная. Особенно если учесть, что в рядах воинов ополчения кровь была разве что у волотов. Другое дело, что непривычные к полномасштабным долговременным военным действиям Перун и Кубера даже в своем триумфе ухитрились совершить одну серьезную ошибку. Вместо того чтобы развивать и закреплять успех, они попросту отправились гулять и праздновать. Эта божественная беспечность позволила их противникам не только перегруппироваться, но вызвать к себе значительное подкрепление. Уже в середине следующего дня изменчивое воинское счастье склонилось на сторону вэчекистов. Для начала они провели ковровое бомбометание позиций ополчения. Правда, в этом случае речь шла скорее не о полном покрытии территории единовременным авиаударом, а о том, что сама бомбардировка противника велась с трех-четырех десятков штурмовых ковров-самолетов. Пыль недавних разрывов еще не успела осесть на землю, а небосвод уже заполнили тяжелые грузовые ковры с десантом. Однако выброска так и не была произведена. Прикрывавшие десантирование коврики-истребители доложили о приближении с севера крупной группировки войск неприятеля, и вэчекисты прервали операцию.

На самом деле гость с севера был всего один — горячий скандинавский парень по имени Локи, он же тамошний бог огня, а также известный плут, не раз изгоняемый из родного Асгарда за свои коварные проделки. Впрочем, за нынешний трюк все были ему только благодарны, так как именно Локи наворожил столь своевременный и невероятно достоверный морок, принятый разведчиками вэчекистов за настоящую ратную силу. В свою очередь, Перун и Кубера, поняв, какой катастрофы они только что избежали, немедленно объявили тотальную мобилизацию волшебного народа. Магические существа по самой своей природе склонны к анархии. Признавая определенную иерархию внутри собственного вида, они весьма ревностно относятся к посягательствам на свои свободы со стороны любого другого рода. Однако спорить с богами, да еще в тот момент, когда их жизни угрожают полчища озверевших людей, многим показалось слишком накладным. Так и потянулись в божественную рать и нокти, и полканы, и песиголовцы, и овинники, и ховалы.

Впрочем, нашлись и те, кто ни при каких условиях не желал склонить голову ни перед внезапно проснувшимися богами, ни перед вторгшимися на «ту сторону» людьми. Этим пришлось хуже всего. Божества очень быстро вспомнили прежние замашки и жестоко карали за неповиновение либо сулили наказать в будущем. Тут-то Иван Дурак и не выдержал. Сбежав от вэчекистов, он сперва решил примкнуть к волшебному ополчению, но, увидев, как развивается ситуация, сделал нечто совершенно иное, довольно неожиданное, но в целом вполне отвечающее духу Общества. А именно — создал свой собственный партизанский отряд, собранный из бегущих от божественного призыва пущевиков, леших, полисунов и прочих аутсайдеров волшебного сообщества. Как ни странно, входили в его вольницу личности и посерьезнее. Выяснилось, что те же Соловей с Кощеем оказались одними из партизанских разведчиков.

— Почему же они тогда на меня напали?! — невольно возмутился я, когда рассказ Ивана о сложившемся положении дел наконец-то докатился до этого места.

— Вы человек, — печально констатировал Иван тоном медведя Балу, наставляющего Маугли. — А людям сегодня на «той стороне» веры нет.

Вероятно, тем же недоверием объяснялись и наручники, обнаруженные на запястьях Дмитрия. Хотя уж кому-кому, а ему они достались совершенно справедливо. Именно он стал первопричиной тех бед, которые свалились на головы здешних обитателей. И ладно, если бы нечто подобное учинили вэчекисты. Они хотя бы действовали в соответствии со своими убеждениями. Но то, что такую всеобщую подставу устроил человек, назвавший себя защитником, было мне от души противно. Впрочем, утешало то, что вскоре Дима сполна огребет за все, что наворотил. Мне оставалось только рассказать Ивану про наши с Котом умозаключения, и я не сомневался, что в этот раз штатный Счастливчик уже не будет чувствовать себя таким удачливым. Я бы сделал это уже сейчас, благо что и доказательство — серебристая игла Кощеевой смерти — находилось при мне, надежно припрятанное в футляр из-под сигары по соседству с трофейной «Спящей красавицей». Мешало только одно: рядом с нами постоянно находился кто-то из леших, а мне очень не хотелось, чтобы правда о предательстве одного из защитников дала волшебному народу еще один лишний повод скопом возненавидеть несовершенное, но все-таки не такое уж безнадежное человечество. Пришлось попридержать распиравшее меня знание, тем более что впервые с момента моего прихода в Общество происходящие события не хлестали меня пониже спины, заставляя сломя голову нестись к некоему неопределенному финишу.

Пока я спал, почти сутки приходя в себя после сверхдлительного пребывания в режиме сверхскорости, посланные Иваном лешаки прошли по моим следам и обнаружили оставленную в лесу четверку. Сейчас они, по словам вестового курдуши, сопровождали все еще находящегося без сознания кота, а также Соловья, Кощея и Дмитрия к месту последней стоянки партизанского отряда. Туда же направлялись и мы с Иваном.

В отсутствие Дурака в лагере заправляла Арина Родионовна. Это было приятное известие. Я все еще не мог избавиться от симпатии к этой непростой старухе и был очень рад узнать, что Иван тоже ей безоговорочно доверяет. В наших отношениях с Дураком также были поставлены все точки над «и». Иван Иванович выслушал мой рассказ про пропажу узбека и вдруг без видимой связи со сказанным произнес:

— Счастливчик передал вам мои извинения?

— Да!

— Хорошо! Иначе мне пришлось бы просить прощения дважды!

Я с интересом взглянул на собеседника, и тот пояснил:

— Сначала за обидные слова, которыми я так жестоко спровадил вас в Москву. А потом за то, что по глупости и сам не сразу разглядел, каким особенным человеком вы являетесь. Родись вы на несколько веков раньше, вы наверняка стали бы рыцарем.

Я невольно поперхнулся. В третий раз за последние два дня меня пытались выставить тем, кем я себя даже близко не чувствовал.

— У вас есть редкий талант, — продолжал Дурак. — Вы верите в окружающих и готовы пожертвовать собой ради этой веры. Совершенно уникальная особенность, тем более для неудачника. Впрочем, тем большее уважение она у меня вызывает. В любом случае обещаю вам, если мы уцелеем, я лично прослежу за тем, чтобы вы заняли подобающее положение в нашем Обществе.

Никогда еще такие приятные слова в мой адрес не заставляли меня испытывать столь горького чувства стыда и неприязни к самому себе. Человек, которого описывал Иван Иванович, ни за что бы не стал предвкушать расправу над своим бывшим соратником. Я же, наоборот, ждал момента, когда мне представится случай предъявить Счастливчику обвинения и, что греха таить, уже воображал, как остальные защитники будут хвалить меня, превознося мой аналитический ум и выдающиеся детективные таланты. К счастью, многочасовой отдых и хорошая погода довольно быстро помогли перейти от бессмысленного самоуничижения к более конструктивному занятию. «Дмитрий должен сам во всем признаться!» — постановил я. Оставалось придумать, как заставить его это сделать. Лучше всего подходил шантаж. Я дожидаюсь встречи со Счастливчиком, сообщаю, что мне все известно, и предлагаю ему совершить чистосердечную явку с повинной к Дураку. Дальше пусть выкручивается сам. Наказать его, конечно, накажут, но, думаю, рвать на части осинами не станут. Опять же Белка все еще не найдена, и если Дмитрий не только организовал ее похищение, но и знает, где она прячется, в момент выбора меры пресечения у него будет прекрасная возможность для торга.

Приняв это мудрое решение, я взбодрился и с гораздо более легким сердцем зашагал по лесу. Птички пели. Солнце светило. Чуть впереди среди древесных стволов мелькала мохнатая, словно поросшая лишайником, спина проводника-лешего. «Та сторона» снова стала казаться мне самым прекрасным, уютным и во всех смыслах зачарованным местом на свете. Мало того, я вдруг понял, что уже не могу согласиться с названием своей должности. Какой же я неудачник, если мне повезло столкнуться с чудесами, о которых большинству людей остается только мечтать. Ошиблись вы, господа защитники! Пусть я и «Знамя Провала», но, несомненно, самое удачливое «Знамя Провала» в мире. С этой жизнеутверждающей мыслью я сделал очередной шаг вперед и, споткнувшись, рухнул на землю.

— Не ушиблись? — заботливо поинтересовался шедший чуть поодаль Иван.

— Ерунда, — соврал я, вставая и отряхиваясь, хотя на самом деле приложился об землю весьма и весьма чувствительно. Причем, что обидно, сделал это практически на ровном месте, если не считать…

Я присмотрелся к этому самому «не считать» и почувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Не мог же я считать своей тарелкой глубокую вмятину, оставленную в мягком лесном дерне исполинской лапой неизвестного животного.

— Иван Иванович, — поспешил я выяснить, выбираясь из следа, — а здесь тираннозавры водятся?!

— Да вроде бы не должны… — еще не понимая, чем вызван мой вопрос, удивленно ответил Дурак. — А в чем дело?

— Вот в этом! — ответил я, указав пальцем себе под ноги, и на всякий случай огляделся, чтобы не быть захваченным врасплох каким-нибудь не водящимся здесь тираннозавром.

Иван обошел разделявший нас куст и наконец-то тоже увидел след.

— Ну что? — забыв про положенную мне рыцарскую сдержанность, поинтересовался я.

— Во-первых, — начал Иван, — это не тираннозавр. А во-вторых…

Чем должно было оказаться это «во-вторых», я так и не узнал, потому что буквально в десятке шагов от нас раздался жуткий треск. «Чтоб тебя!» — ругнулся я про себя и, не дожидаясь появления хозяина гигантского отпечатка, рыбкой метнулся «за», а вернее, «под» ближайшее дерево. Оказавшись в этом сомнительном укрытии, перекатился с боку на бок, пытаясь перетащить со спины на живот отобранный у Соловья калашников и гадая, каким на вид окажется приближающийся монстр и в какую часть тела ему следует стрелять. Самым разумным было посоветоваться с Иваном, но на тех участках леса, которые я мог видеть, не высовываясь из-за дерева, защитник отсутствовал. «Черт побери! — обреченно подумал я. — И угораздило меня отдать ему кладенец!» Прошу понять правильно. Я вовсе не завидовал тому, что у Ивана оказалось более совершенное оружие. Просто, даже продолжая сидеть в укрытии и не имея ни малейшего обзора, я вдруг отчетливо понял, где именно находится сейчас Дурак. Он снова отправился спасать мою несчастную шкуру. Возможно, Неудачника это и устроило бы, но слишком уж часто меня в последнее время называли рыцарем.

— Иван Иванович, стойте! — заорал я, бросаясь вдогонку за своим старшим товарищем. — Подождите, я с вами!

Не знаю, расслышал ли меня Дурак за хрустом ломающихся под ногами монстра деревьев и кустарников, но это уже не имело значения. Я снял автомат с предохранителя, передернул затвор и с криком: «Брат, я иду!» — рванулся из укрытия. Зрелище, представшее моим глазам, было достойно кисти как минимум Васнецова, а то и кинокамеры Джорджа Лукаса. Иван гордо, широким шагом, не обнажая меча, пересекал лесную поляну, а навстречу ему со скрипом и грацией шагающего танка из пятого эпизода «Звездных войн» выступал массивный, потемневший от непогоды и времени бревенчатый сруб, известный в народе под именем «избушка на курьих ножках»!

Глава двадцать шестая

Не дойдя несколько шагов до Ивана, избушка пошатнулась, как пьяная, и исполнила не слишком-то уверенный пируэт-разворот, в результате которого оказалась стоящей к Дураку передом, к лесу задом. В распахнутых дверях потрепанного домика возвышался Фимка с метлой наперевес.

— Полезайте! — скомандовал леший, протягивая руку, чтобы помочь взобраться на порог, зависший примерно в метре от земли.

— А где «здравствуйте»? — уточнил Иван, но за лапу лешего тем не менее ухватился.

— Здравствовать будешь, если от облавы уйдем! — отрезал Ефим, затаскивая моего друга внутрь. — Ну а ты чего ворон считаешь? — рявкнул он на меня.

Леший ошибся. Я считал вовсе не ворон, а дырки от пуль, двумя рядами перечеркнувшие оконце на боковой стене сруба.

— Мужики, вы с нами? — прокричал Иван сверху, обращаясь к паре лесовиков, которые вдруг возникли по бокам от избушки так же неожиданно, как перед этим пропали. Лешаки переглянулись.

— Своим ходом пойдем, — буркнул тот, что помельче.

— Встречаемся на Ноктевом болоте! — приказал он лешим, но тех уже и след простыл.

«Вот это и называется „существа исчезающего вида“!» — подумал я.

— Ну что? Все на борту? — раздался позади меня раздраженный голос. Я обернулся и увидел Арину Родионовну, расположившуюся за прялкой возле того самого окошка, по которому стреляли неизвестные лиходеи.

— Все! — подтвердил Иван, успевший где-то раздобыть топор и березовое полено.

— А чего молчите?! — упрекнула нас Яга и, притопнув по полу, заорала: — Н-но! Н-но, милая!

Пол под моими ногами дрогнул, и изба, дребезжа посудой в буфете и склянками на многочисленных полках, стремительно набирая скорость, зашагала вперед.

— Ай молодца! Ай умница! — нахваливала старуха свою подвижную недвижимость, плавно поворачивая то вправо, то влево колесо прялки, которое на деле оказалось чем-то вроде штурвала, с помощью которого она направляла бег прыткой избы. Я в этот момент, как мог, пытался удержаться на лавке. Однако то и дело подскакивал с нее, едва не втыкаясь теменем в низкий потолок, после чего неизменно падал назад, каждый раз чувствительно ударяясь задницей.

«Еще десять минут такой скачки, и морская болезнь мне обеспечена!» — мысленно констатировал я печальный факт, заодно прикидывая, стоит ли просить Дурака сыграть роль стюардессы и раздобыть для меня любимого хотя бы небольшой гигиенический пакет, а еще лучше емкий гигиенический тазик.

— Так твою, так вдоль и поперек! — неожиданно рявкнул Иван, мигом развеяв желание обращаться к нему с какими бы то ни было просьбами. Хотя на его месте я бы, возможно, использовал выражения и покрепче. С другой стороны, сам виноват. Охота ему была при такой болтанке орудовать топором, пытаясь расщепить ни в чем не повинное полено на двадцать-тридцать гигантских зубочисток. Хорошо еще, что он стукнул по пальцам всего-навсего топорищем, а не лезвием. Иначе криков было бы куда больше. Впрочем, и прозвучавших хватило на то, чтобы привлечь бабкино внимание.

— Ты что это там делаешь? — поинтересовалась Яга, бросив взгляд в настенное зеркальце, которое по случаю использовала еще и как зеркало заднего вида.

— Транспорт готовлю! — выдал странное, на мой взгляд, объяснение Дурак. На мой, но не на бабкин.

— Почто? И так неплохо идем, — заверила его старуха, резким поворотом прядильного колеса уводя сруб от столкновения с очередным несущимся навстречу деревом.

— Надо Соловья с Кощеем подобрать! — ответил Иван. — Лесовики их на старое место ведут.

— Да ну тя в пень! — беззлобно ругнулась Яга. — Ты еще Водяного начни из пруда спасать. Виданное ли дело, чтобы лешаки посреди леса в засаду попали?!

— Попасть — не попадут, но и от облавы уйти не смогут, — возразил Дурак, подтаскивая к печи найденные в углу горницы дрова. — У них на руках Барс Мурзоевич, Соловьем контуженный.

— Батюшки-светы! — изумилась Арина Родионовна, причем теперь ее голос стал куда более озабоченным, чем раньше. — А котейко-то здесь откуда взялся?

— Извини. Долго рассказывать!

— Это-то да. Это конечно! — обиженно забурчала себе под нос бабка. — Это у тебя только в беду попадать быстро. А так, чтобы к старшим уважение проявить да рассказать все как следует, оно завсегда долго.

Ивана между тем недовольное ворчание, похоже, нисколько не трогало. Он спокойно продолжал загружать печь топливом, перемежая четвертушки поленьев наколотой ранее щепой.

— Иван Иванович! Помочь? — спросил я своего озабоченного наставника. Хотя вопрос был, скорее, символическим. В отличие от Дурака мне все еще не удалось приноровиться к рваному ритму передвижения избушки.

— Попробуйте найти спички, — попросил он, чем немало меня порадовал. Похоже, я смогу оказаться полезным, не прилагая особенно больших усилий. Спички были благоразумно прихвачены мной с кухни Общества, оставалось только пошарить по многочисленным карманам.

— Куда идти-то тебе, хоть знаешь? — снова обратилась к Ивану бабка.

— Примерно. Но если посоветуешь, где какой угол срезать, спасибо скажу!

— А чего ж сам по-людски не попросишь? — вскинулась Арина Родионовна и, бросая свою прялку-штурвал, заорала через всю избу: — Фимка, смени!

Я в этот момент как раз протягивал Дураку найденные мной спички. Забрать-то их Иван забрал, но сам я в следующую же секунду кубарем полетел на пол. Видимо, потерявшая управление изба зацепилась утлом за какое-то препятствие, и весь домик основательно тряхнуло. Приложило меня будь здоров, но как следует оценить свои повреждения я не успел. Леший Ефим, пробиравшийся от распахнутой двери к рулю, грубым рывком за шиворот поставил меня на ноги и зачем-то сунул в руки метлу, сопровождая это действие не терпящей возражений командой:

— Дуй на корму! — приказал он.

«Еще один начальничек на мою голову!» — подумал я, хотя вслух ограничился всего лишь простым, безобидным вопросом:

— Зачем?

— Будешь следы заметать!

— Что?

— Что слышал! Метла налево, метла направо! Что, руками никогда не работал? Только башкой? Иди давай, иди! Горожанин!

Чувствовалось, что с первой попытки похоронить мою тушку в муравейнике любви ко мне у лешего не прибавилось. Зато у меня самого значительно прибавилось любви к себе.

«Ну ладно, мохнатый! Сейчас ты узнаешь, что значит метла в руках человека с высшим образованием!» — мысленно пообещал я Ефиму и шагнул в сторону открытого дверного проема. Откуда темному лешаку было знать, что согласно давней отечественной традиции, метла была таким же неизменным студенческим инструментом, как булыжник орудием пролетариата? За годы своей учебы в вузе я столько намахался этим предметом, что суммарная куча наметенных мной листьев наверняка оказалась бы выше не только пирамиды Хеопса, но и здания Московского государственного университета. Проблема была в другом. Даже когда мне приходилось выходить на участок с самого жесточайшего похмелья, асфальт под моими ногами не пытался вытворять тех немыслимых сальто-мортале, которые сейчас выделывал пол спасающейся бегством избушки. И еще одна деталь. Сгребать в кучу листья — это одно, а как заметать остающиеся позади нас отчетливые следы гигантских куриных лап, я понятия не имел.

— Маши, маши, Левушка! — подбодрила меня Арина Родионовна, которая как раз подошла к двери, чтобы вынуть из стоящего рядом шкафа какой-то горшок, с горкой наполненный землей вперемешку со мхом, хвоей и прочим лесным мусором. Делать было нечего, и я махнул. Эффект превзошел все мои ожидания. Одного пролета метлы оказалось достаточно, чтобы мелькнувшая сбоку от избушки осинка шустро передвинулась чуть левее и накрыла собой отпечатавшийся в земле куриный автограф. Еще один взмах, и росший с другой стороны куст волчьей ягоды также покинул свое природное место, чтобы ни один преследователь не догадался, что недавно здесь прошагал старухин дом-внедорожник — привод два на два — с четырьмя пассажирами на борту.

«Так вот почему мы с Ханом не обнаружили никаких следов избушки!» — вспомнил я события почти недельной давности и продолжил истово размахивать метлой, стирая с поверхности родной земли нежелательные признаки нашего на ней присутствия.

Тем временем внутри самого сруба тоже творились свои маленькие чудеса. Пока Иван все еще неясно зачем разводил огонь в печи, Баба-яга вытряхнула на стол содержимое добытого с полки горшка и, разгребая в разные стороны фрагменты экологически чистого мусора, стала напевать знаменитую похабную частушку:

Из-за леса, из-за гор

Показал Егор простор.

И не просто показал,

А к масштабу привязал!

Впрочем, я не мог не заметить, что в версии Арины Родионовны образчик исконного российского фольклора слегка изменился, равно как и на то, какой эффект бабкино пение произвело на покрывшую стол труху. Земля забугрилась холмами и прорезалась оврагами. Хвоя восстала многочисленными карликовыми соснами и миниатюрными елочками. Березовые бруньки образовали одноименные рощицы, очертив белым контуром прогалины нежно-зеленых полей и полянок. Волшебный лес «той стороны» оживал на столе во всем своем великолепии, которое, несмотря на его карликовые размеры, было представлено в самую что ни на есть натуральную величину.

— Лев, вы отвлеклись! — строго сказал Иван, напоминая о забытых мной дворницких обязанностях, и, склонившись над картой, ткнул пальцем в один из участков волшебной чащи. — Значит, так! Примерно шесть часов назад они были здесь и двигались вот сюда.

Командир рассеянного партизанского отряда и его начальница штаба склонились над планом местности, а я вернулся к заметанию следов, пытаясь на скорости в пятнадцать-двадцать километров в час разглядеть их форму и конфигурацию. Уж больно маленькими начали они мне казаться. То есть сами-то по себе отпечатки куриных лап были очень даже ничего, но жило во мне смутное ощущение, что первый след, который обнаружили мы с Иваном, был в полтора, если не в два раза больше.

— Короче, Ванька, другого хода, как через Опойцеву гать, у тебя нету, — донесся до меня сзади голос Яги. — Или по воздуху…

— Ну да, скажи еще, что ты Мурзоича на ступе утащишь.

— Силушки-то сейчас кругом много розлито, — задумчиво протянула Баба-яга. — Так что утащить, может, и утащу. А вот ежели на хвост сядут, боюсь, не уйдем.

— Сядут, как пить дать сядут! У Барса нашего всем хвостам хвост. Есть на что садиться. Короче, сам пойду.

— Ага. Разбежался. Ты когда последний раз той дорогой ходил? И сам сгинешь, и меня в холода без теплого места оставишь. Эх… Мне бы тебя провесть. Да не могу. Сам понимаешь. Избушка-то моя последняя из всего рода осталась. Не могу я ее без присмотра бросить.

— Не надо бросать! — вмешался в разговор Ефим. — Я провожу!

Иван с Ягой разом замолчали. Похоже, леший сказал нечто очень неожиданное.

— Ефим, — выдержав паузу, начал Иван. — Я пешком пойти не смогу. Рад бы, но не поспею. Опять же Барса Мурзоевича надо на чем-то везти, а у тебя с техникой сам знаешь какие отношения.

— Ничего! — буркнул леший. — Перетерплю.

— Уверен?

В ответ тот обиженно фыркнул и, топнув ногой в пол, скомандовал:

— Тпрру-у-у!

Изба встала как вкопанная. Не ожидавшие этого Иван с Ариной Родионовной едва не упали на пол. Мне же повезло чуть больше. Стоя в дверях, я вовремя успел ухватиться за косяк. Подлый же леший, не обращая ни малейшего внимания на устроенный переполох, протопав по просыпавшейся на пол волшебной карте, демонстративно зевнул и полез на печку.

«Вот гад! — с неприязнью подумал я. — Там в лесу наши загибаются, а он выеживается! Я, мол, полежу, а вы меня поуговаривайте!» Как ни странно, Иван воспринял Фимкин выпендер совершенно иначе.

— Похоже, уверен, — слегка понизив голос, сказал он бабке и в свою очередь тоже стал взбираться на печь.

— Ну бывайте, мужики! Смотрите уж там — поосторожнее! — непонятно с чего стала вдруг прощаться с Дураком и лешим Яга, проходя в угол горницы, куда были составлены ухват, кочерга, большая деревянная лопата и прочая печная утварь. Добравшись до этого инвентаря, Арина Родионовна обеими руками ухватилась за сравнительно небольшую металлическую лопатку, предназначенную для выгребания углей из печи, и стала что есть сил тянуть ее на себя. Лопатка же, несмотря на свои скромные размеры, отрываться от пола явно не хотела.

— Арина Родионовна, давайте я! — предложил я старухе, почти вплотную подойдя к ней сзади, и, как оказалось, очень вовремя. Стоило мне оказаться за бабкиной спиной, как упрямая железка наконец подчинилась, и Баба-яга рухнула на меня, а я на пол. Впрочем, наше падение оказалось далеко не главным последствием старухиной борьбы с непокорным совком. Хотя, как я теперь понял, он и совком-то не был, а выполнял функцию замаскированного под угольную лопатку потайного рычага. Видимо, Арине Родионовне уже давненько не приходилось им пользоваться, вот механизм сперва и заело. Зато теперь он сработал, и вся бревенчатая стенка, к которой примыкала приземистая бабкина печка, вывалилась наружу, превратившись в подвешенный на толстых цепях наклонный трап.

— Лев, — обратился ко мне свесившийся с печи наставник. — Вы остаетесь старшим от Общества. Понятно?

— Понятно, — прохрипел я из-под не спешившей подниматься с меня старухи. — А что я должен делать?

— Строго и беспрекословно слушаться Арину Родионовну.

Я едва не выругался. Только мне показалось, что меня начали считать за нормального человека, и тут нате вам.

— А ты, Яга, не волнуйся. Транспорт верну в целости и сохранности.

Дав это веское обещание, Дурак привстал на коленки и начал медленно задвигать в печную трубу покрытую гарью и ржавчиной заслонку. Видимо, он все же что-то сделал не так, потому что мерно гудевшая под ним печь вдруг дрогнула, плюнула в нас с Ариной Родионовной снопом искр и рывком сдвинулась на полметра наружу.

— Плавней, Ванька, плавней! Руки твои корявые. Сцепление мне пожжешь! — мигом оказавшись на ногах, закричала недовольная Баба-яга, но Иван, похоже, уже и сам вспомнил тонкости управления этим невероятным транспортным средством. Теперь печка не дергалась, лишь мелко вибрировала, сантиметр за сантиметром отрываясь от пола, поддерживаемая подушкой из загустевшего до состояния сиропа раскаленного воздуха.

— Яга, еще одно! — обернулся напоследок Дурак. — Забыл предупредить. Мы тут со Львом неподалеку след Горыныча обнаружили. Короче, если что, будь в курсе.

С этими словами Иван Иванович чуть не до середины утопил заслонку в трубе. Однако в этот раз печь не противилась. Наоборот, она легко и стремительно снялась со своего места и, с мягким подскоком приземлившись в траву, понеслась в гущу зачарованного леса.

— Тьфу, ешки-матрешки! — сплюнула в сердцах старуха, глядя на исчезающий между деревьями отопительный прибор. — Ну что ты будешь делать?! Опять, раздолбай эдакий, с третьей тронулся!

У меня же лихой старт бабкиной печки вызвал совершенно другие эмоции. «Так вот, — думал я, — как, оказывается, на самом деле выглядел первый в мире аппарат с двигателем внутреннего сгорания!» Оставалось лишь пожалеть, что сто лет назад Россия не вспомнила свои исконные традиции, а попыталась вслед за остальными осваивать выпуск жестяных коробок, снабженных четырьмя резиновыми колесами и вонючим бензиновым движком. Кто знает, возможно, не откажись мы от своего пути, вовсе не Штаты и уж, конечно, не Япония, а наша страна по праву стала бы считаться величайшей автомобильной державой мира. Не говоря уж о том, что с таким транспортом, как русская печь, и такими водителями, как Иван, дураки и дороги запросто смогли бы превратиться из главных бед в наши главные гордость и завоевание.

— Ну что встал-то, касатик! — прервала мои великодержавные фантазии Арина Родионовна. — Ванька с Фимкой ушли, и нам поспешать надо. Стенку-то поднять подсобишь?

Вернув избушке на курьих ножках прежний вид, мы с Бабой-ягой продолжили наше путешествие. Сколько оно продолжалось, не представляю. Знаю только, что под конец метла в руках стала казаться мне ничуть не легче стопятидесятидвухмиллиметрового снаряда, который придурки из комендантского взвода заставляли таскать всех угодивших на гарнизонную губу. Однако старуха, стремясь увести свою пятистенную собственность подальше от ужасов недавней облавы, была поистине неутомима. Время от времени оглядываясь, я видел ее строгий силуэт, застывший у рулевого колеса прялки, которым она направляла наше странное судно по бесконечному зеленому морю зачарованного леса. Наконец стало смеркаться, и даже твердая рука Арины Родионовны не могла уберечь изнуренные длительным бегом лапы избушки от бесконечных корней, коряг и прочего бурелома. Похоже, в комплекте с куриными ногами это строение получило еще и типичную куриную слепоту.

— Приготовься, Левушка! Останавливаемся! — предупредила Арина Родионовна, после чего в горнице раздалось протяжное, почти что ласковое «Тпрру-у-у!». В ответ на это и избушка притормозила гораздо мягче, чем в тот раз, когда ее осадил грубый Фимка. Но если ее труды на этом закончились, то мне пришлось еще выполнить немало утомительных поручений Яги, связанных с техническим обслуживанием нашего экипажа. Сначала я помогал Бабе-яге бинтовать корявые конечности избы в длиннющие, смазанные какой-то пахучей дрянью холщовые обмотки. Потом, когда они из куриных ног превратились во фрагменты некой куриной мумии, Арина Родионовна припахала меня к маскировочным работам. Для этого потребовалось развести костер (с утратой печки Баба-яга заодно лишилась возможности иным способом разогреть воду), а потом, во-первых, поддерживать ровный огонь под котлом, а во-вторых, подавать старухе то один, то другой ингредиент для отворотного зелья. При этом я просто не мог не сострить: такой бадьей этого варева можно не только избушку укрыть, но и заставить все сто сорок миллионов россиян навсегда отвести глаза от экранов телевизоров, — но оказалось, что за работой Арина Родионовна напрочь подрастеряла свое чувство юмора. «Не иначе в котел уронила!» — подумал я и уже молча продолжил вкладывать ей в руки требуемые инструменты и биохимические составляющие. Наконец Баба-яга закончила ворожить, и я был освобожден от роли чародейско-операционной сестры. Сама же старуха сделала нечто совершенно неожиданное. Опустив в бурлящий котел последнюю щепотку мышиного дерьма, она вдруг взяла да перевернула огромную посудину, содержимое которой немедленно залило весь костер, выбросив в припудренное звездами ночное небо столб густого вонючего пара. «Опять ничего не получилось!» — объяснил я себе словами анекдота странное поведение Арины Родионовны, кашляя и вытирая слезящиеся от едкой дряни глаза. Впрочем, когда мне в конце концов удалось проморгаться, я понял, что все значительно хуже, чем простое «не получилось». Я-то от бабкиного зелья всего-навсего покашлял, а вот избушку оно растворило чуть не по самые окошки. Теперь только они да невесть отчего покрывшаяся мхом крыша остались на присмотренной нами для ночлега поляне. Что же касается нижней части строения и поддерживающих его куриных ног — все это без следа пропало в едкой субстанции колдовского варева.

— А-а-а-рина Родионовна, — слегка заикаясь от шока, окликнул я Бабу-ягу, которая, возвышаясь над крышей собственного дома, молча разглядывала плачевные результаты недавней ворожбы. Старуха не пошевелилась и не ответила, что было неудивительно. Если бы я сам своими руками по дурости вот так же раскурочил родной жигуль, я бы тоже почти наверняка на какое-то время лишился дара речи. Но жигуль, я даже готов был это признать, все-таки оставался машиной. А сейчас речь шла о живом доме, более того, о доме-друге, к тому же последнем из своего рода.

— Тс-с! Тихо, касатик, — внезапно ожив, шикнула на меня бабка. — Сколько раз тебе говорить?! Здешний лес шума не любит. Ладно. Пошли ужинать.

«Куда?» — хотел спросить я, но действия старухи сами дали ответ на этот вопрос. Баба-яга подошла к остаткам избушки и, встав на четвереньки, полезла в оказавшееся на уровне земли окно.

Глава двадцать седьмая

Насчет ужина Арина Родионовна, конечно, погорячилась. Прежде чем сесть за стол, мы чуть ли не два часа наводили порядок в ее домике, который, кстати, вопреки тому, что увидели мои глаза, оказался целым-невредимым, просто погрузился на пару метров в землю.

— Я бы ее и вовсе закопала, — объясняла мне за уборкой Баба-яга. — Но нервировать не хочу. И так уж избушечка моя родненькая за день страху натерпелась. А под землей она и тем более не успокоится. Решит, что похоронили!

Невольно поперхнувшись, представил, как могла бы выглядеть такая могилка: холм в виде островерхой двускатной крыши и печная труба вместо обелиска. Впечатляет.

И все же, несмотря на все старания, полностью спасти нервную систему избушки от стрессов Арина Родионовна не смогла. Причиной первого из них стала моя попытка вернуть на законное место полочку, сорвавшуюся со стены в ходе нашей лихой скачки по лесу. Крючков, на которых она могла бы висеть, я не обнаружил, зато разыскал в груде мусора, усеявшего пол, два старинных клиновидных гвоздя. Однако стоило мне приладить острие одного из них к бревенчатой стенке, как весь домик начал мелко дрожать, а сзади раздался истошный вопль Арины Родионовны:

— Ты что ж это, ирод окаянный, удумал?! Совсем с глузду съехал?!

— С чего съехал? — опешил я не столько от употребленного старухой непонятного слова, сколько от ее неподдельного возмущения. Вот и делай после этого добрые дела.

Однако Бабе-яге мои задетые чувства были, прямо скажем, до лампочки. Оттолкнув меня в сторону, Арина Родионовна шустро подскочила к стене своего домика и ласково, чуть ли не с материнской нежностью, стала гладить мелко вибрирующее дерево.

— Тише, тише, милая! Успокойся! Никому тебя в обиду не дам. Никто тебя не тронет!

Успокоив свою впечатлительную недвижимость, старуха наконец-то соблаговолила повернуться ко мне и объяснить причину своего жесткого наезда:

— Ты, Левка, запомни, это тебе не панельная хрущоба, чтобы в ней стенки долбить. Избушка, она хоть на вид и сруб срубом, а все одно живая. Хочешь ей чего на стенку привесить, изволь попросить, договориться, а гвоздями в нее тыкать не смей! Уяснил?

Устыдив меня этой поистине гринписовской тирадой, Баба-яга уткнулась носом в стык между двумя бревнами и что-то забормотала. В ответ из гладкой древесной толщи показались два крепеньких сучка, идеально подходящие для того, чтобы нацепить на них злополучную полку.

Вторым шоком для избушки стала моя попытка подмести пол. Подхватив старухину метлу, я начал сметать в кучу пришедший в негодность колдовской скарб: осколки всяких баночек и горшочков, а также россыпи снадобий, которые в этих емкостях недавно находились. К сожалению, мне даже в голову не пришло, что некоторые из рассыпанных ингредиентов отнюдь не стоит смешивать, тем более волшебной метлой. Осознал я это только после того, как собранная мной груда мусора покрылась веселенькими разноцветными огоньками энергетических разрядов и с хлопком разлетелась во все стороны, осыпав помещение яркими искрами праздничного магического салюта.

Оправившись от взрыва наколдованной светошумовой гранаты, Арина Родионовна отняла у меня метлу и поставила в угол. Вернее, посадила. И под страхом превращения в галлюциногенный гриб запретила проявлять какую бы то ни было инициативу. Вместо этого она достала какие-то странные, как выяснилось впоследствии, ежовые рукавицы, при помощи которых я должен был разбирать сложенную в этом углу магическую стеклотару. Треснутые и расколотые склянки Баба-яга велела складывать в деревянное ведро, а целые — в простеленный соломкой дощатый ящик. Сперва порученное дело показалось мне весьма скучным, но только до тех пор, пока я не стал рассматривать этикетки. Освещение в избушке было, прямо скажем, не ахти. Сама Арина Родионовна, как и положено древней «нечистой силе», похоже, и вовсе могла без него обходиться. Мне же приходилось довольствоваться с трудом проникающим в маленькое оконце лунным светом. С другой стороны, наверняка именно он и стал причиной того, что ярлыки на отдельных склянках, колбах и прочих сосудах обрели загадочное волшебное мерцание, а другие и вовсе оказались снабжены красивыми люминесцентными картинками. Так, среди прочего мне попался небольшой глиняный горшочек, накрепко закупоренный примотанной к горловине тряпицей, на его шершавом боку неуместно роскошной золотой вязью была сделана предельно прозаическая бытовая пометка: «Варенье ябл. молодильн. Урож. 68 года». Прочитав надпись, я чуть не извелся от зуда спросить Бабу-ягу: о шестьдесят восьмом годе какого столетия идет речь?

К сожалению, вид мрачной старухи, приводящей в порядок свое потрепанное имущество, не располагал к проявлению любого, пусть даже самого невинного любопытства. Однако уже через минуту этот вопрос померк перед следующей извлеченной из ящика загадкой. На сей раз мне попался стеклянный флакон-пульверизатор. Примерно такими приспособлениями, если мне не изменяет память, годах в семидесятых прошлого века пользовались парикмахеры, опрыскивая своих клиентов забытым ныне одеколоном «Шипр». Впрочем, судя по ярлыку, в попавшейся мне бутылочке была куда более примечательная жидкость. Начать с того, что называлась она «Средство для комаров», это уже само по себе показалось мне весьма интригующим, особенно в сочетании с картинкой, на которой непонятно с какой стати красовалась знаменитая врубелевская Царевна Лебедь. Зато с обратной стороны флакона я обнаружил еще одну этикетку, озаглавленную «Инструкция по применению», и набранный мелким курсивом текст, который все объяснял:

Лебедь князю: «Вот в чем горе!

Ну послушай: хочешь в море

Полететь за кораблем?

Будь же, князь, ты комаром».

И крылами замахала,

Воду с шумом расплескала

И обрызгала его

С головы до ног всего.

Тут он в точку уменьшился,

Комаром оборотился…

Ниже следовала приписка: «Срок действия: за море и обратно!»

Тут уж у меня никаких вопросов к Арине Родионовне не возникло, зато появилось стойкое желание опрыскать себе хотя бы один палец, чтобы проверить, рожден ли я сделать пушкинскую сказку былью.

— Даже не вздумай! — как всегда не вовремя, а может, и ровно наоборот, пресекла мой эксперимент Баба-яга.

— Вы о чем? — спросил я, пытаясь прикинуться шлангом, раз уж бдительная старуха не позволила мне сделаться комаром.

— Сам знаешь! — ответила не купившаяся на мою актерскую игру бабка. — Во-первых, водица эта давно просроченная. А во-вторых, в кровососа ты, может, и перекинешься, а вот обратно никак.

— Это еще почему? — удивился я, чем сразу же выдал свои истинные намерения. Однако отступать было уже поздно. — У князя Гвидона получалось.

— Вот потому-то и получалось, что он князь! Ты думаешь, что, Лебедь эта и Василиска — лягушка твоя знакомая — зря царицами прозываются?! Вовсе не зря! Ворожили-то они — дай бог каждому. Зато все ихние штучки только для благородных! Короче, если не хочешь до конца жизни пищать, не советую.

На секунду у меня в голове возникла мысль поделиться с Бабой-ягой предположениями Барса Мурзоевича и Ивана о том, что я и сам не такого уж простецкого происхождения. Однако в том, как старуха помянула «благородных», было столько неприязни, что я решил не касаться этой скользкой темы. Недаром же люди придумали поговорку: «Не надо дразнить гусей». А мне уж тем более не следовало дразнить ту, кому эти гуси-лебеди подчиняются. И все же я не мог не обратить внимания на то, что за последние несколько часов характер у Арины Родионовны заметно испортился. «Наверное, об избушке своей волнуется! — попробовал я объяснить странную раздражительность Бабы-яги. — А может, просто устала. Или голодная…» Последняя мысль оказалась весьма неприятной. Печки колдунья, конечно, лишилась, но стоящая в углу горницы деревянная лопата неожиданно напомнила мне о том, что, согласно преданиям, старуха не считала каннибализм чем-то неприемлемым. И в тот же момент бабка, словно уловив зародившиеся во мне подозрения, произнесла:

— Ну хватит! Иди-ка, Левка, к столу!

— Зачем? — изо всех сил стараясь не впасть в панику, осторожно поинтересовался я.

— Затем, что ночь на дворе! А я после полуночи стараюсь не есть! — объяснила Баба-яга и, хлопнув в ладоши, оживила лавку, на которой я сидел.

«Ядрены пассатижи! Неужели съест?!» — мелькнуло в моем мозгу, когда скамья, резво цокая точеными ножками, понесла меня к столу, за который уже уселась проголодавшаяся ведьма. Судя по всему, именно это Арина Родионовна и собиралась сделать. Во всяком случае, она уже сложила руки перед собой и, закрыв глаза, начала что-то бубнить в свои сомкнутые ладони — ни дать ни взять благочестивая старушка, которая перед трапезой благодарит Господа Бога за дарованную ей пищу. Впрочем, текст бабкиной «молитвы» оказался довольно странным, хотя и вполне знакомым:

— Сорока-ворона кашку варила! Сорока-ворона деток кормила! Этому дала…

Тут же откуда-то сверху на стол упала миска с дымящейся кашей!

— Этому дала…

На стол шлепнулась еще одна миска.

— Этому и этому дала…

Еще два удара об стол, и вот перед Бабой-ягой выстроились целых четыре деревянных плошки с горячей, аппетитно пахнущей пшенкой.

— А этому…

Старуха наконец-то открыла глаза и строго уставилась на мою скромную персону.

— А этому… Ладно! Этому, так и быть, тоже дала!

После этих слов на стол рухнула последняя, пятая миска. Она была чуть поменьше остальных, но зато оказалась прямо передо мной.

— Ну что смотришь?! Лопай! — усмехнулась Баба-яга. — Или мяса хочешь?

— Нет, что вы?! Спасибо! — поспешил я откреститься от опасного предложения.

— Вот и хорошо! — одобрила Арина Родионовна. — А то я уже лет восемьдесят как вегетарианствую.

— Правда? — с облегчением воскликнул я и по смеющимся глазам Бабы-яги понял, что от старухи не укрылось, какие тревожные взгляды я бросал на ее печную лопату.

Получалось, что она специально решила меня слегка попугать. Что ж, поделом мне — будешь подозревать ближнего в черных делах, не удивляйся, если столкнешься с черным юмором.

Ужинали мы молча. Кратковременная вспышка недоброго старухиного веселья снова сменилась ведомыми ей одной мрачными размышлениями. Расправившись со своей порцией каши и приговорив еще пару мисок добавки, я наконец решился поинтересоваться у Арины Родионовны тем, что ее так тревожит. Но, к сожалению, она и теперь была отнюдь не расположена к беседе.

— Меньше знаешь — крепче спишь! — оборвала мои расспросы Баба-яга.

— Не скажите, Арина Родионовна! — попробовал пошутить я. — Иной раз именно знания и усыпляют. По лекциям в универе помню!

— Ну вот и поезжай себе на свою лекцию! — сказала старуха, щелкая пальцами, и я поехал.

Странным образом мой путь в университет лежал по Рублево-Успенскому шоссе. Очень неподходящая трасса, чтобы куда-то опаздывать. Мало того, что там вечная пробка, так еще и ментов пруд пруди. Да с такими расценками, что при моих доходах о нарушениях лучше не помышлять. Увы, какой-то черт меня все ж таки дернул выйти на встречную полосу. После чего я окончательно пролетел с лекцией, а вернее, сначала в кого-то врезался, а потом пролетел, причем прямо через лобовое стекло.

Очнулся я от воя сирены. Сначала мне показалось, что это «скорая помощь» прибыла собирать мои фрагменты со здешней узкой обочины. Однако вскоре ее истошный вой трансформировался в не менее истошный женский визг. А тот в свою очередь стал распадаться на более-менее внятные слова и многочисленные междометия.

— Козел! Кретин долбаный! Ты что ж, гад такой, сделал?! Куда ты пер, урод?! Я тебя спрашиваю!

Еще не подняв головы, я уже знал, что из всех автодорожных зол выбрал самое большее — столкновение с классической рублевской дамочкой, почти наверняка крашеной блондинкой и более чем наверняка натуральной стервой.

— Лишенец! На фига ты вообще сюда влез! С твоими дровами только по дальним выселкам ездить!

Точно! Я не ошибся. Этой мало будет выпотрошить мои и без того полупустые карманы. Для полного морального удовлетворения она должна живьем содрать с меня шкуру и пустить ее на кожаный салон своей новой тачки. А то, что после этого от меня останется, велит собрать в маленький полиэтиленовый пакетик и скормить своему любимому той-терьеру.

— Что ты лежишь?! Вставай, посмотри, во что ты мне эркер превратил. Я уже про каминный зал не говорю! Скотина! Я же только что евроремонт сделала!

С каждым словом пострадавшей от моего лихачества дамочки мне хотелось как можно глубже зарыться в качественный местный асфальт. Тем более что меня скоро так или иначе в него закатают. Шутка ли сказать: я разворотил женщине новенький эркер. Оставалось только набраться мужества, поднять голову и посмотреть, что же это такое.

Я посмотрел, и обретенное знание не прибавило мне ни покоя, ни радости. Напротив, я лишь теперь смог оценить подлинный размер случившейся катастрофы. Прямо посередине Рублево-Успенского шоссе стояли покореженные в столкновении друг с другом два транспортных средства: моя, а вернее взятая по доверенности у Бабы-яги избушка на курьих ножках и принадлежащий нервной дамочке элитный коттедж на страусиных ногах.

— Ну что, понимаешь теперь, на какое бабло ты попал?! — продолжила набрасываться на меня жертва аварии.

— Понимаю! — с ужасом прошептал я, но мой слабый голос не был услышан. Он потонул в реве звуковых сигналов, издаваемых бесконечной вереницей застрявших в созданной мною пробке эксклюзивных экипажей.

Боже, каких только моделей здесь не было?! И роскошные виллы на кенгуриных лапах, и многоэтажные особняки на массивных слоновьих конечностях, и даже пара-тройка роющих копытами асфальт дворцов в мавританском стиле. И вдруг надо всем создаваемым ими шумом и гвалтом разнесся властный, многократно усиленный мегафоном рык:

— Принимаем! Принимаем к обочине! Освобождаем проезд!

Оглянувшись на этот глас возмездия, я увидел нечто совершенно невообразимое и кошмарное одновременно. К месту аварии скачками приближался стационарный пост ДПС на длинных волчьих ногах. «Бежать! Только бежать!» — в панике подумал я и прыгнул в чрево раскуроченной мной избушки.

— Давай! Выноси, милая! — обратился я к покосившемуся срубу, кладя руки на штурвал-прялку.

А снаружи ревел и негодовал невидимый сотрудник ГАИ:

— Избушка на курьих ножках, остановитесь! Повторяю! Избушка на курьих ножках, остановитесь!

— Не слушай его, родная! Не надо! Жми! Жми на всю катушку! — увещевал я пошатывающийся на бегу бревенчатый домик.

— Избушка на курьих ножках, это последнее предупреждение! Немедленно примите вправо, остановитесь, повернитесь к лесу задом, а ко мне передом!

И избушка затормозила!

— Нет! — закричал я, но было уже поздно. Подчинившийся приказаниям властей сруб встал как вкопанный, а я, не сумев удержаться на ногах, полетел вперед, ударился об стену, рухнул на пол и наконец проснулся.

«Ну Арина Родионовна… Ну спасибо!» — подумал, придя в себя на полу приснившегося домика. В том, что я вырубился именно по вине не желавшей поддерживать разговор старухи, сомнений не было. Впрочем, к содержанию моего бреда Баба-яга, скорее всего, отношения не имела. Это уже сказались свежие впечатления от поездки по лесу. Но сказались и сказались. Главное, что мой ночной кошмар закончился.

— Леший тебя забери! — раздалось снаружи. — Да повернешься ты уже передом или нет!

«Вношу поправку! — подумал я. — Сон закончился! А кошмар все еще продолжается!»

К счастью, на сей раз мне уже не пришлось справляться с возникшей проблемой в одиночестве, поскольку первой на нее отреагировала Баба-яга.

— Горыныч, ты что ли?! — крикнула бабка, которая, к моему удивлению, также оказалась лежащей на полу, из чего я сделал вывод, что приснившееся мне резкое торможение избушки было вызвано вполне настоящей встряской.

— Ага. Мы это! — ответило Арине Родионовне сразу несколько голосов.

— А чего орешь?! Пождать, что ли, не можешь?

— Не можем! У нас тут раненый!

— Что ж ты сразу не сказал! Сейчас выйду! Только накину чего-нибудь! — соврала бабка. На самом деле накидывать ей ничего не надо было, а вытребованной паузой она воспользовалась, чтобы прошептать мне в ухо важные инструкции по безопасности.

— Беда, Левушка! Не пойму я, как Змей нас нашел! Зелье мое отворотное ему не по зубам и не по мозгам! Видать, навели! Вот только кто? Короче, сиди тихо. Ежели что, шастай в окно, и чтоб духу твоего тут не было!

— Арина Родионовна, я так не могу! А как же вы?!

— Цыц! Не будь дурнем! Если и тебя сцапают, кто Ваньке доложится? Все! Сиди — не петюкай!

Несмотря на увещевания Бабы-яги, я попытался направиться вслед за ней к двери, но старуха, не оглядываясь, непонятно каким образом точно ухватила меня за ухо и, выкрутив его, заставила отойти прочь от двери.

— Сидеть, кому сказала!

Я рад был бы что-то ответить, но вдруг понял, что от бабкиных манипуляций у меня онемело не только ухо, но и язык.

— Яга, ты уснула там, что ли?! — рявкнули снаружи.

— Иду, иду! — ответила Арина Родионовна, выбираясь из дома через окно.

Я подумал, что если Горыныч и выступает в шпионской роли подколодного змея, то все равно делает он это очень артистично и убедительно. В голосе, вернее, во всех трех голосах русского народного дракона, явно чувствовалось беспокойство.

— Ну что скажешь, Яга? — спросила одна из голов. — Смогешь еще ему помочь? Или поздняк метаться?

О ком шла речь, я не видел. И раненого, и саму Арину Родионовну закрывало от меня массивное туловище сказочного гада. Зато его увидела Баба-яга и, услышав ее обращенный ко мне крик, я понял: случилось нечто страшное и почти наверняка непоправимое.

— Левка! Тащи сюда ящик, который собирал! Бегом!

— Кто такой Левка? — прошепелявила еще одна голова. Однако ответа не последовало. Похоже, Арине Родионовне было не до того, чтобы удовлетворять любопытство змея. Приблизившись к старухе с грузом затребованных снадобий и посмотрев на то, что раньше пряталось за драконьей тушей, я понял — почему! На давешнем пепелище, где мы с Бабой-ягой варили отворотное зелье, стояла старухина печка. Даже при лунном свете на ее белых боках были видны многочисленные уродливые выбоины от пуль. Не говоря уж об отколотой трети, а то и половине трубы. Однако не это оказалось самым ужасным. Гораздо страшнее было наткнуться взглядом на свесившееся с печи безжизненное тело Ивана.

— Соберись, Левушка! Давай, касатик! Нельзя сейчас тормозить! И раскисать не время!

Я в недоумении посмотрел на Бабу-ягу. Чего это она решила, что я собираюсь раскисать? Нет уж, любезная Арина Родионовна, я сначала помогу вам привести в чувство Ивана, а потом пойду рвать тех, кто это с ним сделал. Тем более что как минимум три первые кандидатуры у меня на примете имеются. И тут до меня дошло: хотя увещевания старухи и были адресованы мне, на самом деле все сказанное относилось прежде всего к ней самой. Это я здесь играю в рыцарей, в защиту волшебных животных, в месть за друга, которого на самом-то деле и знаю без году неделю. А у Бабы-яги рушится единственный близкий ей мир. Мало того, по сути, он уже рухнул. Оставались от него только любимая избушка, которая для старухи одновременно и дом, и домашний любимец, и чуть ли не дите малое, да старинный друг-недруг Иван-дурак, обещавший помочь эту избушку спасти. И вот теперь этот спаситель лежит весь избитый, израненный, и с каждой уходящей из него каплей крови уходит жизнь и надежда из самой Бабы-яги.

— Соберитесь, Арина Родионовна! Давайте, голубушка! Нельзя сейчас тормозить! И раскисать не время! — сказал я бабке, и невольно мелькнуло в голове: «Если ошибся, быть мне на этом месте галлюциногенным грибом!» Но, видимо, не ошибся. Во всяком случае, превращать меня Арина Родионовна ни во что не стала, просто вздохнула глубоко, а потом… А потом заорала:

— Ну что встали, оба два! Левка, дуй в дом за котлом. Горыныч! Правая голова разводит огонь! Левая стерилизует инструменты! Центральная стоит на стреме! Центральная, поняла? Если хоть одна гадина здесь появится, пали ее к едрене фене!

— Есть! — рявкнула центральная, а я уже бежал к дому, а по дороге придумывал, как именно разделаюсь с Дмитрием, Кощеем и Соловьем, когда они мне попадутся. И рыцарского в тот момент в моих мыслях было очень мало.

Глава двадцать восьмая

Если мне когда-нибудь доведется поймать золотую рыбку… Что не исключено, так как в библиотеке Общества есть «Справочник рыболова» с перечислением всех мировых водоемов, в которых ее когда-либо видели. Так вот, если она мне все-таки попадется, клянусь, я не стану сильно жадничать. Пусть Билл Гейтс, так и быть, остается самым богатым человеком в мире. В конце концов, зачем нужны все эти миллиарды долларов?! Тем более что в последние годы большую часть цен перевели в евро. Власть меня тоже не привлекает. Во-первых, я не уверен, что смогу стать хорошим президентом. А во-вторых, где гарантия, что через четыре года мне снова удастся кого-нибудь поймать?

Иными словами, над вторым и третьим желанием мне еще предстоит работать и работать. Зато с первым все ясно уже сейчас. А именно, в первую очередь я попрошу золотую рыбку о том, чтобы отныне и навсегда, на все долгие-долгие годы предстоящей безбедной и счастливой жизни, я был напрочь избавлен от доставшей меня необходимости стоять в очередях. Вы только представьте, какое это будет счастье. Приходишь куда-нибудь в «Пушкин». Например, в пятницу… Да что там в пятницу?! В субботу! Вечером! А тебя раз — и сажают за столик, и безо всякой очереди! Или летишь ты, скажем, нырять. Скромненько так летишь — эконом-классом. И не на Мальдивы какие-нибудь, не в Индонезию, а в набивший оскомину любому туроператору Шарм-Эль-Шейх. Ну и естественно, что народу на таком рейсе человек триста, из которых лыка не вяжут как минимум двести пятьдесят. Посему и погрузка этой милой публики на самолет занимает едва ли не больше времени, чем потребовалось старику Ною, чтобы загнать на ковчег завещанный ему планетарный зверинец. Вот только тебя эта проблема больше не касается, потому как ты и на регистрацию без очереди, и на посадку без очереди, и по прилете через паспортный контроль так быстро, что на пограничном штампе даже чернила высохнуть не успевают.

Я могу еще много примеров привести. Те же московские пробки. Это ведь тоже разновидность очереди, просто состоит она из машин. Но, думаю, что и так ясно: если рыбка это желание исполнит, о здоровье и долголетии ее уже можно будет и не просить. Сберег от очередей нервы — вот тебе и здоровье! Сберег время — вот и долголетие!

Не помню, когда меня посетила эта гениальная мысль. Не исключено, что как раз в те самые тридцать минут, когда я занудно изображал часового на северной стороне избушки на курьих ножках. Чем я только себя не развлекал. И кругами ходил, и «Спящей красавицей» фехтовал, и даже пробовал играть в дартс Кощеевой смертью. А все потому, что никакой настоящей охраны от меня не требовалось. На самом деле Арина Родионовна попросту спровадила меня от прооперированного Ивана, которому, по ее словам, был показан полный покой и абсолютно противопоказан я. С этим, конечно, можно было поспорить, а заодно напомнить Бабе-яге, что Иван Иванович на время отсутствия оставил меня за старшего. Увы, при этом он же потребовал, чтобы я во всем ее слушался. И это было самое ужасное. Потому что слушаться ту Арину Родионовну, какой она стала, пережив облаву и ранение Ивана, не хотелось совершенно.

Старуха помрачнела, осунулась, вовсе перестала улыбаться, и теперь в ее чертах все чаще проглядывала та жуткая страхолюдная физиономия, которой Яга в шутку попыталась напугать меня в день нашего знакомства. Оказав Дураку первую помощь, бабка сразу же вооружилась метлой и теперь вообще не выпускала ее из рук, как хороший красноармеец винтовку Мосина. В том, что метла ей нужна именно в качестве оружия, я убедился, когда отошел в кусты для совершения утренних гигиенических процедур. Услышав хруст сломавшейся у меня под ногой ветки, Баба-яга не раздумывая махнула метлой в мою сторону, сотворив заклинание Листопада. Не поручусь, что такое и впрямь существует. Название придумал я сам, после того как на меня сверху посыпались снопы березовых листьев, тучи еловой хвои и град разнокалиберных шишек. На словах это, конечно, звучит не страшно, но на деле безобидные листики неожиданно стали резаться, как бритва, кончики хвойных иголок по твердости не уступали закаленной стали, а шишки молотили вокруг не хуже летящей из-под колес грузовика щебенки. Мне оставалось только радоваться двум вещам. Первая — второпях бабка слегка промахнулась. Вторая — в момент срабатывания заклинания я не шел по нужде, а возвращался, успев ее справить. Иначе после такого залпа уже и ходить бы не пришлось.

Как ни странно, вместо извинений за свой «дружественный огонь», Баба-яга грубо буркнула, что нечего шляться где ни попадя, и продолжила разговор с Горынычем. Как оказалось, в этот момент Змей как раз рассказывал, где и при каких обстоятельствах столкнулся с Иваном. Признаться, я очень надеялся на то, что услышу какое-нибудь героическое повествование в духе «Песни о Нибелунгах», «Неистового Роланда» или хотя бы «Братства кольца». Дескать, летел трехголовый дракон над лесом и невольно стал свидетелем битвы бесстрашного Айвана де Дурака с вырвавшимися на свободу Соловьем-разбойником, Кощеем Бессмертным и Дмитрием-Счастливчиком. В ходе этой баталии три перечисленных злодея оказались повержены, а пострадавший от жестоких ран де Дурак был доставлен к нам благородным сэром Горынычем.

Увы, ничего подобного мне услышать не пришлось. Змей не видел в лесу никого, кроме самого Ивана, не имел ни малейшего понятия о том, как тот получил свои ранения, и, более того, сама их встреча была абсолютной случайностью. Иначе говоря, Змей Горыныч попросту пристраивался на ночлег, когда несущаяся через ночной лес печка взяла да и переехала ему хвост.

— Больно было, страсть! — пожаловался ящер, бросив укоризненный взгляд на кирпичный внедорожник с дровяным двигателем. — Зато потом она сама меня к вам и проводила!

— А вы-то что в лесу делали? — почувствовав некую недосказанность, спросил я Змея.

— Чего-чего?! Отдыхали мы! — неохотно буркнула правая голова и пыхнула ноздрями, постаравшись замаскировать клубами густого дыма свои неожиданно забегавшие глазки.

«Врет! — подумал я. — Эх, допросить бы каждую его голову в отдельности, а потом собрать все на очную ставку!» Увы, я знал только один способ разделения голов Горыныча между собой. Так сказать, хирургический. Но после этого они уже вряд ли смогли бы что-то сказать. Зато Арина Родионовна старому приятелю, похоже, поверила и даже готова была воспользоваться его помощью:

— Змей, ты за избушкой не присмотришь?

— За избушкой… — задумчиво протянула средняя голова. Похоже, решения у Змея принимала именно она.

— Точно! — подтвердила Баба-яга. — Головы у тебя три, вот и погляди на восток, на юг, да на запад.

— А на север? — озадачилась левая, самая крупная и, как мне показалось, наименее сообразительная.

— Там молодой подсуетится! — ответила Баба-яга, кивнув на меня.

— Можно! — согласился Горыныч.

— Арина Родионовна, — удивленно начал я. — А вы куда? Нам же надо на место встре…

Доозвучить свою мысль о том, что мы должны продолжить путь на Ноктево болото, у меня не получилось, потому что старуха ни с того ни с сего снова схватила меня за ухо.

— Это еще что такое?! Тебя кто учил старших перебивать?! — рявкнула она, терзая мою правую мочку. При этом уху, как ни странно, было не так чтобы и особенно больно. Зато моя способность говорить опять куда-то исчезла.

— Так его! — радостно заржала левая башка Горыныча. — А то совсем эти сопляки нюх потеряли.

— Может, нам его съесть? — все так же задумчиво предложила Яге средняя голова.

И тут старуха окончательно расставила все точки не только над «и», но заодно и надо всеми другими буквами нашего алфавита. Нет, есть меня Арина Родионовна, конечно, не позволила. Однако мне показалось, что прежде чем огласить Змею запрет на употребление меня в пищу, она выдержала слишком уж долгую и абсолютно ничем не оправданную паузу.

«Ах вот вы, значит, как, Арина Родионовна! — мысленно оскорбился я. — Ну и ладно! Вот уйду один Белку искать, посмотрим тогда, как вы станете перед Иваном отчитываться!» В тот момент я еще не задумывался, как мне удастся осуществить эту произнесенную про себя угрозу. Но, как ни удивительно, решение подсказала сама Баба-яга. Уже двинувшись по направлению к своему посту, я услышал, как она говорит Горынычу:

— Ты, Змеюшка, не волнуйся! Я максимум на полчасика. Травок целебных для Ивашки соберу — и обратно!

Таким образом, время моего побега было определено. Тридцати минут мне должно было хватить, чтобы незаметно вернуться в избушку, оставить Ивану объяснительную записку, прихватить кое-что из своих вещей и отправиться выручать: Барса Мурзоевича — раз; Алихана — два; Белочку-камнегрыза — три! Оставалось лишь дождаться, пока бабка отправится на заготовку своего медицинского гербария. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Я уже начал нервничать, что старуха передумала отлучаться, когда со стороны избушки донесся знакомый звук отрывающейся от земли ступы. Есть! Задрав голову, я действительно увидел мелькнувший над древесными кронами летательный аппарат и начал медленно продвигаться в сторону домика на курьих ножках.

Когда-то один мой приятель справедливо заметил, что предупредительная табличка «Осторожно! Злая собака!» будет служить гораздо более эффективно, если написать на ней «Осторожная злая собака!» Лично я на сто процентов уверен, что он прав. Гораздо страшнее пробираться по охраняемой территории, если знаешь, что стерегущая ее зубастая тварь не просто носится взад-вперед, облаивая возможных нарушителей, а, наоборот, тихо ползет за тобой следом, ожидая, когда тебя можно будет без помех ухватить за задницу. Насколько я успел заметить, правая и левая головы Горыныча на роль «осторожной» собаки не тянули. Зато средняя… От средней головы можно было ждать чего угодно. В том числе и того, что ей хватит мозгов раскусить мою легенду: «Хочу соорудить безопасный пост на дереве, пришел взять шмотки и пожрать, чтобы не спускаться вниз за каждой мелочью!» Выдумка, конечно, не ахти, но еще на подходе к срубу я понял, что если кому-то и придется давать объяснения, то не мне, а самому Змею Горынычу.

Начать с того, что монстр, как и я, оставил свой пост. Однако не это было самое подозрительное. Змеюка зачем-то разжигала печку, которая с прошлой ночи так и осталась стоять на улице. Поверить в то, что огнедышащему гаду может стать холодно, я не мог. Кашеварить ему тоже вроде было ни к чему. Если только Горыныч не решился нарушить запрет Бабы-яги и не собрался запечь меня. «А ведь он может! — подумалось вдруг. — Скажет потом старухе, что я сбежал, и будет очень недалек от истины». Ситуация складывалась тупиковая. Уходить без клубка-искателя было бессмысленно. Именно с его помощью, привязав к нити иглу, я собирался выйти на Кощея, а заодно и на Дмитрия. Пробраться мимо зверюги в избушку тоже не получилось бы. Тем более что в разведении огня в печи участвовало лишь две головы — левая и средняя. Правая почему-то спряталась в доме. Но вдруг ее окликнули:

— Правый!

— Чего?

— Посмотри, есть еще дрова в горнице?

— Не-а! — доложила, присоединяясь к собратьям, правая голова. — Кроме Ивана, никаких дров!

— Тоже мне, шутник! — поморщилась средняя. — Ладно. Айда в лес, какую-нибудь сушину завалим!

— Не понял! — удивилась правая башка. — А чего, Дурака пасти больше не надо?

— Надо-надо! — огрызнулась средняя. — Только дрова сейчас важнее. Ну чего стали? Вперед! — И Змей, неуклюже переваливаясь с боку на бок, потопал к лесу.

Едва ящер скрылся в кустах, я стремглав бросился к дому. У меня уже не оставалось сомнений в том, что задумал монстр. И как я мог забыть, что на этой печи можно не только готовить, но еще и ездить! Конечно, сам по себе Горынычу этот кирпичный внедорожник и даром был не нужен. Тварь-то повстречалась не только трехголовая, но еще и летучая. Однако после упоминания Ивана я понял, что Змей задумал похищение. Зачем? А затем! Недаром же старуха когда-то сама говорила, что ВЧК выпустило Горыныча по амнистии. А что такое амнистия, как не идеальное прикрытие для освобождения ящера и последующей вербовки его в качестве секретного агента? Теперь же, в момент кризиса, этот агент начал действовать. И Ивана он доставил к нам не просто так, а чтобы добраться до новой базы партизанского отряда. Но не вышло. Баба-яга нарушила приказ и на место встречи не поехала. Однако и ждать, пока Дурак оправится от ран и расскажет, что Змей тоже участвовал в облаве, гаду не с руки. Вот он и спешит ретироваться, а заодно собирается увезти с собой ценного пленника.

Все эти мысли сами собой прокрутились в моей голове и выстроились в стройную цепочку, в которой я не видел ни одного слабого звена, кроме разве что себя самого. Каких бы успехов на волшебном поприще я в последнее время ни достиг, тягаться с трехголовым огнедышащим монстром мне пока было слабо. Не помогало даже то, что в избушке меня ждали меч-кладенец и АК-74. Автоматом Горыныча не возьмешь, а пользоваться мечом я так и не научился. Оставалось только забраться в дом, взвалить бессознательного шефа себе на плечи и рвать в лес. Да, и еще не забыть залить печку. Пусть потом Змей ее снова раскочегаривает. Какой-никакой, а все выигрыш во времени. С другой стороны, зачем заливать?! На ней и поедем!

Составив план действий, я немедленно приступил к его выполнению. Начал, естественно, с самого сложного — эвакуации Ивана Ивановича из избы. Намаялся вдоволь. Все-таки не зря считается, что расслабленное тело намного тяжелее напряженного. Спас разве что страх, вернее, адреналин, которого, благодаря этому страху, было во мне выше крыши. Зато после того, как мне удалось водрузить Дурака на печь, я уже не ходил, а чуть ли не летал. Вот так, на лету, я и похватал из горницы все, что подвернулось под руку. Меч, автомат, флягу с водой, клубок и даже миску с недоеденной ночью кашей. Я понятия не имел, как мне удастся приторочить все это барахло к печке, но на то я и числился «Знаменем Провала», чтобы моя невезучесть сама решала встающие передо мной проблемы. Уже подбегая к своему дровяному вездеходу, я со всей дури стукнулся ногой об ящик со старухиными зельями. Боль была адская, зато у меня появилась емкость, в которую в дополнение к бабкиным снадобьям я покидал и всю свою амуницию. Теперь оставалось самое малое: за считаные секунды научиться управлять принципиально новым для меня транспортным средством.

Взобравшись на печь и встав на колени перед ее трубой, я мучительно пытался вспомнить, при помощи каких манипуляций днем ранее Иван сумел заставить эту дуру сдвинуться с места. Я трогал кирпичи, ковырялся пальцем в пышущей жаром щели в печной трубе и отчетливо понимал: что-то не так, чего-то здесь не хватает. И тут меня осенило: «Ну конечно! В эту дырку должна вставляться заслонка!» Решив этот сложный для городского жителя ребус, я вскочил на ноги и, увы, вместе с валяющейся на земле закопченной железной пластиной заметил то, что предпочел бы не видеть вовсе — три пары огромных, округлившихся от изумления драконьих глаз.

— Эй, молодой, а ты чего там делаешь? — задала мне вопрос левая, действительно, самая тупая голова ящера. Однако правая и средняя уже все поняли.

— Стоять! — рявкнула средняя.

— Порву! — проревела правая.

— Писец! — прошептала моя несчастная, единственная и неповторимая.

Дальше все стало происходить очень быстро. Ящер отшвырнул в сторону принесенные из лесу поленья и быстро поскакал в мою сторону. Я еще быстрее спрыгнул с печи на землю, схватил заслонку и взлетел обратно. Ящер подпрыгнул на манер баскетболиста, стремящегося к корзине, но вытянул вверх не одну руку, а всего-навсего три шеи. Вот только баскетболист после такого прыжка бросил бы обычный мяч, а Горыныч, как ему и положено, шарахнул тремя фаерболами. Пышущие жаром сгустки еще с гулом летели в мою сторону, а земля уже содрогнулась от удара приземлившейся на нее туши. Но второго залпа не последовало. Вернее, я понятия не имею, последовал он или нет, так как в то же мгновение мне удалось с размаху загнать заслонку в трубу, и печь с визгом и свистом того, что заменяло ей тормоза, прыжком сорвалась с места.

Первую тысячу метров я не столько проехал, сколько проскакал, собирая под брюхо своего вездехода все пни, коряги, кочки и рытвины. Однако потом все пошло легче. Я просто вовремя сообразил, что управление печью весьма напоминает то, как я в детстве рулил парусным швертботом «Мева» по глади Клязьминского водохранилища. Всего-то и разницы, что у яхты румпель, а у печи заслонка. В остальном — все то же самое. Хочешь повернуть вправо, толкай рукоять влево. Хочешь влево, вертай направо. Единственное отличие заключалось в том, что скорость польской яхточки зависела от силы ветра, а на скорость печки надо было влиять, вдвигая и выдвигая заслонку. Впрочем, был еще один существенный нюанс. Ни разу за все мои катания по водохранилищу за мной не гонялось плюющееся огнем трехголовое чудище. Теперь же мне предстояло обрести и этот весьма познавательный опыт.

Признаюсь, я не сразу сообразил, почему, увидев, что я взобрался на печку, Змей Горыныч попытался гнаться за мной пешком, вместо того чтобы мгновенно подняться в воздух. Теперь же, когда ящер выполнил всего лишь первый заход над моей задранной вверх головой, я смог по достоинству оценить его истинные размеры и представить, какая обширная территория должна требоваться ему для взлета. Были в полете Горыныча и другие сюрпризы. Будучи любителем кино, я с избытком насмотрелся различных фильмов, где поражающие воображение своей красотой и грацией драконы стремительно рассекают небесные просторы, примерно раз в час изящно взмахивая перепончатыми крыльями. Чего-то в этом роде я ждал и от Горыныча. Не тут-то было. Ящер летел на реактивной тяге, а точнее, на двух струях пламени, которые непрерывно выдыхали правая и левая головы, которые благодаря длинным гибким шеям смогли занять места по обе стороны от драконьего туловища. При этом средняя голова выполняла все остальные функции: управляла полетом, высматривала противника, постреливала фаерболами и плевалась струями напалма. Кстати, с точностью выстрелов у средней головушки явно были проблемы. Все ее выстрелы постоянно давали «перелет». Сперва я даже порадовался этому обстоятельству, но потом до меня дошло. Змей не пытается нас спалить, он хочет заставить меня остановиться. Это меняло дело, поскольку я твердо знал, что останавливаться не собираюсь, и в тот момент, когда Горыныч это поймет, ему не останется ничего другого, как поджарить меня и Ивана точным одиночным выстрелом. Избежать этого я мог только одним способом — ускориться.

Не знаю, что подумал Змей, когда наша неторопливая по сравнению с ним печка вдруг стремительно умчалась вперед. Надеюсь, мне удалось его удивить и придать всем трем мордам ящера изумленно-глупое выражение. Сам я был просто счастлив, потому как у меня не было никакой гарантии, что удастся увлечь за собой в ускоренный режим такой громоздкий объект, как печь с кучей постороннего барахла и покоящимся на ней Иваном.

Увы, радость моя оказалась непродолжительной. Во-первых, летящий за нами Змей тоже сумел неплохо прибавить ходу. Он, конечно, постепенно отставал, но не так быстро, как мне того хотелось. А во-вторых, оказалось, что сама печь не в силах выдержать такой скорости. Буквально через пару минут движения в ускоренном режиме я почувствовал усиливающуюся вибрацию, а потом наше транспортное средство стало буквально распадаться на части. Сначала с него посыпались немногочисленные изразцы, потом осколки кирпичей, потом куски покрупнее. Мне пришлось срочно принимать решение: снижать скорость или мчаться дальше и вскоре, как ни странно это звучит, загнать печь Бабы-яги насмерть. Не знаю, насколько это было разумно, но я сделал выбор в пользу печки. Я вышел из режима ускорения и сразу же услышал, как она буквально перевела дух. Таким образом, собственность Арины Родионовны была спасена, но нам с Иваном снова угрожало уничтожение. И тут я понял, что знаю, как можно спасти если не нас двоих, то хотя бы Ивана. Пользуясь тем, что преследующий нас Змей Горыныч еще недостаточно приблизился, чтобы разглядеть все происходящее на земле, я резко вогнал печь в вираж и стал разворачивать ее на сто восемьдесят градусов. При этом мы, естественно, изрядно потеряли в скорости, зато я мог почти что с минимальным риском сбросить Ивана в траву, после чего погнал печку навстречу ящеру.

— Тормози, гад! — закричали мне сверху. — Тормози! Спалю к чертовой матери!

«Ага! Спалишь! Как же!» — подумал я и снова вошел в ускоренный режим. Ненадолго. Буквально на одну, максимум полторы минуты. И то лишь для того, чтобы проскочить под Горынычем и опять заставить его за мной гнаться, оставив позади скрытого кронами деревьев Ивана.

К моему восторгу, ящер купился на мой трюк. Но, судя по всему, это был последний повод для веселья, который случился у меня в жизни. Посмотрев вверх, я понял, что Змей начал уставать. Он снизился, стал вилять из стороны в сторону, да и шлейф пламени, вырывающийся из голов-двигателей, был уже вовсе не таким густым и длинным. Однако это вовсе не означало, что мне удастся спастись. Скорее, ровно наоборот. Еще немного, и Змею не останется ничего другого, как жечь на поражение. Впрочем, теперь, когда на борту не было Ивана, я тоже мог позволить себе немного повоевать. Надо было лишь вооружиться, но, как назло, ящик с моей амуницией находился на другом конце печки. Я как мог, не отрываясь от руля-заслонки, попытался подцепить его ногой, чтобы мало-помалу подтащить в свою сторону. В конце концов мне это удалось, и я уже почти ухватился за автомат, но оказалось, что Змей за это время тоже придумал для меня некий сюрприз. Собравшись с силами, он круто рванул вперед и нанес два точечных огневых удара. Подняв голову и посмотрев вперед, я понял, что проиграл. Прямо поперек моего пути на дорогу заваливались два пылающих дерева. Даже способность ускоряться не могла помочь выбраться из этой ловушки. Сам-то я, может, и сумел бы что-то предпринять, но погасить инерцию печки мне было не по силам. Уже через мгновение она врезалась в созданную Горынычем преграду, и я кубарем покатился с нее на землю.

— Ну все, гаденыш, — услышал клокочущий от ярости голос средней башки. — Теперь я тебя точно съем.

Я попытался встать на ноги, но не смог. В глазах разбегались черно-зеленые круги. Руки дрожали. Ноги не слушались. Единственное, что мне удалось сделать, — это со скрипом подняться на четвереньки. Впрочем, я и в такой позе видел, как торжествующий ящер, выжигая растительность правой и левой головами, медленно опускается на землю. Я знал, что мне необходимо бежать. Еще немного, и Змей приземлится, тогда меня не спасет уже ничто. Увы, сил не было. Я не смог бы дотянуться даже до «калашникова», который вывалился из ящика и лежал буквально в трех метрах от меня. А еще ближе, практически под самой правой рукой, я вдруг обнаружил одно из старухиных снадобий. Тот самый флакон-пульверизатор с красивой этикеткой, изображающей врубелевскую Царевну Лебедь. «Средство для комаров!» — машинально прочел я и понял, что спасение найдено.

Глава двадцать девятая

Был когда-то такой анекдот. Три алкоголика находят бутылку с мутной жидкостью, пахнущей спиртом. Первый пьет и падает замертво. Второй качает головой, но тоже пьет и тоже падает. Третий в ужасе от произошедшего закрывает глаза, но при этом все равно подносит бутылку ко рту, орет: «Помогите!» — и делает глоток.

Примерно такое же «помогите» хотелось прокричать и мне, когда я, стремясь спастись от Змея Горыныча, направил на себя пульверизатор с бабкиным снадобьем. Брызги полетели не сразу. Возможно, форсунка засорилась, а может, рассохлась старая резиновая груша, которой я нагнетал воздух. Так или иначе, Змей подходил все ближе, и надежды уцелеть оставалось все меньше. Но тут зелье все же прорвалось через засорившиеся капилляры распылителя и начало орошать меня легкой водяной пылью. Почувствовав, что пульверизатор наконец заработал, я с удвоенной энергией принялся качать помпу, стараясь в точности выполнить написанную на обратной стороне флакона инструкцию: «И обрызгала его/ С головы до ног всего!»

Змей, глядя на мои манипуляции, слегка опешил.

— Я не понял, — поинтересовалась правая голова. — Это он чего, ядом себя поливает?

— Похоже на то, — согласилась средняя.

— Ну ни фига себе! — возмутилась левая. — Слышь, парень, ну ты и гад! Мало того что печку увел, так еще и хавчика нас лишаешь!

«Дожил! — возникла в моей голове несвоевременная мысль. — Я — хавчик!» Однако, как ни печально, все к тому и шло. Я вылил на себя почти весь бабкин флакон, а ожидаемое превращение почему-то не происходило. «Кажется, снадобье и впрямь просрочено!» — вздохнул я, и тут-то оно началось. Меня тряхнуло, подбросило, вытянуло, отпустило, снова подбросило. Потом по моей спине пробежались крепкие безжалостные пальцы невидимого массажиста. А потом меня не стало. Вернее, я был уже не я, а некто с тонкими членистыми ножками, сереньким в полосочку туловищем и с полупрозрачными вибрирующими за спиной крылышками. При этом трансформация в Culex pipiens[4] — также сказалась и на моих мозгах. В голове беспорядочно витали обрывки самых нелепых фраз. Например: «Интересно, где тут ближайшее болото!?» Или: «Эй, кто это там полетел? Кажется, самочка!» А была еще и такая: «Эх, посмотреть бы, во что превратилась моя физиономия… Рожа-то, поди, почище, чем у Шарапова!» Однако постепенно весь этот хаос успокоился, оставив на поверхности моего сознания всего лишь одну главную мысль: «Удалось! Я — не хавчик! Я — комар!» Одновременно с этим на меня снизошли восторг и небывалая прежде удаль, заставившие меня заорать:

— Ну что, Горыныч?! Что, Змей поганый?! Съел?!

Как ни странно, ящер не отреагировал на оскорбление. Все его головы безостановочно вращались из стороны в сторону, словно чудовище что-то потеряло и теперь отчаянно торопилось это разыскать. «Кого он высматривает?» — удивился я и только через мгновение сообразил, что Змей потерял меня.

— Так тебе, гад! — радостно завопил я во всю силу своего нового комариного горла. — Вот погоди! Я тебя еще в глаз укушу.

Я заложил лихой вираж, приноровился к возможностям своего нового тела и уже собрался пикировать вниз, но тут меня что-то подхватило, завертело и поволокло в противоположную от ящера сторону. «Это еще что такое?» — разозлился я, не понимая, что за неведомая магия сорвала мою яростную атаку. Впрочем, в этот раз волшебство оказалось ни при чем. Просто, поднявшись над кронами деревьев, я попал в струю обычного ветра. Кстати, не так чтобы очень сильного. Конечно, если судить с точки зрения человека. А вот для комара подхвативший меня воздушный поток был чем-то вроде урагана. Не прошло и минуты, как Горыныч остался где-то сзади, а меня продолжало нести все дальше и дальше.

Ученые-энтомологи знают, что комар обыкновенный Culex pipiens машет крыльями с частотой от пятисот до тысячи взмахов в секунду. Также они знают, что продолжительность его жизни не превышает двух-трех недель. А еще то, что селятся комары вблизи всяческих водоемов и почти никогда не улетают от места своего появления на свет дальше четырех-пяти километров. Ученые-энтомологи вообще очень много чего знают о комарах. На то они и ученые, и энтомологи. Мне про мое новое вместилище ничего этого известно не было. Спасали разве что обретенные вместе с комариным тельцем врожденные навыки да некая человеческая сообразительность. Благодаря первым я кое-как сумел стабилизировать свой полет. Благодаря второй понял, что мне следует искать воду. Причина была вовсе не в том, что я хотел напиться. Просто вспомнил приписку, которой заканчивалась инструкция по применению комариного зелья. В ней было сказано, что срок его действия исчисляется полетом «за море и обратно». Звучала эта формулировка, прямо скажем, расплывчато, но другого способа вернуть себе человеческий облик я не видел. Никакого моря, впрочем, вблизи тоже не наблюдалось. Оставалось лишь положиться на школьные уроки природоведения, согласно которым любой ручеек рано или поздно должен впадать в речку, а любая речка обязана тем или иным способом течь к морю. Вооружившись этими научными сведениями, я набрался терпения и преисполнился сосредоточенного внимания, чтобы ни в коем случае не пропустить встречу с самой маленькой повстречавшейся мне водной артерией.

Не знаю, сколько времени я провел в полете. Часы, равно как и все прочие человеческие атрибуты, не считая разве что Соломонова кольца, не соблаговолили уменьшиться до моих нынешних размеров. Тем не менее, думаю, на той стороне было где-то около полудня, когда я сумел неким шестым, вероятнее всего комариным чувством, определить, что внизу есть какая-то вода. Вскоре между деревьями и впрямь засеребрилась вполне приличная речка, вдоль которой я и продолжил свое путешествие.

К сожалению, длилось оно недолго. Увы, вместе с размерами мой новый организм утратил еще и часть прежней выносливости. Едва не упав в воду, я понял, что отчаянно нуждаюсь в отдыхе и в какой-нибудь пище. Второе было особенно неприятно, потому как мне совсем не улыбалось сосать чью-либо кровь. Да что там не улыбалось, меня просто мутило при мысли о подобной необходимости. Зато, приземлившись рядом с каким-то веселеньким лиловым цветочком, я ощутил некий весьма соблазнительный аромат. «Нектар!» — любезно подсказало мне нужную информацию мое наполовину человеческое, наполовину комариное сознание. А заодно я уже и сам припомнил, что самцы комаров и вовсе не пьют кровь. Этим, что очень символично, занимаются самки. Мы — мужики — по природе своей гораздо менее кровожадны. Вот натуральные соки, лучше всего, конечно, слегка перебродившие, — это совсем другое дело.

Питаться нектаром оказалось не так уж просто. Взглянув на свой новый облик, отразившийся в выпуклой капле вожделенной пищи, я обнаружил, что по какой-то неведомой причине моя трансформация в насекомое отряда двукрылых была вовсе не полной. Тело стало комариным, руки и ноги тоже, а вот голова осталось человеческой. «Хорошо, что мне не удалось добраться до глаза Горыныча! — подумал я. — Чем бы, спрашивается, пришлось его кусать?!» Что правда, то правда! Никакого комариного жала ко мне не прилагалось. Соответственно, и нектар всасывать было нечем. Пришлось окунаться в него всей мордой. Отвратительное занятие. Если кто-то хочет попробовать, может сунуть голову в тазик с медом. Умывание тоже оказалось той еще проблемой. Впервые в жизни я столкнулся с тем, что водные процедуры могут оказаться смертельно опасным занятием, и не только потому, что, умываясь без помощи рук, можно запросто захлебнуться. Оказалось, что около воды обитает куча тварей, для которых моя комариная плоть является приятным дополнением к назначенной им природой высоко протеиновой диете.

Так и не разобравшись, чей прожорливый рот нацелился на меня из речной толщи, я стремительно рванулся вверх и, по счастью, успел скрыться в воздушной стихии от обитателя водной. Однако и здесь не было мне покоя. Через сравнительно небольшое расстояние, уже в сумерках, мой путь вдоль ручья оказался прегражден роем очаровательных, непрерывно вспыхивающих и гаснущих огней. «Ну хоть светлячки-то мне не опасны!» — обрадовался я и тут же угодил в гущу своих давних знакомых. На деле «светлячками» оказались те самые мини-драконы, одного из которых по неосторожности мне довелось прихлопнуть во время прогулки с Ханом. Вот только теперь «мини» были уже не они, а я. До сих пор не понимаю, каким образом мне удалось спастись. Вероятнее всего, выручило то, что их было просто невообразимо много и все они явно считали своим долгом на меня наброситься. В результате драконы все время сталкивались, а то и подпаливали друг друга, после чего сразу же начинали грызться и драться между собой. Мне же оставалось только изо всех сил махать крылышками и молиться о том, чтобы как можно скорее снова стать человеком. Увы, несмотря на эти мольбы, в конце концов я все-таки оказался подбит и, задымив подпаленной задницей, с прощальным воем горящего истребителя рухнул в воду.

Почему-то большинству людей кажется, что упавшая на землю букашка не испытывает никакой боли. Сколько раз бывало так, что человек легким щелчком сбивал с себя заблудившегося на его ноге муравья или сбрасывал с плеча безобидного паучка и при этом считал, что поступил гуманно. Мог ведь и раздавить. В этот день я понял, что даже насекомым известно, что значит жесткое приземление. Во всяком случае лично я в полной мере ощутил, насколько оно болезненно, когда вместо прохладной поверхности реки угодил в проплывающую по ней деревяшку. Ночь сразу же стала темнее и траурнее. Высыпавшие на небесах звезды засияли ярче и тожественней. И только я, хрустнув хитином вместо косточек, вытянулся на поверхности своей импровизированной погребальной ладьи, позволяя неторопливым речным волнам скорбно нести меня к последнему пристанищу ожидающей меня комариной Валгаллы.

Кстати, путь туда занял мало времени. Во всяком случае, когда я открыл глаза, вокруг все еще было темно. Моя ладья покачивалась из стороны в сторону, но теперь по бокам от нее был уже не непроглядно черный лес, а просторный дол, расцвеченный многочисленными яркими кострами, вокруг которых пировали могучие древние воины. Я с достоинством поворачивал голову то вправо, то влево, сдержанными кивками приветствуя своих новых братьев, и ждал, когда легкое касание пристани даст мне знать о том, что мое последнее путешествие окончено. Так оно и случилось. Только вот касание вышло несколько жестче, чем я ожидал. Скорее, его следовало назвать сильнейшим ударом, от которого ладья перевернулась, и я разом погрузился в обжигающе ледяную воду. Это купание было, прямо скажем, не совсем тем, чего я ожидал, зато оно как нельзя лучше промыло мои мозги, благодаря чему я с опозданием осознал: погребальная ладья — это не более чем кусок сосновой коры; водная гладь, по которой она плыла, уместилась в обычном походном ведре; и наконец, до настоящей Валгаллы мне все еще так же далеко, как Оксане Робски до Нобелевской премии по литературе. Тем не менее воины вокруг были абсолютно настоящими, хотя к людям они явно никакого отношения не имели. Будь на моем месте Рональд Руэл Толкиен или хотя бы Ник Перумов, уж они-то наверняка сумели бы поименно назвать большинство из сидящих у костров существ. Я же просто перелетал от одного бивака к другому, дивясь извращенному чувству юмора волшебной природы, создавшей эти невероятные туловища, лапы и морды, а также вынюхивая очередную порцию нектара, поскольку возвращение из мира мертвых одновременно обратило меня к такой прозе жизни, как банальный голод.

К сожалению, большинство собравшихся здесь нелюдей предпочитало питаться мясом. В принципе ничего удивительного в этом не было. Вернись я к человеческому облику, мне бы тоже больше пришелся по вкусу не какой-то там цветочный сиропчик, а кусок свежезажаренной на костре дичины. Однако я все еще оставался комаром и мог только порадоваться, что мне не достался организм, который предпочитает поддерживать свои силы дождевыми червями или личинками жука-короеда. После получаса бесплодных поисков и пары неудачных попыток заменить положенный мне нектар глотком забродившей медовухи я внезапно уловил весьма соблазнительный аромат. Еще не понимая, что именно меня так влечет, но будучи твердо уверенным, что оно будет съедобно, я стремительно полетел навстречу этому божественному запаху и вскоре оказался перед роскошным шатром, окруженным тремя кольцами стоящих плечом к плечу воинов. Впрочем, вооруженное до зубов оцепление и парочка патрульных упырей в небе — это не совсем то, чем можно остановить маленькое голодное насекомое. Стража и ойкнуть не успела, как я уже миновал трижды неприступный кордон и очутился в походном раю, щедро убранном самыми разнообразными экзотическими растениями. Недолго думая, окунулся в ближайшую чашечку, а учитывая мои нынешние размеры, чуть ли не в целую ванну огромного красного цветка, и вдоволь напился густой ароматной жидкости, напоминающей по вкусу круто заваренный каркаде. Это было нечто. Я сразу же вспомнил бесподобную поездку в Египет, где мне довелось целую неделю расслабляться в клубном отеле, чья территория была вдоль и поперек унизана такими же цветами. Похоже, что владелец шатра, в который я залетел, также был родом с юга или с юго-востока.

Правда, его апартаменты, несмотря на палаточный тип жилища, смотрелись куда шикарнее того, что я когда-либо смогу себе позволить. Начать с того, что ткань шатра оказалась чистым шелком. Пол устилали персидские ковры и шкуры более или менее известных мне животных. Поверх них на небольшом возвышении теснились сплошь золотые и изредка серебряные блюда с самой невероятной снедью. Пловы, жаркое, фрукты, лепешки, сладости. Изобилие, собранное на этом дастархане, могло одновременно служить как залом славы какого-нибудь восточного шеф-повара, так и комнатой пыток для человека, сидящего на низкокалорийной диете. Однако ни гастрономическими, ни прочими сокровищами диковинное убранство шатра не исчерпывалось. На мой взгляд, самой удивительной его деталью было огромное, кряжистое, расходящееся у основания на шесть-семь равноценных стволов дерево. Вершины этого исполина я не видел. Она терялась где-то за пределами опирающегося на него шатра. При этом каждый ствол в отдельности нес еще и свою собственную дополнительную функцию. На одном было собрано всяческое оружие. Между двумя другими растянули большой прямоугольный кусок чьего-то меха. Четвертый ствол служил банальной вешалкой для одежды. Пятый вроде бы тоже. Хотя то драное рубище, которое на нем висело, выглядело, скорее, не одеждой, а нелепой грязной тряпкой, невесть как оказавшейся в этом царстве роскоши и комфорта. И тем не менее именно при виде этого предмета у меня почему-то возникло стойкое ощущение дежавю. Я ни минуты не сомневался в том, что ранее уже сталкивался с этой вещью. Вот только где и когда? Заинтригованный своим открытием, я приблизился к рубищу и только-только собрался его подробно изучить, как в шатер вошли двое: суровый, одетый в длиннющую холщовую рубаху былинный старец, а с ним развеселый молодой ухарь в тельнике и галифе. В молодце я с трепетом узнал самого Перуна.

— Ну что, братуха, — весело обратился глава старославянского божественного пантеона к своему спутнику. — Как те наше воинство? Внушаеть?!

— Ничего так орава, — согласился старец.

— Да ладно те, Велька! Чего ты гонишь? «Ничего»… Уж полторы тыщи лет такой ватаги не собирали! И, промежду прочим, не без твоего, братка, участия!

«Не может быть! — вскинулся я, не веря своим ушам. — Велька… Братка… Это что же получается, Перун с Велесом разговаривает?!» Я так разволновался из-за своего открытия, что даже рискнул высунуться из складок рубища, в котором спрятался, едва боги вошли в шатер. Очень уж захотелось получше рассмотреть самого главного босса Общества, о котором было столько разговоров, что я и сам поверил: если кто-то сможет разрулить нынешний кризис, то только он — Велес Великий и совсем не Ужасный. Увы, осмотр получился весьма беглым! В том смысле, что едва я уставился на Велеса, как на меня уставился Перун. В результате пришлось срочно бежать, лететь, падать, крутиться, закладывать виражи — и все это под яростные хлопки рассвирепевшего божества.

— Нет, ну чтоб тебя, а?! Бог я или не бог! Почему даже в моем шатре от комаров спасу нет?!

— Да ладно тебе, уймись! — попытался утихомирить брата Велес. — Ты лучше скажи, откуда у тебя тут чинара взялась?

— «Чинара»? — удивился Перун, остывая. — А! Дерево, что ль?! Гы…

Божество самодовольно похлопало по одному из семи стволов, как раз по тому, на котором метром выше я нашел себе временное убежище.

— Это мне Кубера подарил! Вместе с прочей обстановкой!

— Кубера, значит… — нахмурился Велес. — Это тот одноглазый толстяк, который любит людей в растения превращать?

— Он самый! — осклабился Перун. — Это «чинарик», кстати, тоже из смертного. Наглый такой человечишка попался. Дважды пытался индуса моего обокрасть. Куберина кобра ему, видишь ли, понравилась. И меня, кстати, обманул. Сказал, что на тебя работает!

— Вот оно что! Узбек, значит, — задумчиво пробормотал Велес. — Теперь понятно, почему чинара. Это, выходит, его одежа там висит?

Божественный старец указал рукой на рубище, и я наконец сообразил, откуда оно мне знакомо. Это был тот самый халат, в котором я привык видеть младшего егеря Общества Алихана.

— Ага! Его. Только ты не трогай. А то он обратно превратится. На че я тогда шатер крепить буду?!

— Лады, — даже не попытавшись поспорить, согласился глава Общества, и я едва не рухнул на ковры с превращенного в чинару узбека.

«Как же так?! — не поверилось мне. — Мы ж тебя ждали, чтобы ты всех спас. А тут твоего сотрудника деревом сделали, и ты даже не хочешь пальцем пошевелить?! Да кто ж ты после этого?!» И вдруг я сам себе дал абсолютно однозначный и, несомненно, верный ответ на собственный вопрос: «Велес — бог! А боги между собой конечно же всегда договорятся!» Надежда на то, что сейчас все изменится к лучшему, погасла во мне так же быстро, как и появилась.

— Ну что, по рюмашке? — предложил Перун, одной рукой вытаскивая из угла колоссальную бутыль с полупрозрачной коричневатого цвета настойкой.

— Перцовка? — оживился Велес.

— Круче! — заверил его брат и разлил выпивку по огромным золотым сосудам, рядом с которыми кубок УЕФА показался бы не более чем жалким оловянным наперстком.

Однако внимание мое привлекла не столько посуда, из которой собрались пить боги, сколько оказавшаяся на дне бутыли свернутая в кольцо из десяти-двенадцати витков очковая кобра по имени Шит. «Ну гад!» — подумал я, сам толком не зная про кого: про Куберу, который все-таки уморил свою змею, или про Перуна, который настаивал на ее останках свое питье.

— Слушай, брат, а человечек, про которого ты рассказывал, часом, не эту змею украсть пытался? — поинтересовался Велес, осторожно принюхиваясь к содержимому кубка.

— Ее!

— Ну тогда точно не мой! Мои такое не пьют!

— Гы! Дык и она раньше не в бутылке сидела! Это ее Кубера в пузырь запихнул! Тот еще шутник. Говорит, угощайся, Перун Батькович! Вы — славяне — любите укрощать зеленого змия. — С этими словами бог щелкнул по стеклу ногтем, и я с отвращением увидел, как змея внутри сосуда дернулась и открыла свои несчастные, воспаленные от сидения в алкоголе глаза.

«Живьем заспиртовали!» — с не пойми откуда взявшимся состраданием подумал я. Перун же тем временем отставил бутыль и снова посмотрел на брата.

— Ну за что пить будем? За победу?

Велес, уже поднесший было кубок к губам, засомневался:

— Не рано?

— Да как же рано?! Как же рано?! — взвился Перун. — Сколько ж можно еще тебя убеждать?!

Не дожидаясь брата, вспыльчивый бог опрокинул в себя полную меру змеиного пойла и, швырнув оземь драгоценный сосуд, навис над Велесом.

— Вот что, братуха, всегда ты мутный был. Вел себя не по-божески. Смертным потакал без меры. Потом и вовсе к ним ушел. Но это я тебе прощаю. Раньше прощал. А теперь смотри! Теперь у нас час истины! Войско я тебе показал. С божественными, мать их так, собратьями перезнакомил. Даже дружину личную под начало дал. Ну так чего… Чего, сокол ты мой, никому не ясный, тебе еще не хватает?!

Велес, надо отдать ему должное, хоть и показался в тот момент раза в два меньше Перуна, не дрогнул. И взгляд брата, налитый то ли кровью, то ли пламенем, выдержал, и даже с места не тронулся. Однако с ответом он все-таки не спешил. Еще раз посмотрел на свой кубок, потом медленно, не в один глоток, подобно брату, а степенно, как купец ковшик кваса, выкушал свою порцию змеиной настойки до дна и лишь тогда заговорил.

— Зря ты, старшой, наехал. За прощение спасибо. За доверие и того больше. А только против природы своей ни ты, ни я идти не можем. Сам знаешь, я ведь не просто так богом богатства был. И не из-за того, что мне золотишко любо. А потому что деньга счет любит. И я люблю!

— Ну так считай уже быстрей! — снова начал заводиться Перун.

— Не кричи! Все, что ты показал, уже посчитано. Только одно осталось! Людишек, что сюда нагрянули, мы завтра сметем. Это — к бабке не ходи — ясно! И стену одолеем. Силы хватит. А дальше-то что? Ну окажемся мы с толпой нелюдей посреди Тверской губернии. Волшба вся вокруг растечется — ни молнию тебе не кинуть, ни мне земли не разверзнуть. И чего тогда прикажешь? С гримтурсами под человеческие танки бросаться? Или смотреть, может ли упырь тридцать первый МиГ обогнать? Так я тебе и сам скажу! Не сможет! Порвут нашу с тобой орду на мелкие кусочки. Вот только после этого уже все как есть человеки будут знать, что мы не сказка, не миф, не вымысел. А посему охотиться на нас станут до последнего. Потому что все, чего люди боятся или не понимают, они выводят под корень.

Речь Велеса показалась мне убедительной. Будь я одним из военнообязанных волшебных существ, вот честное слово, прямо сейчас бы пошел к людям сдавать оружие. Однако же я был человеком и прекрасно понимал, что это тоже не выход. Если смотреть на всю человеческую историю, понимаешь, что победа и милосердие в нашем мире понятия несовместимые. Потому как люди бывают либо милосердными, либо победителями. Не могу сказать, знал ли об этом Перун, но он, как и я сам, неожиданно проявил себя очень внимательным слушателем. Вот только реакция его показалась мне несколько неожиданной. Я бы, скажем, не удивился, если бы он, не сходя с места, метнул в брата молнию. Или, наоборот, закручинился, загоревал и снова поволок из угла бутыль с коброй, дабы утопить в алкоголе-яде свою грусть-тоску. Вместо этого божественный военачальник отошел на несколько шагов назад и приказал брату:

— Вставай!

Велес не спорил. Он-то уж точно не хуже меня понимал, насколько непредсказуемым сейчас является его родственничек. Медленно поднявшись на ноги, старец с деланым спокойствием взглянул в лицо своего на вид едва ли тридцатилетнего старшего брата.

— Встал! Дальше что?

— Отойди в сторону!

— Ковер пачкать не хочешь? — с легким оттенком презрения поинтересовался Велес.

— Конечно, не хочу! — усмехнулся Перун. — А то ведь уписаешься, не ровен час!

Что-то в этой хулиганской издевке подсказало Велесу, что никто не собирается здесь и сейчас проливать его кровь. Не заставляя себя долее упрашивать, он отступил с кромки покрывающего дастархан ковра и стал ждать, что же произойдет дальше. Дальше все было еще нелепее.

— Глаза закрой! — явно смущаясь, попросил брата Перун.

— Чего?

— Глаза закрой и уши заткни! Тут заклинание словесное. Из соображений секретности!

Произнося свою просьбу и давая последующее объяснение, Перун явно смущался. Видимо, богам по определению не полагалось пользоваться такой дребеденью, как магические пассы, колдовские присказки, шаманские камлания и прочее вербально оформленное волшебство. Однако Велес предпочел сделать вид, что все в порядке, и даже честно вставил в оба уха свои длинные шишковатые пальцы. Убедившись, что формальности соблюдены, Перун присел на корточки над дастарханом и зашептал:

— На золотом ковре сидели: бог, богиня, упырь, берегиня, лешак, домовой… А ты кто будешь такой?

— Кто? — прошелестел в ответ ковер, подрагивая ниточками бахромы.

— Перун! — назвался бог.

Вероятно, идентификация прошла успешно, потому что ковер натянулся. Задрожал и плавно поднялся вверх вместе со всей тонной роскошных яств на нем и полуметровой толщей земли снизу.

— Можешь смотреть! — разрешил Перун Велесу, предварительно тронув брата за плечо.

Младший бог подошел к краю образовавшегося проема и ахнул. Я себе этого позволить не мог. Но сдерживаться мне не пришлось. Едва ковер покинул свое место, я уже понял, что под ним находится, и это открытие по крайней мере на какое-то время полностью лишило меня дара речи. С открытием тайника все помещение шатра оказалось заполненным слепящим зеленоватым сиянием. Возможно, кто-то и мог бы не разгадать его источника, но только не я. Поскольку совсем не так давно мне уже посчастливилось подержать в руке переполненный магией беличий изумруд.

— С ума сойти! Сколько же их здесь? — явно нервничая, спросил брата древнерусский бог богатства в отставке.

— Понятия не имею! — легкомысленно ответил Перун. — Но на задуманное хватит.

— А что именно ты задумал?

— Погоди. Сейчас закрою и расскажу!

Велес отошел от входа в сокровищницу, и в этот самый миг изнутри раздался такой громкий треск, что даже глава Общества невольно вздрогнул. Впрочем, такая реакция лишь на первый взгляд оказалась испугом. На самом деле Велес просто узнал звук.

— Это то, что я думаю? — спросил он старшего брата.

Перун сделал вид, что не услышал, но в этот миг треск повторился.

— А, черт! Леший тебя забери! — выругался главнокомандующий войска богов. — То одну мелочь выдает, то, когда не надо, два раза подряд такой крупняк!

— Значит, я прав! — продолжил давить на брата Велес. — Там моя Белка?

Перун помолчал еще пару секунд, но в конце концов сдался:

— Да, братуха! Да! Там наша с тобой Белка!

Глава тридцатая

Современный туризм — как фигурное катание. Есть вольная программа. Есть обязательная. Вольная сводится к превращению себя в жаркое: двадцать минут отмокания в соленой морской воде, полтора часа поджаривания на солнце, еще двадцать минут отмокания, еще полтора часа поджаривания. Обязательная программа — это посещение джентльменского набора туристических достопримечательностей. Два-три памятника архитектуры, три-четыре памятника местным диктаторам, обязательно какой-нибудь «старый город» и еще более обязательно рынок аутентичных сувениров, которые неожиданно окажутся сделанными в Китае. Именно во время такой «обязаловки» мне и довелось побывать в стамбульском «Тап Капай» — одном из бывших дворцов одного из бывших турецких султанов. Весьма скромное, как оказалось, жилище. Не то что какой-нибудь «Балчуг». А вот сокровищница там была что надо. Никогда не видел столько бриллиантов в одном месте, не говоря уж про их невероятные размеры. И ведь, что странно, я всегда считал себя человеком, полностью равнодушным к побрякушкам, а здесь так разобрало, что в голову невольно полезли всяческие невероятные планы налетов и вооруженных ограблений от простого удара стойкой ограждения в витрину до захвата заложников и требования отдать мне вон тот голубоватый камешек в форме обгрызенной гигантской маслины. При этом от активных действий меня удержало даже не воспитание, а вовремя вспомнившиеся фрагменты из паркеровского фильма «Полночный экспресс», где так хорошо показаны адские условия содержания европейцев в турецких тюрьмах.

К счастью, вместе с выходом из сокровищницы я довольно быстро пришел в себя, сохранив не столько впечатление о тамошних несметных богатствах, сколько воспоминания о помешательстве, которое они могут вызвать. То же помутнение рассудка я испытал и теперь, когда Перун продемонстрировал брату, а заодно и мне, результат всего лишь недельной Белкиной работы по добыче и заготовке ореховых изумрудов. Пару минут мы с Велесом глазели на невероятную россыпь сокровищ, а меня уже напрочь захлестнуло безумное желание любой ценой получить в свое владение хотя бы десяток, а лучше сотню этих маленьких бесценных камешков. Не знаю, на какой отчаянный поступок я смог бы решиться, если бы проем в подземное хранилище так и остался открытым, но, видимо, Перун и сам чувствовал себя неуютно, пока его драгоценная заначка не оказалась снова надежно заперта.

Впрочем, на Велеса демонстрация накопленных братом богатств тоже произвела весьма изрядное впечатление. Ковер с дастарханом уже давно вернулся на место, а младший бог все еще сохранял тягостное молчание.

— Не серчай, Велька! — попробовал растормошить брата Перун. — Все мое — твое! Ты стырил Белку, я ее подобрал, но дело-то у нас общее.

— Это как сказать… — неуверенно отозвался Велес. — Ты лучше объясни, что с камнями намерен делать?

— Как что? — удивился недогадливости брата старший бог. — Взрывать! Завтра на рассвете разносим войска смертных, разрушаем барьер между сторонами и проводим показательную бомбардировку.

— Понятно! А бомбить-то чего будем? — поинтересовался Велес, и я лишний раз отметил, что он явно не отказывается выступить с братом против всего человечества.

— А вот это тебе лучше знать! — ухмыльнулся Перун. — Ты же у нас столько лет со смертными якшаешься. Думаю, начать надо с нескольких крупных городов. Чем древнее, тем лучше. Чтобы призраков побольше поднялось. Ну и по ихним воякам не мешало бы пройтись. Потом предложим сдаться, а если не поймут, еще побомбим.

— Не поймут!

— Ну это уж не наша печаль. Камней хватит!

Перун, похоже, и впрямь все продумал. Более того, судя по реакции Велеса, он уже не считал план брата безнадежным. Скорее, наоборот. Это означало, что, после того как изумрудный дождь просыпется, скажем, у стен Питера, северную столицу заполонят тени изможденных крестьян, которых когда-то сгоняли возводить этот город. Вокруг Киева начнут рубиться призрачные русские дружины и такие же бесплотные татаро-монголы. А на Красной площади в Москве по очереди будут казнить то Гришку Отрепьева, то Стеньку Разина, то Емельку Пугачева. Милый аттракцион для туристов. Если, конечно, желудок крепкий.

— Одного не могу понять: там изумрудов — десяти белкам за месяц не управиться, а она-то одна.

— Была одна, пока мужики не сбрендили.

— Мужики?

— Ну в смысле самцы! Мы ее когда только отловили, она камушков сто успела наковырять. И успокоилась. Типа, женишков ждать стала. Я ее тогда усыпил, а изумруды прибрал. Она просыпается, а приданого-то и нет. Стала новое собирать. Я ее снова в спячку. Правда, что с камнями делать, тогда еще не придумал. Кубере сперва отдавал. Он, как и ты, у себя на родине по богатству проходил, потому на это дело очень падкий оказался. И вдруг сидим мы с ним как-то, закусываем, и замечаю я, что вокруг его подушек толпа беличьих кобелей собралась. «Что, — спрашиваю, — за дела?» А Кубера и сам в непонятках. Признался только, что изумруды, которые я ему на хранение сдал, он по своим пуфикам рассовывает. Тут мы стали кумекать, как это дело получше использовать. Для начала все камни поглубже в землю запрятали, самцов в спячку, и — Белке на демонстрацию. Она от этого прям ошалела. Мужиков толпа, а вместо того, чтобы с нею шашни крутить, лежат друг на дружке вповалку и дрыхнут. Ей бы башкой подумать, да только где ж тут думать, если замуж хочется. В общем, в тот день она с горя изумрудов в два с половиной раза против обычного заготовила. А потом Кубера — ушлый чертяка — предложил наоборот крутануть. Белку нашу на видном месте оставить, но без доступа к телу и без единого камушка. И что ты думаешь?! Тут уж у самцов крыша съехала. Им же по рождению не положено камни искать. А тут так истомились, что сами стали орехи добывать и притаскивать. В общем, не знаю уж, что ты задумывал, когда Белку спер, а мы с Куберой тот еще промысел наладили. И тут, как снег на голову, эти смертные. Ну да ничего. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Верно я говорю, братишка?

— Верно, — согласился Велес.

— А раз верно, тогда решай, кем тебе больше нравится быть: ловцом или зверем?

Велес хмыкнул и обвел взглядом разбросанные на полу шкуры.

— Насчет ловца не знаю. Но становиться зверем, на которого ты станешь охотиться, меня точно не тянет.

— Вот и договорились! — удовлетворенно кивнул Перун и направился к приютившей меня чинаре. — Теперь смотри! — Бог-главнокомандующий ткнул пальцем в растянутую между стволов шкуру, которая не замедлила превратиться в карту военных действий. — Завтра твоя дружина пойдет отсюда.

Дальнейшие подробности разговора богов меня не трогали. Возможно, знай я о том, что должно случиться через несколько часов, меня бы и заинтересовал рассказ Перуна о завтрашней атаке на карательный отряд ВЧК. Но сейчас я был явно не в состоянии ни соображать, ни воспринимать излагаемые воинственным божеством подробности. Единственное, что меня по-настоящему волновало, — это есть ли вокруг хоть одна живая душа, которая может предотвратить надвигающийся апокалипсис? И если таковая существует, как мне ее найти и передать все то, что я только что услышал в этом шатре? К несчастью, я знал лишь два достойных доверия существа на обеих сторонах этого мира, их мне было бы не страшно посвятить в коварные планы Перуна и еще более коварное предательство Велеса. Одним из них являлся неведомо где сгинувший Кот Ученый, а вторым — брошенный мною в волшебном лесу Иван-дурак. Была, впрочем, у меня и еще одна возможность повлиять на сложившуюся ситуацию. В своем нынешнем комарином обличье я, вероятно, смог бы безо всякого труда проникнуть в штаб вэчекистов. И, как знать, не исключено, что, прежде чем кто-либо из них сумел бы прихлопнуть надоедливого комара, я успел бы рассказать об уготованной им участи. Однако победа организации, к которой относил себя Логопед, устраивала меня ничуть не больше, чем триумф волшебного воинства. Если не меньше. В конце концов, рассуждая о планах захвата Земли, Перун ни словом не обмолвился о необходимости уничтожения людей. В то время как его противники пришли сюда с твердым намерением раз и навсегда расправиться со всем волшебным сообществом. И помогать им в этом лично я не собирался.

Облетев на прощание чинару, в которую превратился мой узбекский друг, я направился к выходу из шатра. Полог был, естественно, задернут, но таким препятствием не останавливают комаров. Спустившись вниз вдоль сомкнутых шелковых полотнищ, отыскал подходящую щель и оказался на свободе. Впрочем, ненадолго. Стоило мне пролететь буквально пару метров, как из травы в мою сторону метнулось нечто длинное, гибкое и отвратительно липкое. Не успел я понять, что происходит, как оказался в дурно пахнущей влажной тьме, по комариное колено в какой-то склизкой жиже. «Ядрена копоть! — наконец-то сообразил я. — Меня… Меня съели!» Увы! Моя догадка оказалась абсолютно правильной, а положение абсолютно безнадежным.

Я стал мучительно перебирать в памяти все случаи, когда герои известных мне историй оказывались в чьей-либо пасти. Первым делом отмел отрицательные примеры. На ошибках Джеймса Кука и Колобка учиться было нечему. Далее мне на ум пришел Иона! К сожалению, также безрезультатно. Во-первых, я сомневался, что в двух шагах от Перунова шатра меня мог заглотить Кит. А во-вторых, чтобы выбраться из него, Ионе оказалось достаточно образумиться и согласиться исполнить возложенную на него Господом миссию. Я бы ради такого случая тоже не стал выпендриваться, но, к несчастью, насколько я помнил, Господь мне ровным счетом ничего не поручал. Далее мои помыслы обратились к Лонгфелло. То есть не к самому поэту, которого, по правде говоря, никто никогда не ел, а к воспетому им индейскому вождю Гайавате. Надо заметить, что вождь, в отличие от пророка, не стал дожидаться вмешательства высших сил. Если верить преданиям коренных американцев, этот предприимчивый краснокожий герой воспользовался своими знаниями по рыбьей анатомии. А именно: нашел внутри у проглотившего его Мише-Намы сердце, после чего взял и практически голыми руками раздавил этот жизненно важный орган. Я мрачно осмотрел, во что превратились мои конечности. Света, конечно, не хватало, но, как выяснилось, вместе с полосатой тушкой и крыльями мне достался встроенный в череп слабенький прибор ночного видения.

Все три пары комариных ножек не подходили для того, чтобы что-то давить. Однако пинаться ими я еще мог. Оставалось найти сердце. Беглый осмотр желудка сожравшей меня твари показал, что никаких подходящих на роль боксерской груши органов вокруг не свисает. Впрочем, как знать, возможно, они и были где-то рядом, и меня всего лишь подводила весьма ограниченная видимость. «Ладно! — немедленно сгенерировал я следующий вариант спасения. — Не можем увидеть, попробуем нащупать!» Вооружившись этой вполне рабочей идеей, я добрался до ближайшей стенки желудка и, как умный, принялся обходить его согласно незабвенному правилу правой руки. Мало того что это и сама по себе была не самая простая задача, так вдруг еще и организм, в котором я находился, стал проявлять явные признаки беспокойства. То ли мне наконец-то удалось нащупать в нем какую-то болевую точку, то ли сама тварь отличалась изрядной подвижностью, но в какой-то момент моя биотюремная камера стала хаотично перемещаться вверх-вниз, расплескивая по своим покатым стенкам, а заодно и по мне, скопившуюся на дне жижу.

«Еще ванны из твоего желудочного сока не хватало!» — со злостью подумал я и, радуясь тому, что в этот раз перемещаюсь на шести конечностях вместо двух, продолжил свои попытки продвинуться вперед. Теперь я уже не стремился набрести на сердце, печень и почки своего «внешнего» врага. В данный момент меня вполне устраивало добраться до кишечника, который сулил пусть и не самый красивый, но все-таки какой-то выход. Вопрос в том: как мне не пропустить соответствующий сфинктер, а потом вскрыть его, причем по возможности раньше, чем меня переварят? Увы, надежды на это оставалось все меньше. То ли на меня наконец-то подействовали чужие желудочные ферменты, то ли стало сказываться отсутствие свежего воздуха, но так или иначе внезапно мое тщедушное комариное тельце охватила зловещая слабость.

Раз за разом мне становилось все труднее переставлять свои цепкие, комариные лапки. Крылья с налипшей на них дрянью обвисли и, словно надетый на спину неподъемный рюкзак, стали упорно стаскивать меня вниз. В довершение всего я таки поскользнулся и с размаху впечатался лицом в покрытую слизью стену, после чего у меня начали немилосердно чесаться глаза. «Неужели все? — изумился я, сползая куда-то в глубины ненавистного чрева. — Как глупо… Смерть настоящего неудачника!» Не знаю почему, но, как ни странно, именно эта мысль оказалась для меня самой обидной. И даже, более того, оскорбительной! «А ну встать! Встать, я сказал!» — скомандовал себе и, с трудом восстановив равновесие, начал карабкаться вперед. Куда при этом лез бедный комар, уже не имело никакого значения. Я просто вел себя как та безумная лягушка, которая бултыхалась в крынке со сливками до тех пор, пока не взбила их в густое сливочное масло, по которому можно было выбраться наружу. Во что мне удастся взбить желудочный сок, я не думал. Просто очень не хотелось умирать в этом отвратительном зловонном мешке, поэтому я полз, полз и полз, а отсутствие физических сил компенсировал яростью и песней: «Черный ворон, что ты вьешься/ Над моею головой!/ Ты добычей не нажрешься!/ Черный ворон, я не твой!»

Понятия не имею, сколько раз я повторил этот жизнеутверждающий куплет. Продолжения все равно не знал. Главное, что в какой-то момент во мне не пойми откуда родилась твердая уверенность, что закусившей мной твари эти слова явно не по нутру. Судя по тому, как начали сотрясаться стенки ее желудка, мое пение что-то крепко нарушило в здешнем кислотно-щелочном балансе! «То-то же!» — обрадовался я и неожиданно для самого себя заорал:

A vacation in a foreign land

Uncle Sam does the best he can

You're in the army now

Oh, oh, you're in the army now.[5]

Честно признаюсь, мой голос вряд ли позволяет рассчитывать на приглашение спеть дуэтом вместе с Монтсеррат Кабалье. Однако и к людям, которым можно петь только в душе и только когда там включена вода, я себя не отношу. Мне можно петь, даже когда вода выключена. Тем более я чувствовал себя в полном и законном праве драть глотку в утробе того, кто меня съел:

Now you remember what the draftsman said

Nothing to do all day but stay in bed

You're in the army now

Oh, oh, you're in the army now…[6]

Похоже, мой английский вокал пришелся гадине по вкусу еще меньше русского! Зато меня исполняемый текст подбодрил как нельзя лучше. Я уже не сомневался, что стоит допеть до куплета, где «The sergeant calls: „Stand up and fight!“»,[7] как мне действительно удастся подняться на все шесть ног, но это оказалось уже излишним.

Я много раз сталкивался с формулировкой: «Подо мной словно разверзлась земля…» — но в этом случае она не подходила. Во-первых, потому что разверзшееся нечто к земле точно никакого отношение не имело. А во-вторых, сделало оно это не подо мной, а, наоборот, где-то высоко-высоко наверху, что в сочетании с блеснувшими в образовавшейся щели звездами создало эффект то ли шахты, то ли глубокого, поросшего всякой дрянью колодца. Возможно, будь у меня побольше времени, я и занялся бы подбором более точного образа, но вместо этого мне пришлось сосредоточиться на отчаянных попытках взлететь. «Давайте, давайте, крылышки! Не подведите!» — взмолился я, обращаясь к своим органам свободного полета, и они меня даже послушались. Однако гораздо медленнее, чем следовало. Едва мне удалось вырваться из желудочной жижи неизвестного троглодита, как вся эта дрянь стремительно последовала за мной со скоростью, намного превышающей мою собственную. Совершив еще несколько отчаянных рывков, я снова оказался в толще чужеродной слизи, которая могучей приливной волной потащила меня куда-то вверх, потом вбок и, кажется, вниз. Завершился этот стремительный взлет, как и положено, падением, очнувшись от которого я с удовлетворением осознал, что нахожусь уже не в чьем-то нутре, а на воле, на самом что ни на есть свежем ночном воздухе. Смущало только одно: меня явно кто-то рассматривал, а кто-то другой еще и обнюхивал.

— Ну что? — поинтересовался один из моих исследователей у второго. — Я была права?

— Как всегда!

— Занятно! Это кто ж мог решиться у самого Перуна в шатре жучка поставить?

— Сейчас узнаем! Ежели ты его, конечно, не слишком переварила!

— Скажешь тоже?! Как сожрала, так и вытошнила!

Я понял, что влип куда серьезнее, чем решил вначале. Мало того что меня съели, а потом выплюнули, так оказалось, что это сделала Перунова стража, которая ожидала, чтобы я очнулся, дабы подвергнуть меня суровому допросу. Вот только без толку. Что бы там ни думала обо мне божественная служба безопасности, никакими страшными тайнами я не владел. Хотя вряд ли кто-нибудь мне поверит. Я и сам с трудом мог поверить во все, что со мной приключилось. А раз так — будут пытать. Интересно, как пытают комаров? Крылья отрывают по одному? Или жаждой мучают? Кровь размазывают по жалу, а пить не дают? В любом случае я знал, что ничего хорошего меня не ждет. Оставалось лишь пожалеть, что при вступлении в Общество мне не пришло в голову вшить в воротник униформы какую-нибудь ампулу с ядом. Впрочем, что толку? Весь мой невезучий прикид остался лежать где-то в волшебном лесу, а надо мной опять шевелил ноздрями какой-то магический монстр.

— Ну что ты его все нюхаешь? — раздался раздраженный шепот съевшей меня женской особи неизвестного вида.

— Не знаю. Что-то в этой блохе чудится знакомое…

«А ведь правда!» — сообразил я. Несмотря на сип, которым вместо нормальных голосов общались отловившие меня существа, мне тоже казалось, что где-то я их уже слышал.

— Ерунда! — заявила поедательница «жучков». — Я бы распробовала!

Кажется, это была шутка. Во всяком случае, произнеся свою последнюю реплику, она издала серию каких-то странных звуков — что-то среднее между смехом и кваканьем… «Кваканьем?!» — не поверил я своему собственному открытию.

— Смотри-ка! Ожил! — отреагировал на мою попытку выбраться из слизи стражник с развитым обонянием.

— Ожил, ожил! — подтвердил я, увы, слишком тонким, а посему недостаточно мужественным голосом и сурово посмотрел на пленившую меня парочку. Я не ошибся. Это были Серый и Василиса. — Ну здравствуйте, господа предатели, не думали свидеться?

Конечно, выдавая подобную тираду, желательно обладать двумя метрами роста, черным поясом по карате и парочкой девятимиллиметровых австрийских пистолетов системы Глок — по одному на каждую руку. У меня же в активе из всего полезного была только вопиющая наглость и подступающая к горлу ярость. Впрочем, имелся еще и элемент внезапности. Ни волк, ни принявшая вид лягушки царевна не ожидали, что пойманным мини-лазутчиком окажусь я — их обманутый и покинутый соратник по Обществу. Поэтому и застыли сейчас передо мной, раззявив в изумлении один — пасть, другая — рот. На что, собственно, и был мой расчет. Не давая своим бывшим друзьям опомниться, я взмахнул крыльями и метнулся прочь от шатра. Быстро. Даже очень быстро! Но все же медленнее, чем Василисин язык, который догнал меня, прилепился к моим трепещущим крыльям и в мгновение ока вернул Серому и Премудрой.

— По-моему, — сплюнув меня в траву, начала экс-царевна, — между нами возникло некоторое недопонимание. Думаю, его стоило бы разъяснить.

— А сможете? — в который раз отряхиваясь от лягушкиной слюны, со слабой надеждой поинтересовался я.

Волк и царевна переглянулись, после чего Василиса, видимо как старшая по званию, ответила:

— Попробуем!

Глава тридцать первая

Все-таки нейролингвистическое программирование — это великая сила. Вот привык я с детских лет считать, что Винни-Пух — положительный персонаж, и все — не волнует меня больше, что этот нехороший медведь собирался обокрасть трудолюбивых лесных пчел, а потом еще и сожрал мед, который сам же хотел подарить другу Ослу.

И Кот в сапогах мне кажется вполне симпатичным. Хотя если проследить за его действиями, то кто он, если не профессиональный кидала?! Причем непрерывно прогрессирующий! Начинает ведь котяра довольно скромно — с безобидной разводки на пожрать и одеться. Зато в финале предстает уже законченным аферистом, который не только участвует в операции по присвоению чужой загородной недвижимости, но еще и лично расправляется с ее законным владельцем.

В русских народных сказках герои тоже, прямо скажем, не ангелы. Взять, к примеру, Емелю. Вот с какого перепугу он положительный? С того, что на щуку полагался? Или потому, что, не вставая, на печке лежал? Ведь ровным счетом ничего же сам не сделал. Разве что пинками до проруби его догнали, чтобы воды набрать. А уж там этот образец для подражания себя показал — выловил по случаю реликтовую говорящую рыбу и, шантажируя ее превращением в уху, заставил выполнять свои бредовые фантазии.

В общем, куда ни кинь, кого ни проанализируй, у всех сказочных героев рыльце очень даже в пушку! Но это, конечно, если головой думать! А если по-простому, на рефлексах, то ничего не могу с собой поделать. Как прописалось во мне с младых ногтей, что Василиса Прекрасная и Серый Волк все из себя хорошие, так никуда мне от этого ощущения до сих пор и не деться.

Догадывалась ли царевна об этой особенности моей психики или и впрямь считала, что ее дело правое, не скажу. Разговор у нас с нею получился бурный, но короткий! Хорошо еще, что проходил он не у Перунова шатра, а уже в расположении личной, выделенной Велесу дружины, потому как тихо убеждать в своей правоте Премудрая явно не умела.

— Ну ради чего, скажи мне, пожалуйста, Велесу нас предавать?! — орала на меня расставшаяся с обликом лягушки царевна. — Ну пораскинь ты своими комариными мозгами, что он от этого выигрывает?!

— А я откуда знаю? Власть!

— Не смеши! Ты видел, какую ему Перун дружину дал? Вот и властью он также поделится!

Дружина и впрямь была что надо. Рота таджикского стройбата — и то смотрелась бы более устрашающе. Но не для того я стал параноиком, чтобы так легко выздоравливать.

— Хорошо! Пусть не власть! Тогда деньги!

— Еще лучше! Лев, ты хоть знаешь, богом чего именно был наш шеф?!

Я знал, вернее, вспомнил. То ли кот, то ли узбек рассказывали мне, что в давние времена Велес отвечал за богатство. Так что соблазнять его деньгами было так же целесообразно, как приглашать гинеколога на бесплатное шоу в стриптиз-баре. Оставалось испробовать последний аргумент.

— А как он отнесется к положению живого бога на земле?

— А сейчас он какой бог? Мертвый?!

— Да, но храмов-то в его честь уже никто не строит!

— И хорошо, что не строят! Ты хоть представляешь, какой у божества шум в башке стоит, когда ему непрерывно молятся?! Он что, по-твоему, поп-звезда?! Разик показался, автографы раздал и сгинул! Действующий бог — это сущность в постоянном он-лайне. Каждую просьбу тех, кто в него верит, слышит, через себя пропускает.

— Что ж тогда вы с Серым за ним гонялись, могли бы и просто ему помолиться.

— Не могли! Мы в него не верим — мы его знаем! Понимаешь разницу?

— Нет, — честно признался я.

Василиса задумалась. Похоже, разница между верой и знанием и впрямь существовала, но объяснить ее было непросто.

— Ну хорошо. Попробуем так… — заговорила наконец Премудрая. — Ты сколько женат был?

— Три года!

— Годится! — удовлетворенно кивнула царевна. — И как часто вы со своей милой под конец трахались? Только честно!

Я опешил. Во-первых, какая связь? А во-вторых, как прикажешь честно отвечать на такой вопрос красивой и не так чтобы очень близко знакомой женщине? С подробностями о своем семейном разладе? Не хочется. Без подробностей? Ущерб имиджу. А это, сами понимаете, неприятно. Я теперь, конечно, может, и комар, но все-таки самец комара.

— Ладно, не пыжься! — прервала мой мыслительный процесс Премудрая. — Думаю, не чаще пары раз в неделю. Угадала?

«А то ж! Конечно, угадала!» — подумал я и тут же внес корректировку:

— Три-четыре! Иногда пять!

— Ладно, пусть будет пять! — усмехнулась Василиса. — И как вы к этому делу приступали?

Час от часу не легче. Ей что, на ночь эротических рассказов захотелось?

— Ну как… В душ шли и приступали. Иногда кино перед этим какое-нибудь смотрели!

— Понятно! Верх романтики!

Вот тут уже я обиделся:

— Ну извините! Разочаровал. У вас, наверное, с Иваном все было по-другому! А я тогда каждый день в семь утра на работу вставал. И до победы. А по вечерам еще сам в квартире ремонт делал. А по выходным к мамаше ее на дачу таскался грядки копать!

Ивана я, пожалуй, помянул зря. Никаких личных обид наносить Прекрасной я не собирался. Впрочем, если это бестактное замечание ее и задело, внешне царевна осталась абсолютно спокойной.

— Иными словами, — резюмировала она, — быт одержал победу над супружеским долгом!

— Ну уж нет! Только не у меня! Это Олька, чуть что, на больную голову жаловалась.

— А зачем же ты на ней, такой болезненной, женился?

— Смеетесь?! До свадьбы-то все было иначе! Встретишься, на последние деньги в кафе сходишь и в киношку — в заднем ряду обниматься. Или в парк — гулять и целоваться, целоваться и гулять. А однажды мне друг ключи от квартиры оставил, так мы…

— Стоп!

Окрик Премудрой подействовал, как холодный душ. Незаметно для самого себя я вдруг и впрямь проникся классными денечками своего жениховства, когда, только-только познакомившись с Олей, вдруг понял, что она стала для меня самым прекрасным, самым любимым человеком на свете — центром единой и неделимой вращающейся вокруг нее вселенной. В первый месяц наших отношений у меня в голове и вовсе существовало не более трех мыслей: как я люблю эту девушку; как я хочу эту девушку; как я мечтаю о том, чтобы она тоже меня полюбила и захотела.

— Ну вот! — удовлетворенно заметила Василиса. — Ты и подобрался к тому, что я пыталась тебе растолковать! Пока ты не знаешь, обломится тебе что-нибудь или нет, ты весь горишь, жаждешь, желаешь. Именно твоя неудовлетворенность создает то силовое поле любви, страсти и обольщения, на которое, если повезет, отреагирует твоя женщина. А вот когда ты с ней уже переспал, более того, с того светлого момента, когда желание ложиться с тобой в постель ты считаешь ее супружеским долгом, тогда и поле твое неумолимо слабеет. Иными словами, чем доступней контакт, тем слабей связь! Понял?!

— Ну да. Наверное, так и есть! Но ведь я же не один такой. В миллионах семей так случается!

— А при чем тут семьи?! — удивилась Премудрая. — Семьи нам с тобой сейчас по фигу. Я просто пыталась тебе объяснить, почему тот, кто верит в Бога, может до него достучаться, а тот, кто с ним лично знаком, — нет!

— А-а-а… — глупо протянул я, чувствуя, что длительное пребывание в теле комара явно не добавляет мне умственных способностей. Меня настолько увлек разговор о моих терках с Ольгой, что я действительно не сразу вспомнил о том, для чего вообще поднималась эта тема.

— Ну ладно, — согласился с царевной. — Вы знаете Велеса. Он знает вас. В результате МТС не срабатывает…

— Что не срабатывает? — не поняла Прекрасная.

— МТС — молитвенные телесистемы! Но тогда почему он сам ничего не почувствовал?

— То есть как это «не почувствовал»! Ты бы видел, каким мы его в Джайпуре застали! И сам весь извелся, и наших всех извел!

Вероятно, Василиса привела бы другие подробности того, как нервничал ее любимый шеф, но тут я наконец вспомнил, где слышал это экзотическое название «Джайпур». Его упоминала одна моя обожающая колесить по свету подруга — чудная девушка, которая раз и навсегда перепутала земную ось со своим персональным шилом в заднице.

— Минуточку, Премудрая, вы хотите сказать, что нашли Велеса в Индии?

— Да! А что тебя так удивляет? Мы с самого начала знали, что он там! Или ты про расстояние? Ну так в потусторонней географии шесть тысяч верст не крюк.

Я подлетел к собеседнице и, зависнув сантиметрах в пятидесяти от ее лица, пристально, со значением посмотрел ей в глаза — сначала в правый, а потом, чуть-чуть передвинувшись, в левый. Похоже, царевна не играла, а в самом деле искренне не могла понять, что в ее словах показалось мне столь подозрительным. А не понимая, она очень быстро начинала раздражаться.

— Слушай, Лев, кончай уже перед носом летать. Сил нет, как хочется в ладоши хлопнуть.

— Пожалуйста! Хлопайте! Но тогда вы так и не узнаете один весьма интересный факт.

— Идет!

Я еще только осмысливал, что же такое произнесла Василиса, а ее безжалостная рука уже мелькнула в воздухе и мигом заграбастала меня в плотно сжатый кулак.

«Упс! Кажется, довыпендривался!» — с явным опозданием сообразил я и попытался прикинуть, велики ли шансы на то, что царевна меня хочет именно раздавить, а не попугать. С одной стороны, Премудрая меня явно особо не жаловала, а тут такая возможность: я — комар, она — человек, и вокруг ни единого свидетеля. А с другой стороны, хоть я и комар, но она же все-таки человек… Уж не знаю, чем бы все это закончилось, но внезапно в шатер кто-то вошел.

— Прекрасная! И ты, Серый! — услышал я сквозь кулак голос Велеса. — Имейте в виду: в покоях у Перуна был «жучок». Не вэчекистский. Сработан грубо. Под комара. Но башка человеческая. Братцу-то я глаза от него отвел, но и сам перехватить не успел. Короче говоря, будьте начеку. Если не сам комар, то тот, кто его послал, может быть нам как опасен, так и полезен.

— Не может! — ответила Василиса и, разжав кулак, поднесла мою помятую тушку к светлым очам шефа.

— Ты чего тут с ним делала! — воскликнул оказавшийся подле Велеса волк. — Он из твоего живота и то целее выбрался.

— Воспитывала! — нехотя процедила Прекрасная.

А я в очередной раз подумал: что же могло так испортить характер этой умной и красивой женщины, которая не только разменяла как минимум пятую сотню лет, но может и дальше спокойно наслаждаться жизнью, ничуть не страшась ни бедности, ни целлюлита?

Между тем Велес покончил с предварительным осмотром и без особых церемоний перекатил меня ногтем указательного пальца с ладони Премудрой на свою собственную.

— Вот он, значит, какой — ваш рекрут! Ну иди сюда, Лев! Познакомимся.

— Здравствуйте, — нехотя пискнул я, от души жалея, что любой протест с таким тембром голоса будет звучать в лучшем случае неубедительно. А протестовать хотелось. Велес обращался со мной как с последней букашкой, и даже тот факт, что я именно ею и был, не служил ему ни малейшим оправданием. В довершение всего он тоже попытался зажать меня в кулаке. Правда, сделал это несколько медленнее Василисы, благодаря чему я все-таки успел вырваться.

— Так я и думал, — разочарованно проговорил бог. — Не то! Слишком везуч для Облома.

Теоретически я должен был бы обрадоваться. Хоть кто-то из новых знакомых не стал с ходу определять меня в законченные неудачники. Однако, судя по интонации божества, я понял, что эти вроде бы приятные слова являются не более чем констатацией моего очередного недостатка.

«А может, ну его на фиг! — обиженно подумал я. — Вылечу отсюда, да и рвану себе, как планировал, за море! Василиса сейчас человек — не поймает! Старпер этот тем более!»

— Ну рвани, рвани! — вслух откликнулся на мои мысли Велес. — Только имей в виду, обратно человеком тебя это не сделает!

Я невольно завис. В прямом смысле слова, разумеется. Что и говорить, шеф Общества знал, как привлечь к себе внимание. И добился этого вовсе не чтением моих мыслей. Немного покрутившись среди богов, духов, ведьм и прочей колдовской братии, я уже смирился с мыслью, что для большинства из них заглянуть в мою голову так же просто, как начинающему хакеру влезть в компьютер с отключенным файерволом. Соответственно, и Велесу не составило труда вытащить из моей подкорки самый животрепещущий для меня вопрос. Теперь же я ждал, сможет ли он с той же легкостью дать на него ответ.

— Обещать не буду! — заявил бог. — Сначала придется у тебя в башке покопаться, узнать, как именно ты себя колданул, а заодно, конечно, и прочие новости. Позволишь?

Не знаю почему, но я был уверен: «прочие новости» занимают Велеса куда больше, чем желание вернуть мне человеческий облик. И все же меня удивил сам факт его просьбы.

— Чего это вы вдруг стали разрешения спрашивать? Вы ж уже и так у меня в мозгах хозяйничаете.

— Ошибаешься! Я пока только по верхам прошелся. Глянул на всякий случай, на чьей ты стороне, и все!

— И что, достоин я оказался вашего доверия?

— Разбежался! Достоин ты будешь, когда первые десять лет в Обществе отработаешь. Впрочем, комары столько не живут. Две-три недели максимум!

Это был неприкрытый шантаж, и мы с Велесом оба это знали, но, как говорится, лучше умереть комаром, чем жить на коленях.

— Нет! — принял решение я. — Не разрешаю! Мой мозг — моя крепость!

— Лев! — возмущенно воскликнула Василиса.

Она бы наверняка сказала еще что-нибудь, но резкий взмах божественной руки оборвал ее на полуслове. Сам Велес при этом продолжал внимательно смотреть на меня.

— Норовистый, — констатировал он и вдруг усмехнулся: — Это хорошо. Уж больно много нынче среди вашего брата-человека покладистых.

— Значит, одобряете, что мы его взяли? — осторожно поинтересовалась у божества Прекрасная, и я отметил, что, пожалуй, в первый раз слышу, чтобы царевна обращалась к кому-либо с таким почтением.

— Нет! — отрезал Велес. — Но об этом я с тобой и Ванькой позже поговорю. А сейчас… — Бог снова повернулся ко мне. — Ладно, Лев. Раз ты такой упертый, пойдем длинным путем. Я задаю вопросы. Ты отвечаешь. Коротко. Внятно. Своих суждений не выдаешь. Только то, что сам видел или слышал. Готов?

— Да!

— Начали! По чьему заданию ты пробрался в шатер Перуна?

Признаться, я до самого конца не верил в то, что руководитель Общества отступился от мысли расковырять мое сознание. Однако Велес и впрямь больше не возвращался к этой теме. Он терпеливо выслушивал мои местами сбивчивые ответы, не давя, не комментируя и лишь изредка задавая те или иные наводящие вопросы. Волк тоже с интересом вникал в подробности описываемых событий. Зато Василисе явно не сиделось на месте. Она вроде бы ничего и не говорила. Но всем своим видом выражала раздражение: ходила из стороны в сторону по палатке, фыркала, если мне не удавалось вспомнить ту или иную интересовавшую Велеса деталь, а уж когда я признался, что воспользовался просроченным зельем, и вовсе зааплодировала. Наконец даже ее шеф не выдержал.

— Прекрасная, вон! — коротко приказал бог, и мое отношение к нему резко улучшилось.

Царевна возражать не стала. Ограничилась только полным ярости взглядом, нарочито медленно прошествовала через палатку, и тут же снаружи раздался ее гневный окрик, адресованный какому-то невезучему Босоркуну.

— Стерва, — обреченно вздохнул бог и, разведя руками, добавил: — Но… незаменимый работник! Ладно, Лев, давай дальше. Ты остановился на том, как сбросил Дурака с печи. Где?

Вопрос, что и говорить, был очень важный. Ведь кто знает, может, Ивана еще удалось бы спасти. Вот только как объяснить, в каком месте это произошло? И тут я понял, что у меня просто нет другого выхода, как пустить бога покопаться под моей черепной коробкой.

— Сканируйте! — пискнул я жалким комариным голоском и склонил перед Велесом свою миниатюрную голову.

Шеф Общества не стал выяснять причин моего переменившегося настроения.

— Ляг на мою руку, закрой глаза и постарайся расслабиться, — просто попросил он.

Я кивнул и, выполнив первую часть его пожелания, постарался сосредоточиться на второй. Это было непросто. Я и в кресле стоматолога не могу отключиться от ожидания того, когда врач начнет внедряться в мой зуб. А здесь некто должен был проникнуть куда глубже — прямо ко мне в мозг!

— Не должен, а уже проник! — прошелестел у меня в голове голос Велеса. — Перестань трястись, картинка расплывается!

— Вам хорошо говорить, — огрызнулся я, злясь на себя за дурацкий порыв, повинуясь которому допустил в свое сознание бесцеремонное божество.

— Ничего подобного! Мне плохо! — ответил непонятно каким образом подключившийся к нам волк.

— Серый? Ты что, тоже в моей голове?! — не то изумился, не то возмутился я.

— Нет! Это ты в моей! — обиженно возразил зверь. — На, смотри!

Я не сразу понял, что он имеет в виду, а потом до меня дошло, что я уже не лежу на ладони у начальника Общества. Вернее, не так. Я все еще лежу, но при этом вижу эту сцену чуть снизу и сбоку, то есть оттуда, где перед началом сканирования сидел волк.

— Секунду! Серый! — заорал я. — Что происходит?

— Ничего! Наверное, ты сильно шефу мешал. Вот он часть тебя в меня и пересадил.

— Какую часть? — не понял я.

— Видимо, большую, раз ты еще рассуждаешь и меня помнишь!

— А я что, должен чего-то не помнить?

Уже задавая этот вопрос, я знал ответ. Да, безусловно, я чего-то не помню. Например, что это за палатка, я знал, а как в нее попал, нет. То, что древнего деда, склонившегося над лежащим на его ладони комаром, зовут Велес и то, что он является ни больше ни меньше чем древнеславянским божеством богатства, мне тоже было известно. А вот с каких это пор я общаюсь с богами и разговариваю с волками, я вспомнить не мог.

— Мама дорогая! Помогите! У меня крыша съехала! — завопил я.

— Все в порядке с твоей крышей. Это она у меня сейчас от твоего ора съедет! — взвыл зверь, и то, что я услышал этот голос, послужило лишним подтверждением плачевности моего психического здоровья.

— Бред, бред, у меня бред! — ошалев от ужаса, повторял я. — Наверное, у меня солнечный удар. Или тяжелая форма гриппа. А может… Может, у меня просто «белочка». Тогда надо бросить пить! Это вариант. Кстати, о «белочках»… Между прочим, теперь я знаю, где прячут нашего волшебного грызуна. Интересно, а собирается ли Велес рассказать про нее остальным защитникам? Секунду, а откуда я про это знаю? Знаю, потому что помню! Сам же в шатре Перуна и слышал. Ух ты! Помню! Как это здорово — помнить! Серый, ты слышишь?!

Волк почему-то не отозвался. Я открыл глаза и увидел нависшее надо мной лицо Велеса.

— Ну ты как, оклемался? — без особого сочувствия, а скорее, просто чтобы узнать, насколько я дееспособен, поинтересовался бог.

Его деловой голос окончательно поставил все на свое место. Итак, сканирование закончилось, и мне снова вернули память.

— В первый и в последний раз на это согласился! — срывающимся голосом предупредил я своего мучителя и взвился в воздух, не желая больше ни секунды соприкасаться с бесчеловечным божеством.

— Как скажешь, — все с тем же равнодушием принял мою вспышку Велес и повернулся к волку: — Зови Василису. Благодаря Льву наши планы сильно меняются!

Волк вскочил и, как-то странно вильнув задницей, помчался разыскивать Прекрасную.

«Что это с ним? — подумал я. — Наверное, пытался отдать честь хвостом. Кстати, хороший способ. С одной стороны, выполняешь уставное приветствие старшего по званию, а с другой — ненароком посылаешь этого старшего туда, где ему самое место!»

— Лев! — сердито блеснув очами, подозвал меня Велес. Соберись! Ты думаешь, с чего ты себя таким лихим почувствовал? С каждой минутой, проведенной в этом теле, ты превращаешься в безмозглое пищащее насекомое.

— Подумаешь! — бодро ответил я и, взвившись под купол палатки, последовательно исполнил бочку, мертвую петлю и, наконец войдя в штопор, спикировал на своего начальника. К сожалению, эффектного выхода из пике не вышло. Шеф выставил мне навстречу ладонь, в которую я и врезался. Зато этот чувствительный удар неожиданно привел меня в чувство. «Кошмар! — испугался я. — Что же это со мной такое происходит? Неужто и впрямь тупею!»

— Что, угомонился, наконец?! Чкалов фигов! — хмыкнул мой божественный начальник. — Теперь слушай! Приключений тебе досталось, мама не горюй. Но справляешься ты неплохо…

— А как же?! — браво отреагировал я, мигом преисполнившись чувством законной гордости и буйной кипящей радостью.

— Тихо-тихо! — остудил меня Велес, и я понял, что безрассудная комариная составляющая снова попыталась взять верх. — Я это не к тому говорю, чтобы ты новые фортели стал выкидывать, а чтобы в решающий момент у тебя сомнений не было.

— Какие сомнения?! Откуда им взяться, шеф?! — усмехнулся я, но тут же сумел распознать вторгшуюся в мои мысли комариную фальшь. — Нет! Чушь. Сомнений у меня полно!

— Знаю! Не может не быть! Слишком много всего непонятного с тобой случилось. Я же тебе только про себя скажу. Помнишь, ты Василису спрашивал, почему я сам беду не учуял, а если учуял, то отчего сюда не примчался?

— Помню, конечно, но вы-то откуда об этом знаете?

— Лев, ау! Я только что все твои мозги вдоль и поперек прошел!

— Ах, ну да!

— Короче, даже старые боги, забытые, слабосильные, вроде меня, — это все еще величина! Нельзя нам просто так по миру бездумно путешествовать! Поэтому, если мне приспичило в Индию попасть, то равное мне божество должно занять мое место здесь!

— Кубера! — воскликнул я. — Вы о нем говорите?

— Верно! Чем хочешь поклясться могу, нету у меня с ним сговора. Наоборот, я потому и задержался, что ждал, когда меня известят, что он в обратный путь тронется.

— А кто же ему тогда про Белку рассказал? Он ведь ее с самого начала искал.

— Не знаю. Может, на банкете в нашу честь кто-то проболтался, что есть у Общества такое сокровище. А может, и сам он ее учуял, когда в наши края попал.

— Учуял?

— А ты как думал? Мы же боги богатства! Что камни, что золото, что серебро с платиной — для нас запах имеют. Ты не представляешь, как тяжко мне в Москве приходится. Мимо ювелирных магазинов хожу, слюнки пускаю, как ребенок возле кондитерской. Пахнет… С ума сойти!

— Получается, что вы и к Перуну в шатер не просто так напросились?

— Молодец, Левка! Не до конца, выходит, мозги прожужжал! Изумруды под шатром я видел, а теперь благодаря тебе еще и слова знаю, чтобы тайник открыть.

— Зачем? — насторожился я.

— Погодь. Сейчас Василиса с Серым придут, и сам все узнаешь!

— И как мне обратно человеком стать, тоже скажете?

Велес замялся. В первый раз за все время нашего общения я увидел на лице божества нечто напоминающее неуверенность и смущение.

— Рад бы, Лев. Но не могу! Что-то странное с этим зельем. Но ты не печалься. Если выживем завтра, то и с твоей бедой разберемся.

— А если у меня к тому времени окончательно башню сорвет?

— Не сорвет! — с деланым воодушевлением пообещал Велес, и, даже не обладая его способностью читать мысли, я понял: божество врет. Оставалось утешаться тем, что вскоре я наконец обрету хоть какую-то отличительную черту, которая будет ярко выделять меня среди всех остальных людей. А именно: известно, что у каждого человека на земле имеются в голове «свои тараканы». И только у меня одного будут и «свои тараканы», и «свои комары».

— Велес, мы пришли! — раздался позади меня голос Прекрасной.

Я развернулся и увидел входящих в палатку царевну и волка. Наступило время забыть о своей несчастной судьбе и узнать, как бог собирается спасать мир.

Глава тридцать вторая

Первые лучи солнца застали меня в разведывательном полете. Уже больше часа я кружил над позициями людей, выискивая среди наспех возведенных оборонительных сооружений пулеметные гнезда, спрятанные в кустах безоткатные орудия и накрытые масксетью расчеты реактивных минометов. Картина складывалась весьма удручающая. Даже если не брать в расчет магию, одним только железом люди могли превратить малочисленную дружину Велеса в мелко нарубленный мясной фарш. Собственно, об этом я и сказал Василисе, вернувшись с задания. А заодно добавил, что посылающий нас в атаку божественный главнокомандующий Перун, по всей видимости, раньше не только никогда не руководил сражениями, но даже фильмов про войну не смотрел.

— Ошибаешься! — мрачно опровергла мое предположение Василиса. — То, что он задумал, называется разведка боем. Понаблюдает, как нас будут крошить, и узнает, где у вэчекистов огневые точки. Ну и уж заодно над младшим братом сможет поглумиться!

— Это как?

— Просто! Шеф еще в Смутное время воевать зарекся, вот Перун его и подставляет. Положит Велес дружину — позор! Откажется класть — измена!

Так уж получилось, что я был единственным ребенком у своих родителей. Видимо, поэтому мне оставалось на слово поверить, что братские отношения могут таить в себе такое жестокое коварство. Впрочем, и Велес, даром что я теперь всецело был на его стороне, тоже не собирался безропотно ковать победу для своего родственника и командира. Говоря откровенно, он задумал нечто прямо противоположное. Другое дело, что успех его операции был более чем сомнителен. И в частности потому, что я пока так и не нашел того, за чем он меня посылал. Увы, но для повторного вылета моих комариных силенок оказалось маловато.

Оставалось надеяться, что остальные члены нашей команды лучше справляются со своими обязанностями. Волк еще затемно отправился в лес. Покопавшись накануне в моей голове, шеф с легкостью определил, где Яга запрятала свою избушку, а также в каком именно месте я сбросил с печи Ивана. Конечно, не было никакой уверенности, что Серому удастся их так быстро разыскать. Но, учитывая, насколько Велесу не хватало надежных, верных ему и никому другому бойцов, миссия зверя все же имела смысл.

Василисе же предстояла еще более трудная задача. Прекрасная должна была заняться диверсионной деятельностью в тылу богов. Впрочем, оказалось, что для нее это отнюдь не внове. Надо заметить, что войны Царевна-лягушка чисто по-женски искренне ненавидела. Самих военных, что красивых и здоровенных, что плюгавых и кривоногих, тоже не жаловала. Однако при этом и посягательств на территорию, которую считала своей, не терпела. Посему, согласно ее собственному выражению, партизанила Прекрасная где только могла, пристрастившись к этому делу еще в Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года. «Не удивлюсь, если окажется, что тогда она носила фамилию Кожина!» — подумал я, увидев, как Василиса проводит перекличку бойцов своей диверсионной группы.

— Босоркун! — рыкнула царевна отлично поставленным командирским голосом.

— Я! — лязгнула зубами кряжистая сероватого цвета нечисть с отливающими сталью когтями.

— Хапун!

— Здесь! — прошелестело откуда-то сбоку.

— Где здесь? — переспросила Прекрасная, поворачиваясь на голос.

— Правее! Еще правее! Еще! Вот! Теперь вы смотрите прямо на меня! — сказало пустое место в строю.

— Так и докладывай, — напустилась на невидимого подчиненного царевна. — «Я, Хапун, стою между Полисуном и Вазилой!» Понял?

— Так точно! Только я стою между Вазилой и Криксой-Вараксой.

Признаюсь, мне очень хотелось остаться и узнать, какое из мнущихся перед Премудрой созданий зовется Полисуном, а какое — Криксой-Вараксой. Более того, радостный комариный пофигизм советовал именно так и поступить, и лишь ответственная человеческая личность упорно продолжала нашептывать, что вообще-то Велес рассчитывал получить от меня совсем другие разведданные. В конце концов победили оба. Человек заставил комара наплевать на усталость и любопытство. А комар сумел убедить человека, что никто не пострадает, если перед выполнением боевого задания их общий организм чуточку перекусит. Как ни странно, именно это «чуточку» весьма сильно повлияло на дальнейшие события. Дело в том, что напиться нектара в расположении магической армии было практически негде. Бесчисленные ступни, подошвы, лапы и копыта бравых воинов начисто вытоптали большую часть окрестной растительности. А то, что уцелело, выглядело в категориях человеческого меню не более привлекательно, чем бутерброд с сыром, неделю пролежавший на стойке привокзального буфета.

«Не беда! — объявила оптимистичная комариная составляющая меня. — Присмотрим пару цветочков по дороге!»

«Присмотрим! — согласилось человеческое начало. — Но не по дороге, а в лагере вэчекистов. Будем одновременно есть и разведывать!» В результате я стремительно миновал разделявшее две армии поле, пролетел первую, уже изученную мной линию обороны и мягко опустился на очаровательный васильковый луг. «Ну-с, приступим!» — хором сказали человек и комар. Первый, потому что считал, что заслужил. Второй, потому что ему было по барабану.

Я выбрал крупный аппетитный цветок и стал с чувством поглощать заботливо приготовленную им для меня пищу. И с каждой минутой трапезы вместо приятной тяжести в желудке я стал испытывать отвратительное сосущее чувство тревоги.

«Фумигатором, что ли, пахнуло?» — высказала предположение моя комариная часть. «Нет. Не фумигатором!» — ответил ей человек. И тут меня осенило! Луг!!! Откуда посреди воинского лагеря взялся такой обширный оазис свежей, невытоптанной флоры? Я оттолкнулся от василька и взлетел повыше. Так и есть. Не только здесь, но и дальше, куда хватало взгляда, у палаток, между штабелями ящиков с боеприпасами, вокруг орудий и минометов — одним словом, всюду зеленела прекрасная, сочная, нетронутая луговая трава. Уже поняв, что это означает, я стал летать из палатки в палатку, из блиндажа в блиндаж, из траншеи в траншею, все яснее осознавая: «Мы пропали!»

Живых существ в лагере практически не осталось: ни людей, ни продолжавших оставаться на их стороне волшебных наемников. Зато кругом были натыканы десятки, если не сотни противопехотных мин. Собственно, они и являлись единственным настоящим оружием, которому предстояло встретить армию Перуна. Роль остальной техники выполняли очень правдоподобно выполненные муляжи. Впрочем, на передней линии укреплений все еще оставалось что-то около пяти боеспособных крупнокалиберных пулеметов и до пятидесяти вооруженных автоматами големов. Не знаю, чем они планировали стрелять — магией или свинцом, но с такой силой дружина моего шефа вполне могла справиться. Вот только гениальный план Велеса после подобной победы мог отправляться к черту. «Что же случилось? — никак не мог понять я. — Почему люди бросили столь тщательно подготовленную позицию? Струсили? Надеются отсидеться на нашей стороне?» Все эти версии были не только не убедительными, но и требовали подтверждения, которое можно было найти только за пределами столь необъяснимо покинутого лагеря. «Вперед!» — скомандовал я себе и двинулся в еще более дальний полет, размышляя, отчего мне так больно, и может ли комар стереть крылья о воздух.

Любой грамотный тренер скажет вам, что боль в не привыкших к регулярным нагрузкам мышцах — это совсем не повод бросать тяжело дающееся упражнение. Остановитесь, и через какое-то время все придется начинать сначала. Однако, продолжив занятия, вы вскоре заметите, что ваш организм каким-то странным образом сам себя обезболивает. Что ж, грамотному тренеру, конечно, виднее. Вопрос только в том, удастся ли вам самому дожить до того светлого момента, когда боль уйдет, а способность пошевелиться еще останется. Мне не удалось. Раз за разом я менял направление, исследовал ложбину за ложбиной, подлетал к лесу и возвращался в поле, но не находил следов исчезнувших вэчекистов. Наконец понял, что еще немного, и я буду так измучен, что уже не смогу повторить подвиг греческого воина, который принес в Афины весть о великой победе над персами и умер на руках у благодарных сограждан. В смысле, умереть-то у меня получится, но вот весть я не донесу. С тем я и повернул назад и конечно же не пролетел пятисот метров, как дважды обнаружил то, что искал. Во-первых, я таки наткнулся на вэчекистов. А во-вторых, это были не просто вэчекисты, а столь необходимые Велесу пилоты и десантники, которые, подобно правоверным мусульманам, ожидающим сигнала к намазу, чинно расположились на своих роскошных коврах-самолетах и скромных ковриках-геликоптерах. Вот теперь я окончательно решил загадку покинутого лагеря. Люди не ушли. Они приготовили образцовую западню, и попасть в нее должен был не кто иной, как Велес.

Боже, как я ломанулся! Точно говорю, если бы для комаров устраивали «Формулу-1», в этот день я был бы первым. И ведь никакой помощи: ни живой воды в бак, ни попутного ветра, разве что небольшой допинг в виде пары глотков, которые я три дня назад сделал из Реки времени. Короче говоря, жаль, что мой полет никто не фиксировал. Возможно, это был бы первый случай в мировой истории, когда насекомое преодолело звуковой барьер. Мало того, в тот момент, когда со стороны передовой грянули выстрелы, я ухитрился еще и надбавить. И тем обиднее казалась реакция Велеса на доставленное сообщение.

— Шеф! — начал орать я еще на подлете. — Шеф, я нашел!

Ноль внимания. Но это еще можно было понять. Над нами как раз что-то взорвалось. Так что, думаю, я бы и сам не то что комара, Соловья-разбойника не услышал бы. Однако в следующий миг, уже почти что повиснув у него на бороде, снова крикнул:

— Шеф! Я вернулся!

И снова бог оставил мои слова без внимания. Нет, мне, конечно, было понятно, что он сейчас не под зонтиком прогуливается, а командует сражением, отдает приказы, ведет свою дружину вперед. Но как раз этого-то делать было нельзя. Согласно плану Велеса у остальных богов должно было сложиться впечатление, что наш отряд встретил яростное сопротивление, которое не может преодолеть. В конце концов Перун вычислил бы слабые и сильные места обороны вэчекистов и ввел в бой остальные войска. Тогда и у шефа появилась бы возможность под шумок спасти тех, кто у него остался. В принципе никто не обязывал его это делать. Дружинники, доставшиеся моему начальнику от брата, были нарушителями всех установленных для волшебного сообщества правил. Да и командиру своему они верность не хранили. Строго говоря, они вообще не хотели быть кому-либо верны. Так что, по сути, этот отряд оказался чем-то вроде волшебного штрафбата. В него попали те, кто особенно не хотел вступать в созданное богами ополчение. Но именно поэтому Велес и желал их сберечь. Не ради какой-то личной выгоды, а просто потому, что не мог подвести существ, которые пусть и случайно, но оказались на его попечении. Более того, он и в бой-то их вел исключительно для видимости. Вперед выпустил в основном нежить и злых духов, то есть тех, кого практически невозможно убить примитивными человеческими средствами. Рядом с собой оставил созданий с живой сущностью, да еще и прикрыл их своими божественными щитами. Ну и наконец самых неприспособленных к сражениям, вроде лесавок или шептунов, объявил резервом и велел не высовываться до особого приказания.

Теперь же задумка шефа отправлялась в тартарары. Оборона людей тоже была выстроена так, чтобы показаться слабой. Любой, кто с ней столкнулся, не мог не почувствовать, что вражеские ряды легко поддаются атаке. Силам големов следовало не отразить, а наоборот, заманить нападающих. Откуда же командованию карателей было знать, что первый пошедший в атаку отряд вовсе не собирается нападать? В результате завязавшееся сражение очень напоминало бой двух профессиональных боксеров, каждому из которых заплатили за поражение. Выглядело это просто изумительно. Велес осторожно выдвигал своих бойцов вперед. Големы начинали вяло постреливать из укрытий. Велес приказывал отряду залечь. Стрельба прекращалась. Так повторялось три, а то и четыре раза, и, вероятно, повторилось бы еще, но тут чуть ли не на голову к шефу спикировал посыльный орел Перуна, передавший гневное распоряжение главнокомандующего, коротко сводившееся к следующему: «Что за фигня?! Порви уже этих недоносков!» У Велеса не осталось выбора. Понимая, что провал на этом этапе погубит и вторую часть его плана, он поднял своих ратников и повел их навстречу судьбе.

На тот момент судьба представлялась богу встречным шквалом смертоносного огня. И нечто подобное действительно началось. Вот только почему-то большая часть пуль и снарядов попадала исключительно мимо. А все потому, что големы тупо исполняли приказ. Если бы вэчекисты не струсили и оставили в окопах хоть одного человека, он наверняка сообразил бы, что столь хилая волна атакующих недостойна созданной ловушки, и скомандовал бы стрелять на поражение. Однако големам сообразительность была чужда, поэтому они, несмотря ни на что, не оборонялись, а просто создавали видимость сопротивления. Увы, члены Велесова отряда тоже умом не отличались. Еще недавно они знали, что им суждено погибнуть, а тут вдруг ощутили себя героями, которых даже пули не берут. Иначе говоря, шеф почувствовал, что еще немного, и его хилая гвардия совсем потеряет голову, а потеряв ее, без приказа кинется штурмовать вражеские траншеи. Тут-то и объявился я со своим сообщением.

Понимая, что шеф упорно игнорирует все обращенные к нему призывы, я решился самым наглым образом нарушить субординацию и нацелился на неприкосновенное божественное ухо. Ох! Не представляю, как с точки зрения комара выглядят ушные раковины Афродиты или Хатхор, но к Велесу я туда больше ни ногой. Тем не менее в тот момент мне нельзя было идти на поводу у своих эстетических чувств. Слегка продвинувшись по мрачному, черт знает чем поросшему лабиринту, упирающемуся в тупик имени барабанной перепонки, я набрал побольше воздуха и заорал:

— Велес, это Лев! Я нашел ковры!

— Поздно! — пророкотало божество. — Убирайся из моего уха и не мешай.

— Вы не понимаете! Впереди ловушка. Просканируйте меня!

К счастью, шеф все-таки соблаговолил внять моей просьбе. Я почувствовал секундное помутнение в голове, а потом снова услышал его голос:

— Хала! — отдавал приказание бог. — Остаешься за старшего. Продвинетесь еще на полста метров и жгите все подряд. Укрепления не штурмовать!

— Как не штурмовать?! Мы же их сейчас возьмем!

— Отставить! Выполняй приказ! Если что, головой ответишь или двумя.

К тому моменту я уже вылетел из божественного уха, поэтому мог по достоинству оценить угрозу Велеса. Хала был чешуйчатой тварью с тремя башками, одна из которых сейчас спорила с командиром, а еще две, пристроившись одна к другой, поливали позиции големов ледяными пулями.

— Лев! — рыкнул шеф, отрывая меня от созерцания невиданного спаренного пулемета. — Дуй отсюда!

— Как — дуй?

— Прячься, дурень! Ты свое дело сделал! — с этими словами бог расправил плечи, взмахнул пару раз руками, как пловец, который собирается прыгнуть в бассейн, и действительно прыгнул. Только не в воду, а в землю, оставив за собой вместо расходящихся кругов узкий темный тоннель. «Ничего себе, какие штуки он, оказывается, умеет проделывать!» — подумал я и хотел было последовать за шефом под землю, тем более что он как раз велел где-нибудь спрятаться, но не смог. Весь мой запал, благодаря которому была донесена весть о судьбоносном открытии, наконец вышел. В голове зашумело, перед глазами поплыли желто-черные круги, и я, кувыркаясь, как брошенный с балкона окурок, рухнул в траву.

Есть такая страшная штука — гипогликемия — резкое падение уровня сахара в крови. Как правило, эта пакость случается с диабетиками. Впрочем, и загнавший себя спортсмен тоже имеет шанс дотренироваться до соответствующего состояния. Спастись в этом случае можно только одним — надо срочно съесть что-нибудь сладкое. Ту же насущную потребность испытывал и я. Мне срочно нужен был какой-нибудь цветок. «Интересно, — мелькнула в голове бредовая мысль, — вдруг женщины так обожают получать в подарок цветы, потому что их метаболизм тоже как-то связан с нектаром! Что ж, обещаю впредь дарить им эту радость почаще!» Возможно, благодаря тому, что я принял этот странный обет, а возможно, мне просто повезло, но вскоре я увидел покачивающуюся высоко надо мной желтую чашечку. Это было спасение. Впрочем, до него еще предстояло добраться. Мои крылья не работали. А лезть наверх по стеблю было для меня сейчас так же тяжело, как похмельному алкоголику ползти последние сто метров до ларька с пивом. Тем не менее в конце концов я сумел совершить этот подвиг и рухнул в цветок, испытывая не меньшее блаженство, чем потерявшийся в пустыне путник, которого судьба милостиво привела к чистым прохладным водам случайного оазиса.

Сытый, счастливый и почти оживший, я лежал на спине и глазел в бездонное синее небо, на котором не было ни облачка, ни какого другого пятнышка, если не считать одного, двух, трех, десяти откуда-то взявшихся ковров-самолетов. «В чем дело?! — испугался я. — Неужели Хала нарушил приказ Велеса, и дружина прорвалась вперед, захлопнув человеческую ловушку?!» Нехотя поднявшись в воздух, осмотрелся и понял, что бойцы Велесова отряда не меньше моего поражены возникновением над их головами эскадрильи противника. Уже после, восстанавливая события этого дня, я узнал, что причиной вступления в бой авиации вэчекистов стал сам Велес. Проскользнув под землей к замаскированному аэродрому, он черным фонтаном глины, песка и грязи выбрался на поверхность. Этого вполне хватило, чтобы перепутанные пилоты подняли вверх большую часть своих ковров, спасаясь от внезапного нападения. На самом же деле шеф вовсе не собирался никого уничтожать. Он просто захватил четыре требующихся ему для второй части плана коврика, а главное, наконец-то привел в действие остальные силы вэчекистов. Увидев в небе свою авиацию, остальные войска карателей восприняли это как сигнал захлопнуть капкан. В свою очередь Перун также решил, что раз уж доходягам брата удалось выманить на себя столь серьезные силы, значит, бой принял нужный оборот. И, чтобы не упустить момент, когда смертные еще занимаются уничтожением первого отряда, Перун ввел в сражение более серьезные силы. Вот именно они-то и угодили в расставленную вэчекистами западню.

Во втором эшелоне атакующих сражались мумии. Скрипя суставами, размахивая истлевшими бинтами и штандартами с изображением своего покровителя и создателя Анубиса, они, как меч сквозь папирус, прошли через траншеи големов. И практически сразу же вслед за нежитью в лагерь вэчекистов ворвались направляемые Скипер-зверем полканы. Этой рати и вовсе было положено находиться на левом фланге, недаром же Перун и Скипер столько столетий были противниками. Решив, что бой скоро закончится, а значит, не добыть ему в нем ни славы, ни авторитета, царь Скипер самовольно послал в сражение кавалерию.

Вэчекисты могли радоваться. Их затея сработала на двести процентов. Туповатые мумии и яростные, плохо контролирующие себя полканы бесцельно носились по лагерю, выискивая, кого здесь можно сокрушить. Тут-то под ними и стали рваться мины. Получилась куча-мала. Полканы топтали копытами мумий, мумии ранили ядовитыми когтями полканов, а смертоносная начинка мин без разбору косила и тех и других. Еще минут пять, и людям вовсе незачем было бы вступать в эту часть сражения. Но командиры вэчекистов родились кровожадными. К тому же они так перенервничали из-за непонятной тактики Велеса, что теперь, когда все как бы пошло по плану, хотели получить полную кровавую компенсацию. Повинуясь приказу, с трех сторон на обезумевших от страха и боли воинов Перуна набросились каратели. Жесткость их действий ничуть не уступала тому, что сделали с противниками мины. Но мины-то хотя бы были неодушевленными.

Наблюдающий за сражением глазами своего Орла Перун буквально обезумел от ярости. А тут еще и кто-то из людских летчиков поразил любимца бога какой-то дрянью, так что заодно и главнокомандующему изрядно досталось — вся боль пернатого хищника, усиленная заклинаниями, выплеснулась на божество. Это стало последней каплей. Перун взревел, послал в небеса две коротких молнии и одну длинную, что означало общую для всех подразделений команду: «В атаку!» — и, раскидав не успевших отступить с дороги телохранителей, понесся в гущу сражения.

На свое счастье, где-то в этот самый момент я как раз оклемался, чтобы взлететь с приютившего меня цветка. Сделано это было более чем вовремя. Уже через мгновение на земле нельзя было увидеть ничего, кроме моря голов — голов в шлемах и в колпаках, голов мохнатых и лысых, голов с рогами или с шипами, ушастых или безухих. А как вся эта толпа ревела, стонала и улюлюкала! Какой дышала ненавистью! Какие безумные рожи, лица и морды в ней встречались! Ну прямо не армия, а выходящая со стадиона орда жаждущих крови футбольных болельщиков. Оставалось только радоваться, что я нахожусь вне схватки. Впрочем, ненадолго. Как ни парадоксально, но после всех нестыковок план Велеса начинал осуществляться. Более того, Перун не только вступил в бой, но сделал это гораздо раньше, чем мы смели надеяться. Из этого следовало, что сейчас пришло время действовать Василисе, к ней-то я и отправился. Конечно, шеф был прав. Мне не стоило больше мельтешить под ногами у серьезных бойцов и ввязываться в новые неприятности, но было одно дело, которое я не мог перепоручить никому. Мне предстояло спасти узбека.

Глава тридцать третья

В детстве я обожал метро. Мне нравилось буквально все: и разменные автоматы, которые, гремя и ворча, превращали серебристые пятнадцати- и двадцатикопеечные монеты в огромные золотые пятаки; и станции, изукрашенные так, что их можно было запросто представить подземными дворцами толкиеновских гномов; и специфический, ни на что не похожий, отчего-то будораживший меня запах сырости, налетавший из сводчатых темных тоннелей. Однако больше всего я любил переходы — затейливые хитросплетения коридоров, лестниц и эскалаторов, по которым непрерывной вереницей двигалась целеустремленная, раз и навсегда растерявшая способность улыбаться толпа взрослых. Я же, вместо того чтобы маршировать в общем потоке, всегда выбирал тоннели со встречным течением, бросался в них и искренне наслаждался, лавируя между угрюмыми, казавшимися такими неповоротливыми, мужиками и тетками. К сожалению, непомерно увеличившиеся с возрастом габариты раз и навсегда похоронили эти забавы в далеком прошлом. Однако в тот день мне неожиданно вновь довелось испытать полузабытый детский кайф. Не только на земле, но и в небе было безумное столпотворение, созданное наступающими ратями Перуна. Сотни, если не тысячи летучих существ, задевая друг друга хвостами и крыльями, неслись по воздуху к передовой, а я, пользуясь преимуществами своих размеров, ухитрялся просачиваться им навстречу.

Наконец поток волшебно-воздушных сил иссяк, и я вновь вырвался на открытый простор. Шум боя остался далеко за моей спиной, зато впереди росла и трепыхалась на утреннем ветерке цель предпринятого полета — роскошный шатер Перуна. Никакого оцепления вокруг него уже не было — в приступе ярости верховное божество погнало в сражение не только солдат, но вообще всех, кто находился в лагере. И тем не менее Прекрасная все равно нашла, с кем подраться. Вернее, вся ее команда схлестнулась между собой. Парочка бойцов уже выбыла из схватки. Нечто похожее на фавна, сложившись пополам, сидело на земле и трясло рогатой головой. Детина с конскими копытами и ушами самозабвенно лягал воздух. Однако судя по тому, что с разных сторон он то и дело получал ощутимые тычки, можно было сделать вывод, что он схлестнулся с невидимым Хапуном. Сама Премудрая, покрытая многочисленными порезами и ссадинами, заканчивала опутывать зеленым арканом Босоркуна. Глядя на эту печальную картину, я понял, что сбылось предсказание Велеса. Несмотря на то, что Премудрая отобрала в свой отряд только тех, кому было за что поквитаться с богами, часть ее бойцов все-таки отказалась вламываться в шатер Перуна. Более того, видимо, некоторые из них решили выступить против самой Василисы. Впрочем, как можно было видеть, без особого успеха.

Покончив со связыванием когтистой нежити, царевна бросилась ко все еще продолжающей схватку паре соперников — невидимому и конеухому. Но опоздала. Премудрую опередил фавн. Собравшись с последними силами, израненное создание бросилось, как мне показалось, в пустоту. На самом же деле, судя по раздавшимся вою и брани, ему удалось боднуть Хапуна. Поняв, что произошло, конеухий детина издал торжествующее ржание и скакнул вперед, чтобы добить получившего рану невидимку, однако чего-то не рассчитал и в следующий миг сам со всего маху насадил брюхо на смертоносные острия витых козлиных рогов.

— Вазила! Полисун! — только и смогла воскликнуть Василиса, из чего я сделал вывод, что парочка так нелепо угробивших друг друга копытных была все-таки на ее стороне.

Фавн уже умер, и лишь несчастный детина все еще продолжал трястись и мелко сучить ногами. Прекрасная опустилась на колени и мягко потрепала его по лошадиному уху. Тот в ответ тихонько заржал и поднял на царевну взгляд, наполненный такой мучительной болью, что даже на моих глазах едва не выступили слезы жалости. Сострадание самой Василисы проявилось более действенным образом. Она мягко обняла детину, нежно прошептала ему что-то на ухо, а когда он кивнул, резко, четким слаженным движением обеих рук свернула ему шею. После этого сдерживаться было уже бесполезно. Слезы сами собой текли и текли по моим щекам. «Это не я! Слышите? Это не я! Это комар!» — стыдливо попыталась отмазаться от слишком бурного проявления чувств человеческая часть моего сознания, но я почему-то был абсолютно уверен, что это неправда.

Василиса как раз хотела встать с колен, когда рядом с телами Вазилы и Полисуна появилась еще одна плакальщица. Это был пятый Василисин боец — мелкое невзрачное существо, которое теперь по методу исключения я мог смело называть Крикса-Варакса. В отличие от меня это маленькое создание не стеснялось, а рыдало прямо-таки в голос, причем с каждой секундой все громче и громче. Я даже невольно подумал, не привлечет ли она этим ревом не нужное никому из нас внимание врагов. Но Премудрая молчала, а раз так, я тоже не счел нужным вмешиваться и понял свою ошибку только тогда, когда из ушей Василисы потекла кровь.

— Ёкарный бабай! — возопил я и очертя голову бросился на выручку Прекрасной.

Поступок был, конечно, благородный, но абсолютно бессмысленный, если не сказать глупый. Какой бы маленькой ни казалась подлюга Крикса, я был намного-намного меньше. Иными словами, я в принципе ничего не мог ей сделать. Гораздо разумнее было, например, попытаться найти Велеса или, скажем, облететь ближайший лес в надежде, что волк все-таки смог обнаружить Ивана, и теперь они оба ищут пути к шатру Перуна. В конце концов царевна по любому была практически обречена, и кто-то должен был предупредить наших о том, что ее миссия провалилась, а камни по-прежнему остаются в шатре Перуна. Вот этим кем-то и мог выступить я. Но вместо этого безумная ярость заполнила все мое миниатюрное тельце. «Тварь! — орал я, мельтеша вокруг уничтожающей Премудрую Криксы. — Мало того, что ты предала, мало того, что напала со спины… Так ты, гнида, еще и момент выбрала!» Под «моментом» я, естественно, понимал трогательную сцену добивания павшего товарища. Даже бесчувственный Тарантино, чьи руки по локоть залиты кровезаменителем, при виде такой картины стал бы нервно курить в сторонке, а возможно, даже не курить, а нюхать. Но эта презренная тля — тварь с блеклой мордашкой и голосом десяти тысяч некормленых младенцев, курить не стала. Она подкралась и вонзила свои несчитанные децибелы в затылок моей соратнице. А раз так, то пусть готовится испытать гнев моего комариного жала.

О том, что жала у меня нет и не было, я как-то забыл. Да и куда кусать эту гадину, не представлял. Все решил случай. Как ни голосиста была Крикса, но и ей время от времени требовалось переводить дыхание, и так уж вышло, что ровно в тот миг, когда она решила вдохнуть, я нечаянно оказался в непосредственной близости от ее рта. Потащило меня как следует. Зато теперь я точно знаю, что испытывает мусор, когда его убирают при помощи могучего промышленного пылесоса. Трепыхаясь, как плотва на крючке, я тщетно пытался не дать могучему воздушному потоку увлечь меня в глубины чужой трахеи. Но все эти потуги были бы тщетны, если бы в нужный момент на моем пути не встретился розовый надгортанный язычок — он же увула, при помощи которого затейники-французы произносят свое обворожительное грассирующее «Р». В эту-то увулу я вцепился сперва лапками, а потом и зубами. Что уж тут говорить, оказывается, не только самки комаров могут жаждать крови. Иной раз и нам — самцам — бывает не чуждо желание испить соков ненавистной вражеской плоти. Во всяком случае, мне в этот раз довелось оторваться по полной. Я впивался, кусался, грызся, делал глоток воздуха и снова впивался. Будучи погруженным в это восхитительное занятие, я и думать забыл о том, где нахожусь и что должна испытывать жертва моего справедливого гнева. А жертве, как выяснилось, пришлось не сладко. Пронеслось не более нескольких секунд, и все ее маленькое подлое существо зашлось в жестком, разрывающем горло и легкие кашле. Раз за разом его тяжелые удары обрушивались на облюбованную мной увулу, и в конце концов вместе с брызгами слюны и крови вытолкнули меня наружу, навстречу солнцу, небу и летящему в морду Криксе-Вараксе кулаку Василисы.

Глотка-глоткой, а вот габаритами крикливая злодейка, конечно, не вышла. Всего одного удара Прекрасной оказалось достаточно, чтобы она с хрустом опрокинулась навзничь и закатила свои гнусные глазки. Лишь об одном я мог пожалеть в это мгновение — не мой, а Василисин хук справа завалил эту гадину.

— Спасибо, Лев! — гаркнула Премудрая. — Не знаю, откуда ты тут взялся, но спасибо! Спас!

— На здоровье! — ответил я, расплываясь в улыбке. — Только не орите!

— Что? — еще громче переспросила Василиса.

— Не орите, говорю. Я вас прекрасно слышу!

— Какую еще лыжу?! — начала раздражаться царевна, и я понял — защитницу изрядно контузило.

Пришлось и к ней забраться в самое ухо. Там, правда, оказалось поприятнее, чем у Велеса.

— Я… го-во-рю, что слы-шу! Командуйте! Что делать дальше?!

Дальше мы оказались в шатре. Василиса проорала ковру, прикрывавшему тайник, подслушанное мной заклинание. Однако тот не пошевелился.

— Может, вы слишком громко его произносите?

— А?!

Я махнул рукой, вернее, крылышком. Каждый раз объяснять Василисе, чего именно она не расслышала, было слишком долго. Проще оказалось просто повторить заклинание самому. На сей раз оно таки подействовало. Дастархан бога послушно поднялся в воздух. Вот только никаких камней внутри не было. Василиса спрыгнула в открывшийся провал, облазила его вдоль и поперек, но единственной ее добычей стали две ореховые скорлупки.

— Скотина! — подвела итог нашей операции Премудрая. — Обвел-таки вокруг пальца.

На меня накатило отчаяние. Наверное, окажись здесь сейчас Перун, я вгрызся бы в него еще круче, чем в предательницу Криксу. Но божество воевало далеко, а значит, и смысла сидеть в его шатре не было никакого. Царевна вернула на место дастархан и направилась к выходу. «Ну хотя бы мое-то присутствие оказалось не лишним!» — подумал я, поняв, что Прекрасная забыла, о чем ее просил один знакомый комар во время военного совета.

— Василиса! — закричало мое комариное естество, снова пробравшись в ушную раковину царевны. — Посмотрите! Сзади вас на дереве висит халат. Снимите его!

Вылетев из уха, я увидел, что Премудрая искренне смутилась. Оно и понятно, как оказать последнюю помощь диверсанту, так пожалуйста, а как спасти своего сослуживца, соратника и друга, так это мы забываем. На самом деле, конечно, все эти обвинения были неуместны. Просто проваленная экспроприация волшебных камней настроила меня на злобный, саркастический лад. Признав это, я успокоился и на прощание еще раз посмотрел на роскошную ветвистую чинару, которую, возможно, больше никогда не увижу. В конце концов, не каждый же день узбека будут в нее превращать, а поездка в Среднюю Азию, где произрастают такие удивительные деревья, мне вряд ли светит.

Тем временем Василиса аккуратно сняла с многочисленных стволов Хана карту, оружие и прочее барахло и добралась до последнего постороннего на дереве предмета — потрепанного узбекского халата.

«Ну же! Не тяни!» — мысленно попросил я царевну, но в этот раз мне повторять не пришлось. Премудрая уверенным движением дернула вниз рубище и отскочила в сторону. Что было весьма разумно. Кто знает, как будет проходить трансформация огромной чинары в маленького узбека. Можно ведь и по голове получить. Увы, превращения не состоялось.

— Сожалею, Лев! — обратилась ко мне Василиса. — Мы сделали все, что могли! Теперь уходим!

— Нет, не все!

— Что?

— Ежки-матрешки, да когда ж ты слышать-то начнешь?! — в сердцах заорал я.

— Уже начинаю, — неожиданно отозвалась Прекрасная. — Так что, следи за своей речью.

— Хорошо. Буду следить, — резко идя на попятный, согласился я. — Идите сюда!

Комариные крылья переместили меня в угол, где Перун под атласным покрывалом держал свою бутыль со змеей.

— Откройте!

— Что это?! — гадливо поморщилась Василиса, когда из-под тряпки на нее взглянула полузадохнувшаяся в спирту Куберина кобра.

Объяснять, оставаясь снаружи, было слишком долго, и мне пришлось, проклиная все на свете, снова переместиться в ухо Прекрасной.

— Этой змее Хан обещал защиту и переселение волшебных свидетелей.

— Ты что, издеваешься? Я эту бутылку не потащу!

— Потащите! Али дал слово защитника! Если сам он погиб, кто сдержит его обещание?!

Василиса не ответила. Молчание стало затягиваться, и я вылетел наружу, чтобы посмотреть, что она делает. Премудрая в свою очередь опять приблизилась к чинаре и подняла один из ранее висевших на ней боевых топоров, после чего вернулась к бутылке.

— Зачем это? — спросил я, не понимая, что царевна собралась делать с оружием.

— Увидишь! — ответила Прекрасная и добавила — Прав все-таки был Велес. Какой-то везучий ты для Облома!

С этими словами Василиса ухватила рукоять топора обеими руками и обрушила его на бутыль. Потоки алкоголя, перемешанного с многочисленными осколками, хлынули во все стороны, а змея тяжелыми кольцами сползла царевне под ноги.

— Слушай внимательно! — обратилась Премудрая к кобре. — Мы друзья Хана. Хочешь жить и спастись, следуй за нами. Попытаешься предать, порешу!

— Если друзья, почему не спасли? — неожиданно спросила Шит, с трудом выбулькивая слова сквозь струю вытекающей из ее горла настойки.

— Что она говорит? — поигрывая топором, уточнила Василиса, но прежде чем удовлетворять ее любопытство, мне самому надо было кое-что выяснить.

— Мы спасали, — сказал я. — Перун сказал, что надо снять с чинары его вещи. Не помогло!

— Не все сняли! — объяснила кобра, указывая башкой куда-то под свод шатра.

И тут я увидел:

— Василиса! Смотри! Тюбетейка!

Похоже, к Премудрой и впрямь постепенно возвращался слух. Во всяком случае в этот раз она не переспросила, а просто в два прыжка подскочила к дереву, подтянулась на ветке и стала карабкаться дальше вверх.

— Поздно! Теперь вам бежать надо, — прошипела Шит.

— От тебя, что ли? — презрительно спросил я. Видимо, размеры, которые не позволяли кобре меня укусить, заодно преуменьшили мою боязнь змей.

— От Куберы! Ты что, и впрямь поверил, будто он меня за так этому алконавту подарил? Я у него тут что-то вроде прослушки и проглядки! В общем, простите, но вы попали!

Наконец до меня дошло то, что пыталась сказать кобра: как Перун наблюдал поле боя через своего Орла, так же и Кубера при желании мог просматривать те или иные события глазами своей кобры.

— Василиса! Василиса! Бежим! — завопил я, взлетая к Премудрой, которая почти добралась до заветной тюбетейки. Увы, было уже поздно. Сквозь распахнутый полог шатра на своих неизменных подушках, сияя жемчужной улыбкой, вплывал не в меру довольный собой Кубера.

— Ну вот! Так я и думал! — удовлетворенно произнес он вместо приветствия. — Не зря, ох, не зря мы с Перунчиком изумруды перепрятали. А вам, смертные, наука! В будущем будете делать ставку на настоящего бога богатства, а не на своего отступника. Впрочем, о чем это я? В каком будущем! Его у вас, считайте, уже нет! Ну-ка, девка, давай слезай вниз. Нехорошо это, когда такая красавица без разрешения на незнакомых мужчин взбирается.

В течение всей Кубериной речи Василиса пристально вглядывалось в лицо божества. Наверное, индус принял это поведение за произведенный его неожиданным появлением шок. На самом деле Прекрасная просто пыталась прочесть по губам, что именно он несет. Теперь же, когда бог наконец замолчал, она спокойно перевела взгляд на меня и поинтересовалась:

— Это что еще за крендель?

— Кубера! — представил я царевне коллегу и конкурента нашего шефа.

— Ах, вот оно что! — недобро прищурившись, протянула Василиса и действительно сиганула вниз.

Приземлилась она мягко. Пол шатра покрывало такое количество ковров и шкур, что иначе это было сделать невозможно. И тем не менее шелковые хоромы почему-то стали проседать и рушиться. Этот странный процесс начался сверху, поэтому Кубера, любующийся изящным трюком Прекрасной, не сразу обратил на него внимание. Я же находился под самым сводом шелковой махины, поэтому гораздо быстрее понял, что произошло, тем более что в отличие от бога успел заметить, что, устремляясь вниз, царевна прихватила с собой тюбетейку Хана.

— Лев! Прочь отсюда! — скомандовала Премудрая, и только тогда Кубера сообразил, что с шатром творится какая-то ерунда.

— Не может быть! Варвары! — зарычал он. — Что вы сделали с моей работой?! Да я же вас…

Какую именно расправу собиралось учинить над нами одноглазое божество, я уже не услышал. Во-первых, служившая опорой шатру чинара окончательно исчезла, и громкий треск рвущегося шелка поглотил большую часть произнесенных им слов. Во-вторых, и сам Кубера утратил дар нормальной членораздельной речи и почему-то принялся визжать, как схваченный поперек живота поросенок. Эти звуки он продолжал издавать и все то время, которое мне потребовалось, чтобы выбраться из-под шелковых завалов, и позже, когда оттуда же появились Василиса и Хан. Наконец из руин шатра живым ручейком плавно вытекла абсолютно счастливая кобра. Сперва я принял это за радость по поводу нежданно обретенной свободы, но, заметив, как змея облизывается, и сопоставив сияющую морду Шит с Кубериными стенаниями, с ужасом понял, что произошло — змеюга-таки укусила своего божественного хозяина!

— Ух! С ума сойти, как давно я мечтала это сделать! — ни к кому особенно не обращаясь, произнесла кобра, и тут из-под шелковой горы донеслось:

— Ишит'авара! Грязь из-под моих ногтей! Смрад из моей подмышки!..

Далее шел непрерывный поток неизвестной мне брани на хинди или санскрите, с каждым словом которой кобра все больше и больше вжималась в землю, так что через какое-то время стала казаться уже не живым существом, а всего лишь своей собственной плоской тенью.

Вдруг крик оборвался, но на смену ему пришел куда больший ужас. Полотнище шатра зашевелилось, вспухло и стало обретать форму встающего под ним бога.

— Лев, — окликнула меня Василиса. — Убирайся. Пока не поздно. У тебя еще есть шанс улететь.

«А ведь она права! — подхватил слова Премудрой мой внутренний голос. — Самое время валить!» И только глупое комариное тело не желало соглашаться с этим безусловно разумным предложением. «Идиот! Ты хоть представляешь, как пожалеешь о том, что остался?!» К несчастью, «идиот» представлял, причем во всех ужасных подробностях. А уж когда в разодранном шелке возникла лысая голова Куберы, я и вовсе начал подвывать от страха. А может, и не я. Слишком уж низким и монотонным был этот нарастающий свист. Ни комариные крылья, ни тем более глотка ничего подобного родить не могли. Скорее, такой свист подошел бы тяжелой авиационной бомбе, которая откуда ни возьмись материализовалась в небе и, непрерывно увеличиваясь в размерах, неслась прямо на восставшее из шатра божество.

— Бу-бум! — сказала бомба, соприкоснувшись с шоколадной макушкой индуса, и раскололась на две части, разбросав вокруг странные, напоминающие человеческие тела осколки. Все еще не веря в происходящее, я приблизился к одному из них и с изумлением узнал Бабу-ягу.

— Кажись, мы вовремя! — улыбнулась мне лежащая на земле старуха. — Согласен, касатик?

Я промолчал. Не то что бы у меня были какие-то сомнения, просто мне до сих пор не удалось прийти в себя. Впрочем, не только мне. Куберу неожиданная атака с воздуха и вовсе загнала куда-то под землю. И пусть, как теперь выяснилось, ему на макушку обрушилась вовсе не бомба, а всего-навсего бабкина ступа, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы на какое-то время мы могли почувствовать себя в безопасности от угрожавшего нам бессмертного.

— Не стоим, Левушка, не стоим, — вывела меня из ступора Арина Родионовна. — Давай показывай, где изумруды.

— Их здесь нет! — ответила вместо меня подошедшая Василиса.

— Как нет?! — раздался сверху голос Велеса.

Я задрал голову и увидел два снижающихся ковра-самолета. С одного свешивался наш божественный шеф.

— Мы вскрыли тайник! — доложила Премудрая, но ни Белки, ни камней внутри не оказалось. — Потом появился Кубера и подтвердил, что изумруды перепрятаны.

— Куда?! — вместе воскликнули Баба-яга, Велес и еще кто-то сидящий на ковре.

— Мы не знаем! — призналась Василиса.

Эти слова произвели на прибывшую к нам на выручку команду не менее убийственное впечатление, чем удар старухиной ступы на Куберу.

— Что ж это получается, Велька? — окликнула нашего шефа Арина Родионовна. — Все зря? Ну ты ж это… Бог богатства в конце-то концов! Почуй их, камни-то!

— Я пробую!

— И?

— И ничего!

— Значит, кранты! — едва слышно сказал прибывший вместе с Велесом волк.

И тут из травы поднялась треугольная башка Шит.

— Простите! — прошипела змея. — Я так поняла, что вы ищите своего грызуна и изумруды. Я могу вам помочь!

— Каким образом? — впервые обратив внимание на кобру, спросил Велес.

— Мне известно, где их спрятали!

— Рассказывай!

— Э-э… Полагаю, мне стоит вас проводить!

Глава тридцать четвертая

Велес неплохо прибарахлился, напав на эскадрилью ВЧК. Его трофеями стали целых четыре ковра. Этого добра вполне могло хватить для транспортировки груза камней, если бы тот дался нам в руки. Шефу надо было лишь скрытно обойти место завязавшегося сражения и добраться до шатра Перуна. Сложив ковры стопкой, он поднял их в воздух и двинулся в длинный, кружной полет.

Волк тоже справился со своей миссией. Поэтому примерно в это же время к лагерю волшебного ополчения подходили остатки партизанского отряда Ивана-дурака. Они, конечно, не успели бы спасти нас от Куберы. Но Баба-яга и Ефим, осуществлявшие прикрытие с воздуха, едва не столкнулись с коврами Велеса. Таким образом, партизанский отряд был сразу же повышен до статуса воздушно-десантного, что придало ему гораздо большую военную значимость, а главное — скорость.

Короче, случилось то, что прошлой ночью в изложении шефа казалось почти невероятным. Сражение между богами и карателями действительно удалось направить в такое русло, что импульсивному Перуну пришлось бросить свои позиции. Велес смог незаметно выйти из боя и пригнать транспорт к тайнику, который вскрыла Василиса. Если сложить это с двумя бонусами в виде освобождения Хана и воссоединения с другими скитавшимися по лесу защитниками, мы должны были чувствовать себя стопроцентными героями и победителями. Так нет же. Весь гениально задуманный и скрупулезно осуществленный план шефа превратился в пшик. И это лишний раз доказывало: не только человек предполагает, а бог располагает. Иногда и самим богам остается только предполагать! Именно на этом постулате и строились наши нынешние действия. Да, Перун и Кубера неожиданно оказались весьма хитры. Но если может рухнуть задумка одного бога, почему бы не внести коррективы в то, что пытаются провернуть два других? Исполнившись решимости во что бы то ни стало сделать это, наша команда вновь погрузилась на ковры и двинулась в путь.

— Сразу предупреждаю, — сказала Велесу Шит, — там драконы.

— Спасибо, что напомнила! — ответил Велес и, взглянув на парящие рядом ковры, выбрал тот, которым правила Арина Родионовна. — Яга! — крикнул шеф.

Старуха резко приняла вправо и через мгновение поравнялась с самолетом Велеса.

— Чего-сь!

— Вернись назад! Смени Горыныча! Он мне нужен!

— Ну молодец! — усмехнулась старуха. — Чего, самую молодую нашел мотаться?! Ох смотри — посчитаюсь я с тобой как-нибудь и за ступу, и за Белку вашу дурацкую, и за то, что Ивашку в лесу оставил!

— Договорились! Как-нибудь посчитаешься!

Поняв, что дальнейшие пререкания с божеством бессмысленны, бабка фыркнула и так резко пошла на разворот, что сидевший позади нее Ефим чуть не скатился с ковра. У меня же этот короткий разговор оставил кучу вопросов:

— Шеф, я хотел спросить… Про Горыныча…

— Все в порядке, Лев. Он с нами!

— Да, но вы же сами у меня в голове видели…

— И у тебя видел, и с ним разговаривал! Все! Не мешай! Потом поговорим!

— А что с Иваном? — не мог угомониться я.

Но Велес уже стал заводиться.

— Вот мошка надоедливая! Потом — я сказал!

Обидевшись на грубость начальника, я решил сменить транспортное средство. Ближайшим ковром правила Василиса. Там же находился медленно приходящий в себя Хан. Я с радостью направился бы к ним. Но, кроме узбека и Прекрасной, на борту этого самолета находился еще и Дмитрий, который с первого же мига нашей встречи стал бросать на меня недобрые взгляды. Я тоже не испытывал к нему особой симпатии. Но сейчас наши силы оказались слишком неравными, так что я не мог заняться разоблачением коварного Счастливчика. Опять же все были настолько напряжены и озабочены предстоящей операцией, что никто со мной не стал бы разговаривать. Разве что последний пилот нашей маленькой эскадрильи, в котором я с радостью узнал Барса Мурзоевича Васильева-младшего. К нему-то я и направился.

— Ну здравствуй, Левушка! — широкой радушной улыбкой встретил меня Кот Ученый. — А я уж подумал, неужто зазнался наш дорогой Облом? Пристроился на начальничьем самолете и носа не кажет. Ну давай, присоединяйся к нашей компании. А то сидим мы тут вдвоем с Серым, как кошка с собакой.

— Слышь, котяра! — сердито проворчал с дальнего конца ковра волк. — Сколько раз тебе говорить, чтобы ты меня собакой не называл?

— Ну видишь, о чем я?! — еще шире осклабился кот. — У самого-то как дела?

— Не очень! — признался я. — Сюда Горыныч летит, а у меня…

— Можешь не продолжать! — прервал мою речь Барс Мурзоевич. — Наслышан о вашей баталии. Кстати, это очень разумно, что ты пока решил остаться комаром. Змею тебе лучше на глаза не попадаться!

— Сам виноват! — рыкнул Серый. — Если бы кто на моего детеныша покусился, я бы его мигом порвал.

— Какого еще детеныша?! Он Ивана пытался похитить, а я помешал!

— Новые подробности, — удивился кот. — А разве ты не сам Дурака из избушки вытащил?

— Сам. Увидел, что Горыныч печь зажег, и постарался его опередить.

— Умник! — съязвил Серый. — На печах, по-твоему, что, только ездить можно?

Барс Мурзоевич оказался тактичнее:

— Понимаешь, друг Левушка, ты в этот раз чуточку перестарался. Горыныч в этой истории действительно выступает на нашей стороне. А печь он зажег, чтобы спасти яйцо!

— Не может быть! — опешил я, только теперь осознав, какого свалял дурака.

— Еще как может! — добил меня волк. — Перун его дракониху захватил. Горыныч кинулся отбивать. Через весь лагерь к загону пробился, а милка ему и объясняет: «Прости, мил друг, не могу с тобой лететь: крылья подрезаны, хвост накручен! А ежели хочешь доказать мне свою любовь, возьми яйцо, от нашей страсти родившееся». Он, конечно, и взял, грел, высиживал. А ты, дятел такой, его спер!

— Кошмар! — пробормотал я, живо представив, невольным виновником какой трагедии чуть не сделался. — С детенышем-то все в порядке?

— К счастью, да! — утешил меня Васильев-младший. — Иначе тебе даже этот комариный прикид не помог бы. Кстати, ты с ним не затягивай. На мозгах сказывается.

— Что значит «не затягивай»? Даже Велес не знает, как меня обратно человеком сделать!

— Ты серьезно?! Потрясающе! А я-то думал, ты из-за маскировки… — последние слова Кот Ученый договаривал сквозь то и дело прорывающийся искренний здоровый смех. Ну вы, ребята, даете. Ну умора!

— Что «умора»?! — разозлился я. — Можете попробовать, каково в комариной шкуре. Посмотрим, будет ли вам так же весело.

— Ну прости, прости, дорогой! — мигом исправился Барс Мурзоевич. — В этом зелье действительно нет ничего сложного. Просто наш уважаемый бог привык стихиями оперировать, а тут использованы анализ сущности и логика.

— Вот балабол! — возмутился Серый, и в кои-то веки я был с ним согласен. — Ты можешь уже сказать парню, как ему обратно в двуногого перекинуться?

— Да элементарно. Левушка, тебе просто надо кого-нибудь укусить.

— Как?! — обдав кота максимумом возможного презрения, спросил волк. — Ты глянь, у него ведь даже жала нет!

— Так в этом и есть весь цимес! Жало дало бы ему соответствующие наклонности. А так, как раз они-то у него и отсутствуют. Однако при этом комариное сознание постепенно подчиняет его человеческую личность, и в тот момент, когда этот процесс становится по-настоящему опасным, срабатывает защитный механизм зелья. То есть… Ставший насекомым человек испытывает такую сумасшедшую ярость, что даже несмотря на отсутствие жала, кого-то кусает! Именно этот укус и сигнализирует, что пора производить обратное превращение. Понятно?

— Мне нет! — покачал головой волк и перевел взгляд на меня. — А тебе?

Отвечать не хотелось. Признаться, я еще раньше успел уверовать в полное всеведение кота, а сейчас, когда оказалось, что и он не может помочь, мне стало непередаваемо грустно и тоскливо.

— Левушка, ты куда? — забеспокоился Барс Мурзоевич, увидев, что я снялся с его ковра.

— Хочу побыть немного один.

— Это я вижу! А почему?

— Да так…

— Нет, не так! Левчик, в чем дело?

— В том, что ваш рецепт — чушь. Он не действует.

— Да с чего ты взял?

— С того! Я примерно полчаса назад уже кусался!

Волк и кот стремительно переглянулись, после чего синхронно повернулись в мою сторону и так же синхронно заорали:

— Лев, немедленно на ковер!

«Чего это они?» — удивился я и в следующую секунду камнем ухнул вниз.

Мне трудно в точности описать процесс обратного превращения из комара в человека, знаю только одно: крылья исчезли первыми. Что происходило дальше, помню с трудом. Кажется, я орал, а еще очень сильно мельтешило в глазах: то земля, то небо, то небо, то земля. Никакой красоты затяжного прыжка, как любят показывать в фильмах про парашютистов, увидеть мне не удалось. Зато я испытал кошмарное чувство ожидания неминуемого удара о поверхность родной планеты. Удар вскоре последовал, но оказался каким-то неожиданно щадящим. Лишь через мгновение я понял, что не упал на землю, а жестко приземлился на догнавший меня ковер.

— Ну, Облом, считай, что ты в рубашке родился! — прозвучал надо мной голос Серого.

С точки зрения моего счастливого спасения волк был прав, в остальном же очень неприятно ошибался. Превратившись из комара в человека, я оказался абсолютно голым.

— Эй, Мурзоич, что за авиашоу? — окликнула кота-пилота спустившаяся к нам Василиса, а потом заметила меня.

— Ух ты! Лев! Вернулся, значит? Ну поздравляю. Хотя, на мой вкус, комаром ты был симпатичнее. Ладно, догоняйте. Кобра говорит, мы почти прилетели.

Дмитрий не счел нужным комментировать обретение мной человеческого облика. Зато порылся в рюкзаке и метнул на наш ковер извлеченный оттуда тяжелый сверток. Подобрав его, я с радостью узнал свою униформу Неудачника, притороченную ремнем к укороченному автомату калашникова. Оружие было кстати. Однако одежда меня порадовала еще больше. Пусть это оказались и не самые любимые шмотки, но лучше уж они, чем перспектива рассекать по небу с голой задницей.

— Спасибо! — крикнул я вслед Счастливчику, но Дима даже не повернулся.

— Ты его лучше не трогай, — предупредил кот. — Очень он на нас с тобой обиделся! На меня, правда, больше!

— Он обиделся?! С какой это печали? — возмутился я.

— Когда Баба-яга с Дураком и Горынычем на Ноктевом болоте объявились, она прежде всего оброненную тобой Кощееву смерть предъявила. Я к тому времени уже пришел в себя, ну и изложил наши подозрения насчет Счастливчика. Так его чуть на месте не порвали. Насилу отбили. Кощей с Соловьем сразу же в знак протеста свалили, а Димочку лешаки по горло в болото запихнули — ждать, пока Дурак очнется и скажет, что с ним теперь делать.

— И что Иван? — спросил я, словно не заметив, как Барс Мурзоевич уже в который раз называет нашего сослуживца «Дураком», словно забыв, что кроме прозвища у того есть еще и имя.

— Признался!

— В чем признался?

— Это он Кощея шантажировал!

— Чушь это! — не выдержав, рыкнул волк. — Мы с Ванькой всю жизнь бок о бок! Не мог он этого сделать!

— Мне тоже не верится, — с куда меньшим энтузиазмом сказал кот. — Но чувства — не аргумент.

С этим я не мог спорить, но и не мог согласиться. Мои чувства тоже вовсю противились тому, что Иван Иванович оказался тем самым преступником, который стал причиной не только злоключений защитников, но и жестокой бойни, все еще продолжающейся где-то за нашей спиной.

— И что с ним теперь будет? — печально спросил я, пытаясь представить кару, которая обрушится на полюбившегося мне сказочного героя.

— Думаю, это зависит от того, чем закончится сегодняшний день, — философски ответил кот. — Пока Велес просто выкинул его на «эту сторону» и велел отправляться под домашний арест.

— Как бы он и вас, болтунов, не выкинул! — заметил Серый. — Смотри, котяра. Все только нас и ждут!

Барс Мурзоевич негодующе зашипел, но все же прибавил ходу, так как ковры Велеса и Василисы и впрямь почему-то остановились и парили рядышком, немного не долетев до весьма странного атмосферного явления. Примерно метрах в ста перед ними клубилось невероятное, источающее изумрудное сияние облако.

— Камни там! — коротко предупредила Василиса, когда наш самолет поравнялся с ее ковром.

— И чего ждем? — раздраженно поинтересовался волк, чье настроение, испорченное разговорами об отступничестве Ивана, даже не думало улучшаться.

— Вас! — повысил голос его начальник, также не отличающийся хорошим расположением духа. — Мурзоич, что можешь сказать?

— С подробностями? — воодушевился Кот Ученый.

— Коротко! — охладил его порыв шеф.

Приподнявшийся было для чтения очередной лекции Барс Мурзоич разочарованно сел на задние лапы и, демонстративно отвернувшись от облака, уныло выдал затребованную справку:

— Мы имеем дело с реликтовыми китайскими драконами Лун, точнее, Цин-лун, еще точнее, с их крылатой разновидностью Ин.

— Много их там?

— Трудно сказать. Но если учитывать плотность и размер созданного ими облака, три, максимум четыре.

— Я говорила — Горыныч не справится! — словно продолжая прежний спор, заявила шефу Премудрая.

— Тебе же хуже! — пожал плечами Велес и закончил уже для всех: — Значит, так! Удержать в одиночку трех Цин-лунов я не смогу. Почему задерживается Горыныч, не знаю. Если бой закончился, он сам мог попасть в оборот. Поэтому… Идем на облако, стреляем кто чем может, и расходимся…

— А успеем? — ухмыльнулся кот.

— Надо успеть! — отрезал Велес. — Дальше будет хуже. Тебе, Василиса, и тебе, Мурзоич, придется играть роль приманки. Снижайте ковры, сбрасывайте по очереди пассажиров, финтите, главное — заставьте драконов лететь за вами.

Я начинал жалеть, что снова стал человеком. Перспектива соскочить с ковра и остаться в чистом поле на виду у разгневанного китайского дракона представлялась мне гораздо более страшной, чем попытка ускользнуть от него на ковре, управляемом Барсом Мурзоевичем. Волку тоже идея шефа показалась сомнительной.

— А если они предпочтут заняться наземной целью?

— Тогда молитесь! — посоветовал бог. — Только не мне. Я буду занят! Мне предстоит добыть камни! Вопросы есть?

— Не-а! У меня только последнее желание приговоренного! — бесшабашно пошутил кот, которого почему-то несказанно радовала вся ситуация.

Зато вопросы, вернее возражения, нашлись у Счастливчика:

— Простите, Велес, — Дмитрий демонстративно отложил в сторону арбалет. — Но я по реликтовым животным стрелять не буду.

— Ну и дурак, — не стало церемониться с защитником божество. — Надеюсь, остальные понимают, что шансов против Цин-лунов у них нет? Тогда вперед!

С этими словами он отправил свой ковер в сторону облака. Я отдал должное мужеству нашего начальника. Он не только посылал нас в бой, но и сам готов был первым атаковать опасного противника. Интересно, что кот и волк оказались совсем другого мнения.

— Ха! Как тебе это нравится, Серенький?! — ехидничал Барс Мурзоевич, пытаясь не отстать от шефа. — «Вперед!» Нет чтобы нас или Васечку пустить первыми!

— Да уж! — в кои-то веки согласился со стражем дуба завхоз. — Всегда он так! Разбудит лихо, а нам расхлебывать.

Буквально через пару секунд я понял, что имели в виду ветераны Общества. Велес летел как бог — бесстрашно, красиво, стремительно. Цин-луны, наверное, и сообразить толком ничего не успели, а его ковер уже прошил их облако и неудержимо понесся дальше. Зато, когда до драконов добрались мы, они уже не только все поняли, но и очень разозлились. Две зубастые пасти исполинскими дыроколами метнулись навстречу нашему транспортному средству, собираясь прокомпостировать и сам ковер, и всех, кто на нем находится, но наш пилот оказался во всех смыслах на высоте. Затормозив в считаных сантиметрах от клацнувших челюстей, он церемонно поклонился и гнусаво промяукал, видимо, на китайском:

— Menwei, nin hao! Nin e ma?

Зверюги просто опешили от такой дерзости, но разыгравшемуся Барсу Мурзоевичу этого было мало.

— В общем, догоняйте! — подначил он драконов и резко уронил ковер на пять-шесть метров вниз.

Пока Цин-луны оглядывались в поисках исчезнувшего из их поля зрения наглого кота, тот прошел у одного из них под брюхом и, снова набрав высоту, направил ковер прочь от рассеивающегося облака.

— Что вы им сказали? — перекрикивая свистящий в ушах ветер, поинтересовался я у Васильева.

— Спросил, не хотят ли они закусить! — усмехнулся страж дуба.

— Хотят! Причем оба! — констатировал волк, впрочем, это было излишним. Рев драконов и так возвестил нам, что Барсу Мурзоевичу удалось привлечь их внимание.

— Ну что, полетаем, смертнички?! — обратился к нам кот, дав понять, что кроме «песен направо» и «сказок налево» владеет еще и жанром «черного анекдота».

— Тамбовский волк тебе смертничек! — огрызнулся Серый и выпустил когти.

Сделал он это на удивление вовремя. В следующее мгновение Васильев-младший ввел наш персидский самолет в штопор. При других обстоятельствах я бы заорал, но не теперь. Мешала бахрома, в которую я, упав на край ковра, судорожно вцепился зубами.

— Мурзоич, выравнивай аппарат! Льва потеряем! — заорал волк.

Это было очень верное замечание. Если бы не набитый бахромой рот, обязательно сказал бы за него Серому большое спасибо, но не сложилось. Сбоку от нас что-то мелькнуло, раздался треск рвущейся ткани, и я с пучком ковровых нитей в зубах полетел куда-то в сторону. Страха не было, скорее, невероятное изумление, которое вмиг поглотила боль от жесткого удара о землю. «Мама дорогая! Так же и убиться можно!» — подумал я, не веря тому, что в очередной раз остался жив. Но факт оставался фактом. Мне удалось даже сесть и убедиться, что мои оказавшиеся невероятно эластичными кости каким-то образом снова остались целы. Теперь бы не мешало понять, что случилось с нашим летательным аппаратом.

Я огляделся и увидел, что он по-прежнему частично в небе. Видимо, один из драконов все-таки сумел дотянуться до нас своей могучей когтистой лапой. В результате передняя половина ковра с прижавшимся к ней Барсом Мурзоевичем все еще вытворяла всевозможные авиационно-акробатические трюки, а вторая оказалась в распоряжении Серого, который превратил ее в некое подобие скейтборда на воздушной подушке. Как следует оторваться от земли он не мог, зато у него получалось над ней скользить, причем с весьма приличной скоростью. Таким образом, оба Цин-луна нашли себе по персональной подвижной мишени, медленно, но верно уводящей их от изумрудного облака.

Впрочем, об облаке можно было забыть, поскольку драконы разлетелись в разные стороны, и созданная ими дымовая завеса так же быстро рассеялась. Вместо нее над поляной повисло невероятно прекрасное изумрудное солнце, и, если мне не изменило зрение, это драгоценное светило начинало клониться к закату.

«Ну же! Велес! Где вас черти носят?!» — чуть не стонал я про себя, понимая, что наступил, пожалуй, самый удачный момент для экспроприации камней. Шеф нашелся, но оказался слишком занят — отбивал у третьего дракона ковер Премудрой. Вот только изумрудам наши проблемы с их могучей стражей были по барабану. Лишившись поддержки Цин-лунов, груда камней неумолимо опускалась вниз. По какой-то волшебной причине двигалась она довольно медленно, но у меня не было ни малейшей уверенности, что в какой-то момент закон всемирного тяготения не пересилит окутавшее камни колдовство. И когда это произойдет, на землю рухнет несравнимо больший заряд, чем тот, который моими трудами угодил в сортир Соловья в Лысогорке. Я бросился к месту предполагаемого падения камней. Каким образом мне удастся их остановить, было еще неясно, но просто стоять и смотреть на надвигающуюся катастрофу я тоже не мог. «Требуется найти что-то мягкое!» — осенила меня гениальная мысль, вероятнее всего навеянная моим трясущимся от быстрого бега животом. Однако ни батута, ни надувного матраса, ни, на худой конец, куска поролона в чистом поле почему-то не оказалось. Зато под ноги мне подвернулся какой-то упругий предмет, споткнувшись о который я кубарем полетел на землю.

— Чтоб тебя! — выдал я первые, пока еще безобидные слова, которым предстояло стать легкой прелюдией к серии выстроившихся в моем мозгу ругательств, но им так и не случилось вырваться наружу. Слишком уж поразил меня вид того, обо что я споткнулся. Это был небольшой рыжевато-серый меховой шарик, из которого плюмажем торчал роскошный пушистый хвост. «Не может быть! Как? Откуда?!» — спрашивал я себя, поднимая из травы подрагивающее тельце зашибленного мной зверька. Ответов на эти вопросы мне, естественно, никто не дал, но теперь с ними можно было и подождать. Главным являлось то, что у меня на руках по непонятной прихоти судьбы оказался предмет всех наших злоключений и поисков — несчастная, измученная, потрепанная, но все же живая, неповторимая, волшебная Белка.

— Тише, тише, милая. Я друг! Защитник! — пытался успокоить я мелко вибрирующее от пережитого страха существо. — Все хорошо. Все позади. Слышишь?

Белка не отвечала. Блуждала из стороны в сторону мутным взглядом и тряслась. Видимо, понимала, что насчет «все позади» я сильно погорячился. Вскоре это же пришлось осознать и мне.

— Лев, беги! — долетел до меня откуда-то сзади голос волка.

Оглянувшись, я увидел приближающегося ко мне на куске ковра зверя и почти доставшего его дракона.

— Да когда же это кончится! — в отчаянии завопил я и припустил по полю.

Белка, свернувшаяся у меня на руках, не способствовала ни быстрому бегу, ни возможности достать из-за спины болтающееся там оружие. Пришлось на ходу запихивать зверька под майку и уже после этого пытаться привести в боевую готовность перепавший мне автомат. Путаясь в его ремне и в собственных, не привыкших к длительному бегу ногах, я кое-как перетащил «калашникова» на живот и даже снял его с предохранителя, и как раз в этот момент получил мощнейший удар в спину. На мое счастье, по мне прошлась не когтистая лапа, а всего лишь гибкий драконий хвост, который хоть и свернул за Серым, но не удержался от того, чтобы врезать еще одному подвернувшемуся противнику. Я снова упал в траву, постаравшись сделать все возможное, чтобы приземлиться на бок, а не на грудь и живот, где сейчас была спрятана драгоценная Белка. Однако зверек явно не оценил мою заботу и предпринял попытку вырваться наружу.

— Не сейчас, милая! Там опасно! — снова пришлось успокаивать мне обезумевшее от ужаса существо. Из-за этого я так и не смог выстрелить вслед дракону, который стремительно удалялся по полю, надеясь настигнуть неуловимого завхоза Общества. Впрочем, утихомирить Белку у меня тоже не получилось. Она хрипела, царапалась и нарезала бешеные круги по всему моему телу, пытаясь найти способ выбраться из-под пленившей ее майки. Лишь через секунду я понял причину охватившего ее ажиотажа. Прямо над нами завис огромный шар, представляющий собой тонкую золотую сеть, битком набитую волшебными изумрудами.

Глава тридцать пятая

Оказавшись вблизи земли, драгоценное солнце светило уже не так ярко. Теперь его сияние не резало глаза, как раньше, зато оно словно овеществилось и превратилось в текучий ленивый поток энергетической патоки, которая наполняла силой и светом все, что к ней прикасалось. Это было восхитительное зрелище, однако что-то типа паранойи подсказывало мне, что передо мной вовсе не безобидная красота какого-нибудь светового шоу. Изумрудный шар, прессом опускающийся мне на голову, таил в себе мощь до времени задремавшего вулкана, и я почему-то был твердо уверен, что ему ни в коем случае нельзя позволить коснуться земли. Мысленно простившись с жизнью и всем тем, что было мне в ней дорого, я сжал волю в кулак и, зажмурившись, шагнул в поток волшебного света. Ничего страшного не произошло. Напротив, Белка, до тех пор непрерывно ерзавшая под моей майкой, почему-то сразу же угомонилась. У меня же возникло ощущение, будто на мою голову опустили крупную тяжелую ладонь, не слишком твердую, не слишком мягкую, которая просто изучает, что именно оказалось на пути у ее хозяина. Так было вначале. А потом ладонь начала давить.

Как-то в одном из супермаркетов я попал на коммерческую презентацию соковыжималки для цитрусовых. Купить ее не купил — жаба задавила, но запомнил. Классная была штуковина. Вся такая никелированная, блестящая, с конусом, на который кладутся половинки апельсинов, и рычагом, чтобы их давить. Девушка, проводившая презентацию, предлагала всем самим попробовать, насколько это легко и просто — мол, каждый, даже ребенок, может получить целый стакан свежевыжатого сока всего за тридцать секунд и не почувствовать при этом абсолютно никакого напряжения. Что ж, ребенок напряжения, возможно, и не почувствовал бы, а вот про апельсины этого не скажешь. Одно нажатие, и от красивых спелых плодов оставались только драные выпотрошенные шкурки. Что-то в этом духе ожидало и меня, когда я сдуру решил подставиться под стремящийся к земле клад. Конуса подо мной, к счастью, не было. Зато сверху обжимало так, что никакому рычагу и не снилось. Я уперся руками в шар, ногами в землю и застыл, гадая, что произойдет раньше: треснет моя спина, или меня сначала по щиколотку, а потом и по колено вомнет в грунт. Судя по странному ощущению в ногах, второй вариант был не так уж невероятен. Я почувствовал, что мои голени и икры что-то царапает, и решил, что это — следствие постепенного погружения в землю. Однако, глянув вниз, понял, что речи о погребении заживо пока не идет. Просто на мне копошится уже как минимум десяток белок. Более того, их количество постоянно прибывает.

— Это к тебе? — спросил я притаившуюся под моей одеждой самочку. — Прости! Оргий на себе устраивать не позволю.

Белка промолчала, зато откуда-то сверху раздался голос Василисы:

— Круто, Лев! Ты у нас прямо Атлант. Погоди. Сейчас помогу!

Царевна подогнала свой аппарат под сетку с изумрудами, после чего нам совместными усилиями удалось ее туда закатить. Ковер сразу же провалился на полметра вниз.

— Дерьмо! — выругалась Прекрасная, спрыгнув на землю. — Придется бежать рядом.

От экипажа Василисы осталась треть. От ковра — две трети. Тем не менее остаточный баланс все равно был не в нашу пользу. Но Премудрую это не смутило. Она схватилась за плотную ткань самолета и резво потащила его за собой.

— Подождите, — обратился я к царевне, пытаясь сделать одновременно сразу множество дел: отдышаться, стряхнуть со своих ног белок и главное — сообщить Прекрасной о своей чудесной находке, но ей, как обычно, было не до меня.

И тем не менее с идеей идти пешком Василиса явно чего-то недодумала. Стоило Цин-лунам просечь, что доверенное их попечению сокровище куда-то погрузили и собираются умыкнуть, как они побросали все ложные цели и рванулись разбираться со мной и Прекрасной. Первым до нас добрался ящер, которому довелось гоняться за Барсом Мурзоевичем. Не знаю, могут ли драконы потеть, но этот отчего-то блестел и вообще выглядел взмыленным. Кстати, я только сейчас смог оценить истинную величину Цин-луна. До близкой встречи с ним я считал, что кобра Куберы имеет огромные размеры, но теперь понял, что рядом с драконом она показалась бы не крупнее дождевого червя. Красота зверюги также поражала воображение. Возможно, яркостью он и уступал беличьим изумрудам, но зато орнамент, покрывавший его чешую, был подлинным шедевром. Я даже начал понимать Дмитрия, который не захотел стрелять в такое удивительное существо. Мне тоже казалось немыслимым попытаться вспороть эту шкуру очередью из вскинутого «калашникова».

— Чего застыл? Пали! — заорала Прекрасная, и прежде красивый голос царевны показался злобным душераздирающим мявом.

Как выяснилось, я был не так уж не прав. Мяв действительно был. Только издала его не Премудрая, а Барс Мурзоевич. Пока дракон целился и под разными углами заходил на наш огрызок ковра, Васильев-младший приблизился к нему с тыла и прыгнул Цин-луну прямо на загривок. Не ожидавший нападения ящер всей тушей врезался в землю, а кот проворно отскочил от него в сторону и приказал:

— Васька, Левка! Хватайте мой ковер, я его задержу.

От недавней веселости кота не осталось следа. Шерсть его была вздыблена, глаза горели, хвост ходил ходуном. Чувствовалось, что драться он будет до последнего.

— Василиса, мы что, так и уйдем?! — обратился я к Премудрой.

— Улетим, если ты не будешь тормозить! Вперед!

Наверное, столетия, прожитые Премудрой на этой земле, уже научили ее поступать не так, как хочется, а так, как на самом деле правильно. Для меня же это была еще относительно новая наука. Чувствуя себя почти предателем, я впрягся в доставшийся мне угол перегруженного ковра и потащил его вместе с царевной к опустившемуся на землю самолету Барса Мурзоевича. Это было что-то вроде бега волжских бурлаков наперегонки со смертью. Стоило нам с Прекрасной преодолеть первые сто метров пути, как мы заметили, что наперерез летит ящер Велеса. Сам бог тоже двигался в нашем направлении, более того, непрерывно забрасывал рвущегося к нам Цин-луна какими-то круглыми белыми снарядами. Некоторые из них даже попадали в цель. Каждый раз, когда это случалось, дракон яростно ревел, но даже не думал развернуться к терзающему его противнику.

И тут, словно для того чтобы окончательно доказать всю безнадежность нашего предприятия, в противоположной стороне показался дракон, которого увел за собой Серый.

— Все, Лев, дальше сам! — сказала Василиса и пошла навстречу последней напасти.

— Я не умею управлять ковром! — крикнул ей вслед.

— Учись! — не оборачиваясь, бросила Премудрая, и мне стало понятно, что ждать от нее больше нечего. Получалось, что теперь я должен в одиночку добраться до огрызка брошенного котом ковра, сложить его с моим и посмотреть, получится ли у этой конструкции взлететь. О том, куда мне дальше направиться и что делать с камнями, я даже не думал. Впрочем, вскоре уже и сама попытка осуществить эту задачу перестала быть актуальной. Мне надо было пройти еще метров двадцать, когда в ковер Барса Мурзоевича ударила молния. Взрыв сжег самолет, а заодно сбил меня с ног и щедро забросал комьями земли вперемешку с травой и прочей зеленью. Получилось что-то вроде экспресс-погребения с воинским салютом и единовременным насыпанием могильного холма. Если бы и сам удар оказался поточнее, то в комплект, без сомнения, вошла бы еще и мгновенная смерть. Но, на мое счастье, неизвестный громовержец промазал. Поэтому, несмотря на соблазн отлежаться под моим несостоявшимся курганом, я все же смог выбраться наружу, о чем, впрочем, тут же пожалел, увидев, кто именно в меня метил.

Над поляной, ставшей ареной нашей схватки с драконами, вознесся Перун. Картина была весьма величественная. Даже Цин-луны перестали нас атаковать и замерли, уставившись на своего хозяина. Надо заметить, что он сильно изменился с тех пор, как уговаривал Велеса присоединиться к армии богов. Тогда Перун, скорее, выглядел чем-то вроде разудалого деревенского мужика, этаким волшебным Чапаевым, который вообразил себя верховным божеством и главнокомандующим. Теперь, даже несмотря на потрепанные галифе и тельник, в нем чувствовались немалые сила, власть и величие. Возможно, этому способствовало то, что бог каким-то образом сумел оседлать Змея Горыныча.

С первого взгляда стало заметно, что наш трехглавый союзник не сразу покорился божественному наезднику. Тело ящера покрывали многочисленные раны. Одно крыло было помято, другое — опалено. На шеях блестели не иначе как купленные в каком-то великанском секс-шопе шипастые ошейники, цепи от которых сходились в левой руке бога. Средняя голова Горыныча была в наморднике.

— Падите ниц, непокорные! — прогремел с небес глас нашего могущественного врага. — Падите и трепещите!

— Поди ты сам! — огрызнулась Василиса, за что в ее сторону немедленно метнули молнией.

— Уймись, непокорная! — пророкотало подхватившее где-то манию величия божество. — Посмотри, что бывает с теми, кто перечит Великому Перуну.

Бог дернул цепи-поводья и заставил Горыныча резко упасть вниз. Цин-луны огласили поляну одобрительным ревом, и мы увидели, что поперек змеиного туловища лежит опутанная веревками Баба-яга.

— Забирайте свою ведьму! — решил поиграть в великодушие Перун и спихнул старуху на землю. — Бой закончен. Люди бежали на свою сторону, но вскоре мы последуем за ними. Я возьму камни, а вы можете убираться. Все! Кроме тебя!

Последние слова относились, конечно, к Велесу. Произнося их, Перун гневно выбросил вперед правую руку. Указующий перст немедленно обвили сверкающие разряды начавшей формироваться молнии. Одна из раскаленных ветвей случайно ужалила Горыныча. Ящер взревел и тут же получил жестокий удар по средней башке.

— Цыть! Змеюга! — рявкнул Перун. — Тебя я тоже оставляю в услужении, пока не вымолишь у меня прощения.

И тут случилось что-то необъяснимое. Все три Цин-луна разом сорвались с мест и бросились на своего хозяина. Один из них ударом огромной лапы сбил его со спины Горыныча, другой встретил взвившееся в небо тело хвостом и, врезав по нему, словно битой, отправил божество еще выше, где Перуна уже ждала струя пламени, выпущенная третьим драконом.

Я, открыв рот, смотрел на происходящее, и вдруг рядом возник кот.

— Не стой, Левчик, не стой! Тащи бабку на ковер — и ходу отсюда.

Так и не поняв толком, что случилось, я поднял на руки Арину Родионовну и потащил ее к Васильеву, который уже сложил в стопку все уцелевшие на данный момент ковры и готовился подняться в воздух. Остальная часть нашей команды возилась со Змеем. Велес и Василиса сдирали с его шеи ошейники, волк зубами помогал стянуть намордник.

— Отлично, Левчик! — похвалил меня Барс Мурзоевич, когда я пристроил Бабу-ягу рядом с сияющим на ковре сокровищем. — Ты тоже полезай!

— Зачем? — не понял я.

Кот не стал затруднять себя ответом. Он просто подцепил меня лапой на свой летательный аппарат и устремился в небо. Оглянувшись, я увидел по-настоящему эпическую картину. Оправившийся от неожиданного нападения Перун, ухватив левой рукой рог одного из Цин-лунов, правой швырял молнии в двух других, а снизу к нему подбирался плюющийся огнем Горыныч, на котором сидел бросающийся снежками Велес.

— Слышь, касатик, — неожиданно подала голос Баба-яга. — Ты как кончишь по сторонам глазеть, не сочти за труд, помоги бабушке развязаться!

— Арина Родионовна, — смущенно воскликнул я, хватаясь за опутавшие старуху веревки. Простите! Я это… Я сейчас!

— Ничего-ничего, милок! Ты не торопись! — продолжала глумиться надо мной бабка. — Мне удобно эдак кульком лежать. К тому ж ты, видать, не просто так на лес пялишься. Небось, и думу какую великую думаешь. Например, чего бы еще такого учудить, чтобы старая Баба-яга сна лишилась да по всему лесу тебя искать начала.

— Смотри-ка, быстро оклемалась! — ехидно заметил кот.

— А то ж! Мы с Перункой по молодости и не так друг друта мутузили!

Похоже, старуха, как и сам Перун, все-таки не забыли связывавшие их когда-то отношения. Но глядя, как Яга морщится от боли, растирая затекшие руки, я тем более не мог понять, как бог мог настолько жестоко обойтись со своей бывшей любовью.

— Гад он — ваш Перун! Чтоб его драконы на фиг порвали!

— Драконихи! — поправил меня Кот Ученый.

— Драконихи? — удивился я.

— Конечно! А то с чего же, ты думаешь, они так взбеленились?!

— Не знаю! Может, поняли наконец, какой сволочи служат.

— Это им и раньше было известно! — усмехнулся кот. — А тут любовь! Если я не ошибаюсь, одна из них и есть пассия Горыныча.

— Все три! — подтвердила и дополнила предположение Васильева бабка.

— О как! — восхитился Барс Мурзоевич. — Выходит, у нашего Змея, кроме запасных голов, и еще кое-чего лишнее имеется.

— Цыть! Охальник! — притворно возмутилась кошачьей шутке Арина Родионовна. — А каким симпатичным котенком был.

Меня это сцена позабавила, но еще больше я обрадовался тому, что Цин-луны осмысленно оказались на нашей стороне.

— Ну все! Теперь Перуну точно кранты! — улыбнулся я, представив, что с зарвавшимся божеством могут сделать три драконихи за синяки и царапины своего общего суженого.

— Не думаю! — возразил Васильев. — В лучшем случае его удастся развоплотить. А вот тебя оттуда точно увозить надо было.

— Почему?

— А ты подумай! — ухмыльнулся кот. — Кто у Горыныча и его женушек яйцо спер? Тоже мне — eggnapper![8]

— Упс!

— Ну нет! — протянула Яга, — «Упсом» ты бы никак не отделался.

— Точно, — согласился кот. — А так, глядишь, и удастся сохранить тебя для Общества.

— Не только меня! — скорчив серьезную мину, заявил я. В общем-то, важничать было совсем не обязательно. Но мог же я хоть чуть-чуть поупиваться тем, что, совершив столько глупостей, в конце концов сделал нечто по-настоящему выдающееся?!

— Смотрите внимательно! — предупредил я и жестом фокусника, вытаскивающего из шляпы живого кролика, извлек из-под футболки слегка помятую Белочку.

Старуха всплеснула руками и выхватила из моих рук полузадохнувшуюся живность.

— Чего там? — поинтересовался Васильев, которому по долгу пилота было положено смотреть исключительно вперед.

— Ничего! — зыркнув на меня сердитыми глазами, сказала бабка. — Защитничек ваш бельчонка придушил.

— Насмерть! — воодушевился Барс Мурзоевич. — Очень кстати. Я как раз думал, чем бы червячка заморить.

— Я тебе заморю, проглот, — огрызнулась Яга, прикладывая ухо к тщедушному тельцу. — Дышит еще, вроде, бедняга. Ну и чем ты собирался нас удивить? — эти слова относились уже ко мне.

— Как чем?! — опешил я. — Это же Белка. Она на камни шла.

— Не она — он! — объявила Арина Родионовна и в качестве доказательства раздвинула мех между задними лапками зверька.

Я снова почувствовал себя полным идиотом. Зато Барс Мурзоевич развеселился так, что чуть не свалился с самолета.

— Ой, Левчик, ну ты просто прелесть! Драконих принимает за драконов. Самца белки за самочку! С людьми у тебя тоже так, или только с животными?

— С людьми у меня все в порядке! — обозлился я. — Дайте мне только снова среди них оказаться.

— Окажешься, Левочка. Окажешься, — хихикал кот. Еще часик полета, и Переход. А там будут тебе и человеческие самочки, и самцы, конечно… Если опять ошибешься.

Я насупился и с неприязнью посмотрел на зверька, ставшего причиной моего позора. Старуха смогла привести его в чувство, однако дальше с ним стало происходить нечто странное. Еще толком не оклемавшись, самец сразу же начал перебираться с бабки поближе к изумрудам. А добравшись до них, предпринял безуспешную попытку прорыться внутрь.

— Это нормально? — мрачно поинтересовался я. — Или я ему еще и голову повредил?

— Повредил, касатик! — заволновалась Баба-яга. — Еще как повредил! Да только не ты. Барсушка, опускай ковер.

— Ты чего, Родионовна? — опешил кот. — Забыла, где мы находимся? Вот уберемся с этой стороны, пожалуйста. А здесь ни-ни!

— Ну хоть зависни, что ли!

— Где?

— Да где хочешь!

Заинтригованный Барс Мурзоевич прошелся когтями по бахроме. Ковер медленно сбавил ход и плавно заколыхался над лесом.

— Ну что тут у вас? — спросил кот, перебравшись к нам от своего шнуркового пульта управления.

— Смотри! — приказала Арина Родионовна, ткнув пальцем в повредившегося умом самца. — Чуешь, что происходит?

— Куда там! Камни все забивают. А вот он, похоже, и впрямь чует!

— Слушайте, — возмутился я. — Может, вы уже объясните, что вас так подорвало.

— Сам увидишь, — не стал вдаваться в подробности Васильев-младший. — Найти бы только, чем сетку вскрыть. — И осторожно попробовал золотую нить когтем.

Авоська отозвалась приятным мелодичным звоном, но на металле не осталось ни царапины, что было удивительно: я всегда считал золото мягким.

— Может, до Дому дотянем? — с сомнением в голосе предложил страж дуба. — Там мы эту подарочную упаковку в два счета распотрошим.

— Ага! И внутри одни потроха останутся, — отвергла идею Васильева бабка. — Уже и сейчас-то может быть поздно… Эй, Лева, касатик, ты чего это удумал?

Я как должное воспринял окрик Арины Родионовны. Если бы такой неудачник, как я, начал рядом со мной стаскивать с шеи автомат, я бы наверняка тоже стал нервничать. Но в этот раз все должно было пройти мирно.

— Подержите, — попросил, передавая старухе оружие, из которого предварительно извлек шомпол.

— Да ты что?! — возмутилась Яга. — Не стану я эту страсть в руки брать.

— Все нормально! Я прослежу, — пообещал кот, который, кажется, уже понял, что за идея пришла мне в голову.

Положив «калашникова» под лапу Барса Мурзоевича, я подцепил стальным стержнем одну из нитей и стал накручивать по часовой стрелке. Авоська натянулась еще больше, камни захрустели от трения друг о друга, а я вращал и вращал шомпол. Наконец, проволока не выдержала и порвалась. Самец тут же бросился к чуть-чуть расширившемуся проему.

— Родионовна, держи этого кобеля! — распорядился кот. — Левочка, продолжай!

Я продолжил. Дело оказалось непростым. Ругаясь, обдирая пальцы и ломая ногти, я раз за разом рвал шомполом злополучную сеть. Потом, когда из нее начали вываливаться изумруды, мне пришлось с величайшей осторожностью зачерпывать их горстями и раскладывать кучками на ковре, ни на секунду не забывая о том, какой взрывоопасной драгоценностью они являются. Наконец мои руки наткнулись на какой-то металл, и еще через несколько минут я выкопал из камней обычную железную клетку, внутри которой и сидела настоящая волшебная Белка.

— Живая! — с явным облегчением сказал Кот Ученый. — А еще бы часик, и как знать…

— Ох, до чего ж тебя довели-то, милая! — запричитала Арина Родионовна вместо того, чтобы просто открыть клетку.

Но самое большое воодушевление испытывал, конечно, самец. Он и верещал, и рвался, и пытался кусаться, но без толку. Древняя колдунья знала, как обезопасить свои руки от зубов грызуна.

— Может, дадите им воссоединиться? — спросил я, заметив, что якобы измученная Белка тоже начала всем тельцем прижиматься к прутьям своей тюрьмы, словно Рене Зельвегер в мюзикле «Чикаго».

— Конечно, дам! — пообещала Арина Родионовна. — Для нее это дело сейчас — самая лучшая поправка. Только не здесь. С такой кучей каменьев они полгода друг от друга не оторвутся.

— Ага! Если только раньше не рванет! — заметил Барс Мурзоевич, возвращаясь на место пилота.

«Не самая плохая смерть!» — подумал я, представив, какой экстаз должны испытывать любовники, если удовлетворение их страсти может выплеснуться столь пугающим взрывом. Но бабка была непреклонна. Она снова всучила мне грызуна и велела вплоть до прибытия домой ни при каких условиях не выпускать его из-под майки. Не могу сказать, чтобы я сильно обрадовался этому поручению, и все-таки даже оно не смогло испортить мне настроение. Мы возвращались, и возвращались победителями. Вскоре впереди появилась знакомая излучина Реки времени, в двух шагах от которой среди сосен пряталась дверь, ведущая в штаб-квартиру Общества.

— Прибыли! — объявил кот и кубарем полетел с ковра, слившись с огромной обрушившейся на него подушкой.

— Кубера! — простонал я, узнав любимое оружие индусского недруга, и не ошибся. В двух шагах от такого близкого, такого выстраданного и заслуженного триумфа нас поджидало коварное одноглазое божество.

После нашего последнего столкновения Кубера оказался слегка помят, весьма грязен, очень зол и главное — он в кои-то веки не разглагольствовал.

— Ловите! — приказал бог, направив к нам со старухой очередную подушку, которая, растеряв по дороге все перья, упала на наш ковер вместительным атласным мешком.

— Что, лысый, — с притворным сочувствием обратилась к Кубере Яга, — нитки гнилые попались?

— Рот зашью, узнаешь!

— Ладно-ладно! Верю на слово.

— А я тебе нет! Кончайте болтать и кладите в мешок камни!

— Хорошо, — неожиданно согласилась Баба-яга, да еще и меня припахать решила. — Давай, Левушка, подставляй мешок!

Я нехотя подобрал чехол от Кубериной подушки, а бабка стала ползать на четвереньках по всей поверхности ковра, подбирая рассыпанные по нему камешки.

— Арина Родионовна, — шепотом воззвал я к старухе, но она меня проигнорировала.

«Чтоб тебя! Неужели сдалась?! — мелькнуло в моей голове. — А я-то сам что в таком случае делаю?!»

— Пытаешься спасти свою шкуру! — ответил на мой мысленный вопрос бог.

Ну конечно! Небожитель, как всегда, бесцеремонно копался в моем сознании. Ну и черт с ним, решил я. Лучше умереть стоя, чем собирать изумруды на четвереньках. Я отбросил мешок и уже собрался демонстративно подняться на ноги, но не успел. Бабка весьма ощутимо пнула меня под коленку и сразу же кинулась лебезить перед Куберой.

— Ты уж, касатик, не серчай на моего подельничка. Молодой он еще, глупый. Не угомонится никак, не успокоится, что камушки ему не достанутся. Столько дней мы за ними охотились, у дружка твоего — Перуна — из-под носа, считай, увели, и все зря!

— Врешь, ведьма?! — взревело на старуху божество. — Я знаю, что защитники добывали их не для себя.

— Тю! — усмехнулась бабка. — Защитничков нынче Перун рвет, а мы-то здесь. Может, дальше были бы, да очень уж нам захотелось камушки разделить.

— Вот как, — задумчиво произнес Кубера. — Вам, оказывается, тоже нужно богатство!

— А что, поделишься? — заискивающе спросила Баба-яга, и я с тоской увидел, как ее глаза загораются от алчности.

— Я подумаю, — пообещал бог, с гораздо большим интересом взглянув на стоящую перед ним на четвереньках старуху.

— Арина Родионовна! — Как всегда, выдержка мне изменила. — Что вы делаете? Вспомните, кто это такой?! Он воюет на стороне Перуна. Он превратил Хана в чинару. Он подставил Велеса…

— Молчать! — взвизгнуло божество, и самые мелкие из его подушек в ужасе разлетелись в разные стороны. — Я не желаю слышать имя этого предателя!

— Черта с два! — выкрикнул я, вступаясь за начальника. — Велес никого не предавал. Я знаю!

— Да что ты можешь знать, человек?! — с презрением и горечью отозвался Кубера. — Что нельзя изменять родине? Что плохо изменять жене?! Запомни, смертный, нет и не было предательства страшнее, чем измена своему предназначению! Даже Перун — этот несчастный безумец, готовый развеять попавшее в его руки сокровище… Даже он остается верен себе. Ему нужен прежний, безвозвратно сгинувший мир, и он пойдет до конца, чтобы его получить. Но его брат… Это другое дело! Как может тот, чья сущность велит находить и умножать, создавать и накапливать богатства, предать их и себя?! Взгляните, посмотрите на эти чудесные камни, на эти бесценные сокровища! Прикоснитесь к ним, слейтесь с ними в единое целое, живите, дышите ими…

Я слушал Куберу и понимал, что он говорит абсолютно искренне. Нет в его словах ни фальши, ни наигрыша, ни подвоха. Этот бог, действительно, на протяжении многих тысяч лет служит лишь одному — тому, ради чего он когда-то возник, и тому, что навсегда останется его сутью — накоплению богатства. Наверное, будь он при этом божеством вселенской любви или высокого искусства, или какой-нибудь добродетели, такое постоянство вызвало бы во мне лишь трепет и уважение. Но случилось так, что столь изумительную верность своему изначальному «я» хранил именно тот, кто не замечал вокруг никаких ценностей, кроме сугубо материальных.

— Лев, держись! — заорала вдруг Арина Родионовна. Опустив глаза на старуху, я мигом бросился на ковер, стараясь успеть уцепиться одной рукой за его край, а второй — схватить клетку с Белкой.

А все потому, что, пока Кубера открывал мне глаза на важность верности своему предназначению, бабка ухитрилась незаметно сдвинуться к управляющей самолетом бахроме, и теперь одним движением завалила ковер набок. Изумруды дождем посыпались в Реку времени. Я зажмурился, ожидая, что вслед за этим прогремит страшный взрыв, но, к счастью, ничего подобного не произошло, конечно, если не считать громом огласившего лес отчаянного рева Куберы. Обезумевший от горя бог метался на своих подушках под нашим перевернутым ковром, пытаясь поймать хоть часть просыпавшихся сокровищ. Но было поздно: из всего изумрудного богатства уцелел только слегка наполненный нами мешок, да и то лишь потому, что зацепился за край удерживаемой мной клетки. Бросить Белку я не мог, поэтому мне оставалось лишь отчаянно трясти клеткой в надежде, что мешок все-таки оборвется. И тут ковер почему-то снова начал выравниваться.

— Арина Родионовна, нет! — завопил я, но Бабы-яги на самолете уже не было.

Старуха и так ухитрилась удивительно долго провисеть на нем, цепляясь за бахрому, теперь же она сорвалась и угодила прямо в лапы нашего врага. Кубере было уж не до магических штучек. Он не метал подушки, не осыпал воздух перьями, не демонстрировал чудеса телекинеза. Настало время самых простых и жестоких решений. Взяв бабку за горло, божок поднялся на уровень моего ковра и, показав на мешок, прохрипел:

— Отдай!

Я невольно взвесил свои шансы. Их не было. То есть если кинуть изумруды в одну сторону, а самому броситься в другую, мне, возможно, и удалось бы уцелеть, но Арине Родионовне при этом не жить.

— Тебе тоже! — предупредил бог, ясно давая понять, что, какая бы спасительная идея ни посетила мою голову, он узнает о ней заранее.

— Хорошо! — решился я. — Предлагаю обмен. Тебе камни, а мне старуха.

— Камни и Белка!

— Так не пойдет! Она разумное существо со своей волей…

— Камни и Белка! — еще раз рявкнул Кубера, и мне пришлось сдаться.

Я нехотя раскрыл клетку и переложил сопротивляющегося грызуна в мешок с камнями.

— Кидай! — потребовал бог.

— Нет! Подлетим поближе к Переходу. Тогда у нас с бабкой появится какой-никакой шанс уйти.

— Как хочешь! — пожал плечами Кубера. — Но имей в виду, отныне и навсегда до самого последнего дня твоей жалкой жизни тебе никогда не будет хватать денег. Ты и богатство — несовместимы.

Я усмехнулся. В тот момент пожизненный недостаток финансов казался не самой важной проблемой. Например, мне еще предстояло каким-то образом спуститься. Яга оказалась плохой помощницей в этом деле. Едва Кубера предоставил чуть больший доступ воздуха в ее легкие, старуха вместо того, чтобы сказать, за какие шнурки дергать, стала орать, чтобы я не смел обменивать ее на изумруды.

Пришлось мне самому методом тыка искать нужную нить и в конце концов спрыгивать на землю с высоты почти что двух метров. Божество тоже соизволило приземлиться.

— Отпускай бабку! — потребовал я. — Когда она пройдет половину расстояния до меня, брошу камни.

Кубера фыркнул и так пнул старуху, что она, едва ли не сразу проскочив весь оговоренный отрезок, упала мне под ноги. В ответ я бросил камни и, подхватив Арину Родионовну, поволок ее в сторону черного хода, ведущего в штаб-квартиру Общества. Я очень надеялся, что мы успеем скрыться внутри раньше, чем бог обнаружит сюрприз, который я ему приготовил. Однако все случилось несколько иначе. Когда до двери оставалось буквально метров десять, она распахнулась, и навстречу нам выбежал Иван, за спиной которого прихрамывал Барс Мурзоевич. Что ж, похоже, кошки и впрямь всегда падают на четыре лапы, даже если перед падением их сильно огреть подушкой.

Увидев, в каком состоянии находится Арина Родионовна, друзья сразу же бросились нам на помощь. А вот это было совсем лишнее.

— Ах вы, твари! — раздался позади разгневанный и одновременной изумленный голос Куберы. — Прекратите! Вы все погубите! Это мое!

«Похоже, пора!» — подумал я.

— Ложитесь! Быстро! — скомандовал я подоспевшим ко мне защитникам, и сам тоже кинулся на землю, прикрывая собой Бабу-ягу.

— В чем дело? — успел спросить у меня высунувший голову из травы Иван, и тут оно рвануло.

Пожалуй, Барс Мурзоевич и Арина Родионовна были правы: если бы Белке удалось спариться на всех собранных за время ее заточения камнях, взрыв был бы сравним с единовременным падением на землю сразу двух десятков Тунгусских метеоритов. А так… Так это было просто очень красиво. Еще целых десять минут после озарившей поляну вспышки воздух мерцал мириадами разноцветных волшебных огней, которые изумительно подсвечивали плавно опускающиеся на землю клочки атласных подушек и перья. Пестрые лоскутки, пух и перо — вот все, что осталось от попавшего в эпицентр катаклизма бога богатства. Сам он, возможно, развоплотился, а может быть, просто оказался закинут ударной волной в Реку времени. Но это было уже неважно. Все кончилось. Обе стороны этого мира были спасены, а на поляне, вблизи одного из соединяющих их Переходов, резвилась очаровательная парочка молодоженов — прекрасная зеленоглазая Белка и ее жених, мелкий рыжевато-серый самец, так вовремя перебравшийся из-под моей невезучей майки в мешок с изумрудами.

Глава тридцать шестая

Змей Горыныч разжал челюсти, и я с грохотом упал на крашеный дощатый пол.

— Вставай, Аника-воин! — усмехнулась правая башка. — Опять я одной левой тебя сделал!

Левая голова довольно оскалилась. А средняя строго резюмировала:

— Неуд!

Спорить было бесполезно. После того инцидента со случайно украденным яйцом прошло уже три месяца, но наладить отношения со Змеем никак не получалось. С правой и левой головами я еще как-то ладил, а вот средняя меня откровенно недолюбливала. Я бы забил, но с начала сентября нам приходилось дважды в неделю встречаться на практических занятиях по драконоборству — одному из основных предметов, необходимых для посвящения в рыцари. Как ни странно, перспектива стать официальным Воином Добра для меня действительно существовала. Правда, очень отдаленная. Курс обучения должен был занять не один год, и главное — надо было доказать свою наследственную принадлежность к данному почти вымершему виду. Но как раз об этом Барс Мурзоевич советовал не беспокоиться. Кот Ученый вызвался лично прочесать мою родословную и все-таки понять, каким невероятным образом в мой организм затесалась парочка нужных генов. Не могу передать, насколько это стало для меня важно. Прежде всего потому, что я неожиданно лишился своей прежней должности.

Это произошло почти сразу после прибытия с «той стороны» Велеса и прочих остатков нашей команды. Собрав на кухне старшин Общества, шеф вынес Василисе, Серому и Ивану строгий выговор за нарушение процедуры рекрутирования.

— Если бы вы следовали правилам, — объявил он, — вы наверняка сумели бы отличить подлинного прирожденного Неудачника от обычного человека, который всего-навсего подвергся качественному профессиональному сглазу.

Василиса тихонько ругнулась и, получив разрешение, подскочила к холодильнику. Достав оттуда куриное яйцо, Премудрая приказала мне снять рубашку и быстро прокатала его по моему телу, сосредоточившись сперва на области сердца, а потом последовательно перейдя к почкам и печени. Я искренне заинтересовался, что именно она пытается обнаружить таким странным образом, но, к сожалению, фокус не получился. Разбив яйцо, Царевна вылила его содержимое в чашку и, продемонстрировав ее Велесу, сказала:

— Сами смотрите! Ни пятнышка!

— А на что ты рассчитывала? — поинтересовался наш божественный начальник. — Вспомни, сколько раз он попадал под поток энергии. Я уж не говорю о последнем взрыве. Такого никакая порча не выдержит. Короче, Лев у нас теперь чист, как младенец… И бесполезен!

Василиса пристыженно замолчала и, подойдя к буфету, стала зачем-то копаться в расставленных там склянках. Волк, напротив, подошел ко мне и покаянно произнес:

— Извини, Облом! В смысле, Лев! Ошиблись! Ну зато хоть теперь нормальной жизнью заживешь. Типа, без непрухи! В общем, не поминай лихом.

— А он и не сможет… — заметила Прекрасная, отсчитывая над рюмкой капли какого-то извлеченного с полки снадобья.

Признаюсь, я слегка запаниковал. Упоминание Велесом моей внезапно выявленной профнепригодности плюс обещание царевны ясно давали понять: на этом моя карьера в Обществе заканчивается. К счастью, выяснилось, что старшины опять просчитались. Сперва они слишком поспешно приняли меня в свои ряды, а теперь так же необдуманно торопились от меня избавиться.

— Прекрасная, — покачал головой Велес, — сколько же можно забывать, что ты еще и Премудрая?!

— А в чем дело? — вступился за немедленно надувшуюся подругу Серый.

— Лев — свидетель! Нельзя его лишать памяти! — со вздохом сказал со своего места Иван и обратился к начальнику: — Шеф, я пойду?

— Иди! — разрешил Велес, и, когда Иван был уже в дверях, добавил: — И вот еще что… Ты у нас под следствием. Так что изволь меня шефом более не называть.

Так началась моя служба в Обществе в новом качестве. Отпустить меня не могли, талантов Облома я лишился. В результате меня оформили учеником егеря. Это было что-то вроде должности младшего лаборанта в старых, еще советских НИИ. Без четко выраженных обязанностей и с мизерной зарплатой. Последнее обстоятельство меня, честно говоря, сильно озадачило. Я помнил слова волка о том, что «Знамя Провала», по определению, получает меньше всех остальных сотрудников, но оказалось, что на деле это совсем не так.

— Видишь ли, — смущаясь, объяснил мне Серый. — Облом — это такая должность, на которой ты просто обязан был чувствовать себя несчастным.

— В каком смысле? — не понял я.

— Во всех! Что такое «Знамя Провала»? Это существо, которому всегда плохо, всегда не везет, его никто не ценит и не любит! Зато чем хуже оно себя чувствует, тем лучше справляется со своими обязанностями!

— Кошмар! Так вот почему меня все чмарили?! — наконец-то догадался я о причинах мягко говоря недружественного приема, который мне оказали коллеги.

— Лев, зуб даю, никто из наших этого не хотел. Да и сама должность уж сколько лет вакантная… Никого на нее не берем и, надеюсь, брать не будем. Просто, когда Кощей нападать стал и ты же сам его тачкой сбил, мы решили, что это судьба!

— Хорошо, но деньги-то тут при чем? — вернулся я к началу разговора.

— А деньги… Ну это как бы компенсация. Так уж повелось. Облому сразу дают понять, что оклад у него — тьфу! А по правде, остальные таких деньжищ в глаза не видят.

— Понял! — мрачно сказал я и с грустью подумал, что проклятие Куберы потихоньку начало сбываться.

В остальном же моя жизнь с каждым днем становилась все интереснее. Волк в искупление прежних наездов стал то и дело таскать меня в зверинец, знакомя с азами волшебной зоологии. Счастливчик и узбек втайне от шефа брали с собой в патрули, которые неизменно заканчивались у подножия волшебного дуба распитием пары фляжек живого пива, сваренного на основе живой воды. Барс Мурзоевич всегда с радостью принимал нашу компанию, и хотя сам он пива не пил, зато очень уважал приносимого нами сушеного кальмара и анчоусы. Кот и я довольно быстро помирились с Дмитрием. Человек, которому на роду написано быть Счастливчиком, просто не мог не оказаться отходчивым парнем. А уж после того как Васильев-младший в красках рассказал, как вытаскивал Кощееву смерть из моей задницы, поссоривший нас инцидент был и вовсе похоронен под обвалами всеобщего смеха. Отношения с Ханом сложились и того лучше. Егерь считал себя моим должником, а меня самого неизменно норовил выставить героем. Благодаря чему я неожиданно стал довольно популярной фигурой среди остальных членов Общества, которых к началу августа все-таки отпустили из Индии.

Отчасти их освобождению способствовали и мои показания, данные представителям МЭК — Международного эсхатологического комитета. На сегодняшний день это была главная из всех известных мне магических организаций, состоящая исключительно из богов, демиургов, нескольких особо выдающихся героев и чародеев высшего порядка. Задачей комитета было одно — цивилизованное проведение конца света. Примерно раз в две тысячи лет наиболее заслуженные потусторонние силы подавали заявки и состязались за право организации этого престижного мероприятия на своей территории. Комитет самым тщательным образом рассматривал предложенные сценарии, материальные и нематериальные возможности соискателей, а также строжайше оценивал предоставляемые гарантии безопасности участников. Теоретически по окончании лучший проект должен был быть воплощен в жизнь. Однако, в силу исключительно одноразовой природы планируемого события, его полноценное осуществление раз за разом откладывалось. Соискателям же предлагалось пока проявить себя в более локальных, хотя и несомненно масштабных катаклизмах, таких, как извержения вулканов, цунами, эпидемии и мировые войны. Большинство из подателей заявок с пониманием относилось к желанию комитета не спешить, дабы со временем выбрать поистине лучший из всех возможных вариантов. Однако находились и те, кто принимался самостоятельно реализовывать свой проект. И вот тогда МЭК проявлял себя в полную силу. Внеконкурсные концы света не устраивали никого. Так вышло и на этот раз.

Гоняясь за Белкой и изумрудами, мощь которых лежала в основе опаснейшей задумки Перуна по переустройству мира, мы даже не представляли, что все происходящее уже попало под пристальное внимание уполномоченных представителей комитета. И среди богов, возглавивших волшебное ополчение, и среди человеческого командного состава находилось не менее десятка тайных агентов, которые контролировали весь процесс противостояния, а заодно пытались выяснить, не является ли данный кризис очередной злонамеренной попыткой проведения несанкционированного апокалипсиса.

Теперь все было кончено. Земле больше не угрожали ни реставрация язычества, ни божественный абсолютизм, ни идеи национал-политеизма, а главное — конец света в очередной раз так и не показался в конце тоннеля. Убедившись в этом, МЭК в общем-то перестал интересоваться данным инцидентом. Однако, дабы избежать повторения подобных событий в будущем, комитет все же провел тщательное расследование, после чего сам же и вынес несколько судебных определений. Например, он определил Перуна в группу анонимных демиургов. Так называлась специальная психотерапевтическая программа, в которой богов приучали чувствовать себя частью мирозданья, а не его центром. Кубера получил более мягкое наказание. Видимо, судей тоже зацепила его речь о следовании своему предназначению. В результате коварный бог отделался всего лишь ста годами общественных работ. В течение всего этого срока он должен будет с понедельника по пятницу внушать принципы благотворительности земным предпринимателям, а по выходным сочинять ответы на «Письма счастья». Воинов божественного ополчения и вовсе отпустили с миром, вернее, не стали задерживать. В тот момент, когда Река времени поглотила и унесла накопленную изумрудами энергию, большая часть существ, прибывших из других потусторонних анклавов, сразу вспомнила, как в наших широтах может быть холодно и неприютно. Впрочем, тех, кто захотел остаться, тоже не тронули. Так что, территория «той стороны» стала намного более обитаемой, нежели ранее.

Как ни удивительно, самый существенный урон отрешений МЭК понесла Волшебно-чародейская комиссия. В ее работе были выявлены вопиющие факты превышения должностных полномочий. Кроме того, выяснилось, что медицинский департамент вэчекистов сознательно исказил информацию о масштабах конфликта, завязавшегося на «той стороне», чем спровоцировал всю остальную организацию на неоправданное применение силы. В результате ВЧК была лишена контроля над волшебно-исправительными учреждениями и сохранила за собой лишь полномочия по регистрации местожительства волшебных существ и таможенные функции на контрольно-пропускных Переходах между сторонами.

Что касается нашей организации, то как раз к ней у МЭКа претензий почти не нашлось. Разве что Велеса слегка пожурили за то, что он, не дождавшись возвращения Куберы в Индию, все же отправился домой, чем слегка нарушил равновесие божественного присутствия. Обо мне и вовсе не упомянули, что, с одной стороны, безусловно, радовало, а с другой — лишний раз показало, насколько великим нет дела до малых и тех событий, которые кажутся нам судьбоносными. Интересно, что с тем же равнодушием комитет отнесся и к преступлению Ивана. Его также вызывали для дачи показаний и даже разрешили Кощею получить сатисфакцию путем поединка, но никаких карательных мер на бывшего защитника наложено не было.

Между тем Дурак сам продолжал содержать себя под домашним арестом. Все три месяца, прошедшие с возвращения Белки, он провел в одном из складских помещений штаб-квартиры, лишь изредка выходя оттуда в ванную либо на кухню. Питался скудно. Спал на полу, используя в качестве подстилки тот самый спальник, в котором когда-то припрятал Кощеево яйцо. Кстати, именно этот мешок волк считал одной из важнейших улик в пользу Ивановой невиновности.

— Да он им и не пользовался никогда! — восклицал Серый. — Василиса ему его на день рожденья подарила. Сама шила, пухом жар-птицы набивала так, чтоб даже на снегу не замерзнуть, имя мужнино бисером набрала. А Ванька — дурак — ее поблагодарил и в следующий же поход со старым отправился!

— Что? Так не понравился мешок? — удивился Счастливчик.

— Наоборот! У них как раз с Васькой очередные терки шли, а тут такой подарок. Вот он от большого ума и решил, что раз жена ему своими руками да колдовством такое чудо сварганила, то спать он в нем не станет, а будет его беречь и пылинки сдувать.

— А Василисе он об этом сказал? — уточнил я.

— В том-то и дело, что нет. Ушел в патруль, а Васька заходит на склад и натыкается на свой шедевр. Разозлилась страшно! Это было как раз перед тем, как они в очередной раз разбежались. Короче, с тех пор никто к мешку этому и не притрагивался.

— Ай как нехорошо! — опечалился узбек. — Я же не знал. Взял первое, что под руку подвернулось.

— Ерунда! — утешил Хана волк. — Вы мне лучше другое скажите, стал бы он после такого именно в этот мешок Кощееву смерть засовывать?

По чести говоря, рассуждения Серого меня не убедили. Напротив, почему бы не спрятать хрупкий предмет в спальник, которым много лет по принципиальным соображениям никто не пользуется? Правда, сделать это мог не только Иван.

И все же самым непонятным для меня было, почему Велес не заберется к нашему главному подозреваемому в мозги, чтобы раз и навсегда точно сказать: виновен или не виновен!

— Ну ты смешной, парень! — воскликнул завхоз, когда я поделился с ним своими сомнениями. — Вспомни, шеф даже у тебя спрашивал: разрешишь ты в своей голове рыться или нет!

— Да! Но сначала-то он в нее заглянул.

— Тогда тебя проверить надо было. Свой ты или нет? Не околдованный ли?

— Ну так пусть и Ивана так же проверит!

— Нельзя! Он же не говорит, что невиновен. Наоборот! Возвел на себя напраслину, через то и мучается. Но раз вину принял, больше к нему лезть нельзя. Это будет неэтично. Покушение на свободу мысли.

— Куберу и вэчекистов такие мелочи не смущали.

— А ты хочешь стать таким же, как они?

Что-то в этом было. И все равно я никак не мог примириться с тем, что, имея такой элементарный способ убедиться в невиновности Ивана, мы без конца спорим и гадаем о реальных событиях. Сам я, кстати, так же, как и волк, склонялся к невиновности Дурака. Увы, многие другие считали, что он все-таки совершил то, в чем сознался, хотя и имел при этом добрые намерения, которыми не делился, так как считал, будто они его не оправдывают. Но были в Обществе и третьи — те, кто попросту вычеркнул имя Ивана из своей памяти, а также из памяти своих мобильников. К ним среди прочих относилась и Василиса. Казалось бы, она, как никто другой, должна была переживать за бывшего мужа. Однако царевна, напротив, делала вид, что такого человека в Обществе больше не существует. Как-то раз я попытался напрямую спросить у Прекрасной, верит ли она сама в то, что именно Иван Иванович украл Белку? И конечно же пожалел об этом. Если коротко и по сути, Василиса сказала лишь, будто Иван действительно полный дурак, а я зачем-то лезу не в свое дело, однако выражала эти простые мысли очень долго, громко и грубо. Впрочем, ничего нового в ее характере подобная реакция мне не открыла.

Кстати, если вдуматься, Прекрасная оставалась единственной, кто не извинился передо мной за те издевательства, которые я претерпел от членов Общества, пока был Обломом. Правда, при этом она тоже неожиданно взялась меня учить, вернее, использовать в качестве уборщика и грузчика. Другое дело, что поскольку я чистил и переставлял экспонаты приводимого ею в порядок музея, то и набираться знаний мне тоже понемножечку удавалось. Каждый день Премудрая сообщала подробности о тех или иных экспонатах, а потом устраивала небольшие импровизированные экзамены. Скажем, требовала якобы для дела открыть сундук, ключ от которого потерян. Я брал под козырек, мчался к кулеру с живой водой, а оттуда в оранжерею поливать папоротник. После того как растение наконец зацветало, под расписку срывал веточку и, воспользовавшись этой экологически чистой отмычкой, выполнял задание, чем доказывал, что не зря двое суток глотал пыль и дохлых жучков, переставляя из ящиков на стеллажи альбомы с гербариями по волшебной флоре.

Сегодня мне тоже наверняка предстояло нечто подобное. Сняв доспехи, защитившие меня от зубов Горыныча, я заявился с ними в музей и тут же нарвался на очередное задание с подвохом.

— Лев, быстро клади свои железяки на место и отправляйся к Серому! — приказала Василиса. — Давай, одна нога здесь — другая там!

Слова «одна нога здесь — другая там» явно свидетельствовали о том, что Прекрасная рекомендует мне воспользоваться сапогами-скороходами, поэтому я чуть было не кинулся их надевать. И лишь в последний момент все же вспомнил, что сначала следует сменить джинсы на специальные рейтузы из драконьей кожи. В последний раз, когда это не было сделано, я не только порвал штаны, но и ходить потом недели две мог исключительно враскорячку. Кабинки для переодевания в музее, естественно, не было. Значит, и с этим мне надо было как-то выкрутиться, что я и сделал, нацепив на голову шапку-невидимку, которая помогла мне спокойно переодеться и не нарушить при этом никаких норм приличия.

Теперь оставалось самое элементарное. Поиски Серого в бесконечных лабиринтах Дома. Их я собирался осуществить при помощи хорошо знакомого мне клубка-искателя. Надо было лишь выбрать среди экспонатов какой-нибудь предмет, принадлежавший волку.

— Ну? — скептически поинтересовалась Прекрасная. — К чему привяжешь нитку на этот раз?

— К зубу! — уверенно объявил я, показывая Василисе старый ржавый нож, в рукоять которого, как точно знал, был вставлен один из зубов Серого.

— Неправильно! — перечеркнув все предпринятые мной усилия, объявила царевна. — Посмотри, какой это зуб?

— Кажется клык, — неуверенно ответил я.

— Сам ты клык! — обозвала меня наставница. — Зуб — молочный! В пасти у Серого был меньше года, а в рукоятке этой железяки он уже четыреста лет. Так к кому в таком случае поведет тебя клубок?

— К хозяину ножа! — честно признал я свою ошибку.

— Верно! Хорошо хоть это сообразил!

— Василиса, я прошу прощения… А если нет хозяина?

— Хозяин всегда есть. Даже если нож потеряли или забыли в чьем-то брюхе, аура владельца на нем все равно останется.

— А если нож новый? Если человек его только купил, что окажется сильнее: аура владельца или след кузнеца, который его ковал?

— Ты смотри! — удивилась Василиса. — Что, решил для разнообразия головой поработать? Ну давай, попробуй, пока не устанешь! — после чего, прекратив наконец-то меня подкалывать, Премудрая все-таки ответила по делу. — Аура творца — вещь очень мощная! Если создатель вложил в произведение душу, клубок еще долго будет вести тебя не к его формальному владельцу, а к тому, кому он обязан своим существованием. Со временем ситуация меняется, и тогда приходится пускать в ход формулу расчета основной принадлежности. Есть такая хитрая штука, но ты ее пока не поймешь!

— А мне и не надо! — сказал я дерзко. — Потому что сейчас до меня наконец-то дошло нечто гораздо более важное.

— Неужели?!

— Да уж. Представьте себе! Я теперь знаю, почему Иван признался в преступлении, которого не совершал!

— Что?! Ты опять за свое?! Ну-ка, рот закрыл и марш разбирать вон те коробки! Хочешь рыться в дерьме, нет проблем! Там как раз лежат образцы Индровых какашек.

— Нет проблем! Только имейте в виду, Иван понял, что Белку украли вы!

— Повтори!

Голос у Василисы вдруг сделался тягуче-вкрадчивым. Прекрасная больше не орала, а внимательно изучала меня, словно прикидывая, с какой стороны будет удобнее вцепиться мне в горло. Думаю, при желании у нее бы получилось. Я уже начал учиться разным боевым приемам, но день, когда у меня получится противостоять этой царевне-партизанке, еще явно не наступил. Однако так вышло, что моя собственная безопасность отступила сейчас на второй план. Гораздо важнее было, окажется ли истинным посетившее меня озарение.

— Вы, возможно, не знаете, — начал я, — но яйцо с Кощеевой смертью я нашел не где-нибудь, а в том самом спальнике, который вы сшили Ивану. Поскольку непосредственно перед этим мешок был у Дмитрия, мы с Барсом Мурзоевичем решили, что и яйцо туда положил именно он. Увы, когда довелось встретиться со Счастливчиком в следующий раз, он так быстро оказался без сознания, что не смог оправдаться. И тогда я привязал спальник к искателю, рассчитывая, что имущество Дома приведет меня прямо сюда. Но вместо этого мешок затащил меня в лес, где я столкнулся с Иваном. Мне показалось это вполне логичным, тем более что ваш бывший муж сразу признал в спальнике свою собственность. Опять же и вышитые на нем инициалы вполне совпадали. Однако на этом интерес Ивана к мешку кончился. А разве так должен повести себя человек, который знает, что в принадлежащей ему вещи содержится что-то сверхсекретное? По-моему, нет. Если бы яйцо спрятал я и после этого увидел, что кто-то таскает мой тайник по лесу, мне как минимум стало бы очень неспокойно. Иван же оставался абсолютно равнодушным к своему возможному разоблачению, из чего я делаю вывод, что он просто не чувствовал себя виноватым.

— Какого ж лешего он тогда признался? — снова начала терять терпение Прекрасная.

— Хороший вопрос! Мне рассказали, что это произошло в тот момент, когда Яга принесла в отряд потерянную мной Кощееву смерть, а Барс Мурзоевич в свою очередь поведал, что перед этим она находилась у Счастливчика.

— Ну и что? Иван запросто мог его повязать, но не брать на себя вину.

— Несомненно. Однако теперь-то он знал, кто на самом деле украл яйцо, а соответственно, и был причиной всех остальных бед.

— И кто же?

— Вы, Прекрасная! Ведь спальник, в котором было обнаружено яйцо, на самом деле направил искатель не к Ивану. Тот лишь числился его хозяином, но как вы сами сказали, если вещь новая, то аура ее создателя перебивает все остальное. Таким образом, Иван Иванович понял, что наша встреча с ним случайность, а на самом деле мешок вел меня к вам. Вы ведь в тот момент уже были на «той стороне». Где-то далеко, но были. И ваш бывший муж об этом догадывался. А кроме того, он помнил о вашей лютой ненависти к Кощею и вполне справедливо предположил, что как раз вы-то и могли легко подставить Бессмертного. Вам ведь и Белка-то не была нужна. Вы вообще не верили, что ее можно украсть. Зато после нападения на Дом у вас появился законный повод поквитаться с давним врагом, что вы и попытались сделать! Признавайтесь, Прекрасная! Правда, все было именно так?

Василиса не ответила. Резко развернувшись, она направилась к выходу из музея.

— Эй, Премудрая, вы куда? — окликнул я истинную преступницу и одним прыжком оказался у нее на пути.

К сожалению, скороходы позволяют только стремительно перемещаться, но никаких бойцовских навыков не добавляют. Поэтому уже через мгновение, получив жестокий удар в пах коленом, я лежал в груде коробок и искренне радовался тому, что в момент нападения царевны на мне были надеты драконьи штаны. Если бы не они, мой стон сейчас звучал бы как минимум на две октавы выше. Однако разлеживаться оказалось некогда. Надо было задержать Прекрасную.

Я выскочил из музея и бросился к выходу из Дома. Там мне повстречался Серый, который как раз выпроваживал за дверь очередной патруль.

— Василиса не проходила? — задыхаясь, спросил я у зверя.

— А в чем дело?!

— Это она украла Кощееву смерть!

— Ерунда! — не поверил волк.

Пришлось повторить все свои выкладки, и вот тогда-то все всерьез забеспокоились.

— Скорее к черному ходу! — скомандовал завхоз, и толпа патрульных кинулась по коридору.

Я в своих сапогах, естественно, оказался у двери первым, но не единственным. На посту у Перехода находился Хан, который как раз пропускал внутрь пришедшую с той стороны Арину Родионовну.

— Василиса не выходила? — накинулся я на старуху и егеря.

— Ты бы, милок, сперва поздоровался! — обиделась Баба-яга. — Вот и ходи к вам, таким грубиянам, в гости.

— После, Арина Родионовна. Пожалуйста! Где Василиса?

— Туда пошла! — сказал узбек, махнув рукой в глубь одного из коридоров.

Я бросился в указанном направлении, ругая себя последними словами за то, что самонадеянно не взял с собой искатель. Впрочем, уже у первой развилки стало ясно, что в этот раз получится обойтись и без клубка. Василису было слышно.

— Я не понимаю! Как ты вообще мог обо мне такое подумать?! — кричала она срывающимся от ярости голосом.

— Зато я о тебе хотя бы думаю! — с не меньшим накалом ответил Иван.

«Так вот куда ее понесло!» — с опозданием понял я.

Вопли бывших супругов доносились из-за дверцы чуланчика, который Дурак сделал местом своего добровольного заключения. Причем криком дело не ограничивалось. Судя по трясущейся двери и ходящим ходуном стенам, внутри шла самая настоящая битва.

— Урод! Придурок! Как ты смел?! — звенел голос Прекрасной, сопровождающийся звуками резких хлестких ударов. — Кто тебя вообще просил?!

— Да уж! Ты попросишь, какже?! Тоже мне, «мисс Независимость»!

— Ну конечно! А тебе подавай всю жизнь меня спасать!

— Хватит! Спас уже один раз! — орал доведенный до крайности Иван. — До сих пор не можешь мне простить, что не сама от Кощея вырвалась. Жаба!

— Чтоо-о-о?!

Дом вздрогнул. Похоже, кого-то уронили на пол.

— Ух ты! Какие знакомые звуки, — произнес за моей спиной голос Серого.

Я обернулся. Волк, а с ним чуть ли не половина сотрудников Общества толпились в узеньком коридоре.

— Как бы не поубивали они там друг друга, — озабоченно сказал Хан.

— Не убьют! — утешила его Арина Родионовна. — Милые бранятся — только тащатся! Верно я говорю, Серый?

— А то ж! Васька с Ванькой завсегда так! — оскалился в страшной улыбке завхоз. — Зато теперь хоть годик проживут душа в душу.

Между тем в чуланчике все вдруг затихло.

— Только тащатся, говорите?! А если она его там уже удушила?! — зло спросил я знатоков отношений между Дураком и Премудрой и решительно взялся за дверную ручку.

— Левушка, ты это… Не надо! — вдруг всполошилась Арина Родионовна, но было уже поздно, я заглянул в комнатку.

Увы, ничего особенного рассмотреть не удалось. Стоило моей голове показаться в дверном проеме, как сразу два кулака — один Ивана, а другой Василисы — стремительно рванулись мне навстречу. Удар подкинул меня в воздух и шмякнул о противоположную стену коридора.

— А ведь предупреждали тебя! — укоризненно произнес Серый.

— Лев, что они там делают? — испуганно поинтересовался Хан.

— Целуются! — ответил я и тихо сполз на пол.

Прошел час. Я с пакетом льда на лбу лежал на кухонном столе. Баба-яга готовила целебную мазь, чтобы свести расцветившие меня фингалы, а волк ассистировал ей, сообщая, какие из необходимых снадобий лежат в нашем буфете, а какие стоит поискать в холодильнике. Правда, бабку имеющийся в наличии ассортимент явно не устраивал.

— Что ж вы за защитники такие?! — ругалась она. — Свежей разрыв-травы и то не имеете. А если у вас в птичнике каганы сцепятся, чем разгонять будете, а?!

— Ну так тебя ж зовут в Общество, — отвечал Серый. — Вот и соглашайся. Заодно со всякими травками-муравками дело поправишь.

— А избушку куда девать? Опять одну-одинешеньку на «той стороне» бросить?! Нет уж! Дудки!

В комнату зашел Велес:

— Что, Серый, опять занимаешься агитацией? — спросил он каким-то непривычно веселым голосом.

— Ну так ведь какой кадр пропадает!

— Ничего! Не пропадет! — усмехнулся бог.

Впрочем, на «этой стороне» ничего божественного в шефе не имелось. Даже повернутое волшебной стороной кольцо не превращало Велеса в того древнего белобородого старца, которым он привиделся мне в нашу первую встречу. Теперь начальник казался состоятельным пожилым джентльменом, зашедшим провести часок-другой в свой любимый гольф-клуб. На нем были бриджи, заправленные в гольфы, светлая рубашка и пиджак в клеточку с замшевыми накладками на локтях.

— Друзья! — обратился бог богатства к Яге и Серому. — Вы не оставите меня ненадолго с нашим новоявленным детективом?

— Ты только смотри, недолго! — предупредила Арина Родионовна. — Мазь свежей наносить надо.

— Пять минут! — пообещал шеф, и старуха с волком покинули кухню.

Я попытался сесть. Мне показалось неудобным разговаривать с начальником лежа на столе. К тому же хотелось хоть немного сравняться с ним в росте. Велес, напротив, опустился на стул и уставился на меня легким жизнерадостным взглядом.

«Он что, в лотерею сегодня выиграл?!» — подумал я, пытаясь найти причину неожиданно хорошему расположению духа своего босса. Однако вскоре он сам помог решить эту загадку.

— Ну и что же мне с тобой, Лев, делать?! — с шутливым упреком поинтересовался бог. — Три месяца я выжидал, чтобы Иван пораскинул своими умными мозгами и перестал заниматься глупостями, а ты берешь и так не вовремя влезаешь в этот процесс.

— Так вы знали, что он невиновен?!

— Конечно! Мы с Ванькой знакомы уже около шестисот лет. Глупость он все еще сделать может, а пакость никогда.

— Почему же выкинули его с той стороны?

— А что мне оставалось? Взять его в бой и вселить сомнения и неуверенность во всех, кто должен будет на него положиться? Вспомни, как ты сам запаниковал, когда услышал, что к нам присоединится Змей Горыныч.

— Понимаю, — кивнул я, живо окунувшись в тогдашние малоприятные ощущения.

— Ну ничего! Все хорошо, что хорошо кончается. Дурак извинился, что стал прикрывать Премудрую. Премудрая извинилась, что не догадалась, о ком он заботится, и вместе они отправились в свой очередной медовый месяц.

— Хорошо, — порадовался я за вновь помирившихся супругов, но при этом искренне не понял: неужели сам Велес может зайти ко мне, чтобы сообщить новости об их семейных делах?

— Однако, — продолжил шеф, — перед тем как свалить, оба всячески уговаривали меня не исключать тебя из Общества.

— А вы собирались? — опешил я.

— Было дело, — признался Велес. — Уж больно с тобой хлопотно. Кроме того, это же Ванька с котом тебя в Рыцари Добра записали — не я.

— В смысле, я могу оказаться не рыцарем?

— Да нет. Насчет этого сомневаться не приходится. А чей ты воин — добра или зла — это еще предстоит выяснить.

«Ничего себе новость! — обалдел я. — Не хватало мне еще стать новым Кощеем или, к примеру, Дартом Вейдером!»

— Короче, живи пока среди нас. Учись. Набирайся ума-разума. Авось мы и сделаем из тебя настоящего защитника. Только очень прошу, прежде чем хвататься за самосек, привязывать что-то к клубку или обвинять кого-то в тяжких преступлениях… Советуйся! Идет?

— Идет! — пообещал я.

— Ну вот и договорились.

Велес встал и, насвистывая, пошел к двери.

— Шеф! — окликнул я его. — Но если и Василиса не виновата, кто же все-таки похитил Белку?

Бог замер на пороге кухни, а потом медленно, словно нехотя, обернулся.

— Не можешь пожить спокойно, да? — качая головой, спросил он. — Ладно! Отвечу! Но только чтобы ты со своим зудом не устроил еще одного преждевременного расследования. Смотри, я даже сам не знаю, в кого тебя превращу, если ты потом проболтаешься!

— Не проболтаюсь! — пообещал я.

— Тебе же будет лучше! — предупредил Велес. — Я ведь не просто так это ото всех скрываю. Ты ж понимаешь, беременным мамашкам нельзя волноваться!

— Не вопрос. А кто у нас беременный?

— Белка! Не догадался, что ли? Обычные грызуны на сносях полтора месяца маются. А нашей — волшебной — еще полгодика терпеть. Вот родит, тогда и получит по ушам за свои художества. Это ведь она сама себя похитила! Крышу ей снесло от долгого воздержания, вот и учудила.

— Не может быть!

— Запросто! Тебя же не удивляет, что Иван ради Василисы за тридевять земель ходил, а потом на Бессмертного с мечом кидался. Вот и эта дуреха ради любви расстаралась. А уж то, что из-за нее потом такая каша заварится, ей, конечно, и не снилось! Ну что, еще вопросы есть?

— Есть! — немедленно ответил я.

— Вот и хорошо, — усмехнулся Велес, когда у людей есть вопросы, они гораздо дольше остаются живыми и неуспокоенными.

С этими словами бог вышел за дверь.

ЭПИЛОГ

Ночь начиналась относительно неплохо. Молдаване, делающие соседям ремонт, еще вчера продолбили большинство дырок. Так что сегодня я проспал весь день не под страшный вой перфоратора, а всего-навсего под мерный гул циклевальной машины. Вода в кранах была чуть теплой, примерно такой же, как и батареи центрального отопления. Однако, учитывая, что за окном набежало почти минус тридцать, даже такую температуру можно было считать за счастье.

Машина тоже завелась с пол-оборота. Впрочем, с тех пор как я регулярно стал добавлять в бензин живую воду она вообще начала работать гораздо надежнее. Уже несколько раз я, забывшись, обгонял «мерседесы», а однажды невзначай сделал «бэху» с синими номерами и мигалками. Однако сейчас никакое лихачество было недопустимо. Мне надлежало ехать скромно, тихо, не устраивая состязаний с хозяевами жизни и не вступая в разборки с гаишниками. А все потому, что сегодня я первый раз официально выходил в свой первый патруль в составе одной из лучших команд Общества. Главой патруля был Иван, ведьмой-заговорщицей Василиса, егерем шел Алихан и, наконец, воином-стажером группы числился я — Лев Аркадьевич Бакланов, как оказалось, эсквайр.

Прежние патрули со Счастливчиком и Ханом были исключительно дневными. Да и подключался я к ребятам где-либо в городе, чтобы начальство, не ровен час, не узнало о том, что парни в нарушение правил берут меня с собой. Однако сегодняшний выход оказался настоящим, с полным ритуалом и списком обязанностей, которые я, как воин, должен был выполнять в нашей группе.

Ровно без пяти минут двенадцать, запарковавшись перед Домом, как всегда, порадовался еще одному маленькому чуду Общества. И летом, и зимой, и в будни, и по выходным около нашей штаб-квартиры находилось местечко для автомобилей защитников. Это было той редкой поблажкой, которую позволяла себе наша волшебная организация, предпочитающая контактировать с людьми в рамках законов реального мира. В остальном же даже старшины Общества старались не злоупотреблять магией в быту, хотя мне приходилось замечать, что та же Василиса частенько сразу же наливает себе в чашку кипяток, забыв хотя бы для вида включить перед этим чайник.

Я вошел в подъезд. Зданию явно пошло на пользу полугодичное пребывание здесь защитников. Запах нечистот улетучился, а в светильниках, наоборот, появились лампочки. Надписи на стенах иногда еще возникали, но потом сами собой растворялись. Правда, не сразу, чтобы не пугать юных любителей граффити, а постепенно — в течение двух-трех часов. Однако главным свидетельством присутствия сил добра в нашем подъезде мог считаться раз и навсегда починенный лифт.

Я шагнул в кабину и повернул кольцо. Лифт остался почти прежним, если не считать того, что на панели появилась еще пара кнопок. Мне была нужна верхняя. Мягкое нажатие — и через секунду я уже стоял на крыше нашего здания, где меня поджидали остальные патрульные.

— Волнуешься? — спросил Иван после того, как мы обменялись приветствиями.

— Да, в общем, нет! — признался я. — А должен?

— Тебе виднее, — улыбнулась Василиса.

Восстановление хрупкого, но все-таки мира в ее семье явно пошло на пользу как самой Прекрасной, так и ее характеру.

— Хан, ты взял наш подарок? — обратился Иван к егерю.

— А как же, Иван-ага, — ответил узбек, распахивая халат, под полой которого оказался ультрасовременный лук с хитрой формы углепластовой дугой, двойной тетивой и даже чем-то вроде оптического прицела.

— Поздравляем с первым патрулем! — торжественно произнес Иван, передавая мне это изумительно красивое и, несомненно, грозное оружие.

— Целься лучше, стреляй реже! — напутствовала Прекрасная и вручила колчан, полный длинных стрел.

— Спа… Спасибо! — выдавил я из себя прерывающимся от нахлынувших чувств голосом, таким неожиданно приятным сюрпризом оказался подарок моих коллег и друзей. — Потрясная вещь.

— Ты даже не знаешь насколько! — мечтательно произнесла Василиса. Со ста метров можно запросто всадить стрелу белке в глаз. Не нашей, конечно…

— И никакой другой! — нахмурившись, добавил Хан.

— Да уж, пожалуйста, — поддержал егеря Дурак. — Это оружие предназначено для других целей. Со временем ты, конечно, и мечом обучишься пользоваться. Ну а пока овладевай этим!

— Боюсь, это займет много времени, — признался я.

— Тогда не будем его терять, — усмехнулась царевна. — Начинай.

— Что начинать?

— Учиться!

— Прямо здесь? Тут ни мишени, ни щитов, чтобы я по случайности в кого не попал… Опять же стрела может с крыши улететь!

— Не волнуйся! — улыбнулся Иван. — Собственно, это нам и надо!

— Зачем?

— А как ты думаешь, — поинтересовалась Премудрая, — каким образом мы прокладываем маршрут в патруле? Или ты эту сказку не читал: «Пустил стрелу старший сын, и попала она на купеческий двор!»

— «Пустил стрелу средний сын! — продолжил цитату ее муж, — и попала она на боярский двор!»

— Пустил стрелу Лев Бакланов, — снова вступила Василиса, — и патруль Общества защиты волшебных животных с опозданием в десять минут все-таки приступил к своим обязанностям!

— Уже в одиннадцать! — заметил узбек, глянув на часы, и вся компания выжидающе уставилась на меня.

— Ну как скажете! — покачал я головой. — Но имейте в виду, если кого задену и меня посадят, это будет на вашей совести.

— В том-то и фокус, — объяснил Иван, пока я пристраивал стрелу на ложе, — кого не надо, ты точно не заденешь. Ну что, готов?

— Готов! — мои руки медленно натянули тетиву.

— Тогда… Огонь!

— Есть! — сказал я, но выстрелил почему-то не сразу.

Что-то произошло. Крыша, друзья, я сам — словом, все вокруг на мгновение словно перестало существовать. Остались лишь низкое, подсвеченное рыжеватым светом фонарей декабрьское небо, лук с наложенной на него стрелой и неведомо откуда возникшее чувство, что сейчас мне следует повернуться чуть правее, поднять оружие чуть повыше, еще немного подтянуть тетиву… и выстрелить!

— Видели? — откуда-то издалека донесся торжествующий голос Ивана. — Он почувствовал!

— Что почувствовал? — спросил я, медленно возвращаясь в реальный мир, но увидел только спины бегущих к лифту друзей.

— Эй, Лев! Догоняй! — крикнула Василиса. — Похоже, сегодня нам предстоит интересная ночка.

Однако теперь я и сам это знал. Улетевшая неведомо куда стрела звала, настаивала, требовала, чтобы я немедленно ее нашел, потому что где-то там, вдалеке, срочно требовались мы — бесстрашные защитники волшебных животных!

Примечания

1

Глузд (южнорусск., укр., бел.) — ум, память, рассудок. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Стивенсон Р. Вересковый мед. Шотландская баллада. Пер. С. Я. Маршака.

3

«Пинта», «Нинья», «Санта-Мария» — названия кораблей, на которых Колумб в 1492 г. открыл Америку.

4

Комар-пискун, или комар обыкновенный (лат.).

5

Ты сейчас в армии.

Отпуск за границей…

Дядя Сэм старается как может…

Теперь ты в армии! Охо-хох!

Теперь ты в армии…

Роб и Фредди Боланды.

Песня группы «Статус-кво». — Здесь и далее пер. с англ. автора.

6

Теперь ты помнишь, что говорил вербовщик:

Весь день можно ничего не делать и оставаться в постели…

Теперь ты в армии!

Охо-хох! Теперь ты в армии…

7

Сержант призывает: «Вставай и сражайся!»

8

Игра слов, kidnapper — похититель, дословно — похититель детей, eggnapper — похититель яиц (англ.).

Content

Александр Даган
ДЕЛО БЕЛКИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

ЭПИЛОГ

Примечания