Герман Гагарин

Засланец

Запах лжи.

Запах засады.

Запах измены.

Мой нос не обманешь. Ночные джунгли дышат в лицо гнилью, они охватывают поселок фосфоресцирующим кольцом. Черные пятна на их фоне – силуэты бараков и складов, строительных комбайнов и башен защитного периметра. Со стороны стройки несет битумом, а со стороны машинного двора – пылью и не успевшим остыть после адского дня железом. Но я все равно чую предательство. И этот смрад заставляет меня свирепеть.

Под сапогами хрустит гравий; улицы поселка пустынны в ночной час. Бесшумно проносятся в вышине крылатые создания, не имеющие ничего общего с птицами.

Не темно. Туманный сумрак течет по хаотично расположенным улицам, откатываясь волнами от редких фонарей. Над джунглями висит Корона – здешняя луна, щедро озаряющая этот погрязший в предательстве и лжи мирок золотистым светом.

Лежащий на боку цилиндр – командный центр колонии. Над ним темнеет диск антенны космической связи. У дверей стоит часовой из службы безопасности падишаха. На нем комбинезон цвета хаки, бронежилет, металлопластиковый шлем с поднятым забралом. В руках – автомат.

Увидев меня, часовой вытягивается по стойке «смирно». Он поджимает губы и не смотрит в мою сторону. Боец не смеет меня задерживать или задавать вопросы, ведь личный курьер падишаха волен поступать так, как велит ему долг. Личный курьер подотчетен лишь государю.

– Кто внутри? – спрашиваю, чтобы проанализировать реакцию часового.

– Только дежурные, – скороговоркой отвечает тот, и запах измены становится еще ощутимее.

– Открыть, – приказываю я.

Часовой проводит ладонью над замком, створки двери бесшумно разъезжаются в стороны.

Я вхожу в командный модуль. В тесном, заставленном разнообразной аппаратурой зале сильно накурено. Дежурная смена – лейтенант с бледным лицом и усталыми глазами, двое бритоголовых рядовых – сидит за мониторами, на которые выводятся данные радиолокационных станций и датчиков защитного периметра.

Колонисты могут спать спокойно, ничто не угрожает поселку. Не надвигается лавиной стая ночных хищников, не собирается рухнуть на бараки сбившийся с курса челночный корабль, метеоритные дожди тоже не предвидятся, равно как и вспышки на местном солнце.

Только все здесь отравлено метастазами предательства.

Моя миссия обречена, почти провалена.

Дежурные вскакивают, замирают, вытянувшись по стойке «смирно».

– Командир смены Веласкес, – спохватившись, представляется лейтенант. – За время дежурства происшествий не было.

– Вольно, – я прохожу мимо лейтенанта и рядовых. Стартовая капсула закрыта целлофаном, кто-то не раз прожигал темную пленку сигаретами. Я сбрасываю целлофан, запитываю пульт. Разворачивается голографический интерфейс. Краем глаза вижу, что дежурные продолжают стоять, на лицах их тревога, граничащая со страхом.

Открывается дверь рубки связи. На пороге – сам падишах Сципиона, Короны и Прилегающих Планет Джозеф Стаффорд. Рука об руку с государем Крыса – шеф службы безопасности, за ним – четверо гвардейцев в полной выкладке.

Я уже стою, повернувшись к ним лицом. Держу в обеих руках по пистолету.

Стаффорд отшатывается, будто я ударил его по холеному лицу. Шеф безопасности застывает, он понимает, что не успеет поднять пистолет. Гвардейцы тоже замирают, дула их автоматов смотрят в разные стороны.

Эти люди настолько уверены в своей абсолютной власти и безнаказанности, что моя прыть и готовность сражаться застают всех врасплох.

– Стоп! – сдавленно командует падишах.

– В призраков стрелять бесполезно, – говорю, отмечая, что дежурные тоже готовы взяться за оружие. – Ваши люди убедились в этом на собственном опыте.

На самом деле мне чудом удалось вырваться из-под обстрела; руины Сверчков в джунглях охранялись куда лучше, чем я мог предположить. Обкурившиеся опиатами головорезы Крысы поливали меня свинцом, но я, очевидно, или двоился, или троился в их глазах.

Падишах и шеф безопасности обмениваются молниеносными взглядами. Значит, наслышаны. Вот и славно.

– Опустите оружие! – приказывает Стаффорд. – Все!

Ему подчиняются. Еще бы, ведь он – царь и бог в этой солнечной системе.

– Мистер Эскобар, – говорит падишах. – Неужели вы недовольны оказанной вам честью? Такая головокружительная карьера: от простого ефрейтора до личного моего курьера…

Стаффорд хохотнул: ему понравился собственный каламбур, но подданные его не поддержали. Они слишком меня боялись.

– Призраки за чинами не гонятся, – говорю я.

Дурацкие, ничего не значащие слова, но мне нужно потянуть время. Миссия провалена – теперь это уже не ощущение, а реальность. Но с чего бы Стаффорд притащил свой жирный зад из столицы с золотыми минаретами в этот отдаленный аванпост? Что-то ему от меня нужно… Наверное, еще больше власти, еще больше могущества, еще больше информации. Впрочем, какая мне теперь разница? Миссия провалена, а следовательно, пришла пора вернуться на Землю.

– В призраков стрелять бесполезно, – говорит, оживляясь, Стаффорд; он пытается овладеть ситуацией. – Призраки за чинами не гонятся. Быть может, с призраками можно договориться? По-человечески? Нам только нужно знать, на кого ты работаешь…

– Призраки – не люди. И те, на кого я работаю, тоже, – отвечаю я, думая о том, что мне не позволят упаковаться в капсулу.

Что ж, тем хуже для них. Призраки могут стартовать и без капсулы.

И я позволяю пламени, дремлющему внутри меня, разгореться в полную силу. Я вижу, как вытягиваются лица падишаха и его подданных.

Да, зрелище не для слабонервных: обычный с виду человек, из плоти и крови, тускнеет, словно древняя видеозапись, покрывается мелкой рябью…

Крыса что-то кричит, указывая на меня. Гвардейцы стараются заслонить падишаха своими телами. Но все бесполезно.

Зал заливает яркий свет. Люди вскидывают руки в тщетной попытке защититься от испепеляющего жара…

Полностью поглотить энергию джантации может только капсула. Недаром я употребил все свое влияние, чтобы ее изготовили на местном заводе. Не ради своего удобства, а для безопасности этого городка предателей и лжецов.

А они вздумали ловить призрака голыми руками…

Глава 1

…Тень убили. Я должен выяснить, кто и зачем это сделал…

Ливень грохотал по широким, твердым, как жесть, листьям. Под тяжестью его струй листья давали крен, и тогда сверху обрушивались каскады воды. Не прошло и пяти минут, как она смыла с меня белесые комья квантового геля, и я остался совершенно голым.

Один. Ненастной ночью. В лесу. На большой луне под названием Дождь, которая обращалась вокруг газового гиганта Бриарей в системе желтой звезды, похожей на Солнце.

Холода я не боялся. Не боялся одиночества и ночного леса. Нужно было действовать. Для начала найти безопасное и, желательно, сухое место. Переждать ночь. А утром будет видно.

Я поднялся с четверенек. Мне было худо, голова кружилась, сердце галопировало, грозя разорвать грудь. От меня исходил пар, и если бы кто-то увидел со стороны окутанную дымкой фигуру, то непременно бы подумал, что это – привидение, неупокоенная душа.

Я и был призраком, пришельцем из другого мира.

В ушах все еще звучали голоса. Монотонно бубнили служители Лаборатории джантации, устраивая меня в стартовой капсуле. Старший агент Ник Брагинский – оперативный псевдоним Мрак – повторял инструктаж:

– Схрон под Левым Рогом. Не перепутай, Сайрус: под Левым, а не под Правым. На месте поймешь, что я имею в виду…

Слушая Брагинского, я глядел в ячеистый потолок, который медленно наливался сиреневым светом. Я готовился покинуть Землю, и, быть может, навсегда.

Вспышка. Мгновенный пространственный спазм. И вот я более чем в сорока пяти световых годах от Земли. В промозглой ночной чащобе чужого мира…

Я выставил перед собой руки и побрел, поминутно спотыкаясь, туда, где в стене леса виднелся багровый просвет. Под ноги подворачивались корни – мокрые, скользкие. Ветки так и норовили хлестнуть по глазам. Но я упрямо шел вперед и чувствовал, что с каждым шагом ко мне возвращаются силы.

Постепенный «перезапуск» организма – обычное следствие джанта. И если в первые тридцать минут чужая планета не убьет призрака, то в последующем он станет хозяином положения. Судя по ощущениям, мне оставалось не более четверти часа немощного состояния. Я молил Навигационную Карту помочь осилить эту четверть. Уберечь от рыскающих в мокром подлеске шерстней, приглушить вечный голод, терзающий бредунов, убрать с дороги стыдливца, настырного и беспощадного, будто уличный бандит в Тоннельном городе.

Лес поредел. Отдельные стволы, а не сплошная чаща. Временами мне казалось, что я все еще на Земле, изучаю мыслезаписи своих предшественников, формирую в сознании устойчивый образ того места, куда предстоит перенестись, прорвавшись сквозь ткань пространства. Мне чудилось, что лес – лишь изображение на снимке. Но потом морок отпускал, и я оказывался в объятиях влажного сумрака, который нельзя было запечатлеть. Его можно было лишь ощутить дыханием и кожей…

Я выбрался на опушку. Ливень только усилился, но сквозь его стеклянные заросли проглядывала равнина, залитая багровым светом. Пожар? Что может гореть в такой сырости? И в следующее мгновение понял, что: над пустошью восходил Бриарей. Свет планеты-гиганта лился из-за туч, смешиваясь со струями воды. И в этом неверном освещении я отчетливо разглядел две скалы, возвышающиеся над болотистой равниной, – будто рогатая тварь лезла из-под земли.

Под Левым Рогом Тень устроил схрон. Там была одежда и обувь горожанина, примитивное огнестрельное оружие, тесак-мачете, концентрированная пища… Ну и еще – личинки. Все – местное. Ведь призрак, будто новорожденный младенец, приходит в мир голым. В чужой ли мир, в свой ли – разницы нет. С собой он не может пронести ни единой песчинки. Только навыки, воспоминания и кошмарные сновидения.

Голым пришел я в этот мир, голым и уйду, забирая с собой только знание. И прежде всего, сведения о том, кто и зачем убил Дэна Крогиуса, оперативный псевдоним Тень.

Но сначала надо преодолеть полмили болотистой равнины, добраться до Левого Рога и вскрыть схрон. И сделать это лучше всего сейчас, не дожидаясь восхода местного солнца – звезды, которую на Земле называли Восемнадцатой Скорпиона.

Но путь оказался отрезан. Почти невидимые в багровом полумраке, на опушку выскочили двенадцать тварей, отдаленно напоминающих африканских гиен. Я почувствовал их гнилостный запах. Ночное зрение вернулось ко мне. Стали видны ходящие ходуном ребра, рыжая с подпалинами шерсть на боках, капающая с желтых клыков зеленоватая пена, нервно подрагивающие чешуйчатые хвосты. Это были шерстни. Они охотились стаями, стремительно загоняли добычу и торопливо рвали ее на куски, спеша насытиться, пока на запах крови не вышел стыдливец.

Четверть часа миновала, а значит, такая добыча, как я, шерстням не по зубам. Естественно, я не настолько самонадеян, чтобы ввязываться с ними в драку. Оступишься о предательский корень, потеряешь равновесие, и они мгновенно вцепятся в руки и ноги, повалят в гнилую лесную подстилку, вгрызутся в горло. А вот потягаться в скорости возможно. Ускорение – сверхчеловеческая способность, которой обладает каждый призрак. В восприятии шерстней я размажусь в серую полосу, они же для меня замрут как истуканы.

Я рванул с места, на бегу перемахнул через ближайшего хищника – тот прижал уши и зашипел. Я ссыпался с косогора, на котором стоял лес. Широкими прыжками помчался по равнине. Все это заняло у меня не более пяти секунд. Твари, наверное, и не поняли, куда это вдруг подевалась такая беззащитная с виду добыча. Я же мчался как ветер, разбрызгивая дождевые лужи, распугивая мелких земноводных и змей. Для всякого стороннего наблюдателя я был сейчас туманным вихрем, со свистом вспарывающим дождящую полумглу. Не человек – призрак!

Но вскоре пришлось сбавить темп. Во-первых, силы ко мне вернулись не полностью. Нынешний джант дался тяжелее, чем я рассчитывал. Во-вторых, твердая почва сменилась болотистой зыбью. Не хватало еще на полном ходу вляпаться в трясину. Сначала я перешел на нормальный бег, потом – на шаг.

Наконец, остановился, чтобы осмотреться.

Ливень ослабел. Свет Бриарея становился все ярче. Невидимый за тучами гигант неспешно выбирался из-за горизонта. Стена леса позади раздалась вширь, разбегаясь вправо и влево. А вот Рога ближе не стали…

Я потянул носом воздух. Пахло дождевой сыростью и болотной гнилью. Зверьем не пахло. Шерстни, видимо, не решились меня преследовать. Отправились на поиски менее прыткой добычи. Ну и правильно.

Внимательно глядя под ноги, я двинулся дальше. Почва с каждым шагом была все ненадежнее. Приходилось то и дело огибать заросшие ряской болотца. К счастью, притяжение Бриарея демаскировало трясину, заставляя ее подергиваться заметной рябью. Шаг за шагом я приноравливался к местности, а она – ко мне. Со временем моя ходьба сделалась монотонной. Я смог немного отвлечься и предаться посторонним мыслям. И мысли мои, само собой, обратились к Тени. Я вспомнил нашу с ним последнюю встречу. Тогда я впервые услышал о Дожде…

…Был жаркий декабрьский день. Стены Вертикалов источали зной. Смог достигал отметки в милю. Кондиционеры не справлялись – воздух, который они должны были охлаждать, не отличался от того, что снаружи.

Сначала мы с Тенью закатились в притон, где подавали холодные грезы. Но иллюзорные морозные просторы Гренландии в тот день почему-то не пошли. Они напомнили об одном ледяном мирке, где мне довелось шпионить. Цивилизация людей на Мерзлоте была сосредоточена на крохотном пятачке, отвоеванном у вечной зимы. Я три месяца проработал в забое на кобальтовой шахте, нажил мозоли, обморозился и облучился, пока не убедился окончательно, что ничего интересного для Земли я там не раскопаю.

Даром что Мерзлота обозначена на Навигационной Карте.

Выйдя из транса, я растолкал Дэна, показал грезодилеру жетон, чтобы тот не требовал платы, и потащил друга к себе.

Усадил Тень в свое любимое продавленное кресло, соорудил реальную, а не воображаемую выпивку с самым настоящим льдом, и мы наконец расслабились.

Мы болтали о пустяках, как вдруг Дэн заговорил о Дожде. Он рассказал массу удивительных вещей. Я слушал, затаив дыхание. Дэн утверждал, что Дождь – это не проклятая богами Мерзлота и даже не загнивающий Сципион. Во-первых, люди прижились на Дожде относительно благополучно. Промышленность, города, централизованное управление – пусть все это находилось на уровне тысячелетней давности, но тем не менее. Во-вторых, природа Дождя как будто была создана для человека. А в-третьих, имелись веские доводы в пользу того, что на Дожде давным-давно существовал региональный центр галактической империи Сверчков, поэтому луна Бриарея буквально кишела артефактами их цивилизации…

Суперы в Генезии чрезвычайно интересовались этим миром. Недаром они раз за разом отправляли на Дождь агента по прозвищу Тень. Ведь Крогиус был лучшим из нас. Он не только успешно внедрился в социум Дождя, он создал сеть связных и вплотную подобрался к верхушке местной бюрократии. В память врезались имена людей, с которыми Тени приходилось иметь дело. Бран Мышиный Катяшок – охотник на шерстней из лесных дикарей. Карр по прозвищу Ящер – торговец артефактами из города Котел-на-Реке. Рон Белл – сотрудник столичного Департамента Научной Информации…

Эти люди были разбросаны едва ли не по всей населенной части Дождя. Их еще нужно было найти. Пока я не знал, какую роль они играли в жизни Крогиуса. Это тоже предстояло выяснить…

Рядом что-то зашипело, мое тело среагировало само собой.

Прыжок в сторону, кувырок через голову, и вот я снова на ногах, готовый душить неведомого врага голыми руками.

Шипящее нечто походило на змею, выбирающуюся из норы. Я ждал, а оно все лезло и лезло – длинный блестящий гофрированный шланг с наконечником, напоминающим букет увядших роз. Сморщенные бутоны пульсировали, по очереди втягивая и выпуская воздух. Или уже не воздух? Во всяком случае, к запаху болотной зелени и прели добавились ароматы парфюма. Шланг-букет признаков агрессии не проявлял, но я поспешил убраться с его дороги, мало ли.

С этого мгновения я сосредоточенно продвигался вперед, гоня посторонние мысли прочь. Дождь – мир, под завязку набитый сюрпризами. Далеко не все из них приятные. Все-таки технологии Сверчков не были рассчитаны на человека. И как знать, может, эта «парфюмерия» для нас страшнее фосгена?

Ливень то стихал, то усиливался. Бриарей поднялся над горизонтом и потускнел. Стало темнее, хотя ночь катилась к рассвету. Оба Рога маячили совсем близко. По сухой местности я бы добрался до них в два счета, но здесь приходилось петлять и шарахаться от неведомой дряни, вылезающей из болота, и попробуй разбери – животное это, растение или наследие Сверчков.

Я добрался до Левого Рога, когда солнце уже простреливало болотистую низменность холодными утренними лучами. Скалы желтели, как слоновая кость. Левый Рог был с изъяном, широкие трещины покрывали его от кривой верхушки до основания. Если бы не пронизывающая сырость, карабкаться на него было бы сущим удовольствием.

Местность к северу от леса, в котором я начал путь, оказалась как на ладони. Я увидел, что болотистая равнина постепенно переходит в плоскогорье и что на северо-востоке плоскогорье рассекается волнистым лезвием реки. Река – это здорово! Если бы еще нашлось какое-нибудь плавсредство… Впрочем, сначала – схрон.

Схрон обнаружился у самого подножия в глубокой выемке. От дождевой воды его защищал скальный козырек. Замаскирован тайник был великолепно. Я узнал руку Тени: Дэн был мастером на такие дела. Поднатужась, я выволок из выемки пластиковый контейнер. Поколдовал с цифровым замком, поднял крышку.

Та-ак… карабин, патронташ, мачете, консервы. Бинокль. Рюкзак. А в рюкзаке…

Я недоуменно хмыкнул и почесал в мокром затылке. Вместо добротной амуниции охотника из пограничного городка в рюкзаке обнаружились какие-то лохмотья. Собственно – та же городская одежда, но рваная и на размер больше. Как будто ее украли или сняли с убитого. Второе – вернее.

Сидя голым задом на скользком валуне, я смотрел на тряпки, которые оставил Крогиус. Я не верил в небрежность Тени. Если он заложил в схрон эту рванину, значит, считал, что так нужно. В конце концов, это Дэн кое-чего добился на Дожде, а я здесь пока никто, и начинать мне придется с самой низкой социальной ступени, постепенно поднимаясь все выше и выше.

Я напялил тряпье, вскрыл первую подвернувшуюся под руку консервную банку. Внутри оказалось тушеное мясо с местным аналогом бобов. Не слишком вкусно, но питательно, что было главным в моем положении. Набив желудок, я попил дождевой воды, которая скопилась в углублении в камне. И приступил к самообразованию.

Личинки – кожистые кругляши, запакованные в белесые шелковые коконы, – хранились в специальном контейнере. Дэн называл его кладкой. Тень уверял, что личинки – продукт биотехнологий Сверчков. Как бы там ни было, эти создания – их можно было назвать симбионтами – обладали способностью запоминать и передавать информацию. Нужно было только, чтобы они оказались у человека в брюхе.

Один за другим, словно пилюли, я глотал кругляши, запивая их дождевой водой.

Ливень перешел в морось, а затем вдруг иссяк. Тучи отползли к востоку и сгрудились там, будто овцы. Исполинский шар Бриарея стал похож на обсосанный леденец. Солнце подкатилось к зениту. Стало пригревать. От камней повалил пар. А я все сидел, впитывая фрагменты памяти Дэна Крогиуса, и чужой мир с каждой минутой становился понятнее и ближе.

Гигант Бриарей здешние жители называли Жнецом. Эту обширную низменность – Роговым болотом. Саму луну горожане – жители Страны-под-Солнцем – именовали Дождем, а дикари из разных племен – то Мокретью, то Моросью, то Морошей. И еще некие скиллы, о которых Дэну мало что удалось узнать, величали ее Мзгой.

Я озирался, как человек, который только что проснулся: едва ли не каждая былинка на болоте получила свое имя, назначение и смысл. И когда в отдалении промчалась стая голенастых существ, взмахивающих громадными радужными крыльями, я не испытал ни малейшей тревоги, ведь стрекуны – всего лишь насекомые, питающиеся нектаром болотного багряника…

Через два часа пополудни я бодро шагал к реке. На поясе у меня болтался тесак. За плечами – рюкзак с провиантом и боеприпасами. Карабин висел на шее. Я шел, положив на него руки, немного разболтанной походкой обитателя западных лесов. Теперь я знал, что мне полагается выглядеть как дикарю из лесных людей и вести себя так же. В небольших городках все друг друга знали в лицо, только дикарей никто не считал.

Когда я вышел к реке, опять набежали тучи, и зарядил дождь. Пока еще мелкий. Эта планета с полным правом носила свое имя. Ливни, косохлесты, ситные, обложные, слепые, грибные, моросящие дожди шли здесь постоянно. А в периоды трехсуточных затмений, когда желтый диск Восемнадцатой Скорпиона скрывался за красно-бурым шаром Бриарея-Жнеца, вода с неба превращалась в снег. Но пока до скоротечной зимы было еще далеко.

Река вытекала из болотистой низменности, которую я пересек ночью. Мутно-желтые воды струились по каменистому руслу, разрезающему плоскогорье. Цепляясь за уступы, я взобрался на него и очутился на речном берегу. Ширина реки была не больше пяти метров, и у самого берега обнаружился еще один подарок Дэна – примитивная лодка, напоминающая индейскую пирогу.

Где подгребая единственным веслом, где отталкиваясь им от скалистых обрывов, я продолжил путь. Судя по карте, вниз по течению был небольшой город – последний форпост цивилизации в этом пустынном краю. Его обитатели не чурались общения с дикарями, которые приносили из пустошей и лесов разное зверье или же артефакты. Дэн считал, что большая часть этих находок – любопытные побрякушки, не больше. Могли же и у Сверчков быть какие-нибудь милые пустячки, сувениры, детские игрушки? Рядовые горожане такими вопросами не задавались. Они скупали артефакты у дикарей по дешевке, а потом втридорога продавали в большие города юга.

Агента Дэна Крогиуса интересовали не побрякушки. Он, как и все призраки, был нацелен на главное. Но главное здесь повсюду. Везде и нигде. Это гигантская мозаика, разбросанная временем, перемешанная с глиной, песком, вулканическим шлаком, останками животных, растительным перегноем и щедро политая ливнями. Чтобы собрать ее, тоже требовалось время. Много времени, которого у нас почти не было.

Я плыл, разглядывая обрывистые берега. Тоже ведь – артефакт! Только его не подберешь и не продашь на толкучке. Личинки, которые транслировали знания Тени, обострили мое зрение. В береговых обрывах я отчетливо различал геологические пласты древних эпох. Особенно впечатляла полоска метровой толщины, состоящая из бесчисленного множества микроскопических механизмов. Какая эпоха в миллионолетней истории цивилизации Сверчков их породила, оставалось только гадать. Ясно, что механизмов этих мириады. И служили они Сверчкам множество веков, пока их не вытеснило что-то более совершенное.

Щелкнул затвор.

Я схватился было за карабин, но вовремя одумался. Они стояли наверху, и им ничего не стоило сделать из меня решето.

– Суши весла! – скомандовал самый молодой из них, здоровенный парень с шеей борова и соответствующим интеллектом в сходящихся у переносицы глазенках.

– И грабли в гору! – добавил коренастый мужичина, в бороде которого хватало седины.

– Дык, если он грабли подымет, – рассудил третий, заметно припадающий на ногу, – его же течением унесет…

А их смазливая спутница кокетливо хихикнула.

– Не боись, не унесет, – заявил «боров».

Я не успел опомниться, как винтовка в руках молодчика рявкнула пару раз. Пирога вздрогнула, будто раненый зверь, и начала быстро заполняться водой.

– Стыдливец тебя заманай, Бор! – с укоризной проговорил хромой. – А ежели он у тебя потонет?

Но я, разумеется, не утонул. Да и глубина была невелика – по пояс. Подхватив рюкзак и карабин, я с проклятиями принялся взбираться по склону. Бор, которого я стал про себя называть Боровом, и остальные терпеливо поджидали меня. Кто же они такие? Городские охотники за артефактами? Дикари?

– Ой, какая штучка у тебя интересная! – воскликнула девушка и потянулась к футляру с биноклем, что висел у меня через плечо.

Седобородый крякнул:

– Мира…

– Ой, ну в самом деле, – продолжала кокетничать Мира. – Такая сумочка милая…

Я потянул футляр через голову. И правда – пусть побалуется. Надо же налаживать контакты с местным населением…

– А ты прыткий, я погляжу… – проговорил парень и вдруг с неожиданной для столь кабаньей наружности грацией скользнул ко мне.

Не успел я и руки поднять, как этот боров одним ударом отправил меня в нокаут.

Глава 2

Тень исчез с Навигационной Карты, будто тумблером щелкнули…

Пока Колченогий дремал, а Седобородый разводил бездымный костерок, Боров решил развлечься с девчонкой. Он сграбастал Миру в охапку, шумно и слюняво поцеловал в губы, потом зарылся лицом в ее воротник, словно собрался перегрызть девице сонную артерию.

Мира захихикала, попыталась освободиться, да не тут-то было. Тогда она кивнула в мою сторону:

– Погоди! Ну, Бор! Этот же смотрит!

Боров повернул ко мне красную, потную рожу:

– Пусть знает, кто на Морошке – мужчина.

Девица снова прыснула, затем ответила на поцелуй Борова. Ее маленькая ладонь легла на небритую, покрытую шрамами от оспы щеку Бора.

Я откинулся спиной на обжитый разноцветными лишайниками ствол дерева, – стало мягко, почти как на диване. Посмотрел вверх.

Тучи сочились ледяной моросью. Сквозь разрывы в сине-серой пелене виднелся полосатый бок Бриарея. Плыл по небу лучистый кристалл дальней луны под названием Снег. Поверхность Снега отражала девяносто девять процентов света местного солнца.

Сквозь толстую подстилку палой листвы ощущалось, как сотрясается земля, отзываясь на приливное воздействие Бриарея и дюжины его лун.

Седобородый развел костер. Протянул к огню грязные, мозолистые руки. Трубчатые волокна, извлеченные из-под коры путникового дерева, были сухи и сгорали моментально, превращаясь в дышащие жаром угли. Колченогий проснулся, с прищуром посмотрел на меня, поправил кобуру и передвинулся ближе к теплу. Боров попытался развязать кожаный корсет Миры, но все-таки получил отпор. Впрочем, девица куснула Бора за волосатое ухо, обещая тем самым, что в свое время он получит сполна удовольствия и ласки.

Смогли бы эти полудикие люди прикончить Тень?

Наверное.

Дождь не терпел неженок. Его обитатели привыкли сражаться, без разницы – друг с другом или же с дикой природой, они не терялись перед лицом любой опасности. Они не останавливаются ни перед чем на пути к цели.

Шерстни, бредуны, стыдливцы… Самый грозный хищник на Дожде – это человек, пришелец с далекой Земли.

– Бор, Мира! – позвал громким шепотом Седобородый. – Хорош обжиматься! Где клубни?

Боров с неохотой оставил девчонку в покое. Подошел к лежащим под деревом рюкзакам. Открыл свой, принялся в нем копаться. Достал потертую флягу, свинтил крышку и припал к горлышку. Долго остужал разгоряченное нутро, кряхтя и дергая кадыком. Мира в это время глядела почему-то на меня. На ее щеках горел стыдливый румянец, а в глазах блестели задорные искорки.

Утолив жажду, Боров выудил из рюкзака с десяток крупных, потрескавшихся от переизбытка влаги клубней, похожих на картофелины. Запустил их, посвистывая, словно это были авиабомбы, в костер. К нижним ветвям путникового дерева взметнулся рой искорок.

– Переправы на Быстривице больше нет, – сказал Колченогий, почесывая впалую грудь, – дадим крюка через Пылеглота.

– О как! – потер ладони Седобородый. – Давно не ходил тем путем-дорожкой.

– Да хорошо все там, спокойно, – ответил ему Колченогий. – Пылеглотов мы перерезали, как стрекунов.

– Хвастло! – проворчал сквозь зубы Боров. – Сам-то хром с тех пор… на охоту взять нельзя. Все зверье слышит твое шарканье.

– Так бодливый стрекун попался, – без обиды проговорил Колченогий. – Битый час наконечник из колена доставали. Повезло, что жертвенный камень был еще теплым. У Козевича нашелся хлебушек. Ребята раскрошили краюху во славу Молчаливым, так у меня кость и срослась. Криво-косо, правда, но в деревню вернулся на своих двух. А случись такое вдали от жертвенного камня? На Подлецах или в Зимоводске? Оттяпали бы ногу по самые яйца, и сдох бы давно. Никто не вспомнил бы, как меня зовут.

– Как тебя зовут? – на той же ноте спросил Седобородый.

– Стыдливец тебя заманай! – отозвался Колченогий.

– Ловчее надо быть, чтоб стрелы в ноги не втыкались, – заметил, вальяжно развалившись, Боров.

Седобородый и Колченогий посмотрели на него, как на таракана.

– Молод ты еще, Бор, – процедил Седобородый. – С бабами ловко у тебя выходит, этого не отнять.

– Повидал бы с наше, – согласился Колченогий, потирая раненое колено. – Не говорил бы почем зря.

– Я и не говорю почем зря, – Боров оскалился. – С пылеглотами не воевал, да. Руду дробил в то время для железноголовых. Потому что откупились мной и другими пацанами из деревни… И если бы мы сами не свалили с рудников, никто бы не почесался нам помочь. А с железноголовыми биться – это не то же самое, что с пылеглотами. И если кто-то желает мне укоротить язык… – Боров похлопал по голенищу сапога, за которым он хранил нож. – То пусть попробует. Я с радостью погляжу, как брызжечка станет разлетаться.

Седобородый сплюнул, но ничего не сказал. Мира, не встревавшая в мужские разговоры, выразительно поглядела на меня и сморщила носик. А Колченогий засуетился:

– Да чего уж ножами мериться? Мы ведь из одной деревни будем. Молчаливых только гневить! Братскую брызжечку лить нельзя в лесных землях… Сейчас клубни испекутся! Будем лопать!

– Вот и помалкивайте с набитыми ртами, – поставил точку Боров. Затем повернулся ко мне и спросил: – Ну, а ты чего? Скажешь что-нибудь?

Я молча глядел перед собой. Боров ткнул в мою сторону пальцем и посоветовал приятелям:

– Учитесь у Странного! Молчит и в ус не дует.

Мира вынула из рюкзака старую консервную банку, наполнила ее водой из фляги, подошла ко мне. Присела на корточки, поднесла банку к моим губам:

– Пей, Странный. У нас в воде никому не отказывают.

Вода была с привкусом железа. Я сделал осторожный глоток, всеми рецепторами пытаясь определить, есть ли в ней какие-то примеси.

Девчонка вдруг застыла. Вода полилась из банки мне за шиворот. Я отдернулся, а Мира вскочила, кинулась к Борову.

– Облачник! – выдохнула она.

Мужчины замолкли. В тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы и капелью, отчетливо послышался мерный рокот. В этом звуке не было ничего угрожающего. Словно ветер принес гул мегаполиса.

Но на Дожде нет мегаполисов.

Дикари не на шутку встревожились. Седобородый с Колченогим принялись засыпать костер палой листвой. Боров метнулся ко мне. Сел рядом, прислонился спиной к стволу. С другой стороны устроилась, поджав колени к подбородку, Мира.

Седобородый с Колченогим, покончив с костром, тоже кинулись к нам.

Я смотрел, как из-под подушки грязной, мокрой листвы силятся пробиться струйки дыма. Что за облачник? В отчетах Тени не было сказано ни слова о каких-либо облачниках. Зачем понадобилось маскировать почти прогоревший костер? Облачник чувствителен к тепловому излучению?

Рокот лился из зенита. Округлая тень накрыла путниковое дерево. Сквозь крону ничего не просматривалось, но облачник двинулся в сторону прогалины, где ветви не образовывали сплошной навес, и на несколько секунд закрыл туманное полушарие Бриарея.

Облачник походил на огромную медузу грязно-голубого цвета. Его полупрозрачная мантия пульсировала, со слюдянистых щупалец стекала слизь. Мне показалось, что на щупальцах висят, упеленатые слизью, точно мухи в паутине, какие-то животные.

Летающая медуза удалилась. Ее рокот слился с ворчанием далекого грома.

Что это – животное? Или левитирующий механоорганизм, продолжающий свое бесцельное существование, превратившийся в ловушку для крылатых тварей?

Когда-то на Земле экспериментировали с летающими гигантами. Созданные генными инженерами скатоподобные существа предполагалось использовать в качестве личного транспорта, а огромных китообразных животных – в качестве общественного. Но от затеи быстро отказались: полет – энергозатратное удовольствие. Геноморфам нужно было скармливать тонны корма, кроме того, они имели норов, капризничали, болели. А еще в кабинах и салонах, расположенных внутри их тел, несмотря на все ухищрения конструкторов, всегда стоял отвратительный запах.

– Дух Морошки, – глубокомысленно прогудел Седобородый; он смотрел в ту сторону, куда улетел облачник. Было не понять, о какой именно «морошке» речь – о мире или о погодном явлении.

Мне же вспомнился «шланг-букет», который я видел на болотах в первую ночь. Недаром цепочка рассуждений вела к искусственным видам, которых пруд пруди на сегодняшней Земле. Быть может, и Сверчки играли в Великую Генетическую Революцию. Давным-давно, до того, как в невысыхающие лужи этой большой луны ступила нога первых людей.

Впрочем, пока это лишь домыслы.

Колченогий раскопал листья, извлек из еще горячего пепелища клубни, раздал их друзьям. Мира взяла один и стала перебрасывать из ладони в ладонь, смешно округлив глаза.

– Хорошо, что ты, Странный, есть не хочешь, – сказал Колченогий, облизывая грязные пальцы. – А то тебе бы не хватило.

– Он все равно не стал бы есть нашу пищу, – заметила Мира.

– Еще чего! Как миленький бы ел и просил добавку, – Боров выхватил нож, приставил лезвие к моему горлу, – если бы мы ему еще один рот сделали.

– Да ну тебя, Бор, – Колченогий стряхнул с пальцев прилипшую шелуху. – Вдруг Дед захочет принять его в деревню? Странный – парень крепкий. Дед может поселить его с нашими. Жену Странному найдет. Вот, например, Миру!

Седобородый хмыкнул. Мира зарделась.

Боров поплевал на кулак, которым он отправил меня в нокаут возле реки.

– Тогда уж лучше прикончить его прямо сейчас…

Сказав это, Боров удалился за кусты.

– Пора выдвигаться, что ли… – пробормотал Седобородый.

Колченогий подошел ко мне.

– Ну что? Силы найдутся на прогулку? Руки не омертвели еще?

Нет, с руками все было в порядке. Я бы мог в любой момент освободиться от веревок. Во всяком случае, мне так казалось.

– Может, отлить надо или еще чего?.. – продолжал участливо интересоваться Колченогий.

Нет, тут тоже было все в порядке.

– Тогда пошли, – Колченогий вцепился мне в предплечье твердыми, будто вылитыми из железа пальцами. Рванул вверх. Я поднялся на ноги, притворяясь неуклюжим мешком с навозом.

И мы пошли.

По незаметной даже мне тропке, мимо колючих кустарников, среди ветвей которых клацали клешнями отравивцы – насекомые, похожие на богомолов полуметровой длины. Несколько раз мы обходили скалистые балки, на дне которых бурлила вода. Один раз едва не влетели в засыпанный листвой омут. Палка Колченогого, которую он использовал вместо трости, а заодно прощупывал ею путь, беззвучно ушла в глубину. Колченогий пошатнулся, но устоял. Пробурчал малопонятные мне ругательства. То, что я принял за кочку, облепленную гнилыми листьями, расправило крылья и взлетело в пасмурное небо. На том месте, где сидело существо, осталась лунка, и в ней виднелось черное зеркало стоячей воды.

А потом седые тучи заслонили Бриарей. Гром, до этого звучавший в отдалении, вдруг расколол небеса над нашими головами. Хлынул ливень, да с такой силой, что среди деревьев возникли клубы водяной пыли.

Аборигены упрямо шли дальше, среди упругих дождевых струй они ощущали себя словно рыбы в воде. А мне было тяжеловато. Я понял, что чувство направления мне отказывает. Начинало казаться, будто мы ходим по кругу, ведь все вокруг стало одинаковым, расплывчатым, серым.

Из клубов водяной пыли донеслось невразумительное бормотание. Поначалу я думал, что это Колченогий продолжает крыть все на свете, а потом до меня дошло. И сразу стало жарко, словно я находился не в сердце ледяного ливня, а в горячей сауне.

Бредун!

Мира повернулась ко мне, она хотела что-то сказать… Мокрые пряди волос падали на посиневшее от холода лицо, но глаза ее были полны огня.

Стена воды разверзлась, из-за завесы тяжелых струй наперерез нам метнулось что-то серое, кожистое, безобразное… Этот живой снаряд мчал на Миру.

Капли воды замедлили падение, клубы пыли замерли, точно грубые мазки масляной краски на полотне. Колченогий остановился на одной ноге. На лице повернувшегося ко мне вполоборота Борова застыло злобное выражение.

Тварь была на расстоянии вытянутой руки от Миры. Перепончатые крылья расправлены, пасть раззявлена, зубы сверкали, точно выточены из хромированной стали, на глаза опущены вторые прозрачные веки. Бредун, эта мерзкая помесь рептилии и демона, уже приготовился вцепиться в жертву, а затем с девчонкой в когтях рвануть в низкие небеса.

Я пихнул Миру плечом. Мы врезались в Борова, повалились втроем в раскисшую грязь, подняв тучу медленных и неповоротливых брызг.

Струи хлынули с прежним напором. Зашумело, взорвалось раскатами грома. Я успел увидеть, как мелькнул в серой мгле длинный сегментированный хвост. Послышалось торопливое горячечное бормотание.

Боров, само собой, ничего не понял. Выхватил нож, занес над моей головой. Он бы меня прикончил, потому что в тот миг я отходил от ускорения и не мог сопротивляться, но Колченогий спас мою шкуру, ударив по руке Борова палкой.

– Встать! Встать, скиллины дети! – просипел он. – Они всегда охотятся парой!

И в тот же миг за спиной Колченогого развернулись крылья. Удар чудовищной силы едва не переломил аборигена пополам. Колченогий выпучил глаза, взмахнул палкой, чудом не подровняв Борову рыло. В следующую секунду он взмыл в воздух: невидимый за пеленой ливня ящеродемон, кряхтя от тяжести, поднял Колченогого над деревьями.

– Жижонка! – выкрикнул Боров, что на местном диалекте означало «дерьмо».

Но полоумное бормотание послышалось справа, снова затрепетали адские крылья. Это был второй обещанный Колченогим бредун.

В поле зрения появился Седобородый: в руках у него были два револьвера с длинными стволами. Обернувшись, он быстро нашел цель. Один револьвер перхнул холостым щелчком. Из ствола второго ударил факел огня.

Бредун меньших размеров, чем первый, проскочил между нами, зацепив Седобородого крылом. Подпрыгнул на кочке и взлетел. С треском проломился сквозь переплетение ветвей, нырнул в небеса.

Седобородый упал на спину. Я увидел, что борода у него больше не седая, а красно-черная. Ну конечно: кромка крыла у бредунов – все равно что пила.

– Диментий! – воскликнула Мира. – Дядька!

Она кинулась к Седобородому, упала рядом с ним на колени. Мы с Боровом поднялись на ноги – грязные, мокрые до нитки. Борову-то что? Его руки не были связаны за спиной. А вот мне пришлось на время прекратить изображать из себя простака. Но никто не обратил внимания, каким образом я оказался на своих двух.

А ливень тем временем пошел на убыль. Струи деградировали до редких, но крупных капель. Солнце заходило за Бриарей и теперь светило сквозь кромку его атмосферы, отчего все вокруг сделалось красным. Стало еще холоднее. Над раной Седобородого вился пар.

Я не удивился, когда дождевые капли стали чередоваться с хлопьями багряного снега. Зима пришла в этот мир, и длиться она будет три местных дня и ночи, а потом ее сменит такая же неожиданная и быстротечная весна.

Седобородый отстранил Миру и встал без посторонней помощи.

– Надо драть отсюда, – проговорил он, тряся окровавленной бородой. – Стыдливец!..

Только стыдливца нам сейчас не хватало. Я уже подумал о том, что стоит избавиться от веревок, когда Седобородый подозвал меня:

– Ну-ка, Странный! Дай обопрусь… – он навалился на плечо, пахнув на меня кровью и потом. – Почесали отсюда!

И мы пошли дальше. Снег сначала таял, затем под нашими ногами захлюпала кашица. На ветвях вскоре образовались пышные шапки, а между стволами покраснело. Снег же продолжал сыпать. Серые тучи плыли так низко, что задевали вершины деревьев. И где-то в вышине метался оставшийся без добычи бредун, которому метель была нипочем.

– Иди-иди, Странный, – шипел мне в ухо Седобородый, размахивая зажатым в свободной руке револьвером. – До Пылеглота – миля, рукой подать. Дотащишь, будет тебе уважение от Диментия. А к моему слову сам Дед прислушивается. Слово мое пригодится, когда деревня твою участь решать станет…

Идущий впереди Боров обернулся и с сомнением поглядел на Седобородого. Раненого по законам лесных племен полагалось бросить на откуп стыдливцу. Наверняка Боров прокручивал в немногочисленных извилинах варианты. Седобородый имеет авторитет в деревне – это плюс, Седобородый – дядя желанной Миры, это еще один плюс. У Седобородого в руке пистолет, это не плюс и не минус, это то, с чем надо считаться.

За нашими спинами раздался дробный перестук копыт. Мира оглушительно взвизгнула. Бредун, все высматривавший, как бы спикировать нам на головы, поспешил убраться. На Дожде вершину пищевой цепи занимали не бредуны.

– Не оборачивайся! – посоветовал Седобородый. – Вот видишь – розовеет впереди? Еще немного… К Пылеглотам стыдливец не подойдет. Пылеглотов берегут Молчаливые.

Я выбил револьвер Седобородого ногой, затем с полуоборота ударил локтем в рану на его груди. Бедолага закричал, завалился в снежную кашу. Мира опешила, такого поворота событий она не ожидала. Боров – тоже; впрочем, он сориентировался быстро: схватил девчонку за локоть и потащил в сторону розовеющих стен якобы безопасного Пылеглота. Я поспешил за ними.

– Дядька! Дядька! – Мира пыталась вырваться, но Боров держал ее цепко. – Убийцы! Жижори!

Мы продрались через кустарник черноцвета, с которого с целлофановым шелестом осыпалась листва. За стволами вечнозеленых берез виднелась поляна, загроможденная мегалитическими глыбами, скошенными в разные стороны арками и каплевидными полусферами.

Это были руины, принадлежащие исчезнувшей цивилизации Сверчков. Кусочек древнего мира, в котором царила странная на взгляд человека кособокая геометрия.

Зачавкала грязь. Нечто быстрое и тяжелое остановилось шагах в двадцати позади нас, за стеною из черноцвета. Страшно, по-бабски завопил Седобородый. Я знал, что перед тем, как сожрать жертву, стыдливец с ней забавляется, точно кошка с мышью. Но мы могли сбавить ход. Стыдливец больше одного человека за раз не подбирает. Таков страшный закон Дождя. Хотя определенная справедливость в нем имеется: ведь людей с Земли сюда никто не звал.

Вот и ближайшая арка. Она увита похожим на плющ красно-коричневым растением. А дальше – еще одна, и вместо земли под ногами – припорошенные снегом каменные плиты.

Снег продолжал падать, Седобородый все еще кричал и проклинал нас. Я старался договориться с совестью.

Боров с Мирой остановились под навесом – под широкой верхней частью арки. Обо тяжело дышали.

– Ну, иди! – заорал на девчонку Боров, выпучив красные глаза. – Иди! Спасай! – он сдернул с плеча карабин, сунул его цевьем Мире в ладони. – Или убей меня, если считаешь, что я поступил неверно! Или вот его убей! – Боров указал на меня пальцем.

– Диментий был мне вместо отца! – зарыдала Мира, потрясая винтовкой. – За что вы так?..

– Всех бы стыдливец соком заплевал. Сама знаешь, – буркнул Боров. А затем подошел ко мне и потребовал: – Повернись! Живо! Прокляты, видно, мы из-за тебя…

Он перерезал веревки на моих руках. Пихнул между лопаток.

– Беги! Ступай!

Я обернулся. Наверное, на моем лице было удивление.

– Давай-давай, – поторопил Боров. – Беги через леса в свои странные края. А то ведь пристрелит.

Мира никого не могла пристрелить. Он плакала, прислонившись к арке и спрятав лицо в ладонях. Карабин валялся у ее ног.

Седобородый больше не кричал. Наигравшись, стыдливец принялся насыщать всю дюжину внешних желудков. Отсутствовало в земной биологии существо, с которым можно было сравнить самое мерзкое чудовище здешних лесов.

Я стал осматриваться. На вздымающихся навстречу снегопаду менгирах грубо вырезаны гротескные лица. Большие миндалевидные глаза… едва намеченные носы… узкие и прямые щели ртов. Эти художества принадлежали уже людям: первым поколениям поселенцев.

Древние камни располагались хаотически. По крайней мере, мне так показалось. Ни один не стоял прямо, каждый заваливался туда, куда ему хотелось.

Молчаливые – подсказали мне воспоминания Тени.

Когда-то здесь жило племя пылеглотов. От племени осталось только название, которым нарекли это место. И тусклые рисунки, нанесенные охрой на внутренней части кривых арок.

Я заметил, что среди плюща, обвивающего очередную арку, что-то шевелится. Что-то черное, маслянисто-блестящее…

Ага, а вот жертвенный камень, о котором я слышал от попутчиков. Кто-то тщательно очищал его от ползучей и вьющейся растительности. Из какого он минерала – мне не разобрать. Несомненно, очень твердый. Желтовато-розовый, с красными прожилками.

Идеальный круг с углублением посредине. В углублении поблескивает что-то металлическое.

Кормушка!.. Сейчас посмотрим, какие птицы к ней слетаются.

Я вернулся к Бору и Мире. Не обращая внимания на их гневные выкрики и жесты – они отгоняли меня, словно досадное насекомое, – подхватил рюкзак. Попался, кстати, рюкзак из схрона. Но он уже был настолько грязен и потрепан, что не отличался от хламья, которым пользовались дикари. Я нашел сухарь, остальное мне пока было не нужно.

– Ты чего удумал? – заревел Боров. – Проклятый! Уходи! – Он увидел, что я направляюсь к жертвенному камню, и вообще взбеленился: – Не смей гневить Молчаливых! Хватит бед на наши головы!

Он схватил меня за плечо. Крепкая, сильная лапа… Жалко было такую ломать. Поэтому я просто швырнул Борова через бедро. Быть может, такая демонстрация силы – непозволительная роскошь, но меня утомил этот самоуверенный болван.

– Тебе ведь не о чем просить у Молчаливых! – чуть не плача забубнил тот. – Ты даже не говоришь ничего…

Сухарь легко раскрошился. Я рассыпал крошки вокруг углубления в жертвенном камне. В углублении вскипела черная масса.

Действующий технологический узел Сверчков!

До этого момента я видел нечто подобное только в Лаборатории Джантации, ведь Навигационная Карта – единственный артефакт цивилизации Сверчков на Земле. Правда, Карта – нечто иное… Призраки и Карта – одно целое. Можно сказать, что мы и есть Навигационная Карта, мы ее живые эффекторы. Когда Тень погиб, пиктограмма, обозначающая его, исчезла с Карты, будто кто-то щелкнул тумблером…

Черная масса – это наниты. Крошечные механизмы, слой которых скрывается под почвой Дождя. Только в речных обрывах они были давно дохлые, а здесь – активные.

Накинулись на крошки, точно оголодали…

Боров поднялся. Прихрамывая, отступил к арке, из-за которой выглядывала Мира.

Наниты струились по жертвенному камню, образуя то спирали, то кольца. Потом гадание на кофейной гуще закончилось, наниты собрались в десяток тонких полупрозрачных башенок. Послышался шепот, и я невольно завертел головой: казалось, это говорят идолы. Молчаливые, но не молчащие…

Естественно, слов не разобрать.

Потом шепот стих. Наниты снова растеклись по камню, еще секунда-другая – и они исчезли в углублении.

Я повернулся к Борову.

– Я не проклят. Вы сами прогневили духов, встав у меня на пути. Благодарите Молчаливых за то, что они сегодня снисходительны к вам!

Бор и Мира смотрели на меня, выпучив глаза.

Прекрасно, немного чудес не помешает. «Странный заговорил! Он – избранник Молчаливых!» и тому подобная ерунда.

Пора было делать следующий ход.

Глава 3

Бран Мышиный Катяшок охотился на шерстней. Он помогал Тени…

Черная ночь сменилась красной. На лезвии серпа Жнеца набухла кровавая, быстро светлеющая капля. Солнце возвращалось. Кроны вечнозеленых берез, пробуждаясь от недолгой зимней спячки, стряхивали на тростниковые крыши деревенских домов розовые пласты подтаявшего снега.

Деревня стояла на сваях.

С десяток хижин, окруженных частоколом из плотно пригнанных заостренных бревен. В центре – общинный дом. У входа в него – парочка идолов: те же бревна, но покрытые прихотливой резьбой и украшенные пучками травы и разноцветных ленточек. Воды под сваями пока не было, но снег уже превращался в жидкую грязь. И в этой грязи с удовольствием возились полуголые ребятишки вперемешку с крохоборками – домашними животными, напоминающими морских свинок.

Взрослые жители деревни не разгуливали нагишом. Домотканые плащи перемежались со штанами и куртками явно фабричного производства. Поверх городской одежды дикари носили ожерелья из звериных зубов и ракушек. О своем родстве с землянами они не подозревали. Дикари были уверены, что произошли от местных Адама и Евы, в начале времен вылепленных Молчаливыми из пузырчатой глины.

Я, разумеется, не стану их разочаровывать. Для них я должен стать своим, ну или почти своим, пусть и слегка пришибленным. И впрямь как пришибленный, бродил я между сваями, ожидая решения своей участи. Деревенские в упор не замечали меня. Мира успела сбросить грязную походную одежку и облачиться в цветные тряпки, навертев вокруг шеи бусы. Я видел, как она что-то рассказывала подружкам, которые сбились вокруг нее пестрой стайкой. Время от времени Мира бросала в мою сторону ненавидящий взгляд.

Единственным человеком, который озаботился моей судьбой, был Боров. Велев мне ждать, он полез в общинный дом и застрял там на добрых два часа. Я уже начал подумывать, что не мешало бы куда-нибудь затиснуться и поспать минут тридцать, как вдруг Боров высунулся из-за циновки, служившей дверью в общинном доме, и махнул рукой. Неспешно, блюдя достоинство, я поднялся по крепко сколоченной лестнице.

За циновкой оказалось тепло и светло. В очаге багровели угли. Бревенчатые стены были густо облеплены жуками-христофорами с крестообразными светящимися надкрыльями. По углам возвышались идолы – уменьшенные копии тех, что торчали у входа. Посреди стояло кресло, в котором восседал грузный старик. Длинные седые космы его пучками торчали в разные стороны, каждый пучок был схвачен металлическим кольцом тускло-серого цвета. Старик был облачен в хламиду, сплетенную словно бы из проволоки в разноцветной изоляции, в костистой руке он сжимал посох. Резная палка была украшена любопытным навершием; я сунулся поближе, чтобы его рассмотреть, но Боров стиснул мое плечо и прошипел:

– Да садись же ты…

Я послушно опустился на циновку у ног вождя.

Старик с посохом уставился на меня водянистыми глазами.

– Вот человек, которого мы поймали в Беспутной реке, Дед! – доложил Боров, оставаясь на ногах. – Парень крепкий, хотя и с придурью…

– Это он убил Диментия? – скрипучим, как несмазанное железо, голосом осведомился вождь.

– Диментия убил стыдливец, – уточнил я.

Боров чувствительно пнул меня под ребра.

– Пусть остается, – решил вождь. – Вчера шерстни загрызли мужа нашей знахарки, теперь его заменит Странный.

– Справедливо рассудил, Дед! – похвалил Боров вождя, словно тот нуждался в его одобрении.

Вождь пробурчал нечто невразумительное.

Боров мотнул башкой, мол, аудиенция окончена.

Слегка ошеломленный столь стремительным решением своей судьбы, я поднялся, поклонился вождю и вышел из общинного дома. Мое появление на улице привлекло всеобщее внимание. Деревенские, от мала до велика, побросали свои дела и принялись меня разглядывать, будто впервые увидели. Даром что до этого я два часа маячил у всех на виду. Раньше для деревенских я не существовал, а теперь по каким-то известным только им признакам стал своим.

– Знахарка живет за воротами, – сказал Боров, спрыгивая в подтаявший снег. – На отшибе, как и полагается скилле…

Он пихнул меня в плечо. Под беззастенчивыми взглядами дикарей я поплелся к воротам.

К дому… К жене… К скилле…

Личинки Тени одарили меня скудными знаниями об этом загадочном племени, обитающем далеко на юге, где громадное полушарие Жнеца торчит неподвижно над горизонтом. Известно было только, что скиллы – очень странный народ, не похожий на остальных, но в чем именно заключается эта странность, личинки умалчивали. И вот теперь мне предстоит жить с женщиной из скилл под одной тростниковой крышей. Что ж, хороший повод пополнить банк информации в собственной голове…

Я вышел за ворота. Два стражника с дробовиками наперевес не спросили меня, куда и зачем я иду. Их не интересовали выходящие. Идет человек, значит, надо.

Лес подступал к частоколу почти вплотную. Кругом громоздились сугробы, так что я не сразу разглядел хижину на отшибе. Жилище знахарки было гораздо ниже деревенских построек. И вела в него всего-то пара кривых ступенек. Я отогнул циновку, заглянул внутрь.

– Эй, хозяйка! Есть кто дома?

Никто не отозвался. В хижине было сумрачно. Утренний багрянец, разбавленный вялым снегопадом, едва сочился через узкое окошко в противоположной стене. Вся утварь в доме состояла из висящего на крюке над очагом закопченного котелка, циновок, как попало накиданных, и глиняных горшков, растолканных по углам. Знахарка жила небогато. Но даже не в этом дело – не чувствовалось в доме женской руки. И жилого духа не ощущалось. Как только терпел такое безобразие покойный супруг? Не сам ли кинулся в пасть шерстням? От неуюта родного очага…

Одежда на мне не просыхала несколько дней кряду. Сначала ливни, потом снегопад. Призраки готовы ко всему, но они тоже на какую-то часть люди. Мне до смерти захотелось под крышу. Скинуть проклятую рванину, раскочегарить камелек, чтобы в этом сарае сделалось хоть чуточку теплее, напиться кипятку, а еще лучше – мясного бульона.

Не дожидаясь приглашения, я поднялся в хижину. Заглянул в котелок, понюхал. Едой варево не пахло, скорее всего, это был какой-то лекарственный отвар. Ладно, со жратвой разберемся позже. Займемся пока обогревом жилища.

Я подул на угли. Они нехотя покраснели. Надо бы подкинуть дровишек, но в хижине ничего подходящего не нашлось. Это меня не смутило. Я снял с пояса тесак, выпрыгнул в снежно-розовую полумглу. У самой хижины росло путниковое дерево – верный товарищ в странствиях по здешним промозглым лесам. Стволы путникового дерева рыхлые, рубить их нужно аккуратно, чтобы не превратить в никчемную труху, но кое-какой опыт я уже приобрел.

Заготовка дров меня разогрела. Через полчаса я вернулся в хижину скиллы с целой охапкой аккуратно извлеченных из-под коры древесных волокон. Хозяйка оказалась дома. Едва переступив порог, я наткнулся на ее взгляд. Это не преувеличение – именно наткнулся. Скилла смотрела на меня круглыми глазами, обрамленными серым пушком. Мешковатая одежда не позволяла разглядеть фигуру. Кожа на лице и руках знахарки блестела, точно смазанная жиром. Из-под безобразного тюрбана, наверченного на вытянутой к затылку голове, торчали пряди то ли седеющих, то ли просто пегих волос. Но главное – взгляд! Я почти физически ощущал его давление.

Стараясь не делать резких движений, я положил охапку возле очага, над которым уже не было котелка с отваром. Подбросив дровишек в огонь, я сказал:

– Меня зовут… – я поперхнулся. – Странный… Это не имя, но…

– Тебя прислал Дед, – резко сказала скилла. Голос у нее был не мелодичнее скрежета железа по стеклу.

– Да, – отозвался я. – Сам бы я не пришел… Чужой я здесь…

Не знаю, что меня толкало на откровенность. Наверное, ее взгляд. Скилла смотрела прямо в душу, даже глубже – в самое сокровенное. Если здешняя контрразведка не пользуется услугами скилл, значит, в ней служат круглые идиоты.

Я принялся возиться с очагом, стараясь не смотреть на скиллу. Это мне удавалось с большим трудом. Взгляд знахарки притягивал, даже когда я поворачивался к ней спиной. И самое печальное, что под его воздействием меня неудержимо тянуло говорить. И не просто говорить, а выбалтывать то, что никому на этой луне знать не положено.

Нет, так дело не пойдет. Я выпрямился, посмотрел в совиные глаза скиллы, спросил нарочито резко:

– Как тебя зовут?

– Тина, – сказала она.

– Вот что, Тина, – проговорил я. – Вождь прислал меня в твой дом. Идти мне некуда. Сейчас я просто лягу спать. В любом месте, где укажешь.

– Ложись где хочешь, – отозвалась она.

– Даже рядом с тобой? – не удержался я от сарказма.

– Даже рядом со мной, – безразлично сказала Тина. – Тебя прислал Дед. Теперь ты мой муж.

Она тоже здесь чужая…

Как Тина оказалась в этих промозглых краях?

Похищена? Захвачена в бою? Отбита у работорговцев?

И почему личинки Тени ничего не сообщили о том, что скиллы – не люди? Не может быть, чтобы Дэн Крогиус об этом не знал!

– Я слышал, твоего прежнего мужа загрызли шерстни, – пробормотал я, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Бран был хорошим мужем, – ровным голосом произнесла скилла. – Лучше, чем Тарс Кривоглазый до него, и лучше, чем Сык Стрекун, который был до Тарса, и…

Она осеклась. Ушла в дальний угол, загремела посудой.

Я стоял с отвисшей челюстью, представляя длинную вереницу бывших мужей, исчезающую во тьме времен. И вдруг меня осенило.

– Бран? Бран Мышиный Катяшок?!

– Таким было его прозвище, – откликнулась Тина.

Бран Мышиный Катяшок, охотник на шерстней, он же – связной Тени в здешних лесах. Первая ниточка оборвалась…

Что-то твердое и горячее ткнулось мне в руки. Я машинально принял. Оказалось – миска с вареными клубнями, над которыми поднимался острый мясной дух…

Тина заснула сразу, а я долго лежал в полумраке, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной. Первая спокойная ночь, которую я провожу на Дожде. Не надо спать с карабином в руках и быть готовым в любое мгновение вступить в драку. Можно дрейфовать в полусне по реке памяти, перебирая лица, места, события… Брагинский, Крогиус, Суперы… Генезия, Сципион, Дождь… Призрак, соткавшийся из водяного смерча, – призрак призрака… Полный отчаяния и боли вопль Седобородого… Неразборчивый шепот Молчаливых… Ненавидящий взгляд Миры… Бесстрастные глаза Тины, ее звериная страсть, поглощающая без остатка…

Я проснулся на рассвете. Солнце еще не оторвалось от лезвия серпа Бриарея, но в воздухе ощущалось дыхание весны. Очаг давно погас. Я хотел было его растопить, но Тина показала жестом: не надо. Пришлось подчиниться. В ее облике не осталось ничего от той страстной самки, что накинулась на меня ночью, едва я прилег на циновку, покрытую шкурами шерстней. Теперь передо мной снова была скилла-знахарка, живущая на отшибе: мешковатый балахон, скрывающий стройное, нечеловечески гибкое и сильное тело, нелепый тюрбан на голове. Тина взяла горшок, наполненный вчерашним отваром, и ушла.

Мне хотелось есть, но прежде стоило вымыться. Я выскочил из хижины нагишом. Неподалеку была речушка – один из бесчисленных притоков Беспутной. Разбрызгивая пятками подтаявший снег, огибая деревья-трясуны, по весне истекающие жгучим соком, я в один миг домчался до водоема.

Речушка была узкой, кроны вечнозеленых берез и путниковых деревьев смыкались над ней. Темная вода неспешно струилась, обвивая затонувшие коряги черными жгутами водорослей. Потревоженная мной змея-нагайка сорвалась с куста и канула в лесную подстилку. Несколько земноводных, примостившихся на плоском валуне у воды, приподняли задние лапки и принялись быстро-быстро тереть их друг о друга. В воздухе поплыл нежный звук, похожий на стрекот земных кузнечиков.

Мне сразу вспомнился Экопарк – единственное место в Генезии, где можно побродить среди зелени и насладиться голосами живой природы. В Экопарк нас водили, когда мы были детьми. Но совсем не для того, чтобы юные призраки любовались реликтами вымирающей биосферы. Мы должны были проникнуться жалостью к нашему обреченному миру, чтобы потом направить все силы на поиски и завоевание планеты, пусть отдаленно, но похожей на Землю далекого прошлого.

Распугав «лягух», я прыгнул в ледяную воду. Речушка оказалась мелковата, но на дне обнаружилось твердое песчаное дно. Несколько минут я тер себя песочком, фыркая от наслаждения, нырял и плавал, потом выскочил на берег, прошелся колесом и бросился обратно к дому. Стадо крохоборок, которое пас босой мальчишка лет семи, с визгом бросилось врассыпную, когда я выбежал на полянку перед хижиной скиллы.

Оказывается, у нас гости…

Я едва не врезался в толпу дикарей. Они полукругом стояли позади хижины, внимая вождю. Старик картинно опирался на посох, навершие которого было обмотано, как я теперь разглядел, пулеметными лентами. Дед указывал сухим перстом на жилище знахарки и что-то быстро говорил. Речь вождя была энергична:

– …Знахарка признала Странного своим мужем! Он достоин пройти обряд посвящения и стать воином племени!

Каждое его слово сопровождалось воплями одобрения слушателей.

Ого! Какая честь!

Я проник в хижину, натянул дикарское тряпье. И только тогда присоединился к общему сборищу. Завидев меня, Дед заголосил тонким бабьим голосом. Деревенские все как один повернулись ко мне. В какое-то мгновение мне почудилось, что они на меня бросятся. Я отступил на несколько шагов, все-таки некоторые из них были вооружены…

– Не трясись, Странный, – сказал Боров, выдвигаясь из толпы соплеменников. – Пока ты носился голышом по лесу, этот старый бредун толкнул целую речь. Ты застал только ее завершение.

– А что это за обряд? – поинтересовался я на всякий случай.

Бор усмехнулся, но счел нужным пояснить:

– Когда у сопляков начинает вставать торчком, их посылают в лес за детенышем стреножника. Принес – стал воином. Не принес, но вернулся – через год посылают снова. Не принес и не вернулся – забывают, как звали.

Стреножник, стреножник… Я мысленно обратился к личинкам за справкой, но они не откликнулись. Пришлось спрашивать у Борова:

– А что это за зверь – стреножник?

– Увидишь, – отрезал Бор и отвернулся.

Ничего, решил я. Если уж подростки с ним справляются, то призраку сама Карта велела…

Дед гортанным возгласом приказал приступить к обряду. Меня обступили со всех сторон, схватили за руки и с торжественным пением повели в деревню.

Если честно, я ожидал утомительного ритуала с плясками до изнеможения и кривлянием шамана, но все произошло на удивление быстро. В присутствии всей деревни меня раздели, поставили на колени перед идолами у общинного дома, остро отточенным ножом выбрили на затылке волосы. После чего Дед собственноручно обмакнул пучок сухой травы в ритуальную чашу и вымазал меня кровью жертвенной крохоборки. Мазал он не как попало, а художественно, с вдохновением. Пока вождь творил, жители деревни танцевали и пели, призывая Молчаливых в свидетели, что обряд исполняется согласно ниспосланным установлениям. А я думал о том, что хорош буду в лесу – один, воняющий кровью. Живая приманка, да и только. Неизвестно, как обстоит с обонянием у стреножников, а вот для окрестных стыдливцев я стану лакомым кусочком.

Дед поднял руку. Пение и пляски прекратились. Вождь отступил на шаг, оглядел меня, как художник – завершенное полотно. Милостиво кивнул. Я поднялся с колен.

– Ступай в лес, Странный, и принеси детеныша стреножника! – воззвал ко мне Дед. – Тогда сможешь сидеть у костра воинов и получать свою долю общей добычи!

Он потряс посохом – пулеметные ленты глухо брякнули. Деревенские снова запели. На этот раз пение походило на вой. Оплакивают они меня, что ли? Превентивно, так сказать… Под это леденящее душу исполнение из общинного дома вышла Мира, одетая по-праздничному. Потупив взор, она спустилась по лесенке и протянула то, что держала на раскрытых ладонях.

Я взял этот странный предмет, напоминающий детскую погремушку, и, не зная, что с ним делать, высоко поднял над головой. Племя одобрительно взвыло. Дед поманил Бора и указал ему на меня. Боров вразвалочку приблизился, ткнул пальцем в «погремушку».

– Это манок, – пояснил он. – Если им легонько и одинаково потряхивать, детеныш стреножника сам вылезет из гнезда и пойдет за тобой. Ты, Странный, главное, не сбейся, а то манок услышит самка, и тогда тебе несдобровать.

– Как он хоть выглядит? – осведомился я. – И где его искать?

– Как выйдешь из деревни, поверни направо, – начал объяснять Бор, – так, чтоб речка была у тебя по левую руку… Дойдешь до Сухого лога, начинай трясти манком, как я сказал. Когда детеныш вылезет, ты сразу поймешь, что это он… А уж если покажется его мамаша – тем более!

Боров хохотнул и с размаху огрел меня по спине. Я едва устоял на ногах.

– Ты бы мне винтарь вернул, – пробурчал я.

Бор осклабился.

– Не положено, Странный, – сказал он. – Малые даже ножа с собой не берут.

Сам ты странный, подумал я… А ведь верно, странный он парень, этот Бор. Вроде дикарь, но речь местами напоминает городскую. Да и это покровительственно-пренебрежительное отношение к вождю… Может, все дело в том, что Боров работал на руднике, где и пообтесался? Не знаю… не знаю…

Я двинулся к воротам, толпа новоявленных соплеменников пошла следом. Мне хотелось увидеть скиллу. Мало ли, вдруг больше не доведется. Но ее не было среди провожатых. Наверное, бродит где-то по своим знахарским делам.

За околицей у выгребной ямы провожающие остановились, выкрикивая мне напутственные речи. Я сделал им ручкой, перемахнул через яму и углубился в лес.

Удивительно, всего полчаса назад я беззаботно бултыхался в здешней речушке, не ожидая подвоха со стороны леса, а теперь крадусь, прислушиваясь и принюхиваясь – не сидит ли под ближайшим кустом кровожадная зверюга. Как сказал древний философ, зло и добро – лишь качество наших намерений. Когда я кувыркался у речки, мои намерения оставались чистыми, а значит, и опасаться было нечего. Теперь же я крался по лесу, чтобы похитить детеныша у матери, кем бы она ни была, и, следовательно, опасался. Не лови, и не будешь пойманным…

Сухой лог я видел впервые, но сразу догадался, что это он.

Из ноздреватых пластов подтаявшего снега торчали раздутые, будто трупы, стволы путниковых деревьев. Сквозь прорехи в лопнувшей коре сыпалась труха. Зимы на Дожде скоротечны, и листва никогда не облетает полностью, но в Сухом логе ее давно не осталось. Граница между живым, шелестящим, стрекочущим, журчащим лесом и этой мертвой зоной была совершенно отчетливой, как будто кто-то очертил огненным перстом круг и запретил живым переступать его.

Хлюпая пятками по скользкой, расползающейся серо-коричневой жиже, которая покрывала Сухой лог от края до края, я осторожно проник на десяток шагов вглубь. Чувствовал я себя довольно глупо. Голый, разрисованный кровью невинного животного, с детской погремушкой в руке… Но мне позарез нужно было стать своим в деревне. Чтобы ни одна городская собака не усомнилась в моей социальной принадлежности, чтобы в глазах солдат на заставах Котла-на-Реке я выглядел полноценным дикарем-воином.

Я легонько встряхнул погремушкой-манком. В мертвенной тишине Сухого лога звук получился излишне громким, но отступать было некуда. И я зашагал дальше, несильно и ритмично потряхивая манком. При этом я не забывал поглядывать по сторонам. Через пятнадцать минут я достиг противоположного края лога. Ничего не произошло. Уж не подшутил ли надо мной Дед? Откуда я знаю, может, у него такое чувство юмора? Как бы там ни было, мне следовало продолжать игру. Я двинулся в обратный путь, понемногу забирая вправо. О ритмичности потряхивания погремушкой я уже не заботился.

И напрасно.

С треском раздвинулись сухие заросли, и на заслякощенную поляну выступил трехногий гигант. Задрав голову, я уставился на него. Не понять было, что передо мной: растение, животное или же механизм. Ни то, ни другое, ни третье. Конечности пятиметровой, не меньше, высоты были похожи на лишенные коры стволы путниковых деревьев: пульсирующие бледно-желтые волокна, словно мышцы, обвивали их сверху донизу. В нижней части конечности были связаны чем-то вроде ловчей сети, которая не мешала им свободно двигаться. Венчало стреножник утолщение, напоминающее перевернутую луковицу. Я стоял и смотрел, как зачарованный, на приближающееся чудовище.

Опасности я не ощущал. Мне было любопытно, как это создание сохраняет равновесие и ориентируется в пространстве. Никаких органов чувств у него не наблюдалось. Из ступора меня вывел шорох за спиной. Я оглянулся: крохотная копия трехногого гиганта появилась с противоположной стороны поляны.

Ага, вот и детеныш. Теперь его, значит, надо схватить и сбежать.

Я шагнул к детенышу, напрочь забыв о погремушке. Манок предательски затрещал. Детеныш стреножника неуверенно переступил всеми тремя ногами. Зато его мамаша отреагировала мгновенно. Один гигантский шаг – и сеть, которой она была «стреножена», захлестнула меня. Я выронил идиотскую погремушку, рванулся, но только запутался еще сильнее. Стреножник замер, присел на полусогнутых. Утолщение наверху булькнуло и раскрылось, словно устьице исполинского цветка. Из устьица выплеснулся пучок щупальцев.

«Малые даже ножа с собой не берут», – вспомнил я слова Бора. Что ж, кто ему мешал меня обмануть…

Щупальца, истекая зеленоватой слизью, закачались над моей макушкой.

– Кро авус корвус! – крикнул кто-то звонким голосом.

Вывернув шею, я посмотрел туда, откуда донеслись странные слова.

У опушки Сухого лога стояла знахарка. Совиные глаза ее светились в розоватом полумраке дня. Растопырив когтистые пальцы, Тина помахала ими над головой.

– Кро авус корвус! – повторила она.

Стреножник зашатался, затем просел, скособочился. Щупальца с хлюпаньем втянулись в луковицу. Ловчая сеть ослабла, и я выпал из нее, как куль.

Скилла подошла к стреножнику, почти нежно похлопала его по мускулистой конечности. И гигант отступил. Похрустывая сухими ветками, убрался с поляны и скрылся в зарослях мертвого леса.

– Вставай, Странный! – велела знахарка. – Бери детеныша и пойдем домой.

Глава 4

Тень был лучшим агентом Навигационной Карты…

В Генезии ливни – редкость. Днем кровавый шар Солнца висит в безоблачном небе, накаляя воздух. А ночью приходит ветер, который вместо прохлады приносит тучи радиоактивной пыли с опустошенных земель. Порой пыльные бури мчатся со скоростью глидера с форсированным движком, срывая все, что плохо закреплено, заметая ущелья улиц сухой поземкой.

Только безумец выйдет в такое время наружу. Да и в другие дни не каждый рискнет покинуть исполинские башни Вертикалов или подняться из Тоннельного города на поверхность. Нормальному и законопослушному гражданину нечего делать среди гор мусора, гниющего на улицах Генезии, – это прибежище опустившихся грезоманов, мутантов-нелегалов и прочих отбросов.

Я был в этих вонючих ущельях только один раз, когда проходил практику по выживанию в экстремальных условиях. Лучшего полигона и представить нельзя. После же я редко покидал родной город, если, конечно, не считать вылазки на другие планеты.

Земля – полумертвый мир. Ее природа окончательно отвернулась от человека.

Две мировые ядерные войны. Бессчетное количество пандемий. Отчаянные попытки спасти стремительно деградирующую биосферу, которые каждый раз приводили к еще более сокрушительным катастрофам. Последняя по времени попытка в официальных источниках именовалась ни больше ни меньше – Великой Генетической Революцией. На деле это означало насильственную перестройку человеческого генома.

Надо ли говорить, что подавляющее большинство направленных мутаций оказались летальными. Удачные результаты можно было пересчитать по пальцам. Мы, призраки, – один из них.

Призраков создали, чтобы они спасли цивилизацию землян.

В поисках выхода из тупика Суперы обратили свой взор в Космос. Не в ближний Космос, где кроме незначительной спутниковой группировки не было ничего сотворенного людьми, а в самый что ни на есть Дальний. Когда-то человеческий генотип уже пересек его бездны. Именно генотип, но не люди.

Это был великий проект, разработанный специалистами давно уже не существующей НАСА незадолго до Первой Ядерной. Проект опирался на уникальную находку, сделанную марсоходом «Кьюриосити» в кратере Гейла. Последующая пилотируемая экспедиция в обстановке строжайшей секретности доставила на Землю артефакт инопланетной цивилизации, который мы теперь именуем Навигационной Картой.

Crickets – Сверчки – так назвали создателей Навигационной Карты тогдашние американцы. Им удалось установить, что мерцающие пиктограммы обозначают звездные системы, где есть обитаемые планеты. Карта оказалась столь совершенной, что астрофизики без особого труда сопоставили ее со своими атласами звездного неба. Смысл другого ряда пиктограмм, как ни бились расшифровщики, так и остался неясным. Потребовался воистину нечеловеческий мозг Суперов, чтобы открыть их назначение, но это произошло много сотен лет спустя. Американцы же решили воспользоваться Навигационной Картой по-своему.

Так возник проект «Незваный Гость». Суть его заключалась в том, чтобы на борту сравнительно небольших межзвездных зондов, снабженных ионными двигателями, поместить автоматическую лабораторию-инкубатор, содержащую оплодотворенные яйцеклетки вида хомо сапиенс сапиенс. Предполагалось, что, достигнув пригодной для жизни планеты в системе одной из звезд, обозначенных на Навигационной Карте, зонд отстрелит посадочный модуль с инкубатором. В случае удачного приземления в инкубаторе начнется процесс деления клеток.

Этическая сторона проекта даже не обсуждалась. Будущие колонисты должны были получить большую часть необходимых для выживания знаний и навыков еще на эмбриональной стадии. Что с ними станется потом, зависело от множества неизвестных факторов. По существу – от самого Господа Бога. Если выживут, значит, в миллиардах миль от Солнечной системы появится еще один форпост человечества, а нет – значит, не судьба.

Впрочем, ни на Бога, ни на судьбу авторы проекта не уповали. «Незваный Гость» предусматривал «вторичный посев». На возвратной траектории зонд вновь должен был сблизиться с планетой и отправить на ее поверхность резервный инкубатор. Если я правильно понимаю, на Дожде благополучно приземлились и отработали программу обе лаборатории. Случай уникальный. Остальным потенциальным колониям повезло меньше. На некоторых планетах «посева» не было вовсе.

Проект «Незваный Гость» надорвал экономику древней страны США, которая взвалила на себя главное бремя по его осуществлению, и спровоцировал глобальный экономический кризис. Кризис привел к Первой Ядерной войне. И пошло-поехало. Очень скоро правительствам и ученым стало не до масштабных космических проектов. А спустя несколько поколений о «Незваном Госте» забыли вовсе.

Навигационная Карта попала в специальное хранилище, куда свезли наивысшие достижения человеческой культуры, которые уцелели после бомбежек и мародерства. Вспомнили о Карте только Суперы. Они же расшифровали смысл второго ряда пиктограмм. Оказалось, что это – генетический код существ, обладающих способностью мгновенно преодолевать межзвездные расстояния.

Суперы не могли упустить такую возможность. Но они решили, что на Земле и своих чудовищ достаточно, чтобы бесконтрольно размножать еще и инопланетных. В результате множества сложнейших экспериментов появились призраки: на девяносто процентов люди, на десять – инопланетяне. Не исключено, что носители генов самих Сверчков.

Нас растили, воспитывали, тренировали ради одной цели. И, достигнув зрелости, мы служили ей, не жалея жизни. На чужих планетах погибли многие из нас. Агент Стив Заспа по прозвищу Смог был застрелен личной охраной императора Нью-Либерии. Милен Ли, черноокая красавица Мгла, утонула в океане Креаты, она почему-то не смогла джантироваться на Землю. Тень, он же Дэн Крогиус, лучший посланник Карты, окончил дни здесь, на Дожде. Убежден, что его убили. Гибель от нелепой случайности не для Тени… Не такой он призрак… Был…

– Отрубаи!

Этот звериный рев я узнал даже во сне.

По-прежнему гремел ливень, но стало светлее. В проеме двери торчала голова Бора, глаза его были налиты кровью.

– Дрыхнешь, Странный! – заорал он. – Вставай! Сюда идут отрубаи!

Я рывком поднялся с циновки. Тины рядом не было. Куда она запропастилась? Спряталась?..

Личинки подсказали мне, что племя отрубаев промышляло работорговлей, нападая на соседние деревни и уводя их жителей на продажу в приграничные города. Разумеется, только тех, кто не сумел отбиться.

Боров посторонился. Я выбрался наружу.

Зима кончилась. Лес прямо на глазах наливался свежей зеленью. Стрекуны перепархивали с одного куста багряника на другой, впиваясь длинными хоботками в алые соцветия. В глубине чащи мелькали зеленые пятнышки христофоров. Идиллия…

Идиллию портила суматоха, царившая вокруг. У ворот топтались человек сорок деревенских мужиков, вооруженных кто карабинами, кто дробовиками, кто револьверами, а кто луками да копьями. Верховодил Боров. Он стоял подбоченясь перед этим кривым-косым строем и орал:

– Пластуны застукали их у Сухого лога… Всего насчитали четыре руки отрубаев, но в лесу могут еще загонщики хорониться. Глядеть у меня в оба, чтоб ни одна тварь не проскочила… Айда, братва!

Вояки нестройно потянулись по еле заметной тропке. Проходя мимо, Бор сунул мне карабин из схрона и патронташ.

– Давай, Странный, – буркнул он, – покажи, что ты умеешь… – и спорым шагом кинулся догонять колонну. Было в нем что-то, чего я не понимал, то ли изъян какой-то, то ли секрет… Непростой он парень, хоть и прикидывается. И тогда, у реки, неспроста он накинулся на меня со своими пудовыми кулаками. Сделал вид, что приревновал Миру ко мне, а на самом деле причина была другая. Но какая? Жаль, нет у меня пока к нему ключика, а не мешало бы подобрать…

Но в следующие несколько часов мне стало не до ключиков и секретов. Бестолковое воинство Борова не успело развернуть боевые порядки, когда нарвалось на передовой дозор отрубаев.

М-да, деревенские пластуны сильно приуменьшили численность противника. А может, просто не умели считать больше, чем до двадцати.

Отрубаи вывалили из сырых зарослей: огромные, полуголые, покрытые татуировками. Я не успел глазом моргнуть, как деревенскому парню, шедшему справа от меня, раскроили череп томагавком. Бедняга и охнуть не успел. Впрочем, его убийца не зажился на этом свете. Карабин в моих руках коротко рявкнул. Дикарь с развороченной грудью улетел в кусты. Отравивцы, наблюдавшие за схваткой зелеными фасеточными глазами, ханжески сложили верхнюю пару лап, будто молились за упокой.

Слева коротко хакнули. Оборачиваться было некогда, я двинул прикладом наугад и попал. Отрубай завизжал, как недорезанная свинья. А в следующий момент мне стало по-настоящему туго. Дикари навалились со всех сторон. Я крутился волчком, палил из карабина, едва успевая перезаряжать, кроил черепа врагов прикладом. Несколько раз пришлось ускоряться. Нападающие замирали в самых причудливых позах, а я лавировал между мгновениями, сбивая дикарей, будто кегли. Но я понимал, что надолго меня не хватит.

Неожиданно случилась передышка. Отрубаи куда-то делись. Кроме тех, само собой, кто валялся в луже собственной крови. Лесные насекомые и мелкие животные уже во все глаза присматривались к нежданной поживе. С неба лило не переставая. По моему лицу стекала соленая влага, я отер лоб – кровь. И, кажется, моя…

Борову все-таки удалось собрать и перегруппировать поредевших защитников деревни. Вид они имели неважный. Грязные, оборванные, исполосованные острым железом. Некоторые еле держались на ногах.

Отрубаи тоже понесли урон. По меньшей мере тридцать из них выбыли из строя. Другой вопрос, сколько еще осталось в строю? И где они сейчас?

Вдруг со стороны деревни послышался дробный перестук, будто там часто-часто молотили палкой по жестяному корыту. Боров обернулся, изрыгнул какую-то малопонятную брань.

– Это пулемет! – крикнул он. – Нас обошли! За мной!

Боров бросился к деревне. Остальные поспешили за ним.

Мы вынырнули из волглых зарослей и с ходу врезались в осаждающих. Похоже, отрубаи рассчитывали застать жителей деревни врасплох, схватить тех, кто был послабее, и раствориться в лесу. Уверенные в своей безнаказанности, работорговцы не удосужились рассредоточиться и всей бандой нарвались на кинжальный огонь. Откуда им было знать, что в деревне есть пулемет?

Огонь вели с крыши общинного дома, самого высокого в деревне. Толстая труба плевалась яростным свинцом, а за полукруглым щитком скорчился единственный мужчина, который не принимал участия в нашей боевой вылазке.

Так вот для чего было нужно странное навершие дедовского посоха!

– Да здравствует вождь! – заорал Бор, могучим ударом ломая челюсть первому подвернувшемуся под руку работорговцу.

– Дед! Дед! Дед! – подхватили его клич защитники деревни, кромсая на куски деморализованных врагов.

Пулемет смолк. Отирая пот с морщинистого лба, старик величественно выпрямился.

Я опустил винтовку – стрелять уже было не в кого – и поплелся к хижине скиллы. К своему дому.

Циновка над входом была сорвана и втоптана в грязь. Рядом валялись черепки и какая-то тряпка, в которой я не сразу узнал тюрбан знахарки. Я заглянул в дом, позвал:

– Тина! Ты здесь?

Она не откликнулась.

Может, все еще прячется в лесу? Нет, я уже чувствовал, что это не так. Назначенной мне в жены скиллы здесь больше нет.

Тина далеко, и искать ее бесполезно.

От этой мысли меня прошил озноб. Все течет и изменяется на Дожде. Очень быстро, стремительно и неожиданно…

И в следующий миг я ускорился. Не потому, что мне угрожала опасность, избежать которой можно было, лишь применив сверхспособность призрака. Вместо пощечины самому себе. Вместо ведра воды на горячую, задетую томагавком, прошедшим вскользь, голову.

У тебя здесь работа, засланец. Никогда об этом не забывай…

Я вернулся в нормальное время. В какофонию голосов. В сумятицу, царящую после сражения. Люди, опьяненные адреналином, одурманенные яростью и страхом, носились перед частоколом, где роскошные травы были черны от кровавой росы. Я увидел, что тяжело раненных отрубаев добивают ударами копий или топоров. Для них деревенским было жаль даже пули. Тех дикарей, кто отделался легкими ранениями, поднимали на ноги и вели к ближайшим деревьям.

Я, как зевака, наблюдал под слабеющим дождем, что же будет дальше.

Отрубаев привязали к стволам. К пленникам подбежал деловитый мужичок в заляпанном кровью кожаном жилете, в его волосатой лапе поблескивал устрашающего вида нож. Каждому отрубаю – по одному тычку острием. Мужичок наносил не смертельные, но обильно кровоточащие раны. Отрубаи проклинали его на своем гортанном наречии, харкали и пытались извернуться, чтобы ударить палача головой или коленом. Но мужичок знал свое дело. В считаные секунды он подрезал каждого, затем дал отмашку наблюдавшим со стороны деревенским. Все потянулись к воротам, створки которых стали медленно сходиться.

– Чего стоишь? – окликнул меня Боров. – Хочешь со стыдливцем побрататься?

Пока еще издалека, но уже отчетливо доносился перестук. Самые страшные лесные монстры, распугивая конкурентов пожиже, вышли, чтобы поживиться свежатиной.

Я бросился следом за остальными к воротам.

Створки сошлись, опустился на скобы тяжелый, окованный железом засов. Толпа деревенских отступила к общинному дому. Возле меня снова возник Боров.

– Миру не видал? – спросил он хрипло.

– А ты Тину? – ответил вопросом на вопрос я.

Боров поиграл желваками.

– Ничего с этой ведьмой не сделается, – бросил, скривившись. Затем с нажимом повторил: – Ты Миру видел где-нибудь, кусок жижонки?

– Нет.

Он несколько секунд смотрел на меня, раздувая ноздри, точно силился понять, что означает это короткое слово. Потом кинулся, расталкивая людей, к Деду, стоящему на пороге общинного дома.

А за частоколом в это время стало происходить нечто ужасное. Отрубаи, брошенные на растерзание монстрам, заорали, запричитали, завыли… От тяжелой поступи стыдливцев задрожала земля. Я полагал, что таких крупных хищников не должно быть много на ограниченной территории: каждый из них патрулировал свои охотничьи угодья, переходя дорогу другому стыдливцу только для того, чтобы спариться. Но сейчас под частоколом собралась целая акулья стая. Я с удивлением обнаружил, что сторожевые башенки, расположенные по эту сторону ограждения, пусты. Как будто существовало табу даже на то, чтобы просто смотреть на нагоняющих страх чудищ.

Потом я понял, почему башенки пусты.

С той стороны частокола плеснули желто-зеленые струи. Ударило в нос запахом кислоты. Бревна ограждения, платформы сторожевых башен, землю под забором – все вмиг затянуло зловонным дымом. В лужах вскипела радужная пена. И хоть до площади перед общинным домом едкие брызги не долетали, жители деревни бросились кто куда: мужчины – под навесы, женщины и голопузые дети – в хижины.

Опьяневшим от крови стыдливцам было мало отрубаев. Они выплескивали пищеварительные соки из внешних желудков в надежде достать притаившуюся за бревенчатой стеной двуногую добычу. А затем они взялись испытывать частокол на прочность.

Мне стало не по себе. Призракам не чужд инстинкт самосохранения. Я поймал себя на том, что нервно поглаживаю ложе винтовки. Боров заметил мой жест.

– Хорошо стреляешь, Странный, – сказал он сквозь зубы. – Глядишь, выйдет из тебя толк.

Стыдливцы бесновались. Ограда трещала, бревна шатались, словно гнилые зубы. Створки ворот качнулись, заскрипели петли и засов. Что-то мелькнуло над частоколом: то ли заросшая щетиной насекомья лапа, то ли хвост.

Потом до монстров дошло, что ограду не одолеть. Судя по треску ветвей, часть из них решила вернуться на свою территорию. Оставшиеся стыдливцы сначала вяло грызлись друг с другом, стрекоча, словно цикады-переростки. Бой, очевидно, шел за самок, не успевших уйти в лес.

Минут через пятнадцать все стихло.

Дед поднялся на крышу общинного дома. Оттуда он сообщил, что опасность миновала. Мужчины выбили из петель на воротах погнутый засов.

Весело у них здесь.

Дэн Крогиус скорее всего не скучал.

Я вышел за ворота. Перед частоколом не осталось ни одного тела, ни даже пятнышка крови. Только примятая трава и лужи дурнопахнущего, дымящегося секрета.

– Лес забрал то, что принадлежит ему, – сказал палач. – Духи леса насытились сполна.

Послышался голос Деда. Вождь говорил громко, растягивая от усталости гласные:

– Отрубаи поплатились за совершенное ими преступление. Лес наказывает любого за пролитую брызжечку. Мы живем по законам леса, и поэтому лес позволяет нам жить. Не беритесь за оружие без надобности. Не посягайте на чужую жизнь, и тогда никто не оставит вас на тропе встречать лютую смерть.

К Деду подбежал Боров. Заговорил что-то, понизив голос. Дед поджал тонкие губы и мотнул головой. Дед был не согласен. Боров стоял на своем. Продолжая что-то втолковывать вождю, он повернулся и указал на меня пальцем.

Дед глубоко вздохнул, затем снова покачал головой, на сей раз выражая не отрицание, а досаду. Подозвал меня.

– Бор сказал, что знахарку увели тоже, – начал он без вступления.

– Это так, Дед, – подтвердил я.

– Бор собирается гнаться за отрубаями, чтобы отбить Миру, – продолжил Дед. – Поможешь ему? Ведь у них твоя жена.

Вождь не приказывал и не просил. Наверное, в его власти было запретить авантюру, на которую его подбивал Боров. Но Дед позволил нам поступить так, как велит совесть и долг.

Эта странная, непозволительная для агента привязанность, которая возникла к знахарке за считаные дни, проведенные в деревне, заставила меня выдохнуть: «Помогу».

– Пусть будет так, – Дед приосанился, положил исполосованную синими венами руку Борову на плечо. – Если сами решили, то сами и ступайте. Помните, что лес любит храбрых, но губит дураков.

– Спасибо, Дед, – отозвался Боров. Он схватил меня за локоть и потащил к невзрачной на вид хижине. – Бери как можно больше патронов, никаких припасов не нужно. Только патроны!

Оказалось, что в хижине – арсенал. Конечно, запасы его были скудноваты: все огнестрельное оружие разобрали защитники деревни перед боем с отрубаями. В заросшем паутиной углу осталось лишь неприкаянное капсульное ружье с потрескавшимся прикладом. Никто на него не позарился.

Боров открыл ящик с патронами, и мы принялись набивать патронташи и карманы. Затем Боров подвел меня к идолам. Молчаливым было не принято отбивать поклоны. Никто не валялся перед идолами в грязи, вымаливая чудо. Боров уперся лбом в усатый и бородатый лик старца с широко распахнутыми глазами, обхватил бревно руками, похлопал по мокрым, склизким бокам, точно приятеля. В воспоминаниях Тени не было инструкций, как правильно совершать обряд. Поэтому я решил постоять в сторонке. Такой показной атеизм – конечно, плохо и подозрительно… но уж лучше бездействовать, чем наломать дров на глазах у всей деревни.

Впрочем, что возьмешь со Странного? Со Странного – и взятки гладки.

Время было дорого. Боров это понимал. Он оторвался от идола, поправил ремень винтовки и направился быстрым шагом к воротам. Я последовал за ним.

Мужчины деревни сурово смотрели на нас. Изредка звучали пожелания удачи. Никто не вызвался помочь. Скорее всего, один воин для племени был ценнее, чем дюжина взбалмошных Мир и нездешних Тин. Дед и так уступил, отпустив двух человек в погоню, быть может, за собственной смертью.

– Стыдливцы еще рядом, гляди в оба глаза, – сказал Боров, когда мы вышли за ворота.

Я не знал, чем могут помочь глаза, если за нами увяжется стыдливец. Но Боров решил продолжить:

– Клянись, что будешь молчать!

– Чего? – не понял я.

– Расскажу тебе кое-что. Но сначала поклянись духами Мороси, что никому не передашь ни слова из сказанного мной!

К счастью, на этот раз личинки беззвучно нашептали правильную формулу.

– Клянусь духами Мороси: Облачником, Стыдливцем и Огнежоркой, что никому ничего не расскажу, – пробубнил я без особого энтузиазма.

– Стыдливца можно убить! – выпалил Боров и тут же принялся озираться: не услышал ли кто. – Стыдливец хорошо видит, а чует добычу даже на другом конце леса, но его можно обмануть, – торопливо продолжил он. – Стыдливец на тебя бежит, а ты стоишь к нему лицом, не трусишь. Видишь – пенек? Вот когда до стыдливца будет, как до этого пенька, делаешь резко в сторону… – Боров прыгнул вбок, вскинул руку с зажатой в ней винтовкой. – Стреляешь в колено на передней лапе! Он заваливается… в панцире открывается щель, и в нее – еще раз! – Боров тряхнул винтовкой. – Понял?

Я почесал затылок, чтоб не показаться слишком умным. Мысленно же я анализировал предложенную тактику. Рациональное зерно в ней имелось. На первый взгляд все просто. Только не каждый способен проделать этот номер, хладнокровно глядя, как на тебя мчит лесная гадина. И еще – два метких выстрела… Без особой подготовки не обойтись.

– Жить захочешь – поймешь, – так прокомментировал мое молчание Боров.

Глава 5

Меня не покидала мысль, что Тени пришлось пройти каждой тропкой этого леса…

Боги дождливой луны были милостивы к нам: стыдливцев мы не встретили. Следы отрубаев поначалу виднелись отчетливо. Даже я – не охотник и не следопыт – легко находил нужный путь. Налетчики отступали, как стадо скота: торопливо, наплевав на осторожность. Они старались во что бы то ни стало убраться подальше от деревни Деда, причем как можно скорее. К полю битвы стягивались стыдливцы, деревенские добивали раненых, а эти мчались напролом, уводя в чащу пленниц. Время от времени среди следов, оставленных отрубайскими мокасинами, мелькал маленький, почти детский оттиск рубчатых подошв ботинок Миры. Следов Тины я не различал. Наверное, потому что знахарка, как и отрубаи, носила мокасины.

А потом хлынул ливень, превратив в считаные секунды дорожку под нашими ногами в кисель из бурой грязи.

Дальше меня вел Боров. Какое-то неведомое чутье позволяло ему находить правильный путь. Я мог только убеждаться постфактум, что налетчики прошли здесь до нас: то поломанная ветвь попадется, то прицепившийся к колючкам кустарников клочок шерсти с дикарских одежд.

Мы добрались до Быстривицы: бурной и грязной речонки с руслом в семь-восемь метров шириной. Спустились по глинистому склону к воде, уселись на циновке из свалявшегося тростника под навесом из торчащих наружу заскорузлых корней вечнозеленых берез.

Полминуты – на передых, а затем – вперед.

– Отрубаи спустились ниже и перешли реку на порогах, – пояснил Боров. – А мы перейдем здесь и настигнем сволочей на входе в Гнилой распадок.

– Ты знаешь, как пойдут отрубаи?

– Еще бы, – хмыкнул Боров. – Наши с ними не первый год воюют… Ты к чему это клонишь, Странный? – вдруг спохватился он. – Тут один тоже ошивался со странным видом. Как в морду получил, так сразу заговорил по-нашему…

– Кстати, – я поморщился. – А зачем бить-то было?

– Затем! – насупился Боров.

– Скажи толком, Бор!

Он нехотя пояснил:

– Если кто-то надел наши тряпки, это еще не значит, что он стал лесным человеком. Для железноголовых лесные люди – на одно лицо. Но мы-то своего отличим от чужака, пусть он хоть сто одежек из шкур напялит. Спрашивается, зачем чужаку выдавать себя за лесного человека? Учинить в городе железноголовых какую-то дрянь, чтоб вина пала на лесные племена? Заслан вынюхивать что-то? Потому и врезал для начала…

– Ну и что же ты думаешь обо мне теперь? – поинтересовался я.

Боров сплюнул, шмыгнул носом.

– Хорош отдыхать. Идти надо.

Мы выбрались под утихающий дождь. Грязно-желтый поток Быстривицы нес всяческий мусор и трупы мелких животных. Вокруг торчащих из воды ветвей и коряг бурлила пена. Я внутренне содрогнулся, представив, что сейчас придется влезть по пояс в эту дрянь. Но делать было нечего. Вперед так вперед.

– Что, похоже на жижонку? – оскалился Боров и шагнул в поток первым. Я поглядел, как он осторожно ступает, подняв винтовку над головой, затем сделал первый шаг в Быстривицу.

Под подошвой ощущалось топкое, ненадежное дно. Вода благодарно хлынула в ботинки.

Я поднял винтовку повыше и собрался сделать второй шаг, как вдруг колючие кусты на другой стороне реки раздвинулись, являя вороненый ствол карабина.

– Боров! Ложись! – крикнул я.

Называть своего спутника по прозвищу вслух мне еще не доводилось, но тот все понял и без раздумий метнулся за пень, что невесть каким образом оказался посреди потока.

Ускорившись, я рванул назад. Упал на глину, прижал приклад к плечу, вышел в нормальное время и стиснул спусковой крючок.

Из кустов вывалился отрубай. Пополз на четвереньках к воде, слепо шаря ладонями по глине и оставляя за собой след алой артериальной крови.

Засада!

Противоположный берег грянул ружейным залпом. Возле пня, за которым залег Боров, заплясали грязные фонтанчики. Пара пуль с воем пронеслась над моей головой. Я перекатился за непрочную стену из сухого тростника, рассчитывая скрыться. Но дикарям удалось удержать меня на мушке. На хлипкую преграду обрушился свинцовый град. Куски трубчатых стеблей, похожая на целлофан прозрачная листва, пух из развороченных утолщений – все взлетело в воздух, смешалось с дождем.

Пришлось вновь ускориться и перепрыгнуть за выпирающий из глины валун. Отрубаи продолжали стрелять по тростниковой завесе, мой рывок они не заметили. Проскользнула над землей серая нечеткая тень – и ничего больше.

Боров высунулся было из-за пня, но дикари перевели огонь на его укрытие. Над грязными водами Быстривицы взлетела туча ярко-оранжевых щепок. Я даже в какой-то миг подумал, что моему внезапному товарищу по оружию вышибли мозги.

Но, слава Молчаливым, Боров был жив. Сидел в воде по плечи, опираясь спиной на пень, шарил взглядом по берегу. Он тоже не мог понять, куда я запропастился.

Я присмотрелся: отрубаи с головы до ног перепачкались в грязи, и среди кустарников их не заметить. Там дрогнет ветка, здесь шевельнется листва. То ли ветер, то ли отрубай водит стволом винтовки.

Гранату бы ручную. Или огнемет… Чтоб наверняка.

Времени на раздумья не было. Вокруг Борова плясали фонтаны, он не мог и пошевелиться в своем укрытии. Держал винтовку над водой и сипел шепотом:

– Странный! Странный, ты жив?

Я повесил карабин на спину. Ускорился. Подпрыгнул, ухватился за карниз из переплетенных корней, под которым мы с Боровом отдыхали минуту назад. Забросил себя на поросшую пожухлой травой вершину склона.

Оттуда противоположный берег был виден как на ладони. И четверых отрубаев я заметил сразу же.

Четыре дикаря – четыре выстрела, я не промахнулся ни разу.

Спрыгнул к воде, перекувыркнулся. Бросился в Быстривицу, пошел наперекор течению, продолжая искать дулом винтовки цель, если на другом берегу остался кто-то живой.

– Бегом! – бросил опешившему Борову.

Тот неуклюже выбрался из-за пня. Пошел, едва держась на ногах. Боров замерз до синих губ: не помогла ни толстая шкура, не слои жира на боках.

На другом берегу воняло кровью и порохом. Нужно было уходить, пока не нагрянули акулы здешнего леса. В то же время на Борова было жалко смотреть.

– На землю! Быстро! – приказал я ему. Тот подчинился. Очевидно, решил, будто я увидел опасность. Трясущимися руками поднял винтовку.

– Отжался! – снова заорал я.

Боров недоуменно захлопал глазами. Я отобрал у него оружие.

– Отжался! Быстро!

С физкультурой деревенские знакомы не были, тем не менее Боров быстро смекнул, чего я от него добиваюсь. Запыхтел, захрустел суставами. Через полминуты с него валил пар, как из котла с кипятком.

Он поднялся, вытер ладони об одежду, протянул мне руку. Я вернул ему винтовку, кивнул в сторону леса.

– Идем! Спасибо скажешь потом.

И мы снова припустили. Вечнозеленые березы кивали нам верхушками, путниковые деревья скрипели ветвями в такт шагам.

Сквозь разрывы в тучах пробивался ослепительный блеск Восемнадцатой Скорпиона и ледяного зеркала луны по имени Снег. Яркий день в считаные секунды превращался в тягостные, пасмурные сумерки, а затем перерождался, словно феникс, в день. Весенняя погода самая непредсказуемая на Дожде.

Я старался не думать о том, что дьявольски устал. Так часто прибегать к ускорению мне приходилось лишь однажды: на Мерзлоте, когда в руднике взорвался метан и своды подземных горизонтов стали рушиться. Тогда казалось, что нет шансов выбраться из западни. Но все-таки я выскользнул. Почти три минуты – на одном ускорении, среди зависших в воздухе каменных глыб, на фоне застывшего огненного полотна. Мой личный рекорд.

Впереди было самое сложное – бой с остатками банды отрубаев. И видимо, пригодятся все способности призрака, чтобы выжить.

Боров уверенно вел к Гнилому распадку. Лес вокруг нас галдел, щебетал и завывал голосами разнообразной живности. В этот весенний гомон вклинился атональный звук ветра, играющего на бутылочных горлышках. Мы свернули на прогалину, и я увидел вздымающийся из земли шпиль вроде термитника. Бока этой штуковины глянцево блестели. В отверстиях, темнеющих возле вершины «термитника», ныл ветер.

Еще одно напоминание о Сверчках. И о Тени. Не перестаю думать, что Дэн прошел всеми дорожками этого леса, собирая сведения об артефактах исчезнувших хозяев Галактики.

Вскоре мы добрались до места назначения.

Гнилой распадок – ложбина, зажатая с двух сторон невысокими склонами, на вершинах которых росли помойные деревья: широкие, но приземистые, корявые и бесформенные, как будто пораженные каким-то древесным раком. Шишки и наросты на стволах и ветвях издавали помойный запах, который разносился на несколько миль по округе. Дно же распадка было каменистым, надежным на вид, точно мощенная брусчаткой дорога.

У входа в распадок мы с Боровом подыскали местечко для засады. Устроились посреди бурелома, положив винтовки на ствол поваленной березы.

– Куда ведет распадок? – спросил я, сгоняя с нависающих надо мной ветвей слизней-хамелеонов.

– В степные земли, – Боров отломил щепку и сунул ее в рот, точно папиросу. – Там обитают отрубаи, колотуны, ухоеды, висляки. Некоторые из них до сих пор едят человечину, другие – приносят в жертву богам младенцев. Все они работорговцы и с давних времен враждуют с лесными людьми.

– Почему в таком случае вы не охраняете границу со степными землями?

– Охраняем, – отмахнулся Боров. – И охраняли…

Он указал пальцем на заросший плющом участок противоположного склона. Я не с первой секунды понял, что там. А потом дошло: остатки бревенчатого форта, сожженного дикими степными ордами.

В небе клубились тучи. Проблески солнца случались все реже и реже. Зато на горизонте заполыхала гроза.

Мы прислушивались к звукам леса, но тот говорил своими обычными голосами. Ничего похожего на шум приближающегося отряда не проскальзывало за гомоном живности и шелестом листвы.

Время шло. Я стал нервничать. Боров тоже барабанил пальцами по прикладу винтовки и беспокойно цыкал зубом. Начался и почти сразу закончился ливень. Отрубаи не появлялись.

– Так, – Боров отбросил прикрывавшие его ветви, встал в полный рост. – Они пошли в другую сторону.

– Прекрасно, – я выбрался из-за сломанного ствола. – Главное, что мы вовремя это поняли.

Боров пнул с досады ветви, повесил винтовку на плечо. И он рассказывал, что с отрубаями лесные люди воюют давно и все знают о тропах налетчиков!

– Есть предположение, куда они могли пойти?

– А здесь в степные земли только одна дорога – через распадок, – на ходу проговорил Боров. – Если отрубаи не пошли через распадок, значит, они двинули на Леспром – это поселок железноголовых. Но Леспром хорошо охраняется, там завод и железная дорога, а идти с голым отрубайским пузом на пулеметы железноголовых – это даже не смешно. Отрубаи – дикари, но не дураки.

– Куда же мы теперь идем? – не понял я.

– К Леспрому! – рявкнул Боров.

Я ничего больше не сказал. Нет пользы от разговоров. Надо спешить, мчать изо всех сил. Туманный шанс отбить пленниц и вовсе превратился в химеру.

Слева зеленела сплошная стена леса, справа местность неуклонно поднималась. Вскоре над тропой нависли глинистые склоны, из которых выпирали гранитные глыбы. Время от времени здесь случались оползни. Переползая через кучу глины вперемежку со щебнем, завалившую тропу, мы заметили четкий и глубокий след отрубайского мокасина. В нем стояла вода; значит, налетчики прошли этим путем перед последним ливнем.

Время! Мы потеряли слишком много времени…

День неумолимо клонится к закату. Солнце скрылось за глинистой грядой, Снег погас, точно остывший уголь. Зато полусфера Бриарея с каждой минутой пылала ярче, просвечивая сквозь тучи. То и дело ее затмевали вспышки молний. Бело-синие стрелы мелькали над нашими головами, облюбовав богатый железом скалистый пик. Ветер постоянно менял направление. Сейчас он подталкивал нас к цели, в следующую секунду прижимал к склону, а еще через несколько секунд хлестал по лицам и заставлял сбавить шаг. Вершины деревьев мотались из стороны в сторону, словно на шарнирах.

Местные, похоже, не знали, что такое простуда и прочие недуги, к которым склонны изнеженные юноши и девицы из респектабельных кварталов Генезии. А призраки просто не умели болеть такой ерундой. Поэтому погодные перипетии портили настроение, усложняли путь, делали его более опасным, но другого зла от них не было.

Тропа поднималась вверх. Насколько я понял, поселок был расположен на дне древнего метеоритного кратера. А лес тем временем поредел: кругом виднелись пни, отмеченные круглыми печатями лесозаготовщиков. Суровые скалы вздымались в небо и слева, и справа, их вершины терялись за тучами. Здесь, как нигде на Дожде, ощущались чужеродность и показное безразличие этого мира по отношению к человеку.

– Вот жижонка! – выпалил Боров, когда мы поднялись на стену кратера и его чаша открылась взору. – Теперь ясно, почему отрубаи не побоялись пулеметов.

Внизу не было никакого поселка. Только черное пепелище, скелеты несущих стен, обломки, прибитые взрывной волной к стене кратера, торчащие из завалов ржавые струны оборванных рельс…

По поселку словно врезали килотонной боеголовкой. Я на такие пейзажи насмотрелся на Земле.

Радиацию я чувствую без всяких приборов, что не раз спасало мне жизнь. Леспром не был уничтожен атомным оружием. Я ощущал естественный радиационный фон, и только.

– Завод… – Боров запнулся. – Там что-то, видать, наделали…

Завод? Быть может. Кто знает, чем там занимались. Груда начавшего ржаветь железа, кирпичные россыпи – вот и все, что осталось от завода.

– Гляди! – Боров вытянул руку. – На дальней стороне!

Крошечные, словно муравьи, человеческие фигурки направлялись к пробитому в стене кратера пролому. Мимо бетонных лабазов с сорванными крышами, мимо лежащей на земле водонапорной башни, мимо сбитых в кучу вагонов.

Мы с Боровом переглянулись.

– Ну… – протянул он. – Идем, что ли, дальше.

Сначала мы спускались по едва заметной тропе. Затем вышли на бетонную дорожку, с одной стороны которой тянулись покрашенные черной краской перила.

Повсюду валялась битая черепица, куски металлопрофиля, доски, арматура. Чем ниже, тем серьезнее становились завалы на пути. И снова пришлось тратить время, перебираясь через груды искореженных конструкций либо обходя их.

Потом стали попадаться следы тяжелой гусеничной техники. Я понял, что после катастрофы на территории Леспрома кипели работы: железноголовые искали выживших, собирали трупы и, наверное, пытались выяснить причину трагедии.

Ливневая канализация была разрушена, поэтому кое-где на улицах стояли озера воды, в которых плескались дикие крохоборки. Наша с Боровом скорость и вовсе упала до черепашьего шага.

Наконец нам удалось выбраться на железнодорожную станцию. Здесь разрушения были не такими сильными, и вода больше не преграждала путь. Вспышки молний контрастно высвечивали пролом в стене кратера, через который ушли отрубаи. Мы с Боровом припустили бегом. После многочасового блуждания по грязным горным тропкам было приятно почувствовать под ногами ровную бетонную поверхность.

– Что там дальше? – спросил я.

– Железные рудники Бледной Топи, – Боров облизнулся. – Двадцать три года я там махал киркой…

Или почти пятнадцать, если перевести на летоисчисление Земли.

Серьезный срок. Не каждый сможет выжить столько в неволе. Я на Мерзлоте провел три месяца в забое и потому хорошо представляю, каково это. Трех месяцев мне хватило, чтоб узнать, где находится предел возможностей моего модифицированного организма.

Но пятнадцать лет!

Это гарантированная инвалидность.

Я покосился на бегущего рядом Борова. Он был краснолиц, от него исходил жаркий зловонный дух. Винтовка весело хлопала по широкой спине.

На инвалида Боров похож не был. Как есть боров, рвущийся в бой.

– Воздух! – он пихнул меня плечом к обгоревшему вагону, выброшенному взрывной волной на платформу.

От неожиданности я громко клацнул зубами, едва не отхватив себе язык. Повалился на бетон; один перекат, второй – и вот я уже под вагоном.

Из туч с грохотом вывалился летательный аппарат. Упер в развалины Леспрома лучи прожекторов, понесся над кратером по кругу.

Два забранных в кожухи винта были развернуты параллельно земле. Сигарообразная кабина располагалась между винтами. Виднелись многоствольные пулеметы, вынесенные на пилоны по обе стороны кабины.

Мы пробрались под вагоном на четвереньках, спустились на железную дорогу, где навечно застрял состав из вагонов-цистерн. Снова упали на землю и поползли по шпалам под составом. Летательный аппарат завис над тем местом, где до катастрофы располагалась центральная площадь Леспрома, и залил все под собой ослепительным белым светом. Лужи заблистали, точно озерца ртути, отражая сияние прожекторов.

Когда мы доползли до последней цистерны и призадумались, как бы незаметно продвинуться дальше, аппарат вдруг сорвался с места и понесся к разлому в стене кратера.

– Они застукали отрубаев, – проорал Боров, тяжело дыша.

– Ты как? – поинтересовался я, выбираясь из-под вагона-цистерны.

Боров упал на спину, подставил лицо редким каплям, которыми безостановочно сочились тучи. Затем рывком поднялся на ноги.

– Нормально, – он поправил винтовку. – Вперед!

Какое-то время мы бежали по шпалам, затем свернули на вымощенную щебнем широкую дорогу. Едва выбрались из кратера, как впереди застрекотали пулеметы. На фоне черных туч засверкали трассеры. Железноголовые явно не церемонились со степными дикарями.

Боров выпучил глаза, засопел, раздувая ноздри, и прибавил ходу.

Мы сбежали с дороги, пробились сквозь заросли похожего на колючую проволоку кустарника, оказались на каменистом плато, бугрящемся от скальных клыков. Солнце давно село, но Бриарей, находясь в двух третях, лил сквозь тучи мягкий матовый свет, поэтому было не темнее, чем на Земле сразу после заката.

Отрубаи рассредоточились среди скал. Железноголовые охотились на них, словно на зверье.

– Надо разделиться, – сказал я Борову. Взглянул в его маленькие злые глазенки и добавил: – Встретимся на другой стороне плато. Удачи!

– Пусть Молчаливые стоят за твоей спиной, Странный! – бросил он, снимая с плеча винтовку. Передернул затвор, пригнулся и побежал вперед, забирая левее. Я же взял правее.

Первого отрубая я застукал, когда тот, стоя на одном колене, целился в летательный аппарат из двустволки. Бить сзади – нехорошо, но кто сказал, что я – хороший парень?

Второй отрубай едва не застал врасплох меня. Дикарь выскользнул из-за скалы, сверкая безумными глазами. Отрубай был с ног до головы в крови. Своей или чужой – непонятно. Зазубренное лезвие застыло в миллиметре от моей переносицы, – я рефлекторно ускорился, а затем с размаху припечатал дикаря прикладом пониже уха.

Третьей оказалась Мира. Я едва не нажал на спусковой крючок. Шумно выдохнул, отводя ствол карабина вбок. Мира врезалась мне в грудь головой, пнула острой коленкой в бедро. Хорошо, что руки у нее были связаны за спиной, иначе бы располосовала лицо ногтями. Я схватил ее за плечо, встряхнул. В глазах девчонки стояли слезы.

– Это я… – Рядом загрохотали пулеметы. Пришлось подождать, пока снова можно будет говорить. – Это я – Странный. Я сейчас разрежу веревку. Ты меня узнала?

– Да, – ответила Мира. – Ты что, один?

– Нет, – я вынул из-за пояса нож. – Здесь еще Бор…

– Вас двое?

– Ага, – я перерезал веревку.

– Нам конец, – простонала Мира.

Косматый отрубай точно вырос из-под земли. Хрипло хакнув, он ударил меня копьем. Я уклонился, нырнул под древко, косо резанул ножом по покрытому татуировками брюху. Отрубай быстро-быстро заговорил, словно порицая меня за то, что я попытался защитить свою жизнь. Затем, скуля, завалился на землю. Я перехватил рукоять ножа и нанес удар милосердия.

– Ну, может, и не конец, – признала Мира.

Я вытер лезвие о штанину, сунул нож за пояс.

– Нужно двигаться вперед. Бор будет ждать на той стороне. Где Тина?

– Хорошо, идем вперед, – согласилась Мира.

– Где ты в последний раз видела Тину? – переспросил я.

Летательный аппарат двинулся в нашу сторону. Луч прожектора скользнул над скалой. Я схватил Миру за шкирку и толкнул к скале. Загрохотал пулемет, завизжали рикошеты, хлестнула во все стороны каменная крошка. Мы же сидели, прижавшись спинами к камню, приникнув друг к другу, и ждали, когда стрельба прекратится.

– Тину? – Мира недоуменно поглядела на меня. – В деревне… А что?

– Ее не захватили в плен отрубаи?

– Я не знаю, – замотала головой Мира. – Я думала, что только я попалась.

«Ладно, призрак, – сказал я себе. – Все это – иллюзии. Было, и нет. У тебя долг перед Генезией. Суперы ждут результат. Земля ждет».

…Красноватые блики пламени очага лежат на ее молочно-белой, как будто светящейся коже. Тело стройно и сильно, в глазах – страсть и боязливое недоверие. Тина не знала мужчин, которые бы проявляли к ней внимание и заботу. Поэтому она удивлена мне. Поэтому она боится, что ей всего лишь показалось…

Никаких симпатий. Иначе цена мне как засланцу – ломаный цент.

Больше – никаких.

Я выглянул из-за скалы: летун передвинулся к дороге, завис над ней, бестолково поводя лучами прожекторов по зарослям кустарника.

– Шевелись! – бросил я Мире, вскочил на ноги и кинулся на дальнюю сторону плато.

Грунт здесь был изрыт пулеметными очередями и чуть заметно дымился. Кровавая каша – все, что осталось от нескольких отрубаев, накрытых свинцовым ливнем. Даже трудно сказать, сколько их было человек.

Летательный аппарат железноголовых направился, постепенно набирая скорость и высоту, к руинам Леспрома. Вскоре он скрылся в тучах. Лишь размытое пятно света, удаляющееся к горизонту, выдавало его местонахождение.

Мы встретили Борова на дальней стороне плато. Приклад его винтовки был разбит в щепки, куртка и рубаха на груди распороты отрубайским ножом. Он уставился на нас злыми глазенками; не остывшая после боя голова соображала, видимо, с трудом.

– Мира! – промычал он, скривив рот.

Девица взвизгнула и кинулась Борову на шею. Защебетала ласково и глупо. Следом затоковал и Боров. Скупой на слова, он бубнил и похрюкивал, едва справляясь с одолевающей его страстью.

Я присел, откинувшись на скалу. Снова начался ливень. Его холодные, мокрые пальцы облапили мне лицо, залезли за шиворот…

Мы вернулись в деревню в разгар весны.

На лужайке перед частоколом, где не так давно валялись тела отрубаев, гуляли стада одомашненных стрекунов. Дети по-прежнему бултыхались в лужах в компании крохоборок разных мастей. Взрослые занимались кто чем: стучали топоры, шуршали косы, далеко разносился запах готовящейся снеди.

На эту картину мирной жизни благосклонно пялились идолы.

Дед, сидевший на пороге общинного дома, завидев нас, поднялся и встряхнул посохом. Новая пулеметная лента, приделанная к навершию, холодно звякнула.

Глава 6

Тени часто приходилось иметь дело со скупщиком артефактов в Котле-на-Реке…

Жнец Бриарей занес огненный серп над Роговым болотом. Семейство его лун ощерилось серпиками помельче. Ночное небо было на изумление чистым, без облачка хмари. Звезды светили ярко, почти не мерцая. Лужи начали схватываться ледком.

Бор, которого я продолжал про себя именовать Боровом, шерудил жердиной в зарослях поникшего багряника. Из покрытых инеем зарослей вылетали потревоженные светляки-христофоры, уносились бело-зелеными искрами в непривычно высокое небо. Мира опасливо выглядывала из-за спины Бора. В руках девчонки были кузнечные клещи с длинными ручками.

На дальней стороне болот монотонно стрекотали местные жабоподобные твари. Вырывался с утробным урчанием болотный газ, пузырилась грязь. Животное, похожее на четырехлапую ощипанную цаплю, деловито шагало через топь, время от времени окуная в жижу вытянутую морду.

Я же сжимал винтовку и поглядывал по сторонам, чтоб ни один хищник не набросился на нас из тьмы.

Возле топи, там, где багряник рос гуще всего, засеребрилось сегментированное тело. Я почувствовал знакомый парфюмерный запах.

Боров на цыпочках двинулся вперед, продолжая ворошить багряник жердиной. Послышалось шипение, выстрелили в небо живые огни христофоров, предваряя появление над зарослями головы, напоминающей высушенный букет роз. От запаха «парфюма» зачесалось в носу. Я подался вперед, полагая, что моя помощь может быть не лишней. Из багряника высунулось похожее на гофрированный шланг тело, оно все выгибалось и вытягивалось, превращаясь в арку внушительных размеров. «Букет роз» плюнул красным лучом, прошелся им по Борову – от узкого лба до пояса.

Отпинговав Борова лазером и не получив нужный ответ – так я понял суть происходящего, – этот оживший сетевой кабель отвернулся к болоту. Но тут Мира прыгнула вперед, захватила клещами серебристое тело пониже навершия. «Шланг» дернулся, едва не сбив девчонку с ног. Тело взвилось лентой, «букет роз» затрепетал, фыркая и шипя, но Боров отбил жердиной предназначенный Мире удар. А потом перехватил ручки клещей и одним махом отделил «букет». Из обезглавленного тела повалил дым. Пах он уже не парфюмом, а горелой изоляцией. Серебристая лента снова выгнулась, обрубок, чихая дымом, слепо огляделся по сторонам, а затем нырнул в багряник.

Довольный Боров поднял «букет». Мира подставила расстегнутый рюкзак.

– Погоди! – потребовал я. – Дай посмотреть…

Боров нехотя сунул добычу мне под нос. Я потрогал «бутоны». Это был не металл, а очень похожий по свойствам полимер, вроде тех, что применяют на Земле в высокотехнологичных устройствах.

– Зачем оно может понадобиться? – делано удивился я. Мне хотелось выслушать версию Бора.

– Выбери, кто ты – Странный или долбохлеб, – отозвался Боров. Он нажал на что-то среди стеблей, и темноту вновь располосовал луч лазера. – Видал? Световая дорожка! Можно на ружье приладить, тогда будет проще целиться. Можно на стройке пользоваться, ведь это самая ровная линия… Вот, в общем. – Он подбросил «букет» на ладони, затем спрятал добычу в рюкзак. – Пошли, что ль, на другую сторону. Тут мы больше ничего не поймаем.

Он потопал через багряник, прощупывая дорогу жердиной.

Я посмотрел на Миру. Спросил:

– А вам не жалко… – и провел большим пальцем по горлу.

Мира насупилась.

– Нашел кого жалеть, – пробормотала она. – Это ведь не человек. У этого голова отрастет, а человеку из мертвых не воскреснуть.

В итоге в рюкзаке Миры оказались три «букета» и металлический кругляш, который Боров нашел мимоходом в грязи. Мне показалось, что кругляш – это артефакт Сверчков. Но я решил не показывать свою заинтересованность, чтобы не прослыть еще большим «долбохлебом». Я полагал, что у меня будет время осмотреть железку.

В Котле-на-Реке, городке на окраине владений железноголовых, была лавчонка, хозяин которой оценивал и скупал артефакты у бродяг из лесных племен. Его звали Карром Ящером, он приходился дядей начальнику городской полиции и старшим братом мэру, поэтому чувствовал себя вполне вольготно. Дэн Крогиус с ним работал, выдавая себя за перекупщика из Солнца-на-Восходе – столицы железноголовых. Торгаш знал Крогиуса под кличкой Крот. Вполне подходящее имя для захолустья. В столице Тень знали под другим именем.

Боров решил, что больше нет смысла рыскать по болотам. «Шланг-букеты» затаились. Температура упала, ударил с северо-востока ледяной ветер. Над нашими головами сгрудились тучи, они вспыхивали синими беззвучными молниями и хлестали снежной крупой. Там и здесь сияли призрачные пятна: глаза шерстней. Гиеноподобные хищники выбрались из леса в поиске ослабевших от холода животных. Или людей, – шерстням все равно, чьей плотью набить брюхо.

Мы пошли навстречу желтоватому сиянию, льющемуся из-за сопок. Там находился Котел-на-Реке. Стая шерстней какое-то время сопровождала нас, но напасть так и не решилась.

– Боров… то есть Бор! – окликнул я здоровяка. – Ты ведь родился в деревне Деда?

– Родился, женился, осталось сдохнуть, – ответил тот не слишком вежливо.

– Где это ты женился? – не поняла юмора Мира. Она шла почти вслепую: прикрывая ладонями лицо от настырной снежной крупы. – Кто же за тебя пойдет?

– Ты, – серьезно ответил Боров.

Мира замысловато выругалась.

– Мира тоже родилась в деревне? – спросил я, перекрикивая ветер.

– А чего ты все интересуешься? – проворчал Боров. – Сам молчал, как полено, когда вели его к Деду, а теперь у всех выспрашивает. Мы ведь не выспрашиваем, из каких краев ты приплелся и кто у тебя был вождем…

– Я не родилась в деревне, – неожиданно ответила Мира. – Я – железноголовая. Моя мамка в реке утонула, а отца я не знала. Меня Диментий в леса увел, потому что в городе мне никто не помогал, и там у меня мужей было бы, как у скиллы твоей, да только без позволения Деда…

– И Диментий научил тебя, как охотиться на болотных светоносов, а еще – как грабить железноголовых на Большой дороге, – вставил Боров.

– Ага, – согласилась Мира. – У меня ловко получается. – Она прижала ладошки к лицу и захныкала с неподдельной горечью: – Сударь… Сударь, я заблудилась! Я хочу к ма-а-аме! – Затем выбросила руку вперед, а в ней уже был нож-мотылек. – И брызжечка – во все стороны! – с удовольствием договорила девица.

Я хмыкнул. История была в духе этих диких краев. Впрочем, жизнь на Земле, вне Вертикалов Генезии, ничуть не веселее.

– Так, может, все-таки расскажешь, Странный, откуда ты? – поинтересовался Боров.

– Мне Молчаливые не велели, – отозвался я.

– Дошутишься ты, – Боров вытряхнул снежную крупу, набившуюся ему за шиворот. – Знать надо, с чем можно шутить, а с чем – нельзя. Не зря мы тебя Странным прозвали.

– Беглый он, наверное, – предположила Мира. – Солдат. Дезертир. Недаром цацки всякие у него с собой были.

– Правда, что ли? – Боров с прищуром поглядел на меня. – А ведь точно! Стреляет он, скажу, как солдат. Да не как простой солдат, а как чернознаменник. Я насмотрелся на таких… И странные они все, – Боров похлопал ладонью по лбу; земляне в таких случаях крутили пальцем у виска.

Что ж, легенда мне по душе. Эти двое ее выдумали и тут же сами себе поверили. Мое дело – не соглашаться, но и не отрицать.

Крогиус мало что знал о чернознаменниках. Несколько раз он видел таких в Солнце-на-Восходе, но воспоминания были поверхностными. Какой-то местный спецназ, наверное.

Я многозначительно ощерился, крутанул карабин, положил его на плечо. Боров и Мира ничего не сказали, но было видно, что они еще больше утвердились в своем предположении.

Мы вышли на асфальтированную дорогу. Обогнули сопку, увенчанную одиноким путниковым деревом, оказались возле заставы. Путь преграждал шлагбаум, возле него прохаживался солдат в черной плащ-палатке. На голове у солдата была массивная железная каска. Собственно, поэтому лесные люди и называли обитателей городов железноголовыми. На обочине стоял примитивный колесный механизм, обшитый грубо склепанной сталью. Брезентовый чехол скрывал башенное орудие, расположенное на корме. Похожие машины состояли на вооружении земных армий еще до Первой Ядерной. Второй солдат ходил вокруг механизма кругами и сметал веником с брони снег.

Неподалеку находилась обшарпанная караулка, на ее двускатной крыше сияли прожекторы. Я понял, что успел отвыкнуть от электрического света.

– А! Добытчики! – беспечно протянул первый солдат, облокачиваясь на шлагбаум, словно на барную стойку. Второй тем временем отложил веник и взялся за автомат. – Бор! Мира! А где Диментий? Где Хромой? Куда подевали матерых шерстней? И что это за рожа с вами появилась?

– Рожа? – Боров поглядел на меня, будто в первый раз увидел. – Да его Дед поселил в деревне.

Солдат согласно качнул головой. Как будто других рекомендаций ему не требовалось. Не паспорт же спрашивать у лесного человека. Кроме того, этот малый прекрасно знал, к кому мы идем и по какому делу. В Котле-на-Реке в бизнес Карра Ящера никто не лез. И уж тем более – никто не чинил преград.

– Чего добыли? – спросил солдат, потеряв ко мне интерес. – Как обычно?

– Да, – ответил Боров, – еще вот что нашли… – он достал из рюкзака металлический кругляш.

– Можешь выкинуть, – солдат сплюнул. – Это новодел. Приблуда от винтолетного карбюратора.

– Ну-у, – протянул Боров. – Пусть Ящер сам решит.

– Как знаешь, – солдат побарабанил пальцами по шлагбауму. – Пропускать? Или как?

Боров вынул из кармана брюк истертую монету. Положил на шлагбаум. Солдат бы пропустил и так, но Боров, очевидно, прикармливал на всякий случай и мелких шавок.

– Да не надрывайся, Кунс, – сказал он солдату, – не поднимай. Мы по обочине обойдем.

– Эй-эй! Бор! – солдат выставил указательный палец. – Не сильно мелькайте на улицах.

– А что? – осведомился Боров.

– Скилла ищем, – пояснил солдат. – Ориентировочка пришла. Вечером, говорят, видали ублюдка в районе доков. Вы на скилл не очень-то похожи, но смотрите, чтоб под горячую руку не попасться.

– Схитили кого? – поинтересовался Бор.

Я насторожился: мне было непонятно, что Боров имеет в виду.

– Упаси Ктулба! – отшатнулся солдат; у меня же в голове возник образ верховного божества железноголовых – клубящегося Ничто в центре пирамиды. – Если такое случится, то днями и ночами придется стоять на посту. И премиальных не увидим, как переплетница – дневного света.

– Лады, Кунс! Спасибо! – кивнул Боров.

А солдат извернулся и звонко шлепнул Миру по заду. Бор заржал, я – тоже, чтоб не сильно отличаться.

Мы вышли за пределы освещенного прожекторами пятачка. Сразу стало тоскливее и холоднее. Громко шуршала снежная крупа, покрывая полотно дороги скрипучим настом. Заныл вдали гудок речного суденышка. Стаи шерстней, рыщущих по болотам, ответили ему тоскливым воем.

– Оно вам надо было – ржать? – решила высказаться Мира. – Ну, Странный – с ним все понятно. Но ты, Бор! Так тебе никогда не жениться…

– Да брось, малая, – отмахнулся Боров. – Тебе ли обижаться на такую пустотень… Не в первый раз ведь!

– Я не обижаюсь, что он мне по заднице залепил. Мне обидно, что ты зубы скалишь. А потом целоваться-обниматься ему подавай.

– Не, а что ты хотела? – пожал плечами Боров. – Если бы я забил Кунсу в пасть его каску, далеко бы мы не ушли. А потом прилетели бы винтокрылы и пожгли бы деревню Деда.

– Все равно – жижинкожор! – выкрикнула Мира. – И руки ко мне больше не тяни, а то укорочу до плеч!

Дальше эти двое шли насупившись и молча, что меня вполне устраивало. Терпеть не могу сцен. Виду я, конечно, не подам, но после страстей, кипевших в гареме падишаха Сципиона и Прилежащих планет, на выяснения отношений подобного толка у меня аллергия. Хочется взяться за огнемет и выжечь – виноватых ли, правых ли. Иметь такие порывы – недопустимая роскошь для агента, поэтому маска бесстрастности всегда на мне.

Потом я понял, почему этот окраинный городок называли Котлом. Мы обошли череду сопок, испещренных параллельными бороздами, и первым делом увидели кирпичные трубы. Их было не меньше десяти. На фоне черного неба источаемый трубами дым выглядел белесой завесой, неподвижным облаком застывшей над приземистыми постройками. Тускло мерцала река, названная непонятно почему Беспутной – фосфоресцировали микроорганизмы, льнущие к поверхности, потревоженной мелкой волной. Скрипели рангоутом несколько десятков малых парусных и паровых кораблей, стоящих у причалов.

Цивилизация!

На Земле уже забыли запах угольного дыма и звук трепещущих парусов. На Земле моря и реки светятся от радиации, а живут в них чудовищные мутанты… Да мы по сей день не знаем, что там обитает!

– Впереди еще один пост, – сказала Мира обыденным тоном, как будто и не думала дуться на меня и на Бора.

– Уже унюхал, – откликнулся Боров.

Из-за груды строительного мусора, над которой возвышалась покосившаяся водонапорная башня, вышли трое солдат.

– К Карру? – спросил старший, небрежно нацелив на нас автомат.

Боров подтвердил.

– Оружие разрядить, – распорядился тогда служивый.

Мы с Боровом послушно взялись клацать затворами карабинов, ловя в ладонь вываливающиеся патроны и распихивая их по карманам.

– Проходите, – оценили наши старания солдаты.

Слева и справа потянулись безликие постройки промзоны. Деревянные заборы, беленные известью. Открытые площадки, на которых складировались бревна, доски, присыпанные снегом горы угля, а порой – просто всякого хлама. Люди почти не попадались. Лишь сонные дворники в смердящих тулупах из кожи стрекунов, в обнимку с метлами и лопатами, расползались в этот ранний час по улицам и закоулкам.

Я посмотрел на небо: оно было темным. Сквозь плотные тучи проникала толика рассеянного света Бриарея и его лун. Солнце все еще пряталось за газовой тушей гиганта.

Какой-то стриженный под горшок мальчишка выскочил нам навстречу. Он нес в охапке дрова и что-то напевал. Увидев лесных людей, мальчишка развернулся на сто восемьдесят градусов и рванул от нас как ошпаренный. Мира звонко сплюнула и приосанилась. А вот Боров беспокойно вертел головой и раздувал ноздри.

Часы на башне ратуши разразились немелодичным звоном. На их циферблате было сорок три деления.

Боров повел нас в обход главной площади, на которой я заметил солдат и полицейских. Блюстители правопорядка тоже носили железные каски, но, в отличие от армейских, были облачены в теплые комбезы и полушубки.

В окнах лавки Карра Ящера горел свет. Перекупщик времени не терял. Начинал работать спозаранку, а может, не спал вовсе. Над массивными двустворчатыми дверями была прикреплена решетчатая спираль из хромированной стали – то ли галактика, то ли раковина исполинского моллюска. Непонятно, для чего эта штуковина могла служить Сверчкам, зато она прекрасно работала на Карра Ящера. Стоило взглянуть на спираль, и становилось понятно, что в этой лавочке вам не предложат купить еду, одежду или оружие.

Возле дверей ошивался парень в кожаной куртке, солдатских брюках и берцах. В руке он вертел нож-мотылек – точь-в-точь такой же, какой прятала в рукаве Мира.

Бледное лицо и темно-красные прыщи, пустой взгляд и лиловые круги под глазами. Если бы я встретил такого в пыльной Генезии, то решил бы, что передо мной пропащий грезоман, вор и, быть может, убийца. Во всех мирах печать Каина метила этих людей одинаково.

Парень с презрением поглядел на трех дикарей. Впрочем, когда он сфокусировал зрачки на Мире, его кадык непроизвольно дернулся. Молодой человек нехотя уступил нам дорогу, вальяжно отошел на пару шагов, не сводя с нас глаз.

Боров толкнул дверь. Ухнул голосом ночного зверя сигнальный механизм, привинченный к притолоке. Пахнуло в лицо горячим воздухом, насыщенным самыми разнообразными запахами: пота, железа, бытовой химии, неизвестных мне специй.

В этих стенах Тень бывал часто. Гораздо чаще, чем где-либо в Котле-на-Реке.

Я осмотрелся.

За застекленным прилавком никого, но сбоку, на табурете сидела рыжая девушка – ровесница Миры – и протирала ветошью кособокий конус из прозрачного материала. На прилавке чего только не было: устройства или фрагменты устройств Сверчков – и сложные, и донельзя примитивные на вид, в том числе – «букеты роз» нескольких сортов. Хрупкие на вид изделия причудливых форм – произведения искусства? детские игрушки? топливные элементы? или же какие-нибудь квантовые процессоры? По обе стороны входной двери стояли безликие манекены, увешенные всяческими безделушками, – мелкими артефактами на цепочках, с браслетами, в которые были впаяны, порой совершенно безыскусно, детали древних механизмов. Даже вместо полки для цветов в горшочках Карр использовал покрытую иероглифами металлическую пластину.

На Земле одна сотая из того, что я увидел в лавке Ящера, стоила бы состояние. Даже больше – стоила бы небольшой, но яростной межкорпоративной войны. А здесь это были лишь безделушки-побрякушки без особого смысла. Испокон веков известно, что гвозди можно забивать и микроскопом. Вот местные забивали гвозди, резали бумагу, привораживали и оберегали себя от сглаза при помощи «микроскопов» и «айподов» Сверчков.

– Господин Карр! – позвала рыжая, не отвлекаясь от работы. – Добытчики пришли!

Зазвенела занавеска из стеклянных бус, а может, и микроартефактов, скрывающая дверь в смежное помещение. За прилавок встал сам хозяин.

Этот немолодой и грузный человек страдал болезнью кожи – его руки и нижняя часть лица были покрыты красноватой чешуей рептилии. Возможно, это какая-то форма рака. И возможно, последствие многолетней работы с артефактами. Болезнь высушила и укоротила губы, они совсем не прикрывали кривые зубы Карра, из-за чего те торчали наружу. Желтоглазый, с неаккуратно зачесанными на лысину редкими волосенками и крошечными ушами. Страшный, как чудовище из ночного леса.

Ящер.

– Ммм… – без интереса протянул он. – Принесли чего?

Боров выложил на узкий верстак, что располагался под прямым углом к прилавку, нашу добычу. Мира отошла к ближайшему манекену и стала перебирать амулеты на цепочках. Карр надел очки с круглыми стеклами, неторопливо натянул на обезображенные руки освинцованные перчатки. Потом заглянул мне в глаза и прощелкал зубами:

– А ты кто?

Лесные люди и железноголовые не отличались по фенотипу. Собственно, это были даже не разные расы. В моем понимании на Дожде прошлое смешивалось с настоящим. И быть может, – с будущим. Поэтому в меру грязный человек в дикарских обносках, с лицом, заросшим неопрятной бородой, выглядел как лесной человек и, следовательно, был лесным человеком. К тому же он пришел вместе с лесными людьми, а те всегда безошибочно распознают своих и чужих.

– Я живу в деревне Деда, – ответил я и шмыгнул носом. – Теперь…

– Да?.. – Карр взял двумя пальцами «букет роз», повертел его перед глазами. – А как ты оказался у Деда? Ведь не со Жнеца свалился?

Этот человек работал с Тенью. Причем – долго и продуктивно. У меня возникло подозрение, что Карр проведал о Крогиусе гораздо больше, чем полагалось. Казалось, он увидел что-то, связывающее меня с Тенью. Знать бы только – что…

– Э-э-э… – промямлил я, почесав бороду. – Со Жнеца?..

Быть может, лесному жителю это предположение могло показаться смешным, но я решил не ухмыляться, чтоб не показать чересчур хорошие для дикаря зубы.

– Мы кличем его Странным… Охотник плохой, стреляет мимо, но силен, как пещерный осьминоход, – наврал обо мне с три короба Боров.

Он хотел добавить что-то еще, но тут рыжая заверещала:

– Эй-эй! Ну-ка, не тронь браслет!

Мира, пристыженно опустив глаза, вернула на запястье манекена тоненькую полоску металла, которую так и не успела спрятать в рукаве.

Ящер обиженно запыхтел и снова переключился на нашу добычу. Осмотрел «букеты роз», проверил, работают ли на них лазеры. Боров переминался с ноги на ногу, ссутулив спину.

– Это что? – спросил Карр, указав на кругляш, который солдат Кунс назвал приблудой от карбюратора.

– Нашел возле гнезда светоносов, – ответил Боров.

Торговец сухо хмыкнул. Он протянул было к кругляшу руку, но передумал. Подхватил приблуду щипцами, поднес к свету. Затаив дыхание, оглядел со всех сторон. Поднял очки и осмотрел, щуря янтарные глаза, еще раз. Несомненно, Карр заинтересовался штуковиной.

Но, к нашему удивлению, торговец что-то с досадой прошипел, покачал головой и отложил кругляш в сторону.

– Нет, это не возьму, – сказал он скучным голосом.

– Почему? – насупился Боров.

– Оно ничего не стоит, – Карр выдвинул два ящика из-под верстака. Ящики были заполнены каким-то ржавым, грязным хламом. – Видишь, сколько накопилось? Никто не берет. Зачем мне нужна еще одна бесполезная вещица? – он содрал с рук перчатки. – А световые дорожки возьму, да. Они годные. Семьдесят.

Мира выпустила из рук связку цепочек с амулетами. Амулеты звонко клацнули, ударившись о пластмассовую грудь манекена.

Бор открыл рюкзак и потянулся к ненужному торговцу кругляшу.

Через минут пять мы вышли наружу. Снегопад прекратился. На улицах стало заметно больше людей. Парень в кожанке все еще околачивался неподалеку, нож-мотылек он спрятал.

– Слава Молчаливым, все худо-бедно, – подвел итог Боров. Осмотревшись, он вынул из кармана горсть монет, вырученных за «букеты роз». Трясущейся рукой – вот скряга! – отсчитал пять медяков и сунул мне в ладонь. – Заслужил.

– Куда теперь? – я сжал свой гонорар в кулаке. – В лес?

– Нет, – мотнул головой Боров. – Отоспимся и отдохнем. Весной, на рассвете, вернемся в деревню.

Услышав это, Мира тихонько охнула и крутанулась, точно танцовщица из стрип-грезы. Перспектива задержаться в Котле-на-Реке ее явно радовала. Да и мне не мешало осмотреться в городке. Здесь можно найти какие-нибудь следы Дэна Крогиуса.

– Надо идти в ночлежку «Усталый матрос», – сказал Боров. – Людям вроде нас там никогда не отказывают в крыше над головой. Это в районе доков, на другом конце города.

Глава 7

Тень скользит по поверхности. Крот проникает глуб же…

Сквозь щель в незадернутых занавесках проник зеленоватый колючий луч.

Это Снег, малая луна Бриарея, неограненный ледяной алмаз, – мешает мне спать. Я отворачиваюсь к стене, но сон не возвращается.

В комнатенке душно. На соседней койке храпит Боров. Мира, притиснутая его тушей к облезлым обоям, тонко попискивает во сне. Для них эта конура – роскошный номер-люкс.

Замызганное окно. Чуть теплый радиатор парового отопления. Железная койка с тощим матрасом. Постельное белье воняет хлоркой. Подушки набиты свалявшейся ватой. Умывальник и унитаз в туалете в конце коридора. По сравнению с тростниковой хижиной в лесу – дворец.

Мира не скрывала щенячьего восторга. Бор, хотя и корчил из себя бывалого, оглядывал «апартаменты» с гордостью богача: что он знал в своей жизни, кроме лесов, болот и шахтерского барака? Я же делал вид, что мне на все наплевать. И не в таких хоромах живал, что, в общем, было правдой. Боров с Мирой, глядя на то, как я, брезгливо оттопырив губу, стелю себе постель, обиженно фыркали: подумаешь, какая цаца! Образ бывшего чернознаменника, завсегдатая солдатских борделей в Солнце-на-Восходе, похоже, окончательно утвердился в их головах.

Приблуда в мешке Борова не давала мне покоя. Я же видел, какие глаза стали у Карра Ящера, когда Бор выложил перед ним эту штуковину. И манипуляции со щипцами неспроста. Будь кругляш в самом деле хламом, торгаш прихватил бы и его вместе с остальной добычей. Не зря же он выложил за «букеты» семьдесят чеканов – более чем щедрое вознаграждение. Похоже, за этой щедростью что-то крылось. Ящер не хотел оставлять находку Бора у себя, но при этом она его явно заинтересовала.

Мешок с приблудой висел на вешалке возле двери. Сна все равно не было ни в одном глазу, и я решил осмотреть находку.

Стараясь не слишком скрипеть половицами, я подошел к вешалке, вытащил из рюкзака кругляш. Штука оказалась массивной и чуть теплой. Она мягко фосфоресцировала в темноте, но не фонила. Конечно, никакая это не деталь карбюратора – еще один технологический узел Сверчков, и, возможно, действующий.

Разглядывая приблуду, я впервые подумал, что и Навигационная Карта, которой владеют земляне, может оказаться лишь узлом гораздо более сложного устройства. Все, что я увидел на Дожде, и то, о чем повествовали мне неутомимые личинки Тени, свидетельствовало о высокой степени автономности машин Сверчков. Их создателей не существует уже миллионы лет, а квазиживые машины продолжают функционировать и даже поддерживать популяцию. А возможно – и эволюционировать. Бессмысленная, бесцельная эволюция, но разве биологическая эволюция – не бесцельна? Во что бы то ни стало передать в грядущее генетический код – читай: принципы конструирования и последующего функционирования – вот и весь смысл…

Послышался шорох, дохнуло морозным ветром. Я сунул кругляш обратно в рюкзак и быстро обернулся. У окна стоял человек. Стараясь не терять его из виду, я покосился на койку Борова. Сладкая парочка продолжала храпеть и попискивать. Откуда же взялся еще один постоялец в нашей комнатенке? Я шагнул к нему, он отшатнулся. Всколыхнулись занавески. Окно оказалось открытым.

– Кто ты? – спросил я шепотом.

– Хтор, – ответил он.

Алмазный блеск Снега скользнул по его лицу: сверкнули совиные глаза в обрамлении серого пуха. Скилл!

– Что тебе нужно?

– Я скрываюсь.

Это о нем, наверное, говорил рядовой Кунс на заставе… Скилл, соплеменник Тины…

– Почему ты решил, что здесь тебя не выдадут?

– Эти – спят! – Он показал на ложе дрыхнувших голубков. – А ты – не они.

Исчерпывающая информация.

– Чем же я отличаюсь от них?

– Тем, что ты не человек.

Так, так… Не успел и шагу ступить…

– Допустим, – процедил я. – Но почему ты решил, что я не позову полицию?

– Потому, что я тоже могу позвать полицию.

Скилл произнес это ровным, безучастным тоном, но я расслышал в его голосе нотку иронии. И в самом деле, я – в его руках, он – в моих. Мы оба в одной лодке.

– Хорошо, Хтор, – отозвался я. – Что я могу для тебя сделать?

– Спрячь.

– Лезь под койку.

Он не заставил себя ждать. Легкий шорох, и в «люксе» все как будто по-прежнему. Я постоял несколько минут у открытого окна, вдыхая морозный воздух, потом притянул створки и вернулся в постель.

Беглец лежал под койкой тише мыши. Кажется, даже не дышал. Правда, скрежет пружин заглушал и более громкие звуки.

Я невольно вспомнил Тину и наши с ней ночи. С женщинами мне не везло. Видимо, они интуитивно угадывали во мне модификанта. Скоротечные связи утомляли. Правда, всегда можно спуститься в Тоннельный город, где найдутся развлечения на любой вкус, но… Для призрака, которого никто не ждет, родина становится абстрактной идеей. За нее можно бороться, за нее можно даже умереть, но любить нельзя… Призраку по кличке Дым не к кому было возвращаться. Как ни странно, эта удивительная женщина, скилла, что-то пробудила во мне. Я еще не понял, что именно, но уже скучал по ней и тревожился за нее. Завтра расспрошу Хтора, может, он что-то знает о Тине…

…За окном стояла непроглядная темень, только отмахивала белыми перьями метель.

Мира и Бор сидели за столом, покрытым изрезанной клеенкой, гремели оловянными ложками в консервных банках. Завтракали.

Я сделал вид, что шарю под койкой в поисках ботинок, хотя сам вчера поставил их сушиться под батарею. Скилла под койкой не было. Ушел. О чем это я хотел его спросить?..

– Жрать будешь? – осведомился Бор. – А то идти пора.

– Бор обещал мне сапожки купить! Теплые! – радостно сообщила Мира, сияя вымазанными тушенкой щеками.

– Ага, из шкуры стыдливца! – отозвался Бор и заржал.

– Ты же обещал! – взвизгнула его подруга. – Шептал: сапожки куплю, не ломайся. Обманывал, что ли?!

Глаза Миры полыхнули дьявольским огнем, маленькая ручка с грязными обломанными ногтями нырнула за пазуху. Боров прекратил ржать, отодвинулся от стола.

– Ну-ну… не дури, девка, – пробормотал он. – Обещал – значит, куплю… Айда, прошвырнемся по лавкам…

Мира, настроение которой менялось, как погода весной, кинулась ему на шею.

Мы вышли из ночлежки, гордо именующейся гостиницей. Густо валил снег. Редкие фонари мутными полукружиями пятнали заметенную мостовую. Зевая и поеживаясь, мы двинулись вдоль улицы. Похоже, мы направлялись в Торговые ряды. Мне было все равно, куда идти. Я потерял нить поисков. Единственная надежда была на загребущие чешуйчатые лапы Карра Ящера. Ведь если моя интуиция чего-то стоила, этот пожираемый раком торгаш не упустит приблуды. И тогда ему придется кое-что рассказать. Тень-Крот регулярно покупал у Карра всякую мелочь. Если парни Ящера убрали Крота, торгаш скрыть этого от меня не сможет.

В отличие от прочих улиц Котла-на-Реке, Торговые ряды были щедро освещены. Мигали неоновые трубки рекламы, витрины сияли, как аквариумы, бегущие огоньки озаряли вывески. Мира мгновенно прилипла к витрине, где красовались женские сапожки.

– Вот эти хочу, Бор! – заканючила она. – Зеленые, с цветочками… Ну пожалуйста…

– Да они небось десять монет стоят! – заартачился Боров. – Зачем они тебе в лесу-то? Перед шерстнями выпендриваться…

– Ах ты! – возмутилась девица. – Как за сиськи хватать, ты тут как тут, а как сапожки купить, тебя не упросишь. Да лучше бы я со Странным легла, чем с тобой, жмотом!

– А-а-а, Жнец с тобой, – сдался Бор.

Он обернулся ко мне, сунул в руки рюкзак с кругляшом.

– Побудь здесь, – пробурчал сурово. – Куплю ей эти жижонкодавы. А то чиркнет ножичком по яйцам, с нее станется…

– Только быстро, – буркнул я. – Из-за твоих яиц я свои морозить не собираюсь. В кабак загляну, пивка выпью.

Бор кивнул и с обреченным видом поплелся за Мирой, которая уже шмыгнула в лавку.

Я приладил рюкзак на спину и потопал к ближайшему питейному заведению.

Но не успел сделать и десяти шагов, как ловкие руки сдернули с моего плеча карабин, а другие, не менее ловкие и сильные, впихнули в темный проулок. Я не сопротивлялся – все шло, как должно.

– Не рыпайся, дикарь, – сказал кто-то сиплым голосом и тычком в грудь отшвырнул меня к стене. К морозной свежести примешался запах перегара пополам с чесноком. – Сейчас мы прогуляемся в теплое местечко, и ты там развяжешь язычок… А не развяжешь – поможем!

В тусклых отсветах, проникающих с улицы, блеснул клинок «мотылька».

Ясно, прыщавый юнец верховодит среди подручных Ящера. За мной торгаш прислал всего троих: двое отрезали пути к отступлению, а третий выписывал клинком замысловатые фигуры перед моим носом. Выходит, Карр не считает меня особенно опасным. Очень хорошо.

– Я все понял, братва… Сделаю, что скажете, только не убивайте…

– Давай, шевели мослами!

Юнец оторвал меня от стены и пинком отправил вдоль проулка. Загребая подошвами снег, я двинулся в «указанном» направлении. Шли мы недолго. Скрипнула дверь, на снег выпал прямоугольник света.

– Сюда!

Я вошел в узкий затхлый коридор, оканчивающийся деревянной лестницей. Отворивший дверь громила, габаритами два на полтора, посторонился, пропуская меня.

– Патрик! – обратился он к прыщавому басом. – Хозяин велел тебе и твоим корешам ждать в «Осьминоходе»…

– Как скажешь, – пробурчал тот. – Дикарь – теперь твой геморрой.

Хлопнула дверь, отрезая нас от мороза. Громила быстро и профессионально меня обыскал, отняв все, что было, кроме мешка с приблудой.

– Топай наверх, – сказал он. – Хозяин будет с тобой говорить.

Я проворно вскарабкался по хлипкой, угрожающе потрескивающей лестнице. Охранник остался внизу. Достигнув верхней площадки, я оказался совсем в другом помещении.

В таких хоромах на Дожде я еще не бывал. Стены, обшитые темно-коричневыми деревянными панелями, хрустальные бра, формой напоминающие навершие «шланг-букета», красная с черными узорами ковровая дорожка, которая вела к двери, выкрашенной под цвет панелей. Я подошел к ней, нажал на бронзовую ручку в виде головы шерстня.

За дверью оказался кабинет. Первым делом бросились в глаза шкафы, плотно набитые фолиантами. В простенках между шкафами – плотно зашторенные узкие и высокие окна. Посредине – массивный письменный стол на гнутых ножках. Все скрывалось в полумраке. Включена была лишь настольная лампа, отдаленно похожая на Облачника. Ее синеватый свет выхватывал чешуйчатые лапы хозяина кабинета, лежащие поверх кожаного бювара.

– Садись, Странный! – проскрипел Ящер.

Я осмотрелся, нашел изящный, как и прочая обстановка, стул возле двери. Уселся, рюкзак с приблудой положил у ног.

– Выпить хочешь? – осведомился торгаш.

– Не откажусь.

Ящер нажал на звонок. Распахнулась вторая, не замеченная мной дверь. Вошла давешняя рыжая. Только по цвету волос и узнать, а все остальное – высокая прическа, брильянтовый просверк сережек в ушах, длинное вечернее платье в блестках – будто от другого человека. Величественной походкой Рыжая пересекла кабинет, поставила перед хозяином высокий стакан с чем-то белым, а мне поднесла запотевший бокал с золотистым пузырящимся напитком. Не сказав ни слова, она удалилась.

– Ваше здоровье, – пробормотал я и пригубил напиток.

По вкусу – игристое вино. Яда я не боялся, организм призрака способен нейтрализовать большинство органических токсинов. Меня пробовали отравить в гареме Стаффорда, а служба охраны лояльности Мерзлоты регулярно допрашивала граждан – в том числе и меня, рядового рудокопа, – предварительно наколов какой-то дрянью. Так что если Ящер задумал отправить меня на тот свет при помощи яда, он просчитался. Пулей было бы вернее…

– Целестинское трехлетнее, – произнес Ящер, будто угадав мои мысли. – Завидую. А мне можно только молочко. Молочко, и девку погладить по сладкому заду. Только погладить, ничего больше! Представляешь?

Я не стал отвечать. Чего это он разоткровенничался? Наверное, тоже решил, что пулей будет вернее.

– Все – артефакты, будь они неладны, – продолжал распинаться Ящер. – Мое благословение и проклятие. Сорок лет с ними вожусь. И ведь никогда не знаешь, какой сюрприз преподнесут. Кому здоровье подарят, а кому… как мне. Хорошо, что детей у меня нет. Сибилла, покойница, очень хотела мальчика и девочку. Да не получилось. И хорошо, что не получилось. Она бы не пережила, родись у нас скиллы.

Я по-прежнему молчал, понимая, что это не приступ слабости у немолодого, смертельно больного человека, – Ящер чего-то от меня хотел.

Неожиданно он брякнул стаканом о полированную столешницу, расплескав недопитое молоко. Резко подался вперед.

– Передай Кроту, парень, что я свой должок помню, – прошипел он. – Не надо приносить в мою лавку креагуляры, стохаторы и прочее. Я и так скоро сдохну, но не хочу окончить дни в расстрельной канаве!

Он задохнулся, схватил стакан и залпом осушил его.

– Обязательно передам, – сказал я. – Как только увижу…

Карр Ящер помахал рептильей лапой, будто уже выпроваживал меня, но я остался на месте.

– Тогда сделай это побыстрее, – проговорил он, справившись с приступом удушья. – Шляться по городу с креагуляром в мешке – ничего глупее и придумать нельзя. Да еще в компании Бора! Ты хоть видел, как он эту штуковину нашел?

– Видел… вроде… Он ее в грязи подобрал…

Ящер закатил глаза.

– О, Ктулба! – вздохнул он. – Стало быть, недавно ты в нашем бизнесе, коли не знаешь, что основные узлы Великой Машины под ногами не валяются. За них люди жизни кладут, понял? Свои, а чаще – чужие.

– А кто он такой, Бор-то? – с видом деревенского простака поинтересовался я.

Ящер хмыкнул.

– Нашел дурака, – сказал он. – Единственное, что я могу сказать… Держись от него подальше, если хочешь дожить до моих лет. Выйдешь от меня, дуй прямиком в порт. В столицу ходят разные суда, но тебе нужно то, которое не станут обыскивать.

– В столицу? – удивился я. – В Солнце-на-Восходе?

Карр воззрился на меня, как на идиота.

– Если Крот не перебрался на юг, к скиллам, – пробурчал он, – то где, кроме Ярмарки Теней, ты его найдешь?

Я вздрогнул. Благодаря личинкам мне было известно, что Ярмаркой Теней называли в столице нелегальную биржу, где торговали большими партиями артефактов, но впервые мне пришло в голову, что оперативный псевдоним Дэна Крогиуса созвучен этому названию.

Ладно. Во всяком случае, Ящер непричастен к гибели Тени, иначе к чему вся эта комедия? Главное, я узнал три важные вещи. Первая – следы Дэна нужно искать в Солнце-на-Восходе. Вторая – дикарь Бор не тот, за кого себя выдает. И третья – существует или существовала в прошлом некая Великая Машина, за узлы которой запросто могут убить. По крайней мере, торговец артефактами Карр, чья родня правит этим дымным городком, не желал связываться с невзрачной железкой, якобы подобранной дикарем в Роговом болоте.

– Последний вопрос, Карр, – сказал я, поднимаясь.

– Валяй!

– Какое судно станут обыскивать в последнюю очередь?

Хозяин лавчонки и по совместительству – богатейший человек города мелко затряс головой и заперхал. Я терпеливо ждал, когда Ящера отпустит приступ смеха.

– Паровую яхту мэра! – сообщил он. – Все, двигай. И чтобы больше я тебя здесь не видел!

Я подхватил рюкзак и вышел не попрощавшись. У лестницы меня окликнули. Я обернулся. Бесшумно ступая по ковровой дорожке, ко мне плыла Рыжая. И снова я удивился произошедшей с ней метаморфозе. В этой светской львице не осталось ни капли от той стервочки, которая караулила сокровища своего хозяина в лавке. В вытянутой руке Рыжая несла кожаный пояс-кошелек. Судя по всему, он был битком набит чеканами.

– Возьмите это, – произнесла она.

Я едва успел подхватить подарок. М-да, это не пять жалких монет, которые отслюнявил мне Боров.

Охранника внизу не оказалось. Насчет денег и патронов, отнятых при обыске, спрашивать не с кого. Хорошо, что Карр компенсировал конфискованное имущество… Я толкнулся в дверь – она была не заперта – и вышел в завьюженный проулок. В Торговые ряды возвращаться не стоило. Проще и спокойнее было выйти на Причальную улицу и по ней – прямиком до порта.

На углу безымянного проулка и Причальной мигала вывеска. Красные и зеленые неоновые трубки складывались в контуры спрутоподобной твари. На распашной двери красовался разрезанный пополам штурвал с гравировкой по медному ободу – «ОСЬМИНОХОД». Из-за двери раздавались громкие пьяные голоса, женский визг смешивался с простенькой мелодией. На крылечке топтался длинноволосый молодчик. К нижней губе его прилипла погасшая папироска. Завидев меня, молодчик выплюнул окурок и юркнул в кабак.

Ага, похоже, это один из парней прыщавого Патрика. Конечно, Ящер меня отпустил и даже денег дал, но слуги не всегда послушны своим господам: милостив царь, да не милостив псарь…

Не мешкая, я завернул за угол и припустил вдоль Причальной улицы. Здесь не было празднично освещенных лавок и дорогих кабаков. Фонари горели через один. Покосившиеся домишки смотрели на мостовую темными окнами. Улица шла под уклон. Впереди блестела Беспутная. Портовые краны металлическими богомолами склонялись над черными коконами барж. В порту работа шла круглые сутки, даже странная ночь-зима не могла стать помехой. Богатая колония – промышленность, транспорт, изыскания, тайны… Поколению земных колонизаторов будет на чем основать свое процветание. Дело за малым: обеспечить саму возможность колонизации.

Темная фигура отделилась от серой стены.

Так, началось… Только на этот раз я простачка разыгрывать не собирался.

Человек вышел под фонарь. Он хотел, чтобы я увидел его лицо.

– Хтор?

– Да, – отозвался скилл.

Вид он имел неважнецкий. Серый пух вокруг глаз поредел, лицо осунулось. Одежда выглядела так, будто он не снимал ее много дней, ночуя в подвалах, на трубах теплотрассы и в угольных бункерах. Вчера ночью я этого не заметил, да я особо и не приглядывался к наряду скилла. Но, что странно, от Хтора не воняло. Мне знаком запашок обитателей мусорных гор в Генезии, но от Хтора не разило. У него словно вообще не было запаха.

– Все еще скрываешься?

– Меня ищут, – тем же безразличным голосом отозвался скилл.

– Извини, сейчас у меня нет даже койки, – попробовал пошутить я. – А почему тебя ищут?

– Я расскажу, если поможешь.

Заманчивое предложение. Только чем я могу помочь? Дать денег? Куда он с ними пойдет, если вся полиция и солдатня стоит на ушах?

А куда пойду я с креагуляром в рюкзаке?

– Давай за мной!

Я продолжил путь, не интересуясь, последовал ли Хтор за мной. Куда ему деваться…

Никакого определенного плана у меня не было. Только прозрачный намек Ящера насчет личной яхты господина мэра. Призраки действуют по обстоятельствам. И чаще всего – успешно. Случались, правда, и оглушительные провалы, вроде моего на Сципионе…

Причальная упиралась в запертые ворота. Сквозь их чугунную решетку виднелась полосатая будка охраны. Я пригляделся – ни солдат, ни полицейских. Выходит, не главные это ворота. Ладно, мы не гордые. Я посвистел. Скрипнула дверца. Появился хмурый человек в солдатской одежде и каске, но без знаков различия. В руках он держал автомат.

– Чего надо?

– Слушай, друг, – заговорил я заискивающим тоном. – Пусти нас, а? Опаздываем на борт…

– И много вас?

Я оглянулся. Скилл смутным силуэтом маячил позади. На этот раз он не лез под фонарь.

– Двое, – сказал я. – Пусти, друг! Кочегары мы. Засиделись в «Осьминоходе», а скоро отчаливать.

– На какой лохани уголек мечете?

Хороший вопрос. И ответ на него должен быть под стать.

– На «Рассвете», – послышался бесцветный голос Хтора.

– Тогда двигайте к главным воротам, – сказал охранник. – «Рассвет» у пассажирского пирса. Отсюда мили полторы будет, если через порт… Не успеете пехом.

Этого мой импровизированный план не предусматривал.

– Отворяй ворота, Хныш! – потребовал кто-то.

Мы с охранником дружно уставились в метельную мглу. Оттуда, не торопясь, выступили трое. Прыщавый Патрик со товарищи.

– А-а, это вы, братва, – проговорил Хныш и тут же забренчал связкой ключей. – Что ж ты, угольная душа, сразу не сказал, что тебя Патрик крышует?

Ворота отворились с вынимающим душу скрежетом. Прыщавый поравнялся со мной. Поинтересовался:

– А этот выродок тебе зачем?

– Это мой помощник, – отозвался я.

Патрик ощерился. Зубов у него не хватало.

– Помощник! – хохотнул он. – У кочегара, что ли?

– Представь себе…

– Ладно, дикарь, не гоношись, – сказал Патрик, посерьезнев. – Хозяин велел тебя проводить. А вот насчет твоего дружка указаний не было.

– Он пойдет со мной, – сказал я, теряя терпение.

– Заткнись, дитя лесов! – взбеленился прыщавый. – Эта жижонка пойдет с нами, вкурил?!

Он кивнул своим парням, те подхватили скилла под локти.

Вот и нет, здесь они просчитались…

Я медленно, почти лениво, повел рукой, будто хотел отряхнуть кожанку бандита от налипшего снега. Патрик охнул и отлетел к воротам. Его дружки оставили Хтора, ломанулись ко мне. Я подсек одного и перебросил через плечо другого. Хныш, остолбеневший от такого поворота событий, неуверенно поднял автомат. Мне даже не пришлось ничего предпринимать. Скилл сорвался с места и, походя, как будто стажировался в нашей школе, выбил автомат из рук охранника. Хныш скорчился, баюкая вывихнутую кисть. Хтор поймал автомат на лету, демонстративно щелкнул предохранителем. Бандиты мгновенно поняли это «послание». Все, кроме прыщавого. Тот уже очухался, хоть и крепко приложился затылком. В руке его замелькал «мотылек».

Я метнулся к Патрику и четко, как на тренировке, вывернул нож из пальцев, попутно захватив горло удушающим приемом.

– Хочешь жить? – тихо сказал в грязное ухо юнца. – Помоги нам попасть на яхту мэра! Попробуешь сдать полицейским – сдохнешь! Вкурил?!

Патрик утвердительно промычал.

Молодец, соображает…

Хотя вряд ли настолько, чтобы понять, как ему повезло. Ведь не каждому доводится узреть призрака, потерявшего терпение.

И при этом – уцелеть.

Глава 8

Тень скрывал свои знания о скиллах. У него были на то причины…

Я мог работать в две смены, я мог работать без отдыха. Призраки семижильны. Ни жара, ни чад, ни шум нам не страшны.

Старший механик Свен Маллер на меня не нарадовался. А ведь поначалу был страшно недоволен, что отморозки Карра Ящера сосватали в команду некого оборванца из лесных людей. Несмотря на то что вакансии на борту имелись. Но я самозабвенно вкалывал, словно был частью паровой машины «Рассвета» – корабля, принадлежащего мэру Котла-на-Реке господину Двейну Карру. Я был черен, как ночь, лишь сверкали белки глаз, отражая пламя, пляшущее в топке. Я был наг, как в момент моего появления в этом мире. Моя лопата с шелестом вонзалась в кучу угля, затем совершала полукруг, с ее чуть погнутого лезвия срывалась россыпь…

И пламя благодарно ревело. Остальные кочегары опасливо на меня поглядывали и старались без надобности не приближаться.

Какой феномен управляемой квантовой неопределенности? Какие хроноискривления и сингулярности? Когда в топке пылает адский огонь, когда гребные колеса заставляют бурлить воды незагаженной реки, когда ты ощущаешь себя частью корабля, чей форштевень взрезает волны, когда мимо проплывают берега, поросшие дикими, непролазными лесами… Все эти хроноискривления, бозоны Хиггса, геном-коррекции и прочие обрушенные на головы ни в чем не повинных обывателей хреновины погубили Землю. Еще немного – и условия на планете станут смертоносными для человека. Но обыватели… и не только обыватели: транс-люди, служебные мутанты, сросшиеся мозгами Суперы, то есть все разношерстное население Земли – имеет шанс. Наши предки приготовили для нас островки спасения – колонии в Далеком Космосе. Их жители осваивают планеты и луны, строят города, развивают промышленность и науку…

Для того чтобы мы, жители Земли, когда-нибудь сюда пришли. Эти миры принадлежат Земле. Вместе с их обитателями. Вместе со всем, что они с нашего благословения понастроили.

Кто запустил зонды с инкубаторами к их солнцам?

По чьей воле состоялся этот акт творения?

Мы не просто будущие сюзерены Дождя, Сципиона, Альбертины, Мерзлоты и еще двух десятков миров, разбросанных по сфере радиусом в сотню световых лет, в центре которой находится Солнечная система.

Мы – боги.

Мы – злобные, мстительные, кровожадные, могущественные боги.

Для этих людей.

Преодолевать межзвездные расстояния одним махом способны пока только призраки, но мы найдем возможность перебросить сюда и остальных. Сверчкам ведь удалось создать галактическую империю. Получится и у нас. Мы разгадаем тайны Сверчков. Недаром отдал свою жизнь Тень на Дожде, недаром я блевал собственными кишками, погибая от лучевой болезни на Мерзлоте.

Бор, Мира, Дед – волновали ли меня судьбы этих людей? Были ли эти дикари мне хоть чем-то симпатичны?

Нет.

Карр Ящер, Хтор, экипаж «Рассвета» – волновали ли меня их судьбы?

Нет!

И одинаково не тревожило, что будет с потерявшими человеческий облик Суперами, а также – грезоманами, тунеядцами и неудачниками, населяющими Генезию. Я просто делал ту работу, ради которой был создан. Лишь мои собратья-призраки – единственные существа во Вселенной, которые вызывали во мне эмпатический отклик. И я всегда чувствовал их боль, за сколько бы световых лет они ни находились…

Кто-то хлопнул меня по грязному плечу. Я опустил лопату, обернулся. За моей спиной стоял начальник смены. Он был, как и я, – в чем мать родила, если не считать мокрой от пота набедренной повязки и обильной шерсти на пивном брюхе.

Чтобы не надрывать горло посреди шума машинного отделения, мы изъяснялись нехитрым языком жестов. Начальник по смене показал: мол, хорош гнуть железо, пора на воздух.

Я вонзил лопату в кучу угля. Поплелся по узкому коридору мимо громыхающих механизмов к трапу. Поднялся на палубу выше, проигнорировал шкафчик с одеждой, вышел на ют. Встретившийся мне старший механик бросил на ходу: «Ты дымишься!» Откуда ему было знать, что Дым – мой оперативный псевдоним.

Снаружи, само собой, лил дождь. Я вышел под этот холодный душ, шлепая босыми ногами по покрывающим палубу лужам. После шестидесятиградусной жары машинного отделения – под воду, температура которой не превышала пяти градусов. Такой перепад прочищал мозги, заставлял мое черствое сердце биться быстрее.

Дымы Котла-на-Реке давно растаяли вдали. «Рассвет» резво продвигался на восток. Из разговоров младших чинов я понял, что мэр Карр должен выступить в парламенте с отчетом об экономических показателях своего города. Судя по тому, что Карр непрерывно пил, едва поднялся на борт, а пустые бутылки выкидывал через иллюминатор, экономический прирост был незначительным.

Я стоял, наблюдая за тем, как лужи темнеют от угольной пыли, которую смывал с меня дождь. На заднем мостике кто-то ойкнул. Обернувшись, я увидел двух женщин, одна была гораздо старше меня, вторая – гораздо моложе. Обе носили плащи с поднятыми капюшонами, из-под которых виднелись чопорные шляпки. Супруга мэра и дочка мэра. Не упустят возможность побывать в столице. Наверное, пританцовывают в предвкушении, как пританцовывала Мира, когда услышала, что мы ненадолго останемся в Котле-на-Реке.

Я представил, как краснолицый и потный Боров носится по улицам, выискивая меня. А следом за ним семенит Мира. На ее маленьких, почти детских ногах – новенькие сапожки.

Потом до Миры и Бора доходит, что я их кинул. Боров говорит, что зря он меня сразу не прикончил. А Мира по-мальчишески сплевывает и начинает вертеть в руке «мотылек». В красивых глазах юной авантюристки стоят слезы, а может – влага от растаявших снежинок.

Видение померкло, растворилось в струях дождя.

Я поклонился дамам на мостике и пошел за одеждой. В отсеке было не протолкнуться: матросы с моей вахты успели на скорую руку принять душ, теперь натягивали белье, парусиновые штаны, чистые робы.

А в кубрике нас ждала еда: котел каши с мясом, корзина с хлебом, порезанным большущими ломтями. Мясо – филе стрекунов, которое по вкусу походило на лягушатину, крупа – непонятно какая, но вполне съедобная. Хлеб – грубый, но всегда в большом количестве. Так нас кормили.

Спать можно было в гамаке. Но ложились не сразу. Кто-то собрался вокруг ящика, который использовали вместо стола, чтоб поиграть в кости. Кто-то не прочь был потрепать языком на сон грядущий. Кто-то пошел покурить на ют.

– Странный! – позвали меня игроки. – Давай на полчекана, а? Покажи, как в вашей деревне дружат с удачей!

Поначалу я отмахивался. Было ясно, что матросня размечталась ободрать деревенщину как липку. Но призывы не прекращались. Тогда я подсел к игрокам и продул дневное жалованье – два чекана. Тогда от меня отстали, словно я вдруг превратился в невидимку.

Пока я проигрывал, за моей спиной завели любопытный разговор.

– Скилл я бы выложил вдоль дороги и проехался по ним на паровом катке, – говорил, размахивая руками, пожилой матрос с седыми бакенбардами, – и с удовольствием бы слушал, как хрустят их кости!

– Да ну! Ктулба с тобой! – возразили ему собеседники. – Кому нужна эта грязь? Построить вдоль расстрельной канавы шеренгой, и каждому – по пуле в затылок. И вся недолга!

– Вы не знаете, о чем толкуете! – возразил матрос с бакенбардами. – Эти ублюдки не заслуживают милосердной казни. Их надо жечь на кострах, колесовать и четвертовать, как поступали с разбойниками и колдунами в Становление…

– А если бы у тебя родился ребенок-скилл? – спросил чернявый матрос с серебряной серьгой в ухе.

Я машинально отметил, что в серьге поблескивает безделушка Сверчков.

– А если, а если… – передразнил чернявого пожилой. И замолчал, словно хотел удержать рвущиеся наружу слова.

В этот момент я отдавал игрокам свое жалованье, бурча, что завтра, мол, увидим, на чьей стороне удача. Расплатившись, я подсел к собеседникам.

Матрос с бакенбардами повесил нос, глубокие морщины прорезали его дубленное ветрами лицо, а веки потемнели. Он исподлобья поглядел на меня, а потом спросил:

– Вот ты, Странный, из лесных людей будешь. Как у вас в деревне поступают с мерзкими ублюдками, которые воруют детей?

– Нашел у кого спрашивать! Да они сами продают детей на рудники, если приспичит, – высказался чернявый, с опаской поглядывая на меня. – Если год голодный или если нужно какое-то послабление от городских.

– Молчи, не мельтеши! – поморщился матрос с бакенбардами. – Странный, вот как? Скажи, а?

В самом деле – как? И при чем здесь похищение детей? Я призадумался. Вспомнилось, что Боров, заслышав от солдата о замеченном в Котле-на-Реке скилле, спросил: «Схитил кого-то?» Потом я подумал об отрубаях, попавших в плен к деревенским.

– Привязать к дереву… – неспешно проговорил я.

– К дереву! – заулыбались матросы.

– Полоснуть ножом… – продолжил я. – Но не насмерть, а так, чтоб брызжечки много было…

– Брызжечки! – повторили за мной остальные.

– А потом что? – поинтересовался матрос с бакенбардами.

– А ничего, – с нарочитой беспечностью ответил я. – Приходит стыдливец и делает все сам.

Улыбки исчезли. Стыдливец для железноголовых был ночным кошмаром. Этим лесным чудовищем пугали непослушных детей. И городские боялись стыдливца куда сильнее, чем лесные люди, для которых прожорливая тварь была лишь одной из множества опасностей в их нелегкой жизни.

– М-да… – протянул чернявый.

– А мне думается, – так и надо, – высказался пожилой, потирая мосластые колени.

– Ты так беспокоишься, будто у самого скиллы детей схитили, – бросил пожилому матрос-кочегар с лицом, покрытым шрамами от ожогов.

Опять прозвучало это слово: «схитили». Не украли, не угнали в рабство, а именно схитили.

Почему же Дэн Крогиус так до обидного мало разнюхал об этих мистических скиллах? Я не допускал, что он специально ограничил другим агентам доступ к информации. В его памяти наличествовал провал. И я пока ничем не мог это объяснить.

Утешало, что один из пресловутых скилл скрывается на корабле и что его жизнь напрямую зависит от меня. Я должен был самостоятельно разобраться в том, что происходит на Дожде. Зачем скиллам дети горожан? Зачем они их «схищают»? Вообще, история темная и неприятная. Попахивала она дурно. Заговором, предательством попахивало, как в ту ночь на Сципионе, когда меня едва не сцапала гвардия тамошнего падишаха.

Если обожженный хотел пошутить, то он выбрал неподходящий момент.

– Мои дети не могли стать скиллами, – пожилой вновь опустил глаза. – Я ничем не гневил Ктулбу.

– От этого никто не может заречься, – вздохнул чернявый. – Это кара Ктулбы, наложенная на род человеческий.

– Странный, а в твоих родных краях водятся скиллы? – спросил обожженный.

…Едва тлеет очаг. Над огнем – закопченный котелок. Кипит лекарственное варево, распространяя в хижине запах весенних трав. Знахарка-скилла держит глянцево блестящую руку над покрытым испариной животом роженицы. Зрачки знахарки сжимаются в вертикальные черточки. Сова увидела цель. Когти смыкаются, не прикоснувшись к коже, но роженица выгибается дугой, и ее крик слышен во всей деревне…

Я решил подышать воздухом.

Снаружи стемнело. Дождь прекратился, но западный ветер нагнал еще больше хмари. На Беспутную опустился густой туман. Сквозь влажную мглу едва просматривались очертания берегов. Яхта шла малым ходом, над грот-мачтой висело размытое полукружие Бриарея. Привычные к любой непогоде матросы толпились у леерной стойки, ограждающей корму. Светились малиновыми огоньками зажженные папиросы. Время от времени доносились пьяные вопли мэра и звон бьющейся посуды. Моряки тихонько посмеивались и шепотом комментировали каждый возглас господина Двейна Карра.

Я понятия не имел, где мог прятаться Хтор. На корабле масса укромных уголков. Учитывая способность скилл быть тише и незаметнее тени, поиск Хтора будет непростой задачей.

Осмотревшись, я отправился в сторону бака. Побродил по палубам, стараясь не попадаться на глаза остальным членам команды. Впрочем, никто на меня внимания не обращал. Подумаешь, не спится матросу.

– Здесь… – послышался шипящий шепот.

Голос шел из изогнутой трубы дефлекторной вентиляции.

– Выбирайся, – сказал я. – Тут никого нет…

Хтор высунулся из раструба. Волосы – растрепаны, совиные глаза тускло серебрятся, отражая свет, льющийся из иллюминаторов.

– Принес поесть? – спросил скилл, хотя мы ни о чем таком не договаривались. Но я припас для него кусок хлеба.

Скилл благодарно кивнул и пристроился за бухтой каната. Я сел рядом и спросил:

– Как понял, что я – не человек?

– У тебя вибрирует, – Хтор ударил кулаком по впалой груди, – по-особенному.

– Поясни.

– Не могу. В этом языке нет слов.

– А в каком есть?

– В том, на котором здесь лучше не говорить.

– Меня не устраивают отговорки. Я хочу услышать ответы.

– Ты связан… ты призван… – Хтор тщетно пытался подобрать слова. – Ты – раб устройства. Чувствую пульсацию энергии… Ты – дух или демон.

А ведь он имеет в виду Навигационную Карту, – понял я. Кто бы мог подумать…

– Ты видел таких, как я?

– Нет, – ответил Хтор, слизывая с когтистых пальцев крошки. – А у тебя есть еще еда?

Я покачал головой. В совиных глазах скилла застыло сожаление.

– Я думал, – сказал тогда Хтор, – что вы все вымерли… Ваши обиталища опустели, а слуги разбрелись по свету, умирая и возрождаясь без всякого смысла. Я обрадовался, когда тебя увидел.

Он принимает меня за Сверчка, – сделал я очередной вывод. Что не удивительно, учитывая, какие изменения были внесены в мой генетический код.

– Почему ты обрадовался?

Хтор задумался, подбирая слова. Затем проговорил:

– Я увидел своего предка. В его руках была часть Великой Машины… – скилл спохватился: – Разве ты прибыл не для того, чтобы помочь нам?

И снова колючий взгляд скилла прошел сквозь меня, точно рентгеновское излучение.

– Я ищу такого же, как я, – пришлось признаться.

– Не видел, – повторил Хтор. – Я бы понял, если бы увидел.

Скиллы считают своими предками Сверчков? Чертовщина какая-то… Не так давно я размышлял о том, что меня заботит только судьба себе подобных – призраков. На Дожде же я проникся странной симпатией к Тине. И Хтору я дважды помог выпутаться из беды вопреки здравому смыслу. Неужели всему причиной – роднящие нас инопланетные гены?

Любопытно, имеют ли скиллы способность к джантации? И ведь не проверишь… энергии, выделяемой при джанте, хватит, чтоб «Рассвет» в один миг превратился в бесформенный кусок шлака.

– Ты должен посмотреть на Великую Машину, которую мы строим по заветам предков в Целестинской пади, – едва слышно проговорил Хтор, глядя на окутанный туманом берег.

Личинки подсказали мне, что Целестинская падь находится на вулканическом острове Целеста, что неподалеку от юго-восточного побережья единственного континента Дождя. Подробностей Тень не знал или не пожелал ими делиться.

– Зачем вы похищаете детей железноголовых? – спросил я.

– Мы никого не похищаем, – ответил Хтор, глядя перед собой. – Мы забираем то, что принадлежит нам.

– Поясни! – потребовал я, ощущая наплыв неприязни к этому существу. Легко сказать: «принадлежит нам».

А землянам принадлежит весь ваш сырой мирок. И мы тоже заберем его себе!

Хтор снова задумался. Сцепил на коленях когтистые пальцы.

– Мы – предельны, – зашелестел тихий голос. – И ты – пределен. После нас не будет никого. Мы не повторяем самих себя. Мы не можем дать начало новой жизни. Наши отцы и матери – это железноголовые или лесные люди. И когда у жителей городов или деревень рождаются маленькие скиллы, появляется один из нас.

Я уставился в туман.

Скилл снова угадал. Призраки не могли иметь детей. И Милен Ли, моя Мгла… я хорошо помнил вкус ее губ, ее голос, ее улыбку… а еще – ту боль, которую она почувствовала, умирая на Креате. Она мечтала о дочери. Эта атавистическая мысль сидела в ней, беспокоила, всякий раз напоминала о себе.

Призраков выращивали в автоклавах. И у нас не было иных родителей и воспитателей, кроме единого разума Суперов Генезии.

Мы были предельны.

Эволюционный прорыв завершился эволюционным обрывом. У призраков нет будущего. Мы лишь проводники или привратники, мы выполним свою задачу, откроем путь остальным и исчезнем.

Наверное.

Так, во всяком случае, полагали Суперы.

– Если у тебя есть сомнения… – Хтор словно прочитал мои мысли. – Если ты не можешь найти ответ, если нуждаешься в подсказке… Спроси Оставшихся… Они знают куда больше, чем все люди на Мзге…

– Кто такие – Оставшиеся? – спросил я.

– Вопросы-вопросы-вопросы… – покачал косматой головой Хтор. – Лесные люди называют Оставшихся Молчаливыми. Молчаливые чаще молчат, но иногда изрекают слова мудрости. Уверен, что тебе они ответят.

Ответят. В завьюженном Пылеглоте каменные столбы с вырезанными на них мордами действительно что-то бормотали. Скорее всего, на том языке, «на котором лучше здесь не говорить»… Древнее устройство – понятия не имею, чем оно могло быть: информационным терминалом? частью инфраструктуры прежних хозяев Дождя, обладающей искусственным интеллектом? – отреагировало на меня.

Хтор, совиная рожа, ты знаешь язык Сверчков?

– До Оставшихся далеко, – заметил я.

– Я не смогу дать ответы на все вопросы, – развел руками Хтор. – Я всего лишь скилл, который выполняет свое предназначение.

– Какое у тебя было задание в Котле-на-Реке? – тут же спросил я.

– Я смотрю, ищу, планирую… – Хтор немного помедлил, а потом добавил: – Я договариваюсь и подкупаю.

Значит, не такой уж ты и простой скилл, каким хочешь выглядеть, – подумалось мне. Координатор. Похищение детей – это серьезнее, чем незаконный оборот артефактов. Серьезнее, чем что-либо. Выкрасть, вывезти, кормить-поить, причем не вызывая подозрений, незаметно. Тут нужна действующая структура вроде организованного подполья или криминальной империи. Не обходится, видимо, без покровительства кого-то из власть имущих. Не удивительно, что для законопослушных железноголовых выродки-скиллы – вне закона.

– Куда вы забираете детей?

– В Лесогорье, – ответил Хтор. – Там мы учим детей быть скиллами.

– И получается? – усмехнулся я.

– Маленькие скиллы легко принимают, что они – особенные. Они не сожалеют о прежней жизни.

– Что с ними происходит дальше?

Хтор не ответил. Посмотрел вверх, затем выглянул из-за бухты каната, бросил взгляд вдоль палубы.

– Пора уходить, – сказал он тоном, не терпящим возражения. – И мне, и тебе.

– Погоди! – потребовал я. – Что такое Великая Машина?

– Принеси мне завтра еще еды, хорошо? – попросил Хтор. – Если можешь, побольше.

Он встал на четвереньки и в следующий миг метнулся черным псом через палубу к вентиляционной трубе – только шарахнули когти по деревянному настилу.

Возле трубы выросли фигуры матросов: пожилого, чернявого и обожженного.

– Что за жижонка? – чернявый заглянул в вентиляцию.

Я ускорился, прошмыгнул за их спины и, перейдя в нормальное время, спросил голосом деревенского простака:

– Увидели че?

– Через плечо… – буркнул в ответ пожилой. – И мне тоже вроде показалось…

На палубу полился синеватый свет. Мы задрали головы: на небе рядом с желто-красным пятном Бриарея возникла бело-синяя полусфера.

Полусфера приближалась, распухая в обложенном хмарью зените. Я услышал рокот, похожий на гул мегаполиса. Незаметно он заглушил шум машин «Рассвета», скрип рангоута и плеск воды за бортом.

– Чтоб мне сдохнуть… – пробормотал пожилой.

– Облачник! – выкрикнули матросы в три глотки. Синие отсветы, лежащие на лицах, делали этих людей похожими на утопленников.

И тут же раздался трезвон корабельного колокола. Я увидел, как в темноте вентиляционной трубы сверкнули глаза Хтора; а ведь скилл почувствовал приближение облачника. Мог бы предупредить, выродок… Тут же на палубе стало не протолкнуться. Не только на палубе; на мостики, на трапы высыпали поднятые по тревоге матросы и офицеры. Загрохотали каблуки тяжелых сапог – это вывалила наружу сонная и злая охрана мэра: пятерка широкоплечих молодцов в серых френчах и черных галифе. Увидев облачника, они схватились за кобуры на поясах.

А потом грянул нечленораздельный вопль. Пожаловал наружу сам господин мэр: с испачканными соусом усами, в плаще, накинутом на одно плечо. За руку его держала, силясь остановить, злая, как тысяча бредунов, супруга. В свободной руке Двейн Карр сжимал помповое ружье.

Клубы тумана раздвинулись, и перед «Рассветом» возникла гигантская летающая медуза. Лучи прожекторов, расположенных на носовой надстройке, уперлись в исходящую холодным свечением плоть.

Глядя, как мэр пытается передернуть затвор, я понял, что он скорее убьет кого-нибудь из своих, чем попадет в облачника.

Машины «Рассвета» остановились, рулевой взял левее. Один из охранников – наверное, самый нервный – спустил курок. Тут же началась пальба: речники стреляли из винтовок, охранники – из револьверов, и, заглушая всех, громыхало ружье мэра.

Походило на то, что пули не причиняли облачнику вреда. Его мантия чуть заметно колыхалась, органы, защищенные толстой студенистой прослойкой, трепетали.

Мою руку повыше локтя обхватили чьи-то пальцы.

– Чего без толку ошиваешься? – гаркнул старший механик. – Или хватай ствол, или ступай в кубрик! Твоя вахта – через час! Живо убрался вниз!

Понукаемый недовольным бурчанием Свена Маллера, я сбежал по трапу. Над головой трещали выстрелы, и моя натура рвалась наверх, туда, где команда сражалась с огромной летающей медузой. Но лесной человек, принятый с большой неохотой в кочегары, должен был беспрекословно выполнять приказы начальства…

Позднее, когда я уже стоял у печи с лопатой, молва донесла, что облачник слизнул с палубы двух речников. Подхватил щупальцами – и был таков в тумане. Матросы уверяли, что мы еще легко отделались.

Дух Дождя забрал причитающуюся ему дань.

Глава 9

Рон Белл обитает в столице. Он – ниточка к Тени…

Я стоял на баке. Вымытый до скрипа. В отутюженной матросской форме. Солнце горело на золотом крабе моей фуражки. За ударную работу мне полагалась увольнительная на берег. Возвращаться из нее я не собирался, но форменка была очень кстати. Надоело носить дикарские обноски.

Всего за пару дней до прибытия яхты в Солнце-на-Восходе наступило лето, которое порой радовало хорошей погодой. Вот и сейчас полумесяц Бриарея грейпфрутовой долькой висел над горизонтом, а облака нежно-розовыми грудами лежали в зеленоватых заводях неба. Нестерпимо блестела река.

Никогда еще я не видел на Дожде такого неба и такого солнца. И такого города – тоже.

Еще на рассвете леса отступили от берегов. Низкий левый утонул в утреннем тумане. Высокий правый ощетинился деревянными сваями, позеленевшими от водорослей. На сваях дремали крылатые животные, похожие на черные сложенные зонты. За излучиной потянулись деревеньки и маленькие городки – спутники столицы. Смог висел над фабричными окраинами. Ржавые жерла водосбросов извергали мутную жижу. Повсюду, сколько хватало глаз, – трубы, провода, газгольдеры, прокопченные стены.

Попыхивая паром, локомотив протащил через мост грузовой состав. В затхлых водах затона ржавели списанные пароходы. На палубы нанесло земли, в сухом бурьяне копошилась мелкая живность. Сияя цельнометаллической оболочкой, проплыл в вышине дирижабль. Дикие, заваленные мусором берега окраин становились все опрятнее. Левобережные отмели превратились в пляжи. Правобережные обрывы оделись камнем. Деревянные домишки за дощатыми заборами сменились кирпичными постройками.

Мелькали за парапетом набережной лакированные бока автомобилей. Каменные дома громоздились все выше. Сквозь ажурную конструкцию радиобашни, которая господствовала над городом, пылали золотые точки. На реке стало тесно. Пароходики, баржи, катера, лодчонки. Дым, музыка, плеск, неразборчивая ругань в громкоговорителях, стук судовых машин. До северного речного вокзала было рукой подать.

Пассажиры яхты высыпали на верхнюю палубу. Расхлюстанный и, по-моему, все еще пьяный мэр, его женщины в светло-серых, похожих на коконы костюмах, свора прихлебателей-референтов и охрана. Сопровождал эту «банду» грузный и угрюмый капитан «Рассвета».

Шлепая плицами, паровая яхта бодро приближалась к причальному дебаркадеру. Палубные матросы засуетились, готовясь к швартовке.

Я осмотрелся и не торопясь спустился к угольному бункеру. В тени поднятой крышки люка скорчился скилл. Он был похож на черта.

– Я думал, ты уже ушел, – сказал я.

– Я не мог, – отозвался Хтор. – Вахтенные заметили бы. Уйду ночью.

– Как знаешь.

Я не испытывал к Хтору теплых чувств. Но я знал, что с ним мне предстоит еще встретиться. С ним и с его народом. Ведь у призраков, как выяснилось, гораздо больше общего со скиллами, чем с людьми. Я не просто испытывал любопытство, я предощущал какую-то пока еще смутную надежду… Я должен был все увидеть собственными глазами: и Лесогорье, и Целестинскую падь, и эту таинственную Великую Машину, которую строят скиллы.

Я расстегнул молнию на поясе-кошельке, который прятал под матроской, вытащил горсть монет.

– Держи!

Скилл подставил ладони, я ссыпал в них чеканы – новенькие серебряные кружочки с пирамидой на аверсе и номиналом на реверсе.

– Прощай! – сказал я. – Даст Ктулба, свидимся.

– Свидимся, – эхом отозвался Хтор.

Могу поклясться, что это была не просто вежливость. В голосе скилла звучала непоколебимая уверенность.

Я кивнул и направился к пассажирской палубе, куда должны были подать трап. «Рассвет» уже причаливал. Матросы держали швартовы наготове. Смолкли машины. Тихо журчала под форштевнем речная вода. Пассажиры нетерпеливо переминались с ноги на ногу. Я скромненько стоял в сторонке, среди других матросиков, заслуживших увольнение на берег. Они весело болтали, предвкушая выпивку, девочек и драку.

Подошел старший механик Маллер. Таким за весь рейс я его не видел. В плавании стармех носил обычную матросскую робу и всегда был готов залезть по уши в масляные внутренности любого заартачившегося механизма. Теперь же передо мной стоял настоящий офицер. Фуражка, китель, брюки, ботинки – все белое. Сверкали золотые пуговицы и галуны. Благородные седые бакенбарды были аккуратно расчесаны.

– Впервые в столице, Странный? – осведомился Маллер.

– Так точно, господин старший механик! – отчеканил я.

Маллер поморщился: он не любил показного соблюдения субординации.

– Куда думаете пойти? – спросил Маллер и сам себе ответил: – В кабак, конечно…

Я осклабился, как последний недоумок. Дескать, куда еще пойти кочегару после без малого семи дней адской работы?

– Ну-ну, – пробормотал стармех. – Постарайтесь обойтись без поножовщины. Кочегар вы отличный…

– Рад стараться! – продолжил я валять дурака.

Маллер махнул рукой и отошел в сторонку.

«Рассвет» пришвартовался. Я покрепче перехватил сверток с креагуляром, дождался, пока на берегу окажутся пассажиры и матросики, и лишь тогда сошел сам. С пристани в город поднималась широкая лестница. Дорога в матросские кабаки вела в обход этого архитектурного шедевра, но мой путь лежал совсем в другую сторону. Меня влекло в квартал, примыкающий к торговой пристани и складским пакгаузам. Там располагалось заведение, аналогичное лавчонке Карра Ящера в Котле-на-Реке. Правда, в отличие от Ящера, хозяин этого заведения скупал у матросни все подряд. Разумеется, не брезговал и артефактами.

Напрасно стармех расстраивался. В мои планы не входили пьянка и поножовщина. Правда, узнай этот милейший человек о том, что я затеваю, то расстроился бы еще больше. Спекуляция запрещенным товаром, антигосударственная деятельность, не говоря уже о подготовке инопланетного вторжения. Объективно говоря, смысл моей жизни состоял в том, чтобы нарушать мирное существование таких вот Свенов Маллеров, посягая не только на их покой, но и на эту дождливую луну, которую они с полным правом считают своей.

Впрочем, наверняка Ктулба велел им делиться. Тем более – с братьями-землянами…

Лавчонка скупщика всего подряд притулилась возле огромного, будто средневековый замок, склада. Ни вывески, ни хромированного знака, как у Ящера: кирпичные стены, крепкие двери из толстых, нашитых внахлест березовых досок. Я потянулся к ручке, но дверь вдруг распахнулась, и на крыльце появился хмурый матрос, пересчитывающий на заскорузлой ладони редкие медяки.

– Стыдливец, – с ненавистью прошипел матрос, скатился со ступенек и, ссутулившись, зашагал в сторону речного вокзала.

Похоже, я попал, куда надо…

В лавке оказалось темно – хоть глаз выколи. Свет просачивался сквозь узкое, забранное частой решеткой окошко. Стены занимали полки, заваленные разным хламом. Перегораживал помещение широкий прилавок, за которым сгорбившись, будто паук, торчал владелец. Вся обстановка кричала о его бедности и непрактичности, а вернее – о патологической жадности.

– Принес чего? – осведомился «паук». – Или купить чего хочешь? Есть духи, помада, чулочки для твоей девочки… Стрептоцидная мазь, колеса, марафет…

– Мнэ-э…

– Есть особый товар, – понизив и без того глухой голос, продолжал торгаш. – Сторчок, стынь-лампа, нож-оборотень… Все подлинное, изготовлено низовыми скиллами…

– Да я, собственно, показать хотел… – пробормотал я.

– Так покажи!

Я развернул сверток и осторожно выложил перед хозяином креагуляр. «Паук» впился в него взглядом, потом сунул лапу под прилавок и чем-то там щелкнул. Повеяло холодом, будто рядом раскололи дьюар с жидким азотом. Артефакт пронзило сиреневым, слабо мерцающим светом. В нем креагуляр казался больше, чем был на самом деле. Он будто расслоился, и между этими призрачными слоями циркулировало нечто вроде молочно-белой с рубиновыми прожилками жидкости.

Торгаш погасил лампу, уставился на меня.

– Где взял, матросик?

– В грязи нашел.

– Такие вещи в грязи не валяются… Если только эта грязь не… – торгаш осекся. – Сколько просишь?

– Не продается! – отрезал я, сгребая с прилавка креагуляр.

– Зачем тогда приволок? – изумился скупщик. – Не ерепенься, парень. Я дам хорошие деньги. Сто чеканов!

Я заржал.

– Сто чеканов?! Да в Котле-на-Реке мне двести предлагали. Отказался! Думал, в столице дадут настоящую цену, а ты – сто монет! Нашел дурака…

– Даю двести пятьдесят, – сказал паук, – и ни чекана больше. Тебе, парень, не резон с таким товаром по городу разгуливать. Сцапают легавые – схлопочешь десять лет рудника за хищение госсобственности. Суду про грязь не расскажешь. Там знают, где такая грязь водится.

– Не продаю, – повторил я и добавил: – Но… готов обменять.

– На что? – быстро спросил скупщик. – Даю «оборотня» и разной мелочи в придачу. По твоему выбору…

– Мне твоего барахла не надо, – развязно ответил я. – Ты вот что: сведи меня с надежными людьми с Ярмарки, и креагуляр будет твоим.

– А что, есть крупная партия? – спросил торгаш почти шепотом.

– Не твоего ума дело, – огрызнулся я. – Выполнишь мое условие, штукенция твоя. И смотри – без фокусов, если не хочешь потерять свою вонючую лавку.

«Паук» взирал на меня уже с уважением.

– Приходи в семь вечера в «Бредуна», что на Старом канале, – сказал он. – Сядешь за третий столик слева от входа. К тебе подойдет человечек, спросит: «У вас свободно?» Ответишь: «Нет, жду подружку». А что делать дальше, он тебе расскажет.

– Понял, – откликнулся я.

– Только, Ктулбы ради, не бери приблуду с собой. Положи лучше в депозитарий. Так будет спокойнее и тебе, и мне.

– Благодарю за совет, – сказал я. – Так и поступлю. Но учти, из депозитария ее ни тебе, ни твоим дружкам не забрать!

– Учту, – буркнул он.

– И вот что, – продолжил я. – Продай-ка мне «оборотня». Только настоящую работу, не подделку!

– Что ты! Как можно! – обиделся «паук». – Или я не знаю, как серьезные дела делаются…

Через минуту я вышел из лавчонки. Покупка лежала в кармане моих синих матросских штанов. Обошлась она в девяносто монет, но товар того стоил. О свойствах ножей-оборотней мне поведали личинки. По сравнению с ними «мотыльки» были детской забавой. «Оборотни» умели притворяться безобидными перочинными ножиками, а в нужный момент становились смертоносными клинками. Похоже, и здесь не обошлось без технологий Сверчков…

Держа руку в кармане с «оборотнем», я неспешно пересек торговую пристань. Настораживало, что торгаш легко согласился вывести меня на подпольных торговцев артефактами, но я надеялся, что он не настолько глуп, чтобы натравить на «матросика» портовую шпану. «Паук» почуял крупную муху, а потому вытравливал нить подлиннее и покрепче.

Я вышел к вокзалу, поднялся по роскошной лестнице и очутился на площади. В центре ее возвышался памятник Первопоселенцам.

Скромно одетая семья из трех человек. Мужчина с винтовкой наперевес напряженно всматривается вдаль. Женщина прижимает к груди корзинку, а ребенок лет пяти разглядывает какую-то загогулину, скорее всего, – тоже сверчкового производства.

От памятника вправо и влево разбегались два проспекта. Я выбрал правый. Он показался мне скромнее.

Вскоре я увидел отделение банка «Цой, Пай и сыновья», в котором можно было арендовать ячейку и наконец освободиться от проклятого креагуляра. На время, конечно. Что я и сделал. Времени у меня оставалось достаточно на устройство прочих дел. Я не спеша пообедал в небольшом ресторанчике. Отыскал магазин готового платья. Матросик исчез. Из магазина вышел респектабельно одетый мужчина. У приказчика, весьма довольного полученными чаевыми, я поинтересовался, где можно было бы остановиться уважающему себя приезжему человеку? Слащаво улыбающийся парень порекомендовал гостиницу «Золотой Стрекун», которая находилась от магазина всего в двух кварталах.

…В половине седьмого вечера я вышел из гостиницы «Золотой Стрекун». Швейцар держал надо мной зонт, а шофер такси предупредительно распахнул дверцу.

– Старый канал, – сказал я шоферу. – Без пяти минут семь я должен быть в «Бредуне».

– Не извольте беспокоиться, – откликнулся таксист. – Доставлю с ветерком.

Он вдавил педаль акселератора, и автомобиль, вспарывая лужи, бодро покатил по мощеной улице. Ливень барабанил по кожаному верху, «дворники» едва успевали очищать лобовое стекло. Непогода словно обокрала день: быстро сгущались сумерки, озаренные вспышками молний. Такси выбралось из фешенебельной части города. Подвывая мотором, принялось карабкаться по склону горы, увенчанной радиобашней. Встречные автомобили слепили фарами. Попутные норовили обогнать, а то и подрезать, но таксист был тертым калачом. Крепко держась за баранку, он гнал вперед, пролетая на поворотах почти впритирку к столбикам, ограждающим дорогу. Миновав высокий, забранный поверху колючей проволокой забор радиоцентра, такси стало спускаться с противоположного склона горы.

Ровно без пяти семь машина затормозила возле невзрачного заведения с неоновой вывеской, изображающей парящего бредуна. Верхняя кромка правого крыла не светилась.

– Как тебя зовут, парень? – спросил я у водителя.

– Клод, сударь.

– Мне понравилось, как ты водишь, Клод, – сказал я. – Плачу три счетчика, если подождешь меня здесь.

Клод приподнял кепку.

– К вашим услугам!

С грохочущих небес лило так, будто наверху кто-то сшиб исполинское ведро с холодной водой. Я преодолел расстояние от машины до козырька над крыльцом «Бредуна» одним прыжком…

В просторном зале было пустовато, но сильно накурено. Дымили стертого вида личности в одинаковых серых костюмах, заломленных на затылок котелках и черных штиблетах с белыми, вернее, серыми от грязи гетрами. Скорее всего, это были клерки или приказчики, заглянувшие сюда после службы выпить пива и почесать языки. Они громко разговаривали, еще громче смеялись, но в их глазах застыла тоска. Я часто видел такие глаза – и в притонах Туннельного города на Земле, и в общественных борделях Сципиона, и в злачных закутках, которые заменяли на Мерзлоте обычные кабаки. Это была тоска животных, обреченных на заклание неумолимостью природных законов, и одновременно – тоска людей, которым не суждено дождаться грядущего преображения мира, а предстоит лечь костьми в перегной исторического процесса. У тоскующих клерков был только один шанс: если завтра грянет война с ордами землян, тогда они смогут сказать «прощай» осточертевшей конторе и постылым женам. Родина призовет под ружье. И на короткий миг тоскующие клерки станут героями. На очень короткий в историческом смысле миг. Ведь что такое ружья по сравнению с боевыми излучателями Хорса? Сколько продержатся дирижабли и винтолеты против глидеров-истребителей? Какие крепости защитят гарнизоны от туч наноботов, способных продырявить даже высоколегированную сталь, в считаные мгновения уничтожить системы связи, ослепить оптику и превратить органическое топливо в бесполезную, дурно пахнущую жижу?

Я занял место за третьим столиком слева от входа, тоже заказал пива и уставился скучающим взглядом в залитое дождевой водой окно. Время шло, а человек, который знал пароль, все не показывался. Входили и выходили клерки, появились девочки и начали кокетливо постреливать глазками, кто-то запустил музыкальный автомат. Я оставался в одиночестве. Даже девчонок отпугивал мой костюм, излишне шикарный для этого заведения. Вряд ли «паук» меня обманул. Скорее, тот, кому надлежало вступить в контакт, пришел, посмотрел на меня, сделал выводы и свалил. Ярмарка Теней – серьезная организация, шуток не любит. Крогиус передал мне через память личинок пару имен, но не оставил сведений, как на этих людей выйти. Похоже, они найдут меня сами, и надо быть к этому готовым.

Так и не дождавшись, я расплатился за пиво и вышел на крыльцо. Совсем стемнело. Ливень лупил с прежней силой. Завидев меня, Клод выскочил из машины и распахнул дверцу. Я уселся на продавленное сиденье, таксист завел мотор, и мы покатили обратным путем. Вдоль Старого канала, в черной и маслянистой воде которого кривлялись городские огни. Мимо трехэтажных домов с обшарпанными стенами и непроглядными, как зимняя ночь, подворотнями. Через трамвайные пути, по аллее старых путниковых деревьев и вверх по склону горы.

Монотонно подвывал мотор, усыпляюще барабанил дождь. Я потихоньку впадал в полузабытье, когда Клод удивленно сказал:

– Кажется, за нами хвост, сударь!

Я очнулся, покосился в зеркало заднего вида. Позади такси болтался невзрачный автомобильчик с брезентовым верхом и выступающими над капотом фарами.

– С чего ты решил, что это хвост? – спросил я.

– А вот, полюбуйтесь!

Клод прибавил газу, резко пошел на обгон автобуса, красные габаритные огни которого маячили впереди. Я не спускал глаз с «преследователя». Автомобильчик и не думал отставать. Впрочем, это еще ничего не значило. Может, его водитель куда-то спешил. Оглушительно визжа покрышками, мы обогнули автобус и продолжили гнать, хотя дорога петляла, будто змея-нагайка, и на повороте запросто можно было столкнуться со встречной машиной. «Брезентовый верх» шел за нами как пришитый.

– Пожалуй, ты прав, – пробормотал я. – Это хвост…

– Стряхнем?

– Давай!

Клод переключил рычаг, приник к баранке. Мотор заклекотал. Меня бросило назад, вдавило в спинку сиденья. Таксист работал педалями, как органист, то наращивая скорость, то притормаживая. Машину мотало из стороны в сторону, она опасно кренилась на поворотах. Встречные яростно гудели клаксонами, с трудом избегая лобового столкновения с нами. Время от времени я поглядывал в зеркало – «брезентовый верх» умудрялся повторять все наши эволюции.

– Силен! – с одобрением процедил Клод. – Я в гонках на приз Сената участвовал… Этот, видать, тоже… Ничего, сейчас в Трущобный свернем, там он нас быстро потеряет…

Такси свернуло с шоссе на плохую, в рытвинах, дорогу, что резко шла под уклон. К счастью, кроме нас и «хвоста» на дороге никого не было. Клод сбросил скорость, тщательно объезжая темные провалы луж. «Брезентовый верх» тоже еле полз, но отрываться от него сейчас резона не было. Похоже, таксист намеревался улизнуть от загадочного преследователя в низине, там, где громоздились скудно освещенные постройки и где безраздельно господствовал ливень-косохлест.

Вдруг мне пришла в голову до боли простая и ясная мысль: а зачем, собственно, я пытаюсь оторваться от неведомого мне человека? Пусть даже – от двух? Больше в этот драндулет все равно не поместится. Надо просто остановиться и попытаться выяснить, кто они такие и чего им надо. Неважно, вооружены они или нет. В ускорении, да еще с «оборотнем» в руке я для них гораздо опаснее.

– Останови машину, Клод.

– Простите?

– Я хочу посмотреть на этого типа… или типов.

– Э-э… а-а-а…

– За меня не беспокойся, я вооружен.

Точнее, я сам по себе оружие, но таксисту об этом знать не следует.

– Ваше дело, сударь, – буркнул он, сворачивая к обочине.

– Отъезжай подальше и подожди, – сказал я ему. – Если разговор не получится, то жми отсюда на всю катушку. В полицию не заявляй. Мне это ни к чему, а тебя затаскают.

– Договорились, – отозвался он хмуро.

Таксиста можно было понять. Респектабельный с виду пассажир оказался проходимцем.

Я вышел под дождь, который вдруг ослабел, превратился в летучую морось. Автомобильчик преследователя тоже остановился. Согнувшись в три погибели, из него вылез высокий, худой мужчина, в отличие от меня одетый по погоде. В руках у него ничего не было, но в кармане плаща-дождевика вполне мог оказаться пистолет.

Вспомнив о Клоде, я похлопал по кожаной крыше такси. Машина зафыркала, покатилась вперед и в отдалении остановилась. Шофер не усидел в салоне, вышел с какой-то палкой в руке – с монтировкой, надо думать.

Я повернулся к незнакомцу. Поднял руки, показал, что они пусты. Он повторил мой жест, и мы медленно пошли навстречу друг другу. Фары автомобильчика, похожие на выпуклые глазищи краба, светили незнакомцу в спину. Наверное, он считал, что таким образом остается для меня невидимым. Горькое заблуждение. Впрочем, в лице его, длинном и бледном, не было ничего, что стоило бы разглядывать.

– Кто вы такой? И зачем меня преследуете? – резко сказал я.

– Вы давали объявление о бракоразводном процессе? – осведомился он.

– Что?! – машинально переспросил я и тут же поправился: – Давал… Муж моей старшей дочери оказался прохвостом.

– О Ктулба! – произнес человек, будто выругался. – Я уже и надеяться перестал…

– Откуда мне было знать, что это именно вы? – парировал я.

Мы крепко пожали друг другу руки.

Этот пароль на всем Дожде мог знать только один человек – столичный связной Крогиуса по имени Рон Белл.

Глава 10

Тень оставляет следы, но не каждый их замечает…

Рон оказался неглупым парнем. В гостиницу он приезжать отказался, предложил встретиться завтра утром в Сенатской Кунсткамере – так называли в столице музей артефактов. И в самом деле, незачем нам вдвоем светиться в «Золотом Стрекуне». Мы попрощались, и я вернулся к машине Клода.

Таксист ничего не спросил, сунул монтировку под сиденье, переключил коробку передач, и мы поехали. Дорога была из рук вон плохая, битый час мы колесили по Трущобному кварталу, пока, наконец, не выбрались на мощеные улицы. На центральных улицах было многолюдно. Крутились огни реклам. Хлопали двери кабачков, кинотеатров и дансингов, впуская и выпуская толпы горожан, жаждущих ночных развлечений. Ливень гулякам был не помеха. Я вообще удивляюсь, как обитатели Дождя до сих пор не отрастили плавников и жабр – при здешней-то сырости?

Клод притормозил у парадного крыльца гостиницы. Немедленно подскочил швейцар с раскрытым зонтом.

Я протянул Клоду деньги, но он покачал головой.

– Мне достаточно, сударь, того, что вы уже заплатили, – сказал таксист.

– Если мне понадобится машина, как мне тебя найти, Клод?

– У портье есть телефон барышни-диспетчера, – откликнулся он. – Скажите, что хотите заказать машину номер 0234-А. Водитель Клод Бернье.

– Хорошо, я так и поступлю.

Я пожал таксисту заскорузлую ладонь и вылез из салона. Швейцар простер надо мной черный купол зонта, гудящий от твердых, будто стеклянных, струй.

Перед сном я заказал ужин и, чтоб только подкрепить нервы, немного выпивки.

Приснился мне Дэн Крогиус. Он возникал из сырого марева нескончаемого ливня и силился мне что-то сказать, но гром заглушал его слова…

Сенатская Кунсткамера оказалась внушительным зданием. Серо-зеленые колонны по фасаду, портик с кариатидами, продолговатый остекленный купол, засиженный птицами. Я потянул на себя массивные двери и очутился в прохладном полумраке музейного вестибюля. Купил в стеклянном окошечке кассы входной билет, сунул его контролеру и начал неторопливо подниматься по гулкой лестнице.

В мыслезаписях Тени, с которыми я ознакомился на Земле, экспонаты этого музея были подробно воспроизведены. Но одно дело увидеть на экране, другое – своими глазами.

Кунсткамера впечатляла. В стеклянных витринах серебрились узлы неизвестных устройств, похожих на коралловые скелеты. Подмигивали множеством янтарных глазков какие-то искривленные столбики, словно смятые ударом громадного кулака. Шевелились дырявые полотнища, в прорехах которых струились языки бледного пламени. Там и тут что-то непрерывно вспыхивало, пульсировало, переходило из одного агрегатного состояния в другое, билось, будто в припадке, или оставалось неподвижным и бесцветным, но при этом отчетливо давило на психику, вызывая тошнотворный ужас. И все происходило без какой-либо внешней энергетической подпитки.

Технологии Сверчков, чтоб им пусто было…

– Впечатляет?

Я обернулся. Точнее – с трудом оторвал взгляд от абстрактной скульптуры, без всякой видимой опоры парящей над невысоким постаментом. Рядом со мной стоял Рон Белл – сотрудник столичного Департамента Научной Информации, единственный человек, связывающий меня сейчас с Тенью.

– Впечатляет, – согласился я. – И как это, – я кивнул на скульптуру, – умудряется не падать?

Рон пожал худыми плечами.

– Физически – понятно как, – сказал он. – Магнитное поле, сверхпроводимость. Другой вопрос, откуда берется сверхпроводимость при комнатной температуре?

Я отмахнулся, пробормотав:

– Все равно ничего в этом не понимаю.

Он кивнул – дескать, и не надо, и тут же задал вопрос, который мне не понравился:

– Вы давно виделись с Эвертом?

Пирс Эверт – вот еще один псевдоним Крогиуса. Честно говоря, я очень надеялся, что это Белл прольет свет на судьбу Тени.

– А вы? – задал я встречный вопрос.

Рон покачал головой.

– Тридцать дней назад, – сказал он. – Эверт не вышел на контакт в условленное время. Я всерьез обеспокоен. Думал, что вы…

Тридцать дней – это примерно полтора месяца в земном исчислении. Именно тогда пиктограмма Тени исчезла с Навигационной Карты.

– Каким же образом вы на меня вышли, Рон?

Если он сейчас соврет, то автоматически попадет в список подозреваемых в убийстве Тени.

– Мне сообщил о месте и времени вашего появления Эверт.

Я с трудом удержался, чтобы не выпучить от изумления глаза.

Как это – сообщил? Он что, жив? А Навигационная Карта? Ее же невозможно обмануть!

Все же мне не удалось скрыть от Рона Белла замешательство.

– Нет-нет, – быстро сказал он. – С Эвертом мы не виделись три декады, если точнее – с Парада Лун, но он оставил эту записку.

Я взял с ладони Белла клочок бумаги, расправил. Всего несколько строк, написанных, несомненно, рукою Дэна Крогиуса: «Старый канал. Бредун. 16 Прояснение. 7.00».

– Откровенно говоря, – продолжил Рон, забрав записку, – я думал, что Эверт указал время и место внеочередного контакта. Шестнадцатое Прояснение наступило как раз вчера. Я поехал, но увидел на явочной точке не Эверта, а вас. Подходить к вам в «Бредуне» я не стал – этот кабак всегда набит филерами – и потому бросился в ту нелепую погоню. Я бы никогда не догнал вас на своей колымаге. К счастью, вы сами остановились.

Звучит убедительно… Ну, допустим.

– Потому и появился на точке, – пояснил я, – что Пирс Эверт пропал. Меня послали найти его.

– Понимаю, – проговорил Рон. – Всецело готов сотрудничать, господин…

– Сол Айрус, – подсказал я.

– Что вы намерены предпринять, господин Айрус?

– Зовите меня просто Айрус.

В зале появились посетители, и мы сделали вид, будто рассматриваем экспонаты.

Любопытно было бы расспросить Рона о Сверчках. И о скиллах… И о Великой Машине… Что у них, в Департаменте, об этом думают? Но для начала нужно вытрясти из него все, что он знает о перемещениях, контактах и планах Тени.

Когда посетители миновали нас, я сказал:

– Итак, Рон. Какие последние распоряжения дал вам Эверт?

– Я должен был подготовить данные по грузообороту на маршруте: Южный Товарный – Лесогорье.

– Подготовили?

– Да.

– Изложите суть.

– За последних четыре года грузооборот на этом маршруте вырос в двадцать раз. Редкие металлы, химическое сырье, высокоточные станки, синтетические ткани, продовольствие и производственная одежда. Словом, все, что необходимо для организации широкомасштабного производства.

– Лесогорье – это…

– Своего рода ворота Целесты.

– Понятно… Вам известно, что там сооружается?

– Нет.

– Можете узнать?

Рон Белл замялся. Он что-то знал, но не хотел говорить прямо.

– Смелее, Рон!

– Я могу показать вам, Сол. Это лишь предположение, но…

– Вот как! Любопытно.

– Собственно, поэтому я и назначил встречу в Кунсткамере.

– Что ж, показывайте.

– Идемте в соседний зал.

Он повернулся на каблуках и зашагал к выходу. Я чуть помедлил, затем не торопясь двинулся следом.

Это был зал реконструкций.

Схемы, диаграммы, графики, макеты. Примерная схема эволюционной изменчивости артефактов, на примере светоноса или же «шланга-букета». График распределения плотности залегания артефактов в разных регионах Дождя. Плотность уменьшалась к полюсам и увеличивалась к экватору. Похоже, Сверчки любили тепло. Недаром и скиллы тяготеют к южным районам…

Пластмассовый макет объекта, похожего на оплывшую египетскую пирамиду. Стоило мне на него взглянуть, как в голове возник подсказанный личинками термин «протомашина».

Белл стоял, рассеянно подбрасывая на ладони монетку, по другую сторону макета.

– Так что вы хотели мне показать, Рон?

Он указал подбородком на макет и протянул мне раскрытую ладонь. Монетка на ней лежала аверсом кверху. На аверсе серебрилась пирамида – символ Ктулбы, божества железноголовых. Словно беззвучный взрыв произошел у меня в сознании. Великая Машина, за детали от которой могут убить. Великая Машина, которую скиллы воздвигают в Целестинской пади, куда вот уже четыре года активно свозят сырье, продовольствие, оборудование и, надо полагать, артефакты.

– Это оно и есть? – я склонился над макетом. Вокруг него располагались – видимо, для масштаба – крошечные фигурки деревьев.

– Вы слышали о теории автоэволюции, выдвинутой профессором Оллу Бруксом? – полюбопытствовал Белл. Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Брукс считает, что протомашина представляет собой вершину автоэволюции артефактов.

– Поясните, – потребовал я.

– Некоторые виды микроорганизмов из тех, что зародились в океане Дождя на заре времен, поглощали минеральные растворы и соли радиоактивных руд. Они перестали быть живыми в нашем понимании, а превратились в то, что вы видите сегодня в витринах Кунсткамеры.

Да, Тень писал в одном из отчетов, что ученые Дождя считают артефакты продуктом самозарождения, а не результатом технической деятельности разумных существ. Это был любопытный подход, хоть и полностью бредовый.

– Предполагают, что протомашины возникли примерно двести миллионов лет назад, – Белл снова указал на макет. – Из-за колоссальной массы они были обречены на неподвижность и семьдесят миллионов лет назад благополучно вымерли. Правда, профессор Брукс выдвинул гипотезу, что протомашины не вымерли. – Белл посмотрел мне в глаза и добавил: – По мнению Брукса, они научились мгновенно перемещаться в пространстве и в один момент покинули Дождь. Отправились на освоение других миров.

Ископаемая протомашина, похожая на символ Ктулбы… Способная к джанту…

Значит, Тень был близок к цели? К главной цели призраков, предначертанной Навигационной Картой! И потому – его убили…

– Мне пора идти, – сказал Белл. – Могу я еще чем-нибудь быть вам полезен, Сол?

– Да, – проговорил я, возвращаясь к действительности. – Скажите, с кем, кроме вас, контактировал Эверт в столице?

– О других связях Эверта мне ничего не известно, кроме…

– Кроме?

– Совершенно случайно я видел его с девушкой…

– Какой именно? – нетерпеливо спросил я. – Ну же, Рон, неужели я должен вытягивать из вас каждое слово?

– Понимаете… – замялся Белл. – Ну… Ее прозвище Бася, – сообщил он, покраснев. – Почти каждый вечер Бася проводит в «Розовом Светоносе». Это бар на Прогулочной набережной, неподалеку от Поющей колонны.

Ясно. Речь идет о проститутке. Поэтому Белл и опускает глаза.

– Спасибо, Рон. Вы свободны, но можете мне еще понадобиться. Как мне вас найти?

– Оставьте на Почтамте открытку до востребования на мое имя, – с готовностью сказал он. – Текст такой: «Процесс начнется в Высоком суде, в третий день Затмения. Очень беспокоюсь. Папа».

– Прекрасно! И что это означает?

– Что вы будете ждать меня в «Бредуне» на том же месте, в то же самое время.

– Договорились. Сверим часы?

Он кивнул и посмотрел на свои наручные. А я отщелкнул крышку жилетных часов, которые купил вчера в процессе превращения из кочегара в джентльмена. И мы разошлись в разные стороны. Я побродил по Кунсткамере, пока не устали глаза – более беспокойных экспонатов мне видеть не приходилось, – и вышел на улицу.

Мелкий ситничек, что сеялся с утра, грозил перейти в ливень, но я уже был ученым и по дороге в музей купил зонт. Не спеша я дошел до гостиницы, попутно проверяя, нет ли за мной хвоста. Ничего похожего не обнаружилось. В холле «Золотого Стрекуна» я попросил у портье городскую телефонную книгу. Отыскал номер профессора Брукса и запомнил его. На всякий случай.

До вечера оставалась уйма времени, и я не придумал ничего лучшего, чем лечь спать. Под шум непрестанного ливня это очень хорошо получалось.

Проснулся я, когда уже стемнело. Все так же бормотал за окном ливневый поток, журча в водосточных трубах. Городские огни дробились в дождевых каплях, вспыхивая то алмазными, то рубиновыми, то изумрудными искрами. Идти никуда не хотелось. Лежать бы вот так под одеялом, прислушиваясь к голосам ливня. Не думать ни о Тени, ни о Сверчках, ни о скилле, ни о чем другом, связанном с миром под немудреным названием Дождь… Почувствовав, что снова засыпаю, я сбросил с себя одеяло, рывком поднялся и сделал несколько упражнений. Взбодрившись, я привел себя в порядок и оделся.

На глаза попался черный телефонный аппарат.

На том конце провода долго не брали трубку. Наконец уверенный мужской голос ответил:

– Слушаю!

– Могу я поговорить с профессором Бруксом?

– С кем имею честь?

– Меня зовут Айрус, Сол Айрус.

– Чем могу быть полезен, господин Айрус?

– Я прочел о вашей гипотезе, профессор… Касательно судьбы протомашин… Весьма впечатляюще.

– Благодарю вас, сударь, – сухо отозвался Брукс, – но это довольно старая гипотеза… Сейчас я придерживаюсь несколько иных воззрений.

– Каких именно, если не секрет?

– А кто вы, собственно, такой, сударь?

Судя по голосу, профессор начал терять терпение.

– Частный коллекционер, – как можно беззаботней ответил я. – Интересуюсь артефактами. Порой попадаются любопытные экземпляры.

– Я рад за вас, сударь… но при чем здесь я?

– Как раз на днях мне попался один такой… э-э… экземпляр… Разумеется, я не специалист, но по некоторым признакам… В общем, на мой дилетантский взгляд, это может быть нечто ценное, но я не уверен…

– Если я правильно вас понял, господин Айрус, вы желаете получить консультацию.

– Весьма желательно, но смею ли я отвлекать вас от ученых занятий…

– Я готов вам уделить некоторое время, – заверил Брукс. – Назначайте время и место.

– Столь ценные приобретения я обычно храню в депозитарии, – веско ответил я. – Банк «Цой, Пай и сыновья». Отделение на Речной улице. Когда вы смогли бы осмотреть мое приобретение?

– Пожалуй, дня через два.

– Замечательно, профессор! Я вам еще позвоню.

– Договорились, господин Айрус.

Я положил трубку.

В тот момент я не был уверен, что поступаю правильно. Мне приходилось действовать по наитию, практически вслепую. Зато теперь я знал твердо, что на Дожде у меня две цели. Я должен раскрыть тайну гибели Тени и добраться до Великой Машины. Не может быть, чтобы профессор Брукс, автор столь экстравагантной для здешней науки гипотезы, ничего не знал о строительстве на острове Целеста.

…Бар «Розовый Светонос» был полон. Гремела музыка. Лазерные лучи из двух «шланг-букетов», росших в деревянных кадках, пластали сизый сигарный дым. Обойдя танцующих, я пробрался к стойке и заказал пиво. Сделав первый глоток, я начал пристально разглядывать девушек. Здесь было немало девиц – накрашенные, испитые личики, нарочито громкий хохот, визг, пьяные слезы… Которая из них Бася – хрен разберешь.

Мне повезло. Задребезжала стеклянная дверь, с улицы вошла еще одна девушка. Она была вся в черном: туфли на каблуке-шпильке, чулки, короткое платье, шляпка с белой лентой, темные волосы и глаза. На бледном лице выделялись лишь полные губы, крашенные кармином. С первого взгляда я догадался, что это и есть Бася. Вкус Крогиуса мне был хорошо известен. Девушку сопровождал детина в черном же, тесном для его плечистой фигуры, костюме. Котелок лихо сдвинут на затылок. Усики-перышки топорщатся под сизым носом. Выпуклые глаза налиты беспричинной злобой.

Детина с треском сложил громадный зонт, окатив половину зала дождевой водой, и двинулся к барной стойке, бесцеремонно расталкивая посетителей. Перечить ему никто не посмел.

Это еще что за чудо в перьях? Телохранитель? Сутенер? Хахаль?

Ладно, разберемся…

Цокая каблучками, Бася следовала в кильватере детины.

Клиенты «Розового Светоноса» один за другим отваливали от стойки. Вскоре возле нее остались лишь упившийся бедолага, заснувший в блюде с креветками, и я. Кто-то потянул меня за рукав. Я оглянулся. За моей спиной стояла, пошатываясь, шатенка в мятом матросском костюмчике. На ее веснушчатом лице темнели дорожки поплывшей туши.

– Чего тебе? – бросил я.

– По… дем с… мной… кра… авчик, – пролепетала она. – А то… Шер… стень тебя раз… размажет…

– Это мы еще посмотрим, милашка.

Я сунул ей монетку. Девица пьяно улыбнулась, сделала книксен и тут же пропала. В этот момент с грохотом опрокинулся табурет. Пьянчужка, уснувший за стойкой, полетел на пол. Шерстень послал ему вслед блюдо с недоеденными креветками и повернулся ко мне.

– Вали отсюда, хлыщ! – просипел он. – Мы с Басей не любим общества.

Я не откликнулся. Тогда он вцепился короткими, жесткими пальцами мне в предплечье. Это он напрасно сделал. Номер с опрокидыванием табурета повторился, но на этот раз на пол полетел Шерстень. Девушки, которые никак не отреагировали на падение пьяницы, теперь завизжали как резаные. Все, кроме Баси. Она лишь с жадным интересом ждала продолжения.

Продолжение воспоследовало. Детина пружинисто вскочил. Рванулся ко мне. Я перешел в ускорение и лишь слегка отодвинулся вместе с табуретом. Шерстень всей массой врезался в стойку.

Треск, звон, осколки посуды – во все стороны. Рев взбешенного бармена.

Кадка с одним из светоносов опрокинулась, рубиновые лучи лазера заметались по стенам, преломляясь в бутылках на столиках, ослепляя тех, кто не успел зажмуриться.

Шерстень оттолкнулся от покореженной стойки. Низко нагнул голову, шагнул ко мне.

– Стой, Пауль!

Бася вдруг выросла у него на пути.

– У-уйди, крош-шка, – прошипел детина, и в руке его замелькал «мотылек». – Бу-уду раб-ботать начи… ста…

Но Бася лишь брезгливо поморщилась.

– Ты уже сработал, жижорь, – проговорила она. – Пойди, умойся… Этот парень сегодня мой!

Детина мгновенно потух. Сгорбился. Убрал нож в карман. С хлюпаньем втянул кровавые сопли.

Бася подошла ко мне, взяла под руку.

– Пойдем, солдатик, – проворковала она. – Надеюсь, в постели ты тоже сумеешь показать этот фокус. Туда – сюда…

И Бася изобразила изящным пальчиком скачущую стрелку метронома. На тонком запястье блеснул живым огоньком крохотный артефакт, вмонтированный в золотой браслетик.

…В комнате стоял кислый запах. Обои потемнели от сырости. По углам поселилась плесень. Постельное белье не отличалось свежестью, но мне было плевать. Бася, прижимаясь ко мне горячим шелковистым боком, курила. Дым вытягивался в форточку и смешивался с влажным воздухом. За окном орали пьяными голосами и, кажется, дрались. Никогда бы не подумал, что такая красотка обитает в Трущобном квартале, в меблирашке на втором этаже. Мне хотелось поскорее уйти, но я еще не сделал главного, ради чего приплелся в этот гадючник.

– Чем это я тебе приглянулся? – спросил я. – Тем, что Пауля твоего уделал?

Бася выпустила мне в лицо струйку дыма.

– Да просто напомнил одного парня, – проговорила она быстро. – Он тоже умел… скакать… Где только вас таких шустрых разводят…

Сказал бы – где, да ведь не поймешь…

– Его случайно не Пирсом звали?

Бася приподнялась на локте. Черные волосы свесились на лицо. Она отдула локон в сторону; показался темный зрачок. Будто кто-то прицелился.

– Может, и Пирсом, – сказала Бася. – Тебе-то какое дело? Получил свое и проваливай! Только денежку на пирожное оставь девушке, и с Ктулбой…

Я сел на кровати, снял со спинки стула рубашку, принялся одеваться.

– А где он живет, не знаешь? – спросил я как бы между прочим.

– Может, и знаю, – пробурчала она. – Один раз привозил меня в какой-то особняк… Ничего домишко, только мне там не понравилось… Даже не знаю, почему… Запах, не запах… Что-то там у него было… Гадость какая-то… брр…

– Адресок не подскажешь?

– Да не знаю я, – отозвалась Бася. – Гони еще пять чеканов – подскажу, у кого адрес спросить.

– Держи.

Я бросил горсть монет. Если так буду транжирить и дальше, придется самому в Трущобный перебираться… Щедрое подношение Карра Ящера таяло не по дням, а по часам.

Бася сосредоточенно засопела, пересчитывая монеты.

Я застегнул последнюю пуговицу на рубашке, стал натягивать брюки.

– И у кого же мне спросить адрес?

Бася хихикнула.

– У Пауля, – сказала она с ехидцей. – Он забирал меня из особняка твоего Пирса.

Ладно. У Пауля – так у Пауля. Мне без разницы.

Дойдя до двери, я оглянулся. Бася дымила, отвернувшись к стене.

– Пока!

Она не откликнулась. Ну и Ктулба с тобой…

В коридоре воняло еще хуже. За хлипкими дверями ссорились, храпели, занимались любовью. На лестничной клетке дремал, прислонившись к обшарпанной стене, Пауль Шерстень.

Я ткнул его в плечо. Он вскинулся, встопорщил усики, уставился – таракан тараканом.

– Адрес особняка Пирса Эверта, живо! – велел я.

– Южный берег. Тенистая, шестнадцать, – без лишних разговоров сообщил он.

Я сунул ему за пояс чекан.

– Бася – темпераментная девушка. Береги ее, Шерстень. И впредь никогда не связывайся с хорошо одетыми мужчинами. Мало ли…

Покончив с нравоучениями, я торопливо спустился по хлипким ступеням. Скорее, на свежий воздух…

Ливень словно поджидал меня. Едва я раскрыл зонт, с затянутого тучами неба будто Ниагарский водопад обрушился. Правда, в отличие от Ниагары ливень не был кислотным. И на том спасибо…

Клод ждал, съежившись в кабине.

– Это вы, сударь? – осведомился он сонным голосом.

– Кто же еще… – пробормотал я, хлопая дверцей, которая никак не желала закрываться.

– Плащ подберите, – посоветовал таксист.

Я внял совету. Клод завел мотор.

– В гостиницу?

– Да.

Рассекая лужи, словно моторная лодка, такси покатило вдоль пустынной улочки.

– Тут без вас такие дела были… – поделился Клод.

– Какие еще дела? – насторожился я.

– Шпана местная прижала в подворотне южанина… Скилла.

Я вспомнил, что слышал шум драки.

– И чем кончилось?

– Похоже, порешили выродка…

– Стоп! – сказал я.

Таксист притормозил.

– Где он?

– Кто?

– Скилл?

Клод ткнул куда-то в темноту.

– Кажется, вон там и валяется, на углу… А зачем он вам?

– Не твое дело.

Я выбрался из машины, не обходя луж, подошел к лежащему в грязи телу.

Это был Хтор. Он лежал навзничь и еще дышал. Я присел рядом на корточки.

– Хтор! – позвал я. – Ты меня слышишь?

– Да… – почти беззвучно, на выдохе произнес он.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Не-ет…

– Кто тебя?

– Дух… спаси…

– Какой дух?! Кого спасти?!

Но скилл не отвечал. Я встал на колени, приложил ухо к его искромсанной ножами груди. Тишина.

Я вернулся к машине, уселся.

– У вас кровь на лице, – заметил Клод.

– Да?.. Спасибо…

Я провел рукой по щеке, которой касался груди Хтора. На ладони остались красные полосы.

Да, это была кровь скилла, потомка Сверчков, почти моего брата…

Глава 11

Вряд ли Крогиус хранил свои секреты дома. Но кто знает, чего следует ждать от Тени?..

Серая мглистая ночь – верная помощница призрака.

Тень – он же преуспевающий перекупщик артефактов Пирс Эверт – жил в коттеджном поселке за южной окраиной столицы. Большую часть года поселок пустовал. Владельцы коттеджей имели по нескольку квартир в Солнце-на-Восходе, а сюда съезжались только на лето, чтобы порыбачить на берегах Беспутной или понежиться на прекрасно оборудованных речных пляжах, если солнце сподобится выглянуть из-за туч.

Я добрался до поселка на ночном поезде. На станции людей почти не было. Двое железнодорожников курили на перроне. Таксист, чей драндулет с откидным верхом отблескивал мокрым кузовом на въезде в поселок, обжимался в дверях придорожного кафе с официанткой.

Никто не обратил внимания на сошедшего с поезда человека. Он был одет в серый рабочий комбинезон, за его плечами висел тяжелый мешок с садовыми инструментами. Очевидно, кто-то из жильцов вызвал садовника, чтобы тот позаботился о разросшихся за лето клумбах.

Я стрельнул сигаретку у таксиста, хотя закуривать, понятно, не стал. Подмигнул официантке. Спросил, как добраться до Тенистой улицы. Официантка, поблескивая глазками, охотно объяснила. Я поблагодарил, надвинул кепку на глаза и, сгорбившись, побрел в указанном направлении. Преодолел быстрым шагом узкую полосу лесопарка, отгораживающую поселок от станции, и светляки-христофоры мерцали мне вслед, точно запутавшиеся в траве звезды.

От железной дороги до центральных улиц поселка вело множество путей. Мне было все равно, по какому идти. Заблудиться я не боялся, словно Дэн Крогиус стал тенью в прямом смысле слова и незримо скользил рядом, безмолвно направляя меня, куда нужно.

На Тенистой улице и вовсе было пустынно. Ветер гонял по асфальту обрывки газет и листву. Исправно светили фонари. Коттеджи пялились на дорогу бельмами закрытых ставнями окон.

Внесезонье.

Понятно, почему Тень выбрал для логова это местечко. Никто не удивится долгому отсутствию хозяина коттеджа или же – наоборот – его внезапному появлению. Никто не сунет нос к соседу во двор и уж тем более – в дом. Уличная шпана и домушники здесь не появляются: воровать у криминальных авторитетов, магнатов или членов Сената – себе дороже. Равно как и тревожить их покой.

Вот дом, адрес которого назвал Шерстень. Глядя на изящное двухэтажное строение, окруженное кованым забором из арматуры, я почувствовал сиюминутное сомнение: как это Дэн Крогиус, выросший в аскетизме, умудрился выбрать для себя столь роскошный особнячок? Что ж, наверное, такой и должен быть у успешного перекупщика артефактов.

Фронтон, два крыла, внутренний двор, накрытый брезентовым тентом. Приземистое кирпичное здание – какая-то хозяйственная постройка. Скорее всего, – сарай, совмещенный с гаражом. Вечнозеленые березы по периметру, роскошная клумба с неработающим фонтаном – перед парадным входом.

Я осмотрелся: течет, клубясь, туман над дорогой; мечутся вокруг фонарей мошки. И никого. Тихо, только шуршит по асфальту листва, когда ее подхватывает ленивый ветер.

Перемахнуть через забор не составило труда. Я присел за ближайшей березой, вынул из мешка с инструментами насадку для тяпки. В неверном свете Бриарея железяка засеребрилась, потекла, словно воск, меняя форму. Нож-оборотень мог быть одновременно и оружием, и отмычкой, и тяпкой, и воровской фомкой – полезное приобретение! Далее я выудил со дна мешка завернутый в промасленную тряпку револьвер. Развернул его, проверил барабан и сунул в карман. Я не собирался в кого-нибудь стрелять этой ночью, но пусть будет на всякий случай. Мешок оставил под деревом, а сам скользнул к стене дома.

Заглянул в первое попавшееся окно и сейчас же отшатнулся.

Из тьмы на меня метнулось нечто белесое, бесформенное. Я опустился на корточки под оконный карниз, ожидая услышать дребезг бьющегося стекла.

Но ничто не нарушало тишину. Лишь стучала в ушах моя кровь. Плохо, призрак, – подумалось мне, – шалят нервы.

Наверное, это было мое отражение… Туман клубится, свет Бриарея то меркнет, то разгорается, словно костер на ветру. Наверное, обман зрения.

Сжав рукоять «оборотня», я снова заглянул в окно и на сей раз увидел комнату большого размера, вероятно, гостиную, вся мебель в которой была зачехлена целлофаном.

Ага, вот это зачехленное кресло я мог принять за белесое нечто. Скорее всего, побочный эффект моего ночного зрения. Мозг неправильно интерпретировал образ. Надо упомянуть в рапорте, пусть генетики исправят ошибку.

Ладно, с этим я разобрался.

Было бы слишком рискованно пытаться проникнуть через парадные двери. Поэтому я обошел дом, надеясь найти черный ход. В торце левого крыла действительно имелась обитая железом дверь, запертая на висячий замок. Я вынул нож, и его лезвие тут же начало истончаться, превращаясь в отмычку.

За спиной скрипнула дверь. Послышалось бормотание, напомнившее мне горячечный лепет лесного бредуна. Я метнулся к похожему на самшит кусту, затаился за густыми ветвями, покрытыми мелкой вечнозеленой листвой. Отмычка в моей руке мгновенно превратилась в боевой нож.

Из сарая вышел старый человек – лысоватый, с седыми, как талый снег, бакенбардами. Одет он был во френч вроде тех, которые носили офицеры на «Рассвете», и застиранные брюки. Перед собой он нес массивный таз, наполненный дымящимся варевом.

– Сейчас-сейчас… – бубнил он под нос. – Зачем – на улицу?.. Зовите Боцмана. У Боцмана – слаще.

Старик поставил таз, вынул из кармана френча связку ключей, отпер висячий замок. Обитая железом дверь распахнулась, словно сама собой.

– Вот-вот, уже открыл… Открылась. Отворилась… – лепетал Боцман. – Иду-иду, мое очарование. Иду, ненасытное мое. Несу сладкое…

Он крякнул, подхватил таз и перешагнул через порог. Что-то клацнуло, звякнуло. Бормотание, которым Боцман сопровождал каждое действие, стало совершенно нечленораздельным.

Я подождал, когда звук стариковских шагов затихнет, и метнулся к сараю. Боцман оставил его открытым, из дверного проема лился желтый электрический свет. Я заглянул внутрь: в нос ударил тяжелый и не очень аппетитный запах мясного бульона. Первое, что бросилось в глаза, – это бедра стрекунов, подвешенные на крючьях к потолку. Некоторые из них давно протухли; сизое, липкое на вид мясо было обсижено насекомыми. Второе – это заваленные хламом столы, стоящие в ряд. Разделочные доски, ножи, миски и тарелки – все было грязным, брошенным как попало. Тут же возвышались бутыли – пустые или заполненные заплесневелой жидкостью, жестяные коробки со специями и крупами. А из одной коробки торчал рукоятью вверх револьвер.

Если бы Боцман был моим слугой, то я бы уволил его за неряшливость.

Затем я увидел застеленную шерстяным одеялом скамью и понял, что тронутый старик живет здесь, в сарае.

Кого же он тут кормит?..

Боцман пока не показался. Что ж, его обиталище стоит осмотреть внимательнее…

Я переступил порог. Заглянул в открытые коробки: две из них были заполнены чеканами разного номинала. Крогиус платил жалованье наперед? Все может быть под этим дождливым небом. Во всяком случае, старик не бедствовал: на бедра стрекунов ему хватало. И когда он успел тронуться умом: при Крогиусе или уже в его отсутствие?

Стоит ли тратить время на допрос Боцмана?

Я выдвинул ящик, порылся в липких ложках-вилках. Выдвинул следующий и извлек из него плоский пластиковый футляр. Откинул испачканную засохшей кашей крышку. Внутри на красном бархате лежали коконы, сплетенные из шелковой нити. Эта была кладка вроде той, которую я обнаружил в схроне после своего появления на Дожде. Сердце невольно дрогнуло: неужели это воспоминания Тени, которых мне не хватало, чтобы составить полную картину происходящего на Дожде? Сведения о скиллах, о тварях, вроде светоносов и облачников, о Великой Машине… Я осторожно прикоснулся к кладке. Увы, коконы оказались пустыми.

С лязгом захлопнулась окованная железом дверь черного хода. Полоумный старик поставил таз, завозился с замком. Самое время было убраться…

Но я медлил. На штукатурке над притолокой был нацарапан гвоздем треугольник.

Проекция пирамиды. Знак Ктулбы.

А под ним надпись: «Дождь не может идти вечно».

Я моргнул. Надпись была на английском языке.

– Покушало, солнышко… – послышался возле порога голос старика. – Покушало, нетерпеливое…

Что ж, придется старому врезать. Нужно рассчитать силы, чтобы не отправить Боцмана к Ктулбе раньше времени. Выглядит-то он не слишком крепким. Я сжал кулаки и шагнул ему навстречу.

Он шел, опустив глаза. Будто сомнамбула. Или как смертельно уставший человек, который из последних сил бредет к кровати, чтоб упасть на нее и отключиться на сутки.

Кулаки разжались сами собой. Я скользнул в туман, и старик, кажется, не заметил силуэт незваного гостя.

Боцман вошел в сарай, бросил таз на стол, заперся. Последняя фраза, которую я расслышал, была о какой-то «прожорливой лысой суке».

Я перевел дух. Любопытно, какое солнышко имел в виду старый речник? Крогиус держал декоративную крохоборку? А Боцман продолжает ухаживать за ней, выполняя поручение исчезнувшего хозяина?

Пришло время узнать ответ и на этот вопрос: нож-оборотень вновь превратился в отмычку.

Замок открылся легко. Я осторожно потянул дверную ручку на себя. В коридоре царил мрак, но мое ночное зрение в считаные секунды сделало его прозрачным.

На полу валялась всевозможная обувь: от лакированных туфель до разношенных сапог. Блестели лужицы пролитого Боцманом варева. Обои от пола до потолка обросли плесенью и каким-то слизистым налетом. В нишах стенных шкафов, что темнели по обе стороны коридора, лежала сорванная с крючьев верхняя одежда: плащи, куртки, рабочие комбезы.

Из комнат донесся глухой звук: как будто на толстый ковер упал табурет. Теперь я не сомневался, что в коттедже кто-то обитает. И вряд ли это декоративная крохоборка.

В душе шевельнулась надежда, что Тень жив и по какой-то причине скрывается от всех за стенами дома… Но я тут же себя одернул: Навигационную Карту не обманешь. Даже если бы Крогиус находился в коме, его сигнал продолжал бы поступать на Землю.

А потом я вспомнил бесформенное нечто, метнувшееся на меня из темноты гостиной.

Показалось? Может быть.

Но револьвер я взял с собой не зря.

Я осторожно двинулся вперед. Нож-оборотень снова вернулся в боевую ипостась. На клинке играли яркие – для моего ночного зрения – блики.

Я заглянул в открытый дверной проем справа: за ним находилась пустая кухня. Очевидно, утварь и мебель из нее перекочевали в сарай Боцмана. Я провел ладонью по стене: под наслоением грибка скрывалась перламутровая кафельная плитка.

Сколько же времени за домом никто не следит? Судя по цвели и запустению – больше земного года. Крогиус, Крогиус… Вряд ли ты хранил свои секреты здесь. Но, быть может, в этом доме я смогу найти ключи к событиям, предшествующим твоей гибели.

Заскрипела дверь в конце коридора. Я обернулся; лезвие «оборотня», сверкнув, описало полукруг.

Что там? Сквозняк?

Сквозняк… Точно гнилостное дыхание умирающего дома…

На фоне сумрака, скрывающегося за очередным дверным проемом, серебрились тончайшие нити.

На Дожде нет пауков. Зато есть личинки, способные сохранять информацию. Кладку с пустыми коконами я видел в сарае у Боцмана. Тень научился выращивать этих симбионтов, совместив технологии Сверчков и наработки земных генетиков. Дэна Крогиуса недаром называли лучшим агентом Карты.

Внезапно я понял: Тень разводил личинок дома. Вот в этом самом коттедже. Как я раньше не догадался…

Я коснулся позолоченной дверной ручки. Острием ножа снял с притолоки крошечного белого червячка. Вот такой извивающейся мерзостью у меня сейчас набиты кишки. Личинки едят и пьют вместе со мной, делясь в ответ воспоминаниями Тени. Они копируют и сохраняют в ганглиях фрагменты моей памяти, точно кластеры живого жесткого диска.

Любопытно, что же плодит их?

«Прожорливая лысая сука», – так сказал старик.

Посреди столовой стояло грязное жестяное корыто. В нем бугрились остатки похлебки из мяса стрекунов. Паркет вокруг корыта был покрыт заплесневелыми пятнами. Рядом на смятом целлофановом чехле действительно валялся табурет. Звук его падения я услышал в коридоре с полминуты назад. Запах в столовой стоял еще хуже, чем в сарае Боцмана. Какой-то кислятиной несло и еще – гнилью.

Быть может, тело Дэна Крогиуса – здесь?

Я почувствовал взгляд. Пронизывающий холодом, чужеродный взгляд.

Из гостиной на меня глядели две пары глаз, сияющие отраженным светом Бриарея.

И в следующий миг тьма выплюнула чудовищное создание: оно понеслось на меня, сбив стоящий на пути стол, отбросив ударом лапы корыто. Я метнулся в сторону, врезался спиной в буфет. Оглушительно зазвенело стекло.

Тварь проворно развернулась. Напоминала она медведку, вымахавшую до размеров пони. Шесть лап, бледный, полупрозрачный хитин, чешуйчатые крылья, маленькая голова, которая пряталась под грудным панцирем. Светящиеся пятна – их я принял поначалу за глаза – располагались на панцире. К брюху твари крепился мечевидный яйцеклад, покрытый похожей на плесень гадостью, какую я видел на стенах в кухне и коридоре.

Крогиус исчез, а созданная им живая фабрика по производству личинок оказалась предоставлена самой себе. И еще – Боцману, который продолжал исправно ее кормить, то ли по собственной инициативе, то ли выполняя волю Тени.

Когда я понял, в чем здесь дело, мне расхотелось убивать эту брошенную королеву. Все-таки любопытнейший экземпляр, уникальное существо. И хоть мои познания в биоинженерии были не такими обширными, как у Крогиуса, я бы с интересом изучил гигантское насекомое. Как оно было создано? Каким образом ее личинки приобретают свойства носителей информации?

Стоп!

Если есть королева, которая плодит личинки, значит, имеется и трутень, который ее оплодотворяет.

Крогиус! Как у тебя все запутано!

Я ускорился. Передние лапы твари едва не заключили меня в объятия. Королева распахнула острые жвала, как будто в недоумении. Я же, превратившись в размытый силуэт, отступил к входу в гостиную.

Дверь с треском распахнулась. В комнату ворвался Боцман. Старик двумя руками сжимал револьвер, который я видел у него в берлоге. Недолго думая, он стиснул спусковой крючок.

Я впрыгнул в смежную комнату. Две пули пробили стену из тонкого дерева и разбили окно на противоположной стороне. Я загородился завернутым в целлофан креслом, вынул из кармана комбеза свой револьвер.

Как бы обойтись без пальбы… Тем более что старик больше не стреляет.

В столовой происходила какая-то возня. Королева всхлипывала, вертелась вокруг Боцмана, точно дворняга, и роняла из жвал тяжи слизи.

Ускорившись на секунду, я переместился к простреленной стене. Поглядел сквозь отверстие в столовую.

Крогиус! Проклятый мутант! В отличие от меня, ты с аборигенами не церемонился вовсе! Теперь ясно, кого ты назначил трутнем.

Поэтому королева бросилась на меня. И не для того, чтобы растерзать и сожрать вошедшего незнакомца.

Конечно, это лишь предположение. Но проверять его на своем опыте у меня желания не было.

Боцмана – вырубить. Королеву – убить.

Это был самый щадящий вариант из доступных.

Я заставил нож-оборотень превратиться в плоский брусок металла. Шагнул в дверной проем, запустил железкой старику в голову.

Но коварное оружие Сверчков в воздухе снова трансформировалось в клинок. Боцман отпрянул, но лезвие все равно сбрило ему часть головы. Брызги крови запятнали потолок и стены.

Королева прервала фрикции, с насекомьим безразличием поглядела на меня фасетчатыми глазами. Затем метнулась в мою сторону.

На Сципионе армейским частям не раз приходилось заниматься отстрелом жуков-мастодонтов, которые время от времени разоряли расположенные рядом с джунглями поселки. Большое насекомое – враг, который может преподнести множество сюрпризов. Вроде бы – тупое, безразличное и неспешное, но в следующий миг – стремительное, точное в движениях и даже сознательное.

А еще большое насекомое трудно убить. Боли оно не чувствует, даже самые серьезные повреждения – не критичны. А нервные центры просто так не достанешь.

Я помню, как жук-мастодонт, от которого остались голова и пара передних лап, неожиданно оклемался и растерзал двух зазевавшихся солдат.

Королева была раза в три меньше жука-мастодонта, но я предчувствовал, что с ней тоже придется повозиться.

Снова ускорился: ну и где у нее могут быть уязвимые места? Где скрываются нервные центры? В голове? Под грудным панцирем?

Я сунул дуло револьвера к раскрытым жвалам, вернулся в нормальное время. Выстрелил и отскочил. К счастью, передняя пара лап королевы не была видоизменена для боя: ни клешней, ни шипов. Иначе я бы не увернулся.

Но тварь попыталась достать меня яйцекладом. Острый, словно отточенная сталь, отросток разрубил перевернутый стол. Я подпрыгнул: яйцеклад просвистел под ногами.

Королева проворно развернулась. Из ее пасти ручьем хлестала слизь вперемежку с синеватой лимфой. Как я и опасался, одним выстрелом ее было не уложить.

Ускорился. Взял на мушку черный кристалл фасетчатого глаза. Выстрелил и тут же ушел в сторону. И прежде чем вернулся в нормальное время, я увидел, как пуля неспешно входит в фасетки, как деформируется голова насекомого.

В следующий миг королева пронеслась мимо. Яйцеклад вновь рассек воздух, но я ожидал этот выпад и с легкостью уклонился.

Королева неожиданно расправила крылья. Взлетела, ударилась о стену, о потолок, сбив слой штукатурки, отшвырнула тело Боцмана. Твари стало слишком много – с расправленными крыльями она занимала почти четверть комнаты, уклониться от ее лап и яйцеклада было почти невозможно.

Почти.

Я выдернул из стены увязший в ней нож-оборотень. В моей руке он изменил форму: превратился в короткий ятаган.

Ускорился. Рванул к твари. Ударил лезвием по стыкам хитиновых пластин на брюхе, на груди: снизу и сбоку. Отбежал к противоположной стене и вернулся в нормальное время.

Я был почти без сил.

Королева рухнула на пол, разбив пару табуретов и смяв корыто. Хитин разошелся, наружу вылезли разноцветные внутренности, хлынула лимфа. Насекомое заскребло лапами, ломая паркет. Развороченное брюхо держало королеву на месте. Пока – держало.

И я снова ускорился, понимая, что это – в последний раз.

Шагнул к королеве, ударил «оборотнем» в раскрытые жвала, и лезвие потекло, удлиняясь, прорастая внутри насекомого стальными шипами. Железо Сверчков само нашло путь к нервным центрам твари.

Жизнь вытекла из гигантского насекомого вместе с лимфой. Лапы поджались к груди, а уцелевший фасеточный глаз потускнел.

Я отошел от королевы подальше и только тогда позволил себе тяжело опуститься на пол. Нож-оборотень вернул себе обычный вид, его лезвие было чистым и сияющим, словно только что отполированным.

Труп Боцмана валялся рядом. Я перевернул его лицом вверх. Бедолага-старик… хотел ведь сохранить ему жизнь… И побеседовать о Крогиусе.

Среди извилин Боцмана что-то шевельнулось. Я нахмурился, приподнял покойнику голову, так чтоб свет Бриарея пал на открытый мозг.

Теперь понятно, что свело его с ума.

В голове Боцмана копошились крохотные паразиты.

Наверняка они кишмя кишат в его теле. Столько времени он провел бок о бок с этой заразой. Даже не бок о бок, а… чего мне только не доводилось видеть на Мерзлоте и Сципионе, на Земле и здесь, на Дожде… Но столь отвратительная содомия била все рейтинги вселенской мерзости.

Затем, точно всполох сгорающего метеорита, мелькнула догадка. Мерзкая, тошнотворная догадка.

Что, если личинки, живущие в теле Боцмана, сохранили воспоминания о Тени?

Я расстегнул на покойнике френч, задрал его застиранную рубаху. На впалом, поросшем седыми волосами животе старика темнела татуировка. Я прищурился: это была надпись на английском языке.

«Съешь меня!»

Крогиус! Ты что, тоже повредился рассудком?

Нож-оборотень в моей руке превратился в скальпель…

Я отобрал дюжину личинок, размер которых указывал на то, что они попали в организм Боцмана, когда Крогиус еще был жив. Я положил личинки в дуршлаг и промыл их под тугой струей воды из крана. Наполнил стакан на треть местным аналогом виски – самогоном с травянистым запахом, бутылку которого я нашел в буфете, и высыпал личинки в выпивку.

Земля тебе пухом, Тень!

И заодно тебе, Боцман… Видит Ктулба, я не желал старику смерти.

Глава 12

Трудно отыскать Тень на Ярмарке Теней, особенно если там его нет…

Я вернулся в сарай, чтобы ограбить покойника. Коробки с чеканами были уже ни к чему старому Боцману. Под изгвазданной «королевской» слизью робой садовника на мне была вполне цивильная одежда. Несколько мятая, но для загулявшего бездельника, в образе которого я намеревался вернуться в город, в самый раз. Я скинул робу, расстегнул пояс-кошелек, некогда подаренный Ящером, наполнил его жалованьем Боцмана под завязку, а оставшимися монетами набил карманы.

Проглоченные личинки постепенно свыкались с новым обиталищем. Свежие, пока еще смутные прозрения стали просачиваться в мой мозг. И одно из них подсказывало, что в углу сарая под разным хламом погребен люк, который ведет в обширное подвальное помещение – подлинное обиталище Тени, его библиотеку и лабораторию.

Я раскидал хлам. Люк приржавел, но заперт не был. Я вцепился обеими руками в кольцо, рванул на себя. Крышка нехотя поддалась. В низкий потолок сарая уперся световой квадрат. Вырвавшийся из люка ветерок зашевелил бахромой ржавчины по краям крышки. Я принюхался. Пахло приятно. Нагретым машинным маслом, кожаной обивкой и мужским лосьоном. Видимо, Боцман никогда не спускался сюда в отсутствие хозяина, но при этом поддерживал исправную работу вентиляции и освещения.

Придерживая крышку, я спустился в люк. Витая металлическая лестница привела меня в короткий коридор, от которого отходило несколько дверей. Я толкнул наугад первую попавшуюся.

Так… Двуспальная, аккуратно застеленная кровать белела в полумраке – свет падал только из коридора. Дверь я притворил осторожно, будто она вела в усыпальницу, и продолжил исследование подвала. За следующей дверью оказалась библиотека. Вторая библиотека, которую я увидел на Дожде. Первая была в доме Карра Ящера. Книги манили. С огромным удовольствием я бы сел вон в то глубокое кожаное кресло, взял любой том и принялся читать. Из всех сокровищ других планет книги интересовали меня больше всего. На Сципионе я порой находил свободную минутку, чтобы в книгохранилище падишаха припасть к местным кладезям мудрости. На Мерзлоте книг не печатали вовсе. А на Земле, в Генезии, если что и попадалось, то чаще всего бессмысленные сочинения в ярких обложках, повествующие о мирах, которых никогда не было и не будет.

Я зажег свет, подошел к ближайшему стеллажу, вытащил увесистый томик карманного формата. На обложке было вытеснено название: «Нисхождение Ктулбы». Я открыл посредине. «Нива небес осыпается, требует жатвы. Серп багровеет, над колосом жизни взметенный. Жнец озирает окрестности алчущим взором…»

Эпическая поэма? Здешнее Священное Писание?

Некогда сейчас читать… Возьму с собой.

Я сунул книжицу в карман и двинулся дальше.

Еще не открыв третью дверь, я уже знал, что за ней увижу. Сердце мое заколотилось, будто я перешел в ускорение.

Вот она, моя прелесть…

Поблескивая покатыми боками, посреди лаборатории возвышалась стартовая камера. Конечно, не такая, как в Лаборатории Джантации на Земле. Попроще. Сваренная из толстых листов легированной стали, укрепленной двутавровыми балками-распорками. Заглубленная нижней половиной в скалу под ногами. С люком, завинчивающимся изнутри на десяток болтов. Отсюда Тень возвращался на Землю, чтобы доставить Суперам бесценные отчеты.

Я обошел старт-камеру, похлопывая по глухо отзывающемуся металлу.

Потерпи, дорогая, придет день, и я воспользуюсь твоими услугами. Во всяком случае – попытаюсь…

Вдоль стен – стеллажи. Колбы, реторты, автоклавы. Артефакты – разложенные, развешенные, расставленные в соответствии с классической таблицей Брагинского. Агент Крогиус создал личный музей, но, в отличие от Сенатской Кунсткамеры, здесь артефакты не лежат мертвым грузом. Тень исследовал, анализировал, ставил эксперименты.

Дэну не хватало данных, материалов, времени, но он был близок к пониманию. Личинки щедро делились знаниями. Контуры гигантского механизма или организма, а вернее, и того, и другого, смутно вырисовывались в полумраке, который назывался недостатком информации. Крогиус намеревался проникнуть дальше на юг. К Океану. К поселениям скилл. Он хотел вступить в контакт с Молчаливыми, чтобы те помогли ему сложить мозаику. И мне, видимо, тоже следует отправиться на южное побережье, к скиллам. Хотя бы для того, чтобы отыскать следы Тени. И уже следующей моей целью станет остров Целеста, где воздвигают Великую Машину. Без полноценной информации о ней я не имел права вернуться в Генезию, как не мог вернуться и без точно установленной причины гибели Дэна Крогиуса, даже если буду под завязку нашпигован самыми подробными сведениями о технологиях Сверчков.

Из лаборатории вела еще одна дверь. Тяжелая, снабженная герметизирующим уплотнителем. Я с натугой потянул ее на себя, заглянул внутрь. В ноздри ударила кислая вонь. Прикрыв нос рукавом, я вошел.

Виварий. Просторный, сумрачный. Затаивший дыхание и всматривающийся в меня десятками пар глаз своих пленников.

В клетках сидели жутковатого вида твари. Громадные пауки с влажными лошадиными глазами. Мохнатые ящерицы с хвостом скорпиона. Однорукие приматы – не калеки, а именно однорукие – смотрели на меня с нескрываемым гастрономическим интересом. В дальнем углу в полумраке поблескивала стенка внушительного аквариума. Задыхаясь от вони, я подошел к нему, заглянул в застекленную глубь. Ярко-голубая вспышка едва не ослепила меня. Я отшатнулся. Какая-то тварь, состоящая, казалось, из одной только пасти, с глухим стуком наткнулась на стенку с той стороны и вновь растворилась в тени.

Я решил, что с меня хватит, и двинулся к выходу. Слегка ошеломленный увиденным, я не сразу отреагировал на скрип открывающейся клетки. Может быть, потому, что звук был таким мирным. Но в следующее мгновение все снова завертелось, как в водовороте.

Пронзительный визг. Однорукая тень, метнувшаяся мне наперерез. Блеск оскаленных клыков. И тут же – протяжное «у-ухх». Хищная обезьяна рванулась в сторону, заверещала и словно взорвалась изнутри. Из ушей, ноздрей и пасти выплеснулась дымящаяся кровь. Вывалились и повисли на ниточках глаза. Примат упал набок, поскреб тремя конечностями по полу и замер.

Под потолком раздалось сдержанное шипение. Я посмотрел вверх. С горячей и влажной трубы отопления свисал длинный зеленовато-коричневый стебель с утолщением, похожим на цветочный бутон. Лепестки его медленно смыкались, втягивая вонючий воздух вивария.

– Это ты прикончил мартышку? – осведомился я.

Цветок сполз с трубы и как ни в чем не бывало шлепнулся мне на руку. Интуиция подсказывала: цветок неведомым способом истребил однорукую обезьяну, следовательно, мне это существо вреда не причинит. Я не ошибся. Цветок оплел правое предплечье и доверчиво, почти с нежностью, приник к запястью. На противоположном конце стебля было еще одно утолщение, напоминающее луковицу тюльпана. Я слегка надавил на него пальцем. Бутон взвился. Раздался короткий выдох. И через мгновение по внутренней стенке одной из клеток с влажным шлепком размазались кишки паука-переростка.

Сомнений не оставалось. Тюльпан, доверчиво приникший к моей руке, оказался живым оружием. И самое главное – оружием, способным по собственной воле защитить хозяина! Или точнее – симбионта. Коричнево-зеленый стебель покрывали длинные белые ворсинки. Они шевелились, ощупывая кожу на моей руке, словно примеряясь.

Ай да Крогиус! Жаль, что тебя самого не спасло такое создание в трудную минуту…

Прежде чем покинуть подвальную лабораторию Тени, я должен был решить проблему вивария. Выпустить тварей на волю было немыслимо. Оставить их здесь – не слишком гуманно. Боцмана больше нет, кто будет их кормить и чистить клетки? Был только один способ, надежный и в меру гуманный. Газ. У входа в виварий я заметил несколько баллонов с хлором. Тут же висел костюм химзащиты с противогазом. Не теряя времени, я облачился в резиновый скафандр, взял баллон, снабженный специальным распылителем, и вернулся в виварий.

Его обитатели почуяли беду. Завозились, заметались в клетках. Раздался вой и визг. Я повернул кран и направил раструб распылителя на узилище одноруких приматов. Мутные облака хлора затмили тусклый свет лампы. Через десять минут с результатами биологических экспериментов Дэна Крогиуса было покончено. Со всеми, кроме тюльпана, приникшего к моей руке.

Покончив с этим грязным делом, я бросил на пол опустевший баллон и вышел из вивария, плотно притянув дверь. Через несколько минут система очистки уберет смертоносный газ из воздуха. А пока стоило отыскать в лабораторных журналах Тени записи, касающиеся убивающего цветка. Надо же узнать, как им пользоваться. Сколько раз поливать за день. Журналы лежали в ящике письменного стола, что стоял между автоклавом и холодильником. В третьем журнале я обнаружил подробное описание свойств и особенностей «лабораторного организма Дельта-13».

Оказывается, тюльпан плевался собственными семенами, которые пробивали покровные ткани жертвы, проникали внутрь и провоцировали критическое повышение температуры. В инфицированном таким образом существе закипали все жидкости. За считаные секунды жертва превращалась в перегретый паровой котел.

В журнале Крогиус подробно расписал свойства «Дельты-13», но читать было некогда, и я решил захватить записи с собой.

Я тщательно запер все двери в подвальном убежище Тени. Нашел распределительный щит, обесточил вентиляцию и освещение. Боцман мертв, и некому больше поддерживать беспрерывную работу всей этой техники. Поднявшись в сарай, я завалил хламом люк.

Оставалось еще одно немаловажное дело.

Лопата и кирка обнаружились здесь же, в сарае. Я снова натянул робу садовника, вышел в мокрый сад. Осмотрел клумбу.

Пожалуй, если аккуратно снять слой почвы, стараясь не повредить корни цветов…

Часа два я работал в поте лица, как заправский садовник. Продрог до костей, вымазался по уши в черноземе, но, когда взошло солнце, клумба приобрела почти прежний вид. По крайней мере, глядя на нее, мало кому могло бы прийти в голову, что под этим цветочным разнообразием покоится старый речник. В обнимку с чудовищной королевой…

…Швейцар «Золотого Стрекуна» не сразу узнал в мокром и помятом гуляке постояльца номера «люкс», но серебряный чекан освежил его память. Я ввалился в вестибюль, потребовал у портье ключ.

– Что с вами случилось, сударь? – встревожился портье. – Мы уже не знали, что и думать. Хотели заявить в полицию о вашей пропаже…

– Все в порядке, любезный, – пробормотал я. – Я лишь немного продрог. Горячая ванна, махровое полотенце и глоток чего-нибудь крепкого вернут меня к жизни.

– Слава Ктулбе! – выдохнул портье. – А то у нас тут Жнец знает что творится…

Я насторожился.

– Что творится?

– А вы не слыхали?.. Девушку вчера ночью зарезали. Басю из «Розового Светоноса». Красивая была, хотя и легкомысленного поведения…

– Кто же это ее?

– Да был один… – продолжил портье, не сводя с меня глаз. – Любовник и телохранитель в одном флаконе. Кличка Шерстень. Премерзкий тип… Говорят, из ревности…

– Арестовали мерзавца? – вяло поинтересовался я.

Портье махнул рукой, заляпанной чернильными пятнами.

– Какое там… Настигла кара Ктулбы. Нашли под лестницей со сломанной шеей. В руке этот жуткий нож-мотылек, сам весь в крови… Оступился, видать, или пособил кто…

Я мысленно увидел эту лестницу. Шаткие перила. Хлипкие ступени, загаженные нечистотами. Немудрено с такой сверзиться. Ладно, мне повезло, что это произошло вчерашней ночью, а не позавчерашней, когда я был c Басей…

От усталости я не сразу сообразил, что словоохотливость портье вызвана отнюдь не тревогой о судьбе платежеспособного клиента. В глазах этого почтенного обывателя я, несомненно, выглядел подозрительно. Гостиничные портье нередко служат добровольными полицейскими осведомителями, а то и штатными. Но в тот момент я ни о чем таком не думал. Сгреб без лишних слов деревянную грушу с ключом со стойки и направился в номер.

Заперев дверь, я содрал с себя мокрое тряпье. Тюльпан уже прижился на предплечье. Ворсинки, что покрывали его стебель, удлинились и нечувствительно, сквозь поры, проникли мне под кожу. Мы стали одним целым с этим смертоносным симбионтом. Я ощущал его теневое присутствие в собственном сознании, но не испытывал от этого ни малейшего дискомфорта. Тюльпан не мешал мне, а я – ему. Мои соки стали ему пищей. А его семена – моей защитой.

Я подхватил с пола грязный пиджак, вытащил из его кармана записи Тени. Страницы, вырванные из лабораторного журнала, были сложены в несколько раз, я торопливо развернул их и уселся поближе к свету.

Тень подробно расписал биохимию тюльпана, его строение и физиологию. В разделе, где шла речь о генетике симбионта, было больше знаков вопроса, чем конкретных данных. А на колонтитуле Крогиус надписал химическим карандашом: «Содержит часть ген. кода, необходимого для обратной связи с ориентирной матрицей». Рядом с фразой Тень вывел три жирных знака вопроса.

Прочитав это все, я порвал страницы, а клочки спустил в унитаз.

Затем дотащился до роскошного двуспального ложа, пересадил симбионта на изголовье и сразу же отключился. Мне снилась королева-медведка с лицом Баси. Она сладострастно прижималась раздутым брюшком к мертвому Боцману, а однорукий Шерстень, топорща тараканьи усики, целился в них из светоноса.

Проснувшись, я заказал в номер завтрак и основательно подкрепился. Потом позвонил профессору Бруксу. Мы договорились с ним встретиться у банка в четыре часа пополудни. У меня оставалось время, чтобы уладить одно дело.

Я набрал номер портье и попросил вызвать такси 0234-А. Хватит ходить по улицам пешком или разъезжать на пригородных поездах. Наследство Боцмана достаточно увеличило мое состояние, чтобы я мог позволить себе и впредь пользоваться услугами Клода Бернье.

Ливень за окном перешел в мелкую морось. Сквозь тучи проглядывало солнце. Багровое полушарие Бриарея вздымалось над крышами, придавая солнечному свету розоватый оттенок. Я взял в шкафу свежий костюм, шляпу и плащ. Вчерашнее одеяние пришлось выкинуть. Раздался звонок. Я снял трубку.

– Господин Айрус! – слащавым голосом произнес портье. – Машина у подъезда! Приятного дня!

– Благодарю, – буркнул я.

Спустившись в вестибюль, я рассеянно кивнул портье, который прожег меня рентгеном своих приторно-угодливых глаз. От него так и шибало полицейской ищейкой.

Наверняка взял меня на заметку, стукач.

Швейцар с поклоном распахнул дверь, я сунул ему медяк. Будет с него.

Клод усадил меня на пассажирское место и, торопливо обогнув капот, нырнул за баранку.

– Куда на этот раз? – спросил он.

– К северному речному вокзалу, – отозвался я. – Лавка скупщика артефактов.

Он кивнул, переключил коробку передач, и машина с ходу втиснулась в медлительный уличный поток. На этот раз Клод никуда не спешил. Впрочем, я его и не поторапливал. У скупщика я задерживаться не собирался. А от его лавки до банка было рукой подать.

Под роскошной лестницей, что вела с пристани в город, проходил тоннель. Клод проскочил его в два счета и лихо притормозил у лавки.

– Подожди меня, я скоро.

Таксист кивнул и полез за сигаретами.

Я поднялся на крыльцо. Дверь оказалась приоткрыта. От нехорошего предчувствия у меня засосало под ложечкой. На всякий случай я сунул руку в карман, нащупал рукоять «оборотня». С моего прошлого визита лавка не стала светлее. Лучи солнца все так же просачивались сквозь зарешеченное окошко, но на этот раз теневой крест перечеркивал мешковатую фигуру, лежащую поперек прилавка. Голова мертвеца была чуть повернута вбок, словно он решил посмотреть, кто пришел. Белки глаз поблескивали во тьме.

Та-ак, все ясно…

Я попятился к выходу, но не успел сделать и двух шагов. Скрипнула дверь, и в спину мне уперлось дуло револьвера.

– Не оборачиваться! – скомандовал знакомый голос. – Руки из карманов! Ме-е-едленно!

Я подчинился.

– Что за шутки, Клод? – проговорил я. – Я и не собирался удирать, не заплатив по счетчику.

– Где креагуляр?

Ах, вот что тебе понадобилось…

– О чем это ты?

Дуло плотнее прижалось к моему позвоночнику.

– Не прикидывайся! – прошипел таксист. – Мы ведем тебя от самого Котла-на-Реке.

– Вы – это кто?

– Много хочешь знать…

– Должен же я понимать, с кем имею дело, – откликнулся я. – Этот несчастный лавочник предлагал мне сто чеканов. Смешная цена за столь редкий товар. Я вернулся сюда, надеясь, что он передумает и предложит настоящие деньги, но…

– Но он не предложил, – подхватил Клод Бернье, – и ты укокошил его…

– Полиция не поверит, – сказал я, размышляя, не скрутить ли этого молодчика, чтобы вытрясти из него сведения. – Улик никаких…

– Обойдемся без полиции, – согласился таксист. – Хотя легавым было бы любопытно узнать, что некий постоялец «Золотого Стрекуна», любитель сорить чеканами, накануне убийства проститутки Марины Агды и ее сутенера провел ночь с вышеназванной жрицей любви…

Хорошо излагает шоферюга! Сразу видно, не простой бандит…

– А где одно убийство, там и другое, – продолжал Бернье. – Кстати, водитель такси может дать показания, что смерть скилла Хтора, тело которого найдено позапрошлой ночью неподалеку от дома, где жила Марина Агда, тоже дело рук его клиента…

– Хорошо-хорошо, Клод, все понятно! – сказал я почти с неподдельным раздражением. – Перестанем играть в слова и поговорим как деловые люди. Для начала убери от моего горба пушку.

– Придется потерпеть, сударь, – отозвался он. – Меня предупреждали о твоей нечеловеческой прыти… А пулю не обгонишь, когда она всего в нескольких дюймах от твоего сердца…

Понятно – бывший актер. А может, неудавшийся литератор.

– Жнец с тобой, – пробурчал я. – Твои предложения?

– Сейчас мы поедем в депозитарий, воспользоваться которым тебе порекомендовал этот жирный предатель. – Клод ловко плюнул в сторону трупа и попал. – Преспокойненько заберем креагуляр и мирно разойдемся.

– Что?! Даром!

– Отчего же – даром, – отозвался он. – В обмен на твою свободу и позволение Ярмарки заниматься торговыми операциями на ее территории. Коей является вся благословенная Страна-под-Солнцем.

Ну его и несет… Соловьем заливается, гнида.

– Это другой разговор, – сказал я. – Такая цена меня устраивает. Поехали!

– Давно бы так, – пробурчал таксист. – А теперь тихо, с поднятыми руками, развернулся – и к машине… Без глупостей!

И в этот момент Клод Бернье совершил роковую ошибку. Чтобы дать мне пространство для маневра, он отступил на шаг, держа оружие в вытянутой руке. Я плавно скользнул вбок. Одно неуловимое движение, и револьвер выпадает из судорожно сжатых пальцев. «Таксист» обладал завидной реакцией для обычного человека. Он отпрыгнул к стойке и выхватил нож. Да не «мотылек», а «оборотень». Но даже клинок, изготовленный скиллами, не смог помочь Клоду. Следуя инстинкту самосохранения, тюльпан проворно высунул бутончик из-под манжеты рубашки и коротко выдохнул…

Я не стал смотреть на то, что осталось от Клода Бернье.

…Машина, которая уже была не нужна «таксисту», остановилась в квартале от банка. Припустил обычный для этой мокрой луны ливень. Я раскрыл зонтик и неспешным шагом направился к отделению «Цой, Пай и сыновья». Еще издали заметил рослого мужчину с окладистой профессорской бородкой. Зонт, котелок, плащ. Очки-колеса с голубыми стеклами.

– Профессор Брукс?

– К вашим услугам.

– Я Сол Айрус.

Мы обменялись рукопожатием.

– Ну что ж, господин Айрус, – вздохнул он. – Показывайте ваше сокровище.

Я пропустил профессора вперед. Охранник вытянулся во фрунт. Низенький, лысоватый представитель банка – то ли Пай, то ли Цой, – посверкивая черными узкими глазками, проводил нас в депозитарий, достал второй ключ, и мы с ним открыли мою ячейку. После чего господин Пай-или-Цой оставил нас с Бруксом наедине. Я показал содержимое металлической коробки профессору.

Брукс осторожно, кончиками пальцев, извлек приблуду, повертел, разглядывая со всех сторон.

– Что скажете, профессор?

– Что скажу… – протянул тот. – Типичный креагуляр. Ничем иным это быть не может. Узловой компонент…

Я постарался прикинуться «шланг-букетом».

– Как вы считаете, я сделал хорошее приобретение, профессор?

Он пристально посмотрел на меня поверх круглых очков.

– Я считаю, господин Айрус, – сказал он, четко разделяя слова, – что вы себя выдали с головой.

О Ктулба! И этот туда же!

– Простите, не понял…

– Здесь хорошая звукоизоляция, – продолжал он. – И нет подслушивающих устройств. Фирма гарантирует… Еще бы, ведь господа Цой и Пай весьма близки к нашему кругу. И всегда готовы разделить с нами если не риск и убеждения, то хотя бы прибыль…

Что он несет?!

– Еще раз простите, профессор, – холодно произнес я, – но мне непонятны ваши рассуждения. Выражайтесь яснее!

– Вы получите все объяснения, господин Айрус, – сказал он, – Если поедете со мной…

– Куда еще?! В Университет?

– Что вы, гораздо ближе!

– Загадками говорить изволите…

Он протянул мне креагуляр и сказал:

– Уверяю, господин Айрус, это в ваших же интересах… К тому же – совершенно безопасно… – Кривая улыбка исказила его благообразный лик. – Хотя вряд ли что-либо в нашем мире может представлять для вас опасность, господин, пришедший извне…

Глава 13

Только не Тень! Он не мог выдать аборигенам наши замыслы!..

Автомобиль карабкался по горной дороге.

Я смотрел в окно: вымытые ливнем травы стелились по склону. То и дело сверкала гроза, вспышки отражались в лужах на обочине. У меня было дежа-вю – недавно мы с Клодом уходили по этой же дороге от преследователя, и точно так же натужно гудел мотор, а шины скользили по мокрому асфальту.

Профессор Брукс часто озирался и поторапливал водителя. Он сильно вспотел, и его дорогой парфюм пасовал перед мужицким мускусным запахом. Водитель скрипел кожаной курткой и перчатками; он сидел нахохлившись над баранкой, донельзя сосредоточенный и угрюмый, словно за нами темнела не пустая трасса, а маячила погоня из десятка патрульных винтолетов.

Я же пользовался спокойной минутой, чтобы передохнуть. Конечно, заявление Брукса, что эта встреча в моих же интересах, интриговало. Я должен был принять вызов либо пуститься в бега, теряя драгоценные нити. Я пошел навстречу судьбе, ни на секунду не забывая, что Тень не вернулся из этого мира. И та энергия, которая наделяла каждого призрака способностью переноситься в мгновение ока из одной точки космоса в другую, пульсировала внутри меня, отдавая тупой болью в затылок.

Вскоре я увидел знакомый железобетонный забор, а за ним ажурный шпиль радиобашни. Наш автомобиль съехал с трассы, водитель в несколько скрипучих перехватов провернул руль, затем ударил по тормозам. Впереди высились массивные железные ворота, забранные сверху колючей проволокой. На обеих створках белой краской был изображен герб: пирамида в круге, пересеченная то ли змеей, то ли «шланг-букетом».

К авто неспешным шагом подошел офицер в кожаном плаще и фуражке, обтянутой целлофаном. Он наклонился к лобовому стеклу, заглянул в салон. Едва заметно кивнул профессору и приложил два пальца к козырьку.

Створки ворот разъехались в стороны.

– Слава Ктулбе, – выдохнул профессор. – Кажется, все идет как нужно. Но не будем торопить события…

За воротами оказался бетонный двор, огражденный с двух сторон редкими аллеями вечнозеленых берез. На другой стороне двора виднелось длинное двухэтажное здание, покрашенное охрой, с гипсовым гербом над парадным входом. На флагштоке возле крыльца лениво трепетало мокрое полотнище черного цвета. Радиобашня находилась за правой аллеей, и ее окружал еще один забор.

Водитель остановил машину перед крыльцом.

– Выходите, – распорядился профессор.

Я положил руку на хромированную рукоятку и повернулся к Бруксу.

– Я прошу вас… поверьте мне! – профессор сложил ладони домиком. – Просто зайдите внутрь… Никто не причинит вам вреда!

– А вы?

– Я присоединюсь к вам через минуту или две, – пообещал Брукс.

Снаружи дышалось легко. Пахло свежей листвой и озоном. Сырой ветер, который дул со стороны Беспутной, развеял бензиновый чад. Радиобашня отражалась в бесчисленных лужах и лужицах.

Они что, пригласили меня на прямой эфир?

Я обошел машину и направился к дверям двухэтажки. В ранней Генезии строили дома похожей архитектуры. Как же назывался этот стиль? То ли империал, то ли ампир.

Двери открылись. На пороге показался солдат в камуфляжной форме, в черном берете на бритой голове. Солдат, как ни странно, отдал мне честь, а затем указал рукой вдоль по коридору.

Пол был вымощен белой мраморной плиткой. Сто ило на него ступить, как под высоким сводом за металось эхо. Я осторожно пошел вперед. Меня не покидало ощущение, что я добровольно иду в западню.

Кадки с шипоцветами выглядели вполне мирно. На одной стене я увидел план эвакуации под стеклом, а рядом – написанный от руки график дежурства охраны. В этом тоже не было ничего подозрительного. По обе стороны коридора высились двустворчатые двери из темного дерева. Их ручки и петли сверкали начищенной медью.

На другом конце коридора я увидел еще одного солдата. Он тоже отдал мне честь, а затем указал на ближайшую к себе дверь.

Что ж, приглашение принято.

Я толкнул обе створки и сразу же ощутил запах теплого воска. Зазвучал спокойный, не лишенный нотки самодовольства голос пожилого мужчины:

– Господин Айрус! Добро пожаловать. Плотнее затворите дверь и проходите.

Они сидели за круглым столом, застеленным черной скатертью. Девять человек в черных мантиях с бордовой подбивкой и бархатных масках, похожих на лики Молчаливых.

В канделябре, стоящем в центре стола, горели свечи. Воск струился по покрытой патиной меди и стекал на скатерть. Высокие окна были плотно зашторены. Казалось, что снаружи – ночь.

Хлопнула дверь в дальней стене комнаты. Вошел еще один человек в маске и мантии. По фигуре и походке я понял, что это профессор Брукс.

Профессор занял свободное место за столом. Я тоже сел, оказавшись напротив профессора.

– Господин Айрус, – снова заговорил пожилой человек, за миндалевидными прорезями для глаз в его маске сверкали черные зрачки и мутные белки, испещренные красными капиллярами. – Мы называем себя обществом Ревнителей Ктулбы. Общество возглавляют представители политической и финансовой элиты Страны-под-Солнцем. Магистрат Ревнителей собрался здесь и сейчас, чтобы встретиться с вами, господин Айрус, – со шпионом, пришедшим из другого мира, и, насколько мы понимаем, не совсем человеком.

Хорошее начало. Наверное, я подсознательно ожидал чего-то такого, поэтому с безразличной миной выслушал заявление. Я даже почувствовал облегчение. Это было все равно что начать генеральное сражение после долгих и изнурительных разведок боем. Попробуем сыграть в открытую. Естественно, «масоны» с Дождя не расскажут всей правды. Я тоже не буду слишком откровенным.

– Мы хотим поговорить с вами как с уполномоченным представителем другого мира, – продолжил тот же человек. – Мы имели честь познакомиться с вашим предшественником – с господином, называющим себя Пирсом Эвертом. Мы знали, что он – не единственный чужак. Мы искали вас и готовились к встрече с вами. Мы гарантируем полную конфиденциальность этого разговора, а также вашу личную безопасность. Кроме того, мы не собираемся ограничивать каким-либо образом вашу свободу. Мы знаем, что это бесполезно…

Шорох и шепот пронесся по комнате. Каждый из десяти человек, облаченных в мантии, вздохнул и поменял позу.

– Я ведь обещал, что мы не причиним вам вреда, – вставил Брукс.

Я откинулся на спинку стула. Напряженно вгляделся в повернутые ко мне маски. Свет свечей отражался в глазах магистров. Глаза были разными: кто-то смотрел на меня с жадностью и нетерпением, кто-то – с любопытством, кто-то – с неприкрытым ужасом. Не было ни одной пары безразличных глаз.

– Можно сказать, это мы – в ваших руках, – сказал пожилой. – Но мы надеемся на вашу добрую волю. Нам известно, что вы здесь не для того, чтобы сеять смерть и разрушения.

– Ваша осведомленность не знает границ, – проговорил я. – Слушаю вас внимательно, господа магистры.

Снова вздохи, бормотания и возня. Эти прячущие лица хозяева жизни не привыкли к тому, чтобы с ними говорили без раболепия в голосе.

– Мы хотим заключить сделку, – продолжил все тот же человек. – Сделку с вашим миром. Не нужно быть провидцем, чтобы понять – где был один чужак, там появится и второй. Где было двое – станет десять. А следом за десятью придет армия. И когда придет армия, настанет время нового порядка.

– Все происходит по воле Ктулбы, – услышал я новый голос: скрипучий, стариковский, – и Ктулба пожелал, чтобы эта встреча состоялась. Вот уже четыре века Ревнители хранят мир на Дожде. Благодаря нам жители Страны-под-Солнцем, лесные люди и скиллы до сих пор не уничтожили друг друга. Когда на Дожде появится армия таких, как ты, чужак, потребуется уравновесить систему заново.

– И мы готовы взяться за эту работу, – договорил профессор Брукс. – Нам не нужно кровопролитие, по крайней мере – в Стране-под-Солнцем.

Ясно. Денежные мешки, еще не понюхав пороху, спешат обезопасить свои задницы в случае вторжения с Земли. Даже если это вторжение случится не скоро, очень не скоро.

– Мы знаем, на что способны такие, как ты, – с неприязнью проговорил очередной магистр. Его голос я узнал: он принадлежал мэру Котла-на-Реке, господину Двейну Карру. – Что могут натворить такие, как ты.

– Хорошо, – сказал я. – Что вы можете мне предложить?

Магистры зашептались.

– Сразу к делу? – спросил мой первый собеседник. – Я одобряю такой подход.

Еще бы. Я не стану, точно мальчишка, вопрошать, заглядывая в глаза: «Как вы узнали, а? Ну скажите!» Хотя ответ на этот вопрос я должен получить непременно.

Я должен выяснить, каким образом нас с Тенью раскрыли. От этого зависит судьба всех призраков, которым предстоит работать на Дожде. От этого зависит наше общее дело.

– Мы строим Великую Машину по заветам Ктулбы, – заявил первый магистр. – Думаю, о ней вам в общих чертах известно. Она будет способна перемещаться из мира в мир в мгновение ока. Вам ведь нужно такое транспортное средство? Мы его предоставим. В обмен на ряд гарантий с вашей стороны.

– Каких именно? – решил уточнить я. – Вы, надеюсь, понимаете, что мое слово – это всего лишь мое слово?

– Понимаем, – вздохнул Брукс. – Но мы готовы пойти на риск и начать диалог.

Суперы, быть может, и слышать не захотят о каких-либо договоренностях с аборигенами, стоит мне доставить в Генезию информацию о джант-технологиях Сверчков.

С другой стороны, Суперам не нужно, чтобы Дождь затопило кровью. Они пойдут на такой шаг, если посчитают его целесообразным. Возможно, Суперы пожелают сохранить города, их население и всю инфраструктуру. Возможно, даже оставят на ключевых постах местных администраторов.

– Мы рассчитываем сберечь свой статус и имущество после того, как армия чужаков появится на Дожде, – проговорил первый магистр; я заметил, что самодовольства в его голосе поубавилось. Магистр волновался. – Мы рассчитываем скромно продолжать заниматься своей работой при новой власти. Мы знаем этот мир и людей, его населяющих. Мы будем полезны. Но это еще не все… – Он хотел почесать кончик носа, но указательный палец, на котором блистал золотой перстень, лишь щелкнул по папье-маше маски.

– Продолжайте, магистр, – позволил я.

– Насколько мы понимаем, ваши интересы не ограничены Дождем. Вы собираетесь завоевать все обитаемые миры во внешнем пространстве.

Я поджал губы. Проницательные бестии! И откуда они могли узнать… мне не верилось, что Дэн Крогиус был способен раскрыть аборигенам известную нам часть замыслов Суперов. Кто угодно, только не Тень!

– Я не могу это ни подтвердить, ни опровергнуть, господа, – я пожал плечами. – Я даже не могу подтвердить ваши догадки относительно своей личности.

– Мы все знаем о вас, – проворчал в ответ старческий голос. – Не смей юлить! Здесь не лесные люди собрались!

– И что вы хотите?..

– Свою долю в ваших завоеваниях, – ответил первый магистр. – Мы обеспечим вам переброску армий. Если это необходимо, мы поможем даже людьми. Чернознаменники верны Ревнителям, они бесстрашны и подготовлены для ведения войны в самых необычных условиях. Но мы намерены исследовать и покорять новые миры вместе с вами. По нашему мнению, это вполне справедливое требование.

– Более чем, – невпопад вставил мэр Котла-на-Реке.

– Для начала, – я откинулся на спинку стула, – скажите, откуда вы узнали обо мне.

Первый магистр хмыкнул, затем запустил холеную руку под мантию. Через миг он поставил рядом с канделябром стеклянный флакон, внутри которого скребло лапами похожее на медведку насекомое.

– У господина Пирса Эверта не сразу заладилось с этими крошками, – пояснил магистр. – Но мы сумели раздобыть опытные образцы и правильно распорядиться ими. Мы знаем, в каком бедственном положении находится ваш мир. И мы знаем, какой военной мощью вы располагаете. Совокупность этих факторов нас пугает.

Так просто. Всего лишь личинки…

Личинки, способные сохранять воспоминания симбионта, конечно, удачное и полезное изобретение. Вот только воспользоваться им могут не те…

Две стороны одной медали.

– Пирса Эверта убили по вашему приказу? – спросил я.

– Ни в коем случае, – заверил первый магистр. – Он был слишком ценным объектом для изучения. Он собирал информацию о нас, а мы – о нем. И, соответственно, о вас, чужаках.

Нас – вас… Я призадумался. Похоже, эти «масоны» считают, что все земляне обладают способностями призраков. Не удивительно, что у Ревнителей Ктулбы затряслись поджилки.

– Наше общество даже помогало господину Пирсу материалами, препаратами и оборудованием, – добавил профессор Брукс. – У него были весьма специфические запросы. На грани наших возможностей. И уже тем более – за пределами возможностей государственных научных институтов.

Я мотнул головой. Что-то не сходилось. Да многое пока не сходилось…

– У нас нет информации о том, что Пирс Эверт был убит, – высказался первый магистр. – Мы не можем ни опровергнуть, ни подтвердить… – повторил он мои слова.

– Где вы потеряли Пирса Эверта? – спросил я.

– На западе, в лесных землях, – ответил магистр.

Не сходится. Насколько я понял, Тень собирался отправиться на юг, в гости к скиллам. Он уже знал о строительстве Великой Машины и хотел взглянуть на нее. Полагаю, такой шаг определялся логикой развития событий.

Впрочем, на западе он тоже бывал частенько. И мог вернуться во владения лесных людей по какому-то делу. У меня нет доказательств того, что Тень сгинул на юге.

– Господин Айрус! – окликнул меня первый магистр. – Надеюсь, мы с вами договорились?

– О чем? – не понял я.

Снова – шелест шепота и вздохи. Магистры заерзали, зашаркали подошвами по паркету.

– Вы отдадите нам креагуляр – он для вас все равно бесполезен. Затем отправитесь в свой мир, используя кабину господина Эверта, – терпеливо, но с ноткой недовольства в голосе проговорил первый магистр. – И передадите тем, кто планирует вторжение на Дождь, наши скромные просьбы.

– Я не служу мальчиком на побегушках, – ответил, ощущая, как за круглым столом нарастает напряжение. Одна из свечей замерцала, ее фитиль стал потрескивать и чадить, внося свою лепту в тревожную атмосферу. – Как вы справедливо заметили, – я слегка склонил голову, – угрожать или же ограничить мою свободу вы не в состоянии.

– Вы – наш заложник, а мы – ваши, – пролаял новый голос: таким бы на плацу приказы раздавать; возможно, он и принадлежал военному или полицейскому в высоком чине.

– Мы не можем гарантировать вашу безопасность на Дожде, – сказал первый магистр. – Ревнители Ктулбы вам не враги, мистер Айрус, и готовы оказать любую помощь. Но спецслужбы Страны-под-Солнцем не станут церемониться со шпионом, занимающимся подготовкой к вторжению. Когда они поймут, что захватить вас живым невозможно, то просто пошлют по вашу душу снайперов.

Ага, вот и пришло время для скрытого шантажа. Если я откажусь сотрудничать, информацию обо мне сольют в местную контрразведку. Увы, взгляд снайпера я почувствовать не смогу, и шкура у меня не бронированная.

Я испытал соблазн джантироваться сию же секунду на Землю. В таком случае вся десятка магистров превратится в пепел. В живых – ни одного свидетеля.

Но я один раз бежал на Землю, будучи раскрытым. Отступить во второй раз? В момент, когда моей жизни ничего не угрожает, лишь для того, чтобы замаскировать очередной провал?

Суперы решат – а с их мнением не поспоришь, – что я профнепригоден и в лучшем случае гожусь на то, чтобы мыть пробирки в Лаборатории Джантации.

Придется продолжить игру. Уверен, на каком-то этапе в недалеком будущем мне удастся обставить этих аборигенов.

Плохо, конечно, что сведения о Земле просочились. Рано или поздно они перестанут быть достоянием только общества Ревнителей Ктулбы. Предвижу, что не обойдется без пальбы из излучателей Хорса и ковровых бомбардировок, когда нагрянут силы вторжения Генезии.

Профессор Брукс приподнял маску, вытер лоб и щеки белоснежным носовым платком и снова вернул лик Молчаливого на место.

– Ну а какие ваши предложения? Господин Айрус, мы хотели бы выслушать и вас.

Я же потер виски ладонями. Тюльпан плотнее сжал мое предплечье. А может, действительно устроить здесь кровавую баню? После битвы в доме Крогиуса я восстановил силы, смогу несколько раз подряд уйти в ускорение…

Только и это не выход для агента. Самый паршивый, самый провальный вариант – выстелить свой путь трупами.

Магистры притихли, когда я сунул руку за лацкан пиджака.

Вот он – креагуляр. Тяжелый, теплый, ярко фосфоресцирующий в полумраке комнаты. Я положил его на стол перед собой. Магистры невольно подались ко мне, чтобы рассмотреть приблуду поближе.

– Зачем нужен креагуляр? – поинтересовался я.

– Креагуляр – просто нужен. Вернее сказать, необходим, – резко высказался первый магистр, не сводя с устройства сияющих глаз. – Вы не возражаете, если мы его заберем?

Я молча накрыл креагуляр ладонью.

– Как это устройство попало к вам? – снова прозвучал лающий голос вояки.

– Оно – просто попало, – передразнил я первого магистра. – Этот вопрос излишний.

Тогда вояка пролаял:

– В ваших руках креагуляр – не просто бесполезная вещь! Это – опасная вещь! Если бы вы видели сводки по столице!

– Какие сводки? – насторожился я. Полицейские, что ли?

– Мы полагаем, – проговорил, растягивая гласные, первый магистр, – что этот креагуляр появился у вас не просто так.

– Это устройство, – подхватил профессор Брукс, – словно камень, брошенный в воду. По воде идут круги, всплывет сор, – он развел руками. – И кто-то вылавливает этот всплывающий сор!

– Марина Агда, известная всем под прозвищем Бася, – отчеканил вояка. – Ее сутенер. Затем ваш друг – скилл. Шоун Джи – перекупщик артефактов. Эмиссар Ярмарки Клод Бернье. И ведущий сотрудник Департамента Научной Информации Рон Белл. Все они погибли примерно в одно и то же время.

Я склонил голову. Рон Белл… Он тоже угодил в эти безжалостные жернова. Как жаль… Больше у меня нет своих людей в столице.

– Отдайте креагуляр, Айрус! Отдайте, если в вас осталось человеческое! – потребовал старикашка, магистры загалдели.

Я поставил драгоценную приблуду на ребро.

– Скажите… – начал было, но первый магистр принялся стучать по столешнице, призывая остальных к тишине. Креагуляр качнулся и упал в ладони, которые я успел подставить. – Скажите, – продолжил я, – ведь это вы стоите за похищением детей? Вы прикрываете скилл?

– Да, – не стал отпираться первый магистр.

– И? – Я понял, что объяснений не последует. – Зачем они вам?

– Господин шпион полагает, – просипел старикашка, – что мы вот так, ни за грош, выложим ему все. Абсолютно все, господа! Жнец не видел еще столь самоуверенного и наглого отродья!

– Прошу, брат, – проговорил смиренным тоном первый магистр. – Сейчас не время для гнева.

– Господин Айрус, – обратился ко мне профессор Брукс, – мы и так рассказали вам предостаточно. Общество пошло вам навстречу. Мы продемонстрировали свою готовность сотрудничать с вами и с теми, кого вы представляете.

– Пора бы и вам сделать шаг навстречу, сударь, – поддержал Брукса первый магистр.

Я задумался. От слов, которые мне предстояло произнести, зависело многое.

– Я остаюсь на Дожде.

Магистры притихли и теперь слушали меня, застыв, точно изваяния.

– Я отдам вам креагуляр, – моя ладонь легла на теплую поверхность приблуды, сквозь пальцы потекло фосфоресцирующее свечение. – В плату за то, что вы организуете мне экскурсию в Целестинскую падь. Я хочу посмотреть на строительство вашей Великой Машины.

– Это исключено, – сразу же ответил первый магистр. Остальные завздыхали, заохали, возмущенно зашептались.

– Почему? Если я доложу, что видел Машину и что она действительно подходит для наших целей, то мои руководители рассмотрят предложение общества с большей благосклонностью.

– О Ктулба! – простонал старикашка. – Какой стыд!

– Да поймите же! – первый магистр начал терять терпение. – Мы не можем этого допустить по одной простой причине. Устройство Великой Машины – секрет куда больший, чем факт ее существования. Какой будет толк от нашей сделки, если вы поймете принцип ее работы и в вашем мире создадут такой же механизм?

Я подтолкнул к нему креагуляр.

– Вот шаг, который я могу сделать. Решайте! Вас – десятеро, а я – один.

Глава 14

О, Тень, почему все нити, ведущие к тебе, обрываются?..

Мой жест оказал на магистров вполне ожидаемое действие. Они зашевелились, загомонили, дружно потянулись к креагуляру. Профессор Брукс проворно подхватил его и спрятал в карман. Остальные разочарованно вздохнули, откинулись на спинки кресел.

Первый магистр повернулся к коллегам, те по очереди кивнули.

– Нам нужно посовещаться, господин Айрус, – сказал он. – Вы не могли бы подождать в соседней комнате? Там удобные кресла. Напитки…

– Могу, – отозвался я. – И напитки – это прекрасно. Надеюсь, они не отравлены.

Магистры возмущенно загалдели.

– Это наглость! – объявил старик.

– Не говорите ерунды, – пробурчал профессор.

Брукс подошел к стене, задрапированной портьерами, щелкнул пальцами. Портьеры разошлись, открыв низкую дверь. Дверь приглашающе распахнулась. Профессор приподнялся и с полупоклоном указал на нее. Я шагнул к двери, оглянулся на Ревнителей Ктулбы. Маски смотрели на меня с одинаковым выражением. Будто и впрямь за столом сидели идолы Молчаливых. Я вошел в комнату. Дверь захлопнулась за мной с тяжким звоном. Мышеловка? Я приложил ухо к двери – ни звука! Ладно, пока дергаться не будем. Вот кресла. Вот столик с графинчиками. Я повынимал стеклянные пробки, понюхал. Вино, сок и что-то вроде морса. Налил себе сока, полюбовался сквозь стакан на игру золотистого цвета, пригубил. Вкусно.

Что же получается? Если они согласятся на мое предложение, я смогу без особых проблем увидеть Великую Машину. А если не согласятся? Пуля снайпера, и концы в воду… Но тогда в чем смысл всего этого маскарада?

Дверь распахнулась снова. Похоже, магистры уже решили мою судьбу. Вернее, им только кажется, что они ее решили. Или мне только кажется, что им кажется…

– Жнец с вами, – проворчал старикашка, когда я вновь предстал перед магистрами. – Поезжайте, посмотрите…

– Да, поезжайте, – согласился первый магистр. – Но сдержите свое слово.

– Как это – поезжайте? – спросил я. – На чем?

– На поезде, – откликнулся Брукс. – Южный экспресс. Обычный пассажирский вагон. Мое общество. Если позволите?

– Отчего же… – пробормотал я. – Буду рад.

– Вот и договорились, – сказал первый магистр, вставая.

Остальные нехотя поднялись тоже. Аудиенция призрака – оперативный псевдоним Дым – с Ревнителями Ктулбы была окончена.

Брукс проводил меня до машины. Маску и мантию он снял. Теперь это опять был университетский профессор, чуть сгорбившийся под тяжестью лишних знаний. Когда я уселся рядом с водителем, Брукс придержал дверь, наклонился.

– Постарайтесь не выезжать из гостиницы, – сказал он. – Или, по крайней мере, позвоните мне и сообщите, куда переезжаете.

– В гостиницу, пожалуй, не стоит возвращаться, – откликнулся я. – Боюсь, меня там ждет полицейская засада.

Брукс поморщился.

– Я совсем забыл, что вы изрядно наследили, – проговорил он. – Ну, в таком случае все упрощается… Дуайт, – обратился профессор к водителю, – отвезите нашего гостя на виллу Красса.

– Слушаюсь, – буркнул водитель.

– Там вам будет спокойней, – пояснил Брукс. – И уж точно там не станут искать.

– Это замечательно, – отозвался я. – Отдохну. Высплюсь.

– Вот и славно, – сказал профессор. – До скорой встречи, господин Айрус!

– Один вопрос, профессор! – Я вышел из машины, прикрыл дверцу.

– Да, пожалуйста.

– Почему вы, Ревнители Ктулбы, решили предать Дождь? – спросил я вполголоса. – Вы хоть представляете, чем может обернуться для этих людей вторжение из моего мира?

Профессор поморщился.

– Мы надеемся на благоразумие ваших правителей, – ответил он. – И планируем подготовить население Страны-под-Солнцем к встрече с вами. Это будет выгодно обеим сторонам.

– Ответ принимается, – откликнулся я и вернулся в машину.

Профессор помог мне захлопнуть дверцу, и автомобиль тронулся. Чернознаменник у ворот отдал честь. Мы выехали на шоссе и покатили вниз. Поначалу мне казалось, что мы направляемся к Старому каналу, но вскоре машина свернула на малоприметную дорогу, сбегающую в заросший лесом распадок.

Лил дождь. Кроны вечнозеленых берез склонялись над дорогой, превращая ее в сумеречный тоннель. Дуайт включил фары, и вскоре их свет уперся в полосатый шлагбаум. Водитель посигналил. Из караульной будки показалась фигура в плаще с капюшоном. Разбрызгивая лужи, часовой подошел к машине, наклонился. Полы плаща раздвинулись, блеснула оружейная сталь.

– А, это ты, Дуайт, – проговорил часовой. – Проезжайте.

Он взмахнул рукой. Шлагбаум проворно пополз вверх.

И здесь у них чернознаменники! Все-таки Ревнители Ктулбы – серьезные ребята. Даже собственную гвардию имеют. Нужно учесть на будущее…

Машина покатила дальше. Еще двадцать минут раскачивания, мокрого шелеста шин, визга «дворников», елозящих по заливаемому стеклу, и впереди в глухой каменной ограде, уходящей вправо и влево в заросли путниковых деревьев, замаячили огромные ворота. Снова надрывный вопль клаксона. Снова появился часовой, но подходить к машине не стал, а просто взял под козырек, и ворота со сдержанным рокотом разошлись. За ними оказался парк – ухоженная версия леса снаружи. В ливневом сумраке смутно белели колонны ротонд, скульптуры и резные чаши фонтанов.

Непонятно, кому нужны эти фонтаны, если здесь и так непрерывно льет?

За фонтанами виднелся дом, построенный в старом добром колониальном стиле. Обогнув скульптуру, изображающую местного Атланта, подпирающего мускулистыми плечами облезлый оранжевый шар (очень похожий на исполинский апельсин, но, вероятно, художник имел в виду Бриарей), машина остановилась у парадного крыльца. По ступенькам торопливо спускался пожилой человек, одетый во что-то вроде ливреи. Усилившийся ливень дробно барабанил по черному куполу большого зонта.

Я поблагодарил Дуайта, распахнул дверцу.

– Добро пожаловать, господин Айрус! – скрипучим голосом поприветствовал меня человек в ливрее. – Вилла Красса в вашем распоряжении.

Зонт простерся надо мной, и я выбрался из машины.

– Как вас зовут, любезный? – осведомился я.

– Горзах, сударь. Я мажордом.

– Вот что, Горзах, я чертовски устал и хочу спать, но не прочь перед сном перекусить.

– Все готово, сударь, – откликнулся Горзах. – Господин Брукс предупредил меня о вашем приезде. Я обо всем распорядился. Прошу вас!

Мы быстро поднялись к парадной двери. За нею все было как положено. Мрамор, хрустальные плафоны, ковры. Галерея портретов каких-то важных господ в мундирах и цивильных костюмах, но неизменно – с орденами и лентами. Господа сверлили меня нарисованными зрачками, словно пытаясь постичь внутреннюю суть.

Апартаменты, которые показал мне Горзах, были не чета номеру в «Золотом Стрекуне». Правда, бросалась в глаза некоторая линялость обоев, потертость мебельной обивки. Было видно, что много лет здесь ничего не менялось. Горзах, шаркая туфлями по ковру, показал мне спальню, ванную, туалетную комнату и даже кабинет. Будто мне невесть сколько здесь жить. Впрочем, откуда мне знать, когда именно состоится поездка на юг? Профессор сказал: до скорой встречи, но что мешает господам магистрам тянуть время, откладывая выполнение своего обещания до упора? Вдруг мне надоест ждать и я все-таки джантирую на Землю… Хотя не такие уж они дураки, чтобы надеяться на это.

Горзах удалился, взяв с меня обещание, что я позвоню, когда буду готов к ужину. Прежде чем снять волглую одежду и принять душ, я обошел апартаменты по периметру, пытаясь обнаружить «жучки». В комнатах пахло сыростью, старой бумагой, лаком, какими-то насекомыми и книжной пылью, но предательством и ложью не пахло. Если магистры и затеяли какую-нибудь гнусность, то намерены были осуществить ее не здесь и не сейчас.

Горячий душ, махровое полотенце. Комплект одежды в шкафу, оказавшийся мне впору. Потом ужин в одиночестве, если не считать прислуживающего Горзаха, – все это прошло, как во сне. А потом я завалился на роскошную кровать с «Нисхождением Ктулбы» в руках и почти сразу уснул.

Мне приснилась разрушенная Генезия – мертвый город на мертвой планете. Будто бы я вернулся с победой, но опоздал. Ни единого живого существа не осталось под радиоактивным небом. Я бродил среди пыльных руин, пока не наткнулся на громадную тушу Супера, похожую на ссохшуюся картофелину. Круглые глаза смотрели из-под кожистых складок лба с немым укором, а тонкие руки-щупальца бессильно раскинулись среди битого кирпича. Послышался шорох, я обернулся. С покореженного акведука спускался Дэн Крогиус. Я бросился к нему. Мне хотелось объяснить Тени, почему я опоздал, рассказать об испытаниях, выпавших на мою долю, но он молча оттер меня плечом, подошел к мертвому Суперу и с неожиданной яростью принялся его пинать. Туша мертвого владыки Генезии отзывалась сочным хлюпаньем…

Меня разбудил хлюпающий звук. Я лежал в кромешной тьме. За окном грохотал ливень. Сна как не бывало. Чувство неявной опасности, сосущее под ложечкой, заставило подняться с постели. Нет, прямой угрозы не было, но что-то подергивало за нервы. Я набросил халат, положил в карман нож-оборотень. Мой симбионт тоже не дремал: он напрягся и выпростал из-под обшлага смертоносный бутон.

Я открыл дверь, выглянул в коридор. Тусклые светильники почти не рассеивали тьмы. Портреты глядели одинаково черными прямоугольниками, будто изображения дружно покинули холсты. Коридор был чист. Угроза тоненькой струйкой сочилась из-под двери в дальнем его конце. Я подкрался к двери, приложил ухо. Голоса. Неясное бормотание. Кажется, разговаривают двое. Один вроде Горзах. А второй? Второй может быть кем угодно. Лакеем, садовником, поваром. Я бы с удовольствием повернулся и ушел, если бы не ощущение угрозы, которая становилась все явственнее.

Ломиться в закрытую дверь было глупо, и я тихонько вернулся к себе. Позвонил Горзаху. Трубку долго не брали, наконец старик отозвался:

– Что-нибудь желаете, господин Айрус?

Прозвучало это вполне обыденно, но меня кольнуло. Мажордом не один, кто-то стоит у него над душой и показывает знаками: мол, веди себя как ни в чем не бывало. И этот «кто-то» послан не магистрами. Кем же? Ярмаркой? Не исключено. Я ведь укокошил ее эмиссара, такое не прощают. Однако не слишком ли быстро они меня нашли?

– Если можно, любезный, чего-нибудь выпить, – отозвался я сонным голосом.

– Сию минуту, сударь!

Он положил трубку.

Так-так, сейчас ко мне нагрянет гость. Может, даже не один. Скорее всего, не один. Если это эмиссары Ярмарки, то они наслышаны о моих способностях. Что ж, гостей полагается встречать.

Я сбросил халат, оделся. Встал справа от двери с таким расчетом, чтобы открывшаяся створка заслонила меня от входящих. Трюк старый, примитивный, но всегда срабатывает. И я не ошибся. Они ворвались, едва не прихлопнув меня этой створкой. Трое здоровенных молодчиков. Широкие плечи, мясистые затылки. Перед собой молодчики гнали старика Горзаха. Надо полагать – в качестве живого щита. Идиоты.

Я превратил нож-оборотень в кастет. Ускорился. Треснул по мясистым затылкам двум молодчикам, из лап третьего вырвал мажордома. Кастет обрел треугольное, заточенное с двух сторон лезвие, которое я почти нежно прижал к горлу ничего не понимающего гостя.

– Тихо, парень, – сказал я, вернувшись в нормальный режим движения. – Не вздумай блажить. Весь дом перебудишь.

Молодчик что-то промычал. Я быстро обыскал его свободной рукой. Вынул из бокового кармана просторного пиджака огромный револьвер, из подмышечной кобуры – пистолет поменьше. После чего толкнул гостя к креслу.

– Сиди и не рыпайся, – сказал я ему.

Парень уселся, уставился на меня исподлобья. Он не выглядел испуганным, скорее – слегка раздосадованным. Провалил задание. Не исключено, что он был в этой тройке главным.

– Горзах, – обратился я к старику, – если вам не трудно, принесите все-таки выпить. Мне и молодому человеку.

Мажордом кивнул и поплелся к выходу. Не спуская глаз с молодчика, я обыскал валявшихся на полу бандитов, отнял у них оружие и сложил горкой посреди кровати. Потом развернул второе кресло так, чтобы, усевшись в него, можно было видеть всех трех бандитов сразу.

– Кто тебя послал? – задал я сакраментальный вопрос.

Бандит молчал.

– Ну-ну, – кивнул я. – Зачем же в молчанку играть? Я не полицейский, протокол не веду. Зато могу отпустить на все четыре стороны…

Молодчик хмыкнул. Разговор не клеился. Ладно, зайдем с другой стороны.

– Я не знаю, как вы с парнями сюда проникли, – сказал я, – но сделано это было весьма ловко. Ведь вилла охраняется чернознаменниками…

В глазах бандита что-то мелькнуло. Я понял, что стою на верном пути.

– И эти бравые ребята будут рады загладить свою вину перед начальством, – добавил я.

Парень заметно напрягся. В этот момент вернулся Горзах с графином и парой бокалов на круглом подносе.

– Поставьте на столик, – произнес я. – Я сам налью. А вас, Горзах, я попрошу вызвать начальника охраны. Если вы еще этого не сделали…

– Пока не сделал, – отозвался старик. – Ждал вашего распоряжения. Сию же минуту вызову.

– Да, да, будьте любезны…

– Хорош! Ладно… – буркнул бандит. – Я буду говорить.

– Отлично, – улыбнулся я. – В таком случае, Горзах, налейте нам вина и присядьте. Вы будете свидетелем нашей беседы.

Мажордом наполнил бокалы. Парень одним глотком проглотил выпивку, вытер губы тыльной стороной ладони.

– Нас послал Шлосс, – сообщил он.

– Кто это?

– Смотрящий северного порта.

– Зачем?

– Убрать тебя… вас, – откликнулся бандит. – И забрать приблуду.

– Ясно, – сказал я.

– Шлосс сказал, что вы вступили в сговор со скупщиком, а потом убили Клода… За это одно наказание – смерть.

– Без суда и следствия, – пробормотал я, и добавил: – Все это – жижонка, парень… Со скупщиком я не сговаривался. Я сразу предложил ему вывести меня на кого-нибудь, кто даст настоящую цену, а он, видно, затеял свою игру, за что и поплатился. Клод же погиб из-за собственной глупости. Он вздумал брать меня на мушку, но ты же сам убедился, что это бессмысленно. Приблуду охраняет рота чернознаменников, твоему Шлоссу до нее век не добраться. Так ему и передай. А еще – пусть оставит меня в покое. Я не собираюсь спекулировать артефактами, у меня другие интересы. И я не терплю, когда на моем пути кто-то становится. Тебе ясно?

– Да, – отозвался бандит.

– Тогда забирай этих вшивых шерстней и катитесь, покуда Горзах не вызвал охрану.

Поверженные бандиты уже вяло шевелились. Мой собеседник встал из кресла, схватил напарников за воротники, вздернул на ноги. Силы в нем было немерено. Не будь я призраком, вряд ли сумел бы с ними справиться.

– Пошли, жижори, – прорычал бандит.

«Жижори», вяло переставляя ноги, поплелись за ним. Я проводил их до выхода, посмотрел, как они растворяются в ливневой полумгле. Горзах подошел, встал рядом.

– Простите, сударь, – сказал он.

– За что?

– Я не должен был допустить…

– Ерунда, любезный… Это же ребята с Ярмарки, они, наверное, тут все ходы и выходы знают.

– Да, да, – проговорил старик, – но на вилле Красса они не должны были появиться…

– Позвоните профессору, потребуйте усилить охрану… Хотя нет, я с ним сам поговорю, вы только номер наберите.

– Тогда прошу в мой кабинет.

Мы ушли с промозглого крыльца. В кабинете мажордома было тепло, уютно пахло сигарами. Старик набрал номер.

– Господин профессор? – сказал он в трубку. – Простите, что разбудил. Безотлагательное дело. С вами будет говорить господин Айрус.

Я взял из стариковских пальцев черную эбонитовую трубку.

– Господин Брукс?

– Да, я. Что случилось, господин Айрус?

– Ничего особенного, профессор, – сказал я. – Вы обещали мне отдых, спокойный сон, а вместо этого мне приходится принимать гостей.

– Каких еще гостей? – опешил Брукс. – Вы шутите?!

– У меня только что были люди с Ярмарки, – отозвался я. – Некий Шлосс послал их убить меня…

– О Ктулба! – взмолился профессор.

– Но мы с Горзахом справились, – продолжал я, – и обошлось без кровопролития.

– Но охрана! Куда смотрела охрана, Жнец ее побери?!

– Это вас надо спросить, – отозвался я. – Бандитов я отпустил. Не из милосердия, а в качестве посланников к этому Шлоссу. Хотя надежды на то, что они оставят меня в покое, мало. Поэтому я требую, профессор, чтобы этим занялись вы, Ревнители. Какое, к Жнецу, вы теневое правительство, если не способны окоротить подпольных торговцев артефактами!

– Вы совершенно правы, господин Айрус, – залепетал Брукс. – Я немедленно займусь этим. И в самом деле – безобразие!

– Вот и отлично, – подытожил я. – Пойду-ка я спать… А вы пока накрутите хвосты охране. Пусть прочешут территорию и заткнут все дыры в заборе. Если надо – собственными задницами!

– Непременно, господин Айрус!

– Верю… – отозвался я. – Кстати, как долго мне ждать нашей поездки?

– Выезжаем завтра, – ответил он. – Дуайт доставит вас на вокзал. Скажите об этом Горзаху.

Как-то слишком поспешно ответил, но я не стал вникать. Тогда этот нюанс показался мне маловажным.

– До встречи, профессор!

Я положил трубку, не дожидаясь, пока Брукс пожелает мне спокойной ночи.

– Вот что, Горзах, – обратился я к мажордому. – Распорядитесь завтра насчет машины. Приказ профессора.

– Будет исполнено, – сказал Горзах.

– Спокойных снов, – пожелал я.

– Спокойных снов, господин Айрус, – смиренно откликнулся старик.

Горзах не подвел. После завтрака мне подали машину. За рулем сидел Дуайт. Ливень прекратился. Припекало солнце. От бетонной дороги поднимался пар. Багровый, будто нарыв, шар Бриарея торчал над вершиной горы, подпираемый шпилем радиобашни. Мы миновали шлагбаум. Дорога пошла вверх. Натужно воя движком, машина Дуайта еле ползла. Порывы ветра срывали с березовых крон дождевые капли. Крупной дробью они барабанили по крыше салона. Эта дробь заглушила первый выстрел.

Неведомый стрелок пальнул поверх машины. Видимо, предупреждал. Дуайт внял предупреждению. Он резко затормозил, распахнул дверцу и вывалился из кабины прямо в сырую траву на обочине. Я последовал за ним, выхватывая револьвер, который отнял накануне у бандита. Шофер тоже оказался при оружии. Мы залегли за машиной. В просвет между заросшим грязью днищем и дорогой просматривалась противоположная сторона. Там кто-то сидел в кустах.

– Эй вы! – гаркнул я. – Какого Жнеца вам надо?!

– Сдавайся, Айрус! – потребовал знакомый голос. – Вам не прорваться!

Та-ак, значит, не все стволы я у них отобрал… И что это я вздумал играть в милосердие? Надо было положить их еще на вилле.

– А, это ты, ярмарочный клоун, – сказал я, чтобы потянуть время. – Я ведь велел тебе валить к Шлоссу!

– Мы не вернемся, не выполнив приказ, – отозвался бандит.

– Тебе меня не подстрелить, – продолжал я. – Если бы у тебя имелись мозги, ты бы сообразил…

Справа кто-то метнулся через дорогу. Я выстрелил. Раздался болезненный вопль, грузное тело скатилось с полотна, подминая кусты.

– Вот, вас уже двое, – не сумел я скрыть злорадства. – И нас двое. И оба мы отлично стреляем.

Насчет Дуайта уверенности у меня не было, но, судя по тому, как ухватисто он держал револьвер, я был не далеко от истины.

– Подождите, не стреляйте…

– Да что ты с ним лясы точишь, Клык! – заорал третий бандит. – Кончать их на…

Дуайт выстрелил. Слышно было, как кто-то хрипит и булькает пробитым пулей горлом.

– Все, Клык, – сказал я. – У тебя остался последний шанс вернуться к своему боссу. Живым.

– Я понял, сударь, – отозвался тот. – Не стреляйте!

– Не будем, – смилостивился я. – Но только если скажешь, почему не ушел со своими парнями сразу, как я велел.

– Не могли мы, – пробурчал Клык. – За невыполнение приказа смотрящего – смерть.

– Тогда кто вам мешал расстрелять машину? – изумился я. – Зачем надо было палить поверх?

– Затем, что я понял, с кем имею дело, – отозвался бандит. – Меня уже посылали убрать Крота. А он, как и вы, был неуловим…

У меня в горле пересохло от волнения.

– Когда это было? – спросил я. – Когда ты пытался убрать Крота? И где?

– В двух словах не расскажешь…

– Тогда вылезай из своей дурацкой засады, парень. Потолкуем как люди.

– Я выйду, – отозвался он. – Если вы меня не подстрелите.

– Вот заладил… Да не подстрелим, я же обещал. Тем более если расскажешь, что тебе известно о Кроте.

– Я выхожу…

Зашелестели придорожные кусты, и на бетонку выбрался Клык. Вид он имел довольно жалкий. Волосы растрепаны, костюм в грязи, на левой щеке свежая царапина.

– Рассказывай! – потребовал я.

– Да чего рассказывать, – поморщился бандит. – Крот не нарушал правил Ярмарки, и у смотрящих к нему претензий не было. Он исправно привозил отборные артефакты, сбывал их по сходным ценам, но он был слишком удачлив, а боссам такие не нравятся. Они решили, что Крот открыл богатые залежи, а брать в долю их, главарей Ярмарки, не желает. На сходке боссы решили, что нужно выследить Крота, когда он опять отправится на Север. И как только Крот приведет к залежам, убрать его…

– И что было дальше?

– Мы настигли его возле Леспрома… Ну, знаете, поселок на границе степных и лесных земель?.. Там мы и обложили Крота. Он что-то чуял, потому что петлял, как стрекун, но мы с парнями вели его плотно… Трудное, я вам скажу, это было дело. Крот, как и вы, иногда превращался в невидимку. Он мог возникнуть возле бойца и перерезать ему глотку, прежде чем тот успеет пальнуть. Но нас было много, а Крот с каждым часом двигался все медленнее. К тому же снег валил, холодрыга стояла жуткая… Мы почти его взяли, но потом случилось что-то странное: то ли у кого-то из наших нервы не выдержали, то ли…

Клык вдруг замолк, попятился, глядя куда-то поверх моей головы. Я невольно оглянулся. Клацая подкованными каблуками по бетонке, к нам во весь опор мчались чернознаменники.

Бандит рванул в кусты. Видимо, ему очень не хотелось встречаться с гвардейцами Ревнителей.

– Стой! – крикнул я Клыку. – Куда собрался?! Вернись!

Но он продолжал ломиться сквозь заросли. Единственный человек, который мог пролить свет на судьбу Тени… На мгновение я потерял контроль над эмоциями, а когда овладел собой, было уже поздно. Бутон выпростался из-под обшлага. Короткий выдох, и тело убегающего бандита нашпиговано смертоносными семенами.

Еще одна, столь внезапно обретенная ниточка к Тени была обрезана.

Глава 15

Да, я раскрыт, но тут уже ничего не поделаешь. Тень тоже раскрыли…

Стрелки часов на привокзальной башне сошлись над выведенной киноварью и позолотой восьмиконечной звездой – одном из сорока трех символов на циферблате. Сначала раздался звонкий щелчок, вспугнувший с карнизов мелких крылатых животных, затем зазвучал раскатистый медный перезвон. Но его почти сразу заглушил гудок паровоза.

Ливень прекратился, сквозь разрывы в седых тучах выглянул полосатый бок Бриарея. Гигантская планета отражалась в лужах на перроне. Профессор Брукс бросил недокуренную сигарету в одну из них, неторопливо свернул зонтик и поднялся в вагон, оставляя на стальных ступенях свежую грязь. Из-под колес локомотива хлынул пар, поршни пришли в движение, и состав плавно тронулся.

Я ждал профессора в тамбуре. Брукс хмуро посмотрел на меня, затем открыл дверь из мореного путникового дерева, махнул зажатыми в ладони перчатками из тонкой замши:

– Проходите, сударь. Располагайтесь.

В коридорчике стоял навытяжку юный проводник в синем двубортном кителе, брюках с лампасами и картузе с серебристым козырьком.

– Добро пожаловать на Южный экспресс, господа, – отчеканил он, глядя над нашими головами. – Меня зовут Руд.

Брукс небрежно кивнул парню. Обошел его и встал перед открытой дверью, за которой я увидел двухместное купе. На Земле бы такие апартаменты назвали «повышенной комфортности».

– Когда прикажете подать обед? – поинтересовался проводник. Я услышал в его голосе замаскированное волнение. И вдруг почуял запах предательства.

– Господин Айрус… – переадресовал вопрос профессор.

Я пожал плечами.

– Спасибо, я не голоден.

Тогда профессор снова взмахнул рукой.

– Позднее, Руд. Ступайте! Мы вызовем вас, как только в этом возникнет необходимость.

Проводник коротко поклонился и отправился к себе. Я вошел в купе. Профессор посмотрел в одну сторону коридора, затем – в другую, плотно затворил дверь.

– В своем мире вы, наверное, привыкли к удобству, – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Брукс. Он, зажмурившись, опустился в кожаное скрипучее кресло, поерзал, удобнее устраивая свой геморрой.

Несмотря на то что тучи разошлись, день был сумрачным, и в купе царил полумрак. Я включил настольную лампу – под сиреневым абажуром вспыхнул яркий свет.

Стол, застеленный аккуратной скатертью, деревянные панели на стенах, зеркала в оправе из начищенной меди, журнальный столик, заваленный свежими газетами и журналами, кожаные кресла и диван, две кровати в разных концах купе под шелковыми балдахинами, на полу – ворсистый ковер, заглушающий звук шагов.

Само собой, я привык к удобствам, которыми баловала своих обитателей Земля. Монорельсовые поезда Генезии – донельзя загаженные, с разбитыми окнами, со стенами, разрисованными граффити. На сиденьях спят бездомные, а грезоманы, не стесняясь окружающих, закидываются видениями, стимулирующими центры удовольствия. Знал бы этот абориген с ученой степенью, к чему я привык…

Брукс подхватил со стола графин. Налил в стакан воды и тут же осушил его.

Я присел во второе кресло, отодвинул штору и выглянул в окно. Южный экспресс шел, набирая скорость, мимо стоящего грузового состава. За дощатыми вагонами виднелись серые здания паровозных депо.

– Сколько нам ехать? – спросил я.

Профессор отставил стакан, вынул из внутреннего кармана пиджака хронометр.

– Зима начнется часов через пять, – Брукс взглянул на циферблат. – К ее окончанию, если на то будет воля Ктулбы, мы доберемся до места назначения. – Он перевел взгляд на меня. – Но не стоит загадывать. Зимой горная дорога, сударь, не любит самонадеянных.

Я почувствовал раздражение. Тюльпан, отзываясь на мои эмоции, крепче сжал предплечье. Искоса взглянув на Брукса, я встал с кресла, снял плащ, повесил его на вешалку, что располагалась возле двери. Подошел к зеркалу, чтобы поправить галстук. Тюльпан выглянул из манжеты сорочки, точно хотел увидеть себя со стороны. Я запихнул его пальцем обратно.

– Какая на юге зима, профессор? – спросил я, глядя на отражение Брукса.

– На побережье климат, само собой, мягче, – ответил тот. – Лесогорье надежно защищено от северного и восточного ветров. Но на перевале может случиться так, что всем придется туго.

– Что вы имеете в виду? – я подошел к журнальному столику. Взял наугад газету.

– Метель, заносы, обледенение, – перечислил профессор. – Как вам, кстати, наше пиво?

На первой полосе я увидел статью под заголовком «Буря в Сенате». Текста было довольно много; политические страсти в Стране-под-Солнцем напомнили мне об агонии Соединенных Штатов Америки – так называлась Генезия до Великой Генетической Революции. Третья мировая выиграна, и нет больше на Земле других государств, лишь партизанят в сибирской глуши не представляющие реальной силы сепаратисты. Казалось бы, жить всем и процветать. Но страна, поглотившая земной шар, принялась пожирать саму себя. На Дожде не знали о том, что такое мировые войны, но единственное государство – Страна-под-Солнцем – было поражено той же болезнью. Без мудрого руководства Суперов здешнее человечество обречено. Впрочем…

– Пиво? Смотря какое… – я развернул газету. – Пиво! Вы бы еще, профессор, меня о столичных шлюхах спросили.

Брукс смутился. А я уже рассматривал фото холеного господина, вещавшего с трибуны в заполненный парламентариями зал. Что-то мне подсказывало, что это и есть первый магистр Ревнителей Ктулбы. Фигура похожа, кисти и еще – перстень, который я помнил совершенно четко…

Кто же он?

«Председатель государственного казначейства Фил Торн, – гласила подпись под фотографией, – оправдывается за перерасход бюджетных средств».

– Я просто подумал, что в своем мире вы, наверное, называете пивом какую-нибудь синтетическую гадость, которая производится по пока еще недоступным нам технологиям, – решил развить тему Брукс. – И вкус у нее – совсем не такой, какой должен быть у пива.

– Как вы угадали, профессор… – я все еще вертел в руках газету. – Сударь, а вы знакомы с этим человеком?

Брукс надел очки, подтянул газету к себе.

– Лично – нет, – соврал он. – Если мне не изменяет память, это…

– Ясно. Спасибо, – я отобрал у него газету, положил обратно на журнальный столик. Путь предстоит долгий, еще будет время прочитать от корки до корки. – Кто еще едет с нами в одном вагоне?

– Никого, – покачал головой Брукс. – Общество выкупило все места.

Я подошел к одной торцевой стене, прислушался. Затем – к другой. Ничего не услышал, кроме сопения Брукса и перестука колес. Приблизился к окну и отодвинул занавеску: мы ехали мимо укрепленного фермами каменистого склона. В небе сверкали молнии, и поезд то и дело накрывала непроглядная, как чадра, тень.

– Вас что-то беспокоит? – осторожно полюбопытствовал Брукс.

– Нет. А вас? – я вернул занавеску на место.

Брукс вздохнул и развел руками:

– Меня многое беспокоит, господин Айрус. Ваше присутствие, уж простите великодушно. Думаю, не нужно объяснять – почему. Эта командировка меня беспокоит. Время для нее выбрано крайне неудачно! Ведь на мне – кафедра! Студенты, лекции, пересдачи! – профессор перевел дух и уже невозмутимо договорил: – Но что поделаешь, если я – единственный магистр, чье лицо вы видели… К слову, если вы ищете подслушивающие устройства, то здесь их нет. Вагон чист. Агенты нашей организации зря свой хлеб не едят.

– А Руд?

– Руд – из неофитов, – профессор снова наполнил стакан водой и выпил.

– Каким был самый удивительный артефакт из тех, что вам доводилось видеть, профессор? – спросил я, усаживаясь напротив Брукса.

– Они все – удивительны, – замялся тот. – Человеческими руками их не сотворить, поверьте мне… – Было очевидно, что Брукс мог бы долгими часами и с удовольствием говорить на эту тему. Но ему приказали держать язык за зубами. И, по возможности, выуживать информацию из меня, что у профессора получалось плохо. Поскольку речь зашла о пиве, смог бы он понять концепцию, например, грезоманства, если бы я взялся объяснять? Не говоря уже о идеалах Великой Генетической Революции.

– В вашем мире есть что-то подобное? – его глаза сверкнули. – Артефакты, сходные с нашими?

– Нет, – ответил я, и, как мне показалось, Брукс понял, что я вру. Проклятые шпионские страсти! – Что же, профессор, теперь вы отреклись от своей теории автоэволюции? Вы полагаете, все эти поразительные устройства создал Ктулба?

– Я бы попросил вас не насмехаться над подобными вещами, – нахмурился Брукс.

– Ни в коем разе, – поспешил заверить я. – Приношу извинения, если я задел ваши религиозные чувства.

– Мои религиозные чувства стерпят, – пояснил Брукс. – Но среди магистров есть настоящие фанатики.

– Вы не разделяете их пыл, профессор?

– Концепция Ктулбы мне очень близка, – мечтательно произнес Брукс. – Но я не считаю эту сущность непознаваемой и сверхъестественной. Познакомившись с вами, я убедился в том, что мои догадки не безосновательны.

– Поясните, будьте так любезны, – насторожился я.

– Я полагаю, что какая-нибудь малоразвитая цивилизация могла бы и вас принять за божество, господин Айрус, – сказал, наморщив лоб, Брукс.

А ведь он уже почти додумался до Сверчков, – пронеслось у меня в голове.

– Что вы, – усмехнулся я. – Почти такой же человек, как и вы. Из той же плоти и крови.

– Кстати, о плоти, – профессор поднялся. – Уборная – в конце вагона, чтоб вы были в курсе. С вашего позволения…

И снова повеяло запахом предательства и лжи.

Я вышел за профессором в коридор. Остановился возле окна. За стеклом мелькали деревянные столбы линии электропередачи. Виднелось распаханное поле, которое больше походило на болото; в грязи, чадя сизым дымом, копошилось какое-то гусеничное чудовище.

В коридор выглянул Руд и спросил, угодно ли что-нибудь господам. Я жестом отправил юного Ревнителя Ктулбы восвояси. Вроде все чинно и гладко. Меня везут с ветерком и в комфорте туда, куда мне нужно. Да, я раскрыт, но тут уже ничего не поделаешь. Тень, в конце концов, тоже был раскрыт. Теперь я постоянно нахожусь на грани фола. Под огнем отрубаев я чувствовал себя уверенней, чем среди шелков и позолоты. Поэтому я излишне нервозен. Для призрака это недопустимо, так можно наломать дров.

Я вернулся в купе. Хотел было выпить стакан воды, но меня отвлек телефонный звонок.

Запах предательства превратился в настойчивую, шибающую в нос вонь.

Телефонный аппарат стоял на нижней полке журнального столика, его я заметил не сразу. Я покосился на приоткрытую тень купе. В коридоре плясали тени проносящихся мимо столбов и вечнозеленых берез.

Я снял трубку.

– Простите за беспокойство, господин Айрус.

Связь была неважной, хрипели и свистели помехи, но я узнал голос первого магистра. Похоже, ловушка вот-вот захлопнется. А я столько времени потратил на переговоры с этими джентльменами.

– Господин Торн? – с притворным удивлением откликнулся я.

В трубке хмыкнули.

– Не нужно имен, будьте так любезны…

– Вы первый начали, – резонно заметил я.

– Но впредь давайте обойдемся, – выкрутился магистр.

– Я слушаю вас.

– Мне придется повторить ту просьбу, которую я озвучил на собрании магистров в радиоцентре. Перенестись туда, откуда вы прибыли, чтобы передать предложение общества своему руководству.

– А как же экскурсия на строительство Великой Машины? – не выпуская телефонного аппарата из рук, я переместился к выходу из купе. Но дверь захлопнулась перед моим носом. И в ту же секунду на окно с лязгом опустился стальной ставень.

– Право, сударь… Даже неловко об этом говорить… Но как вы могли подумать, что мы поддадимся на шантаж и пропустим чужого агента в святая святых?

– Не де́ржите слово, магистр, а это нехорошо. Не подобает! – я врезал ногой по двери. Брызнули щепки, под деревянным покрытием оказался металлический лист.

Не выбраться…

– На кону – судьба наших цивилизаций, сударь. Не до игры в благородство, – ответил Торн.

– Что же будет дальше? Я ведь неоднократно уверял, что не собираюсь покидать ваш сырой, как половая тряпка, мир, пока не выполню свою работу.

– К счастью, в нашем сыром мире существуют силы, с которыми вам не совладать, сударь. Вы поступите так, как нужно нам, либо умрете. Нам бы искренне хотелось, чтобы вы остались в живых.

– Да, это очень мило. Вы уже говорили.

Поезд вздрогнул, мерзко заскрежетало железом по железу: Южный экспресс останавливался. Затряслись оба балдахина, стакан, из которого профессор пил воду, свалился с края стола и вдребезги разбился. Мне же пришлось вцепиться в дверную ручку, чтоб не потерять равновесие. Телефонный аппарат я держал под мышкой, а трубку прижимал к уху плечом. Из-под манжеты высунулся бутон встревоженного тюльпана. Против листовой стали его смертоносные семена были бесполезны.

– Ага, я слышу, что скоро остановка, – оживился магистр. – Я вынужден сообщить, сударь, что под вашим купе – дюжина ящиков со взрывчаткой. Запал, как мне сказали, будет гореть приблизительно десять минут. Может, восемь. Советую вам не раздумывать долго. Возвращайтесь в свой мир. С надеждой на взаимопонимание и дальнейшее сотрудничество. На тот случай, если мы больше не увидимся: был рад нашему знакомству. Честь имею!

Магистр повесил трубку. Я позволил себе разбить телефонный аппарат о стену. Деревянное панно возле двери чуть отошло, я отодрал его и снова увидел сталь.

Что ж, теперь понятно: Ревнители Ктулбы сделали из купе замаскированную тюремную камеру. И наверняка весь Южный экспресс – фальшивка.

А что еще могут подсунуть раскрытому агенту? Правильно: фальшивку, дезинформацию, троянского коня.

Я вынул из кармана брюк «оборотень», который выдавал себя за сложенный перочинный нож. В считаные секунды «оборотень» превратился в короткий ломик: тонкий, но несгибаемый. При помощи него я стал сдирать со стен деревянные панели.

Везде тускло блестела сталь – я понял, что теряю время, и прекратил метания.

Я вспомнил, как меня вырубил одним ударом Боров. Как я попал в плен к лесным людям. И теперь эта западня… Стыдно-стыдно, призрак. «На случай, если мы не увидимся…» – сказал первый магистр. Видит Ктулба, Молчаливые и остальные божественные уродцы Дождя, вы за это поплатитесь…

Нож-оборотень перешел в боевую ипостась.

Дюжина ящиков со взрывчаткой под купе, говорите? Сейчас проверим!

Я содрал и отшвырнул ковровую дорожку, вонзил клинок в пол. Лезвие потекло и затвердело, превратившись в крюк.

Теперь рывок! И вот доска с сухим треском поднимается над полом.

Я упал на колени и поглядел в отверстие. Снизу к вагону действительно крепилось несколько ящиков, заполненных брусками телесного цвета. Еще я услышал голоса и шарканье сапог по гравию. Можно было и не думать о том, чтобы расширить отверстие и выбраться этим путем. Снизу потянуло сквозняком. Ветер принес запах дыма.

Эти кретины действительно подожгли запал.

От ярости к лицу прилила кровь. Стало жарко. Еще жарче будет, когда рванет взрывчатка.

Я выдернул один брусок из ящика. Наверное, это был местный эквивалент динамитной шашки.

Действовать нужно было без промедления. Поэтому я сделал первое, что пришло на ум: свернул ковровую дорожку в рулон, приставил к двери так, чтобы верхний конец рулона упирался в стальное полотно на высоте замка, который мне не удалось высадить. Положил сверху динамитную шашку.

Перевернул кровать, нырнул за нее, словно за щит. Вытащил из внутреннего кармана пиджака револьвер, торопливо, стараясь успеть до того, как проснется здравый смысл, взвел курок и выстрелил в шашку.

В ушах зазвенело. Взрывная волна пихнула кровать на меня. По купе заметались, словно живые, простыни и занавески, а вместе с ними – перья из разорвавшихся подушек и перин.

Я вскочил: дверь была открыта. По ней словно врезали тараном. Проем заволокло дымом, сквозь который нехотя проникал лиловый свет, льющийся из окна в коридоре.

Ускорился и метнулся вперед. Я не видел, но чувствовал, что пол под ногами вспухает, что бегу я уже не по плоской поверхности, а словно по склону с холма. Это взорвались ящики с динамитом. От смерти меня отделяли наносекунды. И воздух в этом пространстве замедленного времени – обычно пресный и неподвижный – раскалялся, впитывая чудовищную энергию взрыва.

Я прыгнул щучкой в закрытое окно. Выбил стекло и раму, вылетел из вагона, словно пуля из револьвера. И только тогда вернулся в нормальное время.

Врезался всем телом в гравиевую насыпь. Застонал, но мой голос никто не услышал, потому что грохот взрыва все еще звучал. А затем заревело пламя, щедро освещая сумрачный вечер ранней зимы.

Усилием воли я не позволил себе погрузиться в беспамятство. В опасной близости стояли полтора десятка автоматчиков в камуфляже и черных беретах. Я увидел их сквозь дрожь горячего воздуха. Между мной и чернознаменниками образовалась полоса из горящих обломков, и только из-за нее бойцы Ревнителей Ктулбы не заметили меня в тот же миг.

Револьвер остался в вагоне. Вся надежда была на «нетрадиционное» оружие и на мои сверхчеловеческие способности.

Дымящийся, в прожженном костюме, с залитым кровью из рассеченного лба лицом я появился перед опешившими чернознаменниками. Нож-оборотень превратился в рапиру с двузубой вилкой на конце. Этим странным на первый взгляд орудием я подцепил ствол автомата ближайшего бойца. Тюльпан сжался в спазме; чмокнул, выплевывая семя. Я выдернул оружие из рук головореза, еще не успевшего осознать то, что он уже мертв. Упал на землю, стреляя с бедра. Веером. В кого-то попал, но в основном пули ушли в молоко.

Чернознаменники бросились врассыпную. Кто-то нырнул за шеренгу ржавых бочек, кто-то поспешил укрыться за бетонными конструкциями недостроенного перрона – станция, на которой остановился фальшивый Южный экспресс, была полузаброшенной. Спецназ Ревнителей Ктулбы с готовностью начал игру в войнушку. В эту суматоху не вписывался лишь профессор Брукс. Он крутил головой, чавкал лакированными туфлями в раскисшей глине и придерживал одной рукой шляпу. Похоже, профессор был не в силах сообразить, что следует делать в такой ситуации.

Я кинулся под водонапорную башню из красного кирпича. Несколько пущенных вдогонку пуль высекли искры из гравия под моими ногами. Я полоснул, не глядя, очередью: среди ощетинившихся арматурой бетонных блоков завыли рикошеты.

Рожок опустел. Пришлось выбросить автомат и снова схватиться за теплую рукоятку «оборотня». Обогнув башню, я столкнулся лицом к лицу с тремя парнями в мешковатых комбезах и шлемах, похожих на раковины улиток. Они прилаживали к патрубку, торчащему из кирпичной кладки, пожарный рукав. Эти люди уставились на меня с непередаваемым ужасом. Точно я был воплощением их детских и взрослых страхов.

– Не убивай… – пролепетал один из них. – Тушить огонь… Не потушим, если убьешь…

Остальные затрясли головами.

– Лежать! – рявкнул я и бросился дальше: сквозь клубы дыма, надеясь зайти чернознаменникам в тыл. Но те уже заметили мой силуэт. Замелькали вспышки выстрелов.

Пришлось ускориться. И вовремя, потому что рой пуль – таких крохотных, медленных и безобидных на вид – едва не врезался мне в грудь. Чернознаменники стреляли на отлично.

Я прыгнул вперед и в воздухе вернулся в нормальное время. Взмахнул ножом-оборотнем, который принял вид ятагана. Понесся от одного бойца к другому, раздавая удары направо и налево. Кровь била фонтанами, превращая лужи дождевой воды в вино. Я разил лезвием тех, до кого мог дотянуться. Остальных превращал в груды вареного мяса мой симбионт. Оружие-мутант, стиснув предплечье железной хваткой, трепетало, словно второе сердце. Оно целилось само, мне достаточно было лишь вытянуть руку в сторону неприятеля.

Не прошло и двух минут, как я разделался со всеми чернознаменниками, которые попали в поле моего зрения. Но я ждал, что с секунды на секунду враг получит подкрепление. Времени на передышку не было совсем. Я подхватил автомат, перерубив пальцы вцепившемуся в цевье мертвецу.

Профессор Брукс, прыгая с кочки на кочку, пробирался через грязь к грузовику с крытым брезентовым тентом кузовом. Позади меня шумели струи воды, вырывающиеся из пожарных рукавов. Слышались скорее испуганные, чем грозные крики и шарканье сапог. Чернознаменники готовились к контрудару.

Брукс сказал, что слаборазвитая цивилизация сочла бы меня божеством. Я не претендовал на место между Молчаливыми и Ктулбой – и в мыслях не было, – только я уже перебил половину взвода аборигенов, и, видимо, придется отправить в пропитанную дождевой водой землю остальных. У местных пока не хватает силенок одолеть меня.

– Профессор, погодите! – деликатно попросил я.

Брукс оглянулся; его губы задрожали крупной, видимой издалека дрожью, а глаза чуть не вывалились из орбит. Смешно подобрав полы плаща, точно героиня исторического фильма – оборки юбки, он понесся по грязи, больше не боясь испачкать туфли. Не сделав и пяти шагов, он оступился и непременно бы распластался, если бы я не подхватил его под локоток.

– М-нэ… – проблеял Брукс, вжав голову в плечи. – Вы что-то хотели? – невпопад поинтересовался он.

Из кабины грузовика выпрыгнул боец и, не теряя времени даром, выстрелил в меня из револьвера. Пуля пропела возле уха. В ответ я короткой очередью снес чернознаменнику половину головы.

– Пойдемте, профессор, – я дернул Брукса за руку.

– Да-да, – он поправил шляпу и с надеждой посмотрел на приближающихся цепью вояк в черных беретах.

Глава 16

Затянутый водоворотом событий, я не думал ни о своей миссии, ни о Тени…

– Прикажите им остановиться, профессор, – я встал у Брукса за спиной, нацелил острие ножа-оборотня на его второй подбородок.

– Как я могу… – жалобно возразил он.

– Вы – магистр, вы все можете, – прошипел я ему в ухо. – Быстро! Если жизнь дорога.

Брукс судорожно вздохнул. Вяло взмахнул руками.

– С-стойте! – срывающимся голосом попросил он.

Один из чернознаменников – коренастый, широкоплечий крепыш с постным лицом убийцы – поднял руку. Бойцы остановились, вскинули автоматы, прикидывая, как бы им продырявить мне голову, не задев драгоценного магистра.

Я поглядел на грузовик.

– Профессор, вы водите машину?

– Н-нет, – промямлил тот. – Простите…

Жаль. Впрочем, дорога, насколько это было видно, – раскисшая и в ухабах. На такой сильно не разгонишься. А преследовать нас станут наверняка.

– Отпусти профессора! – потребовал коренастый чернознаменник, видимо, командир взвода фанатиков.

– Отпущу, – пообещал я. – Если вы бросите стволы и дадите мне возможность уйти.

Командир уставился на тела убитых бойцов, затем с ненавистью поглядел мне в глаза. Было видно, что он борется с искушением отдать приказ изрешетить меня, наплевав на шкуру магистра.

– Я могу пообещать лишь то, что оставлю тебя в живых, – холодно проговорил он.

– А здесь не ты решаешь, – ответил я, пятясь и заставляя Брукса пятиться за собой. – У нас здесь целый магистр. Ну, пока еще целый.

– Не стреляйте! – просипел Брукс. – Ктулбы ради!

Чернознаменники опустили автоматы.

Локомотив Южного экспресса запыхтел, выпустил пар из-под колес и проехал на метров двадцать вперед, волоча за собой лишь тендер с углем. Состав остался на месте: пожарные не смогли вовремя погасить пламя, пылала теперь добрая половина вагонов. И обычно щедрые на воду тучи не проронили ни капли влаги.

Я схватил профессора за шкирку и потащил к поезду.

– Стой! Куда?! – заорал командир.

Чернознаменники подхватили:

– Стоять! Брось оружие! Лечь на землю!

Эта галдящая свора преследовала нас до самого локомотива. Борта паровоза и тендера были покрыты смолянистой копотью. Из оставшейся без стекол кабины на все это с ужасом взирали машинист и кочегар. Я кольнул Брукса острием ножа.

– Профессор, скажите, чтоб они открыли дверь!

Брукс, заикаясь, повторил мою просьбу. Со скрипом распахнулась дверца. Я подтолкнул профессора к лесенке. Затем ускорился, взлетел по ступеням, снова подхватил профессора за шкирку и, словно котенка, втащил в кабину. Краем глаза заметил, что машинист норовит ударить меня гаечным ключом. Вышел в обычное время и саданул ненормального ногой в живот.

– Попрошу без фокусов! – предупредил, поводя стволом автомата. – Мне всего лишь нужно убраться отсюда. А вам – остаться целыми и невредимыми. Давайте не будем взаимоисключать эти вещи.

Согнувшийся в три погибели машинист и кочегар, который взялся было за лопату, но вовремя воткнул ее обратно в кучу угля, вытаращились на меня, словно я охаял Ктулбу.

– Полный вперед! – приказал тогда я.

Машинист, не разгибаясь, схватился за рычаг управления подачей пара. Локомотив запыхтел, застучал поршнями. Задымленная, залитая кровью станция поползла назад. Я осторожно выглянул в окно. Чернознаменники плелись за паровозом, словно провожающие.

– Профессор, помашите им рукой!

Брукс выглядел плохо. Мне казалось, что его вот-вот хватит удар. Тем не менее он молча подчинился. Потом я подхватил его под локоть и усадил в потертое кресло машиниста.

– Вы весь в крови, – заметил он тусклым голосом.

– Благодаря вам, – высказался я и провел рукавом по лбу. Здорово же рассадил голову, выпрыгнув через закрытое окно… Но раны уже не кровоточили, и боль почти не ощущалась. Боль придет позднее, когда все опасности будут позади. – Добавьте ходу! – бросил я и выглянул в окно.

Одноколейка тянулась серебристой нитью через степь. Пахнущий снегом ветер волновал невысокую траву горчичного цвета. Там и здесь белели известняковые скалы. Впереди бугрилась серо-синяя горная гряда. Бриарей наполз полосатым брюхом на самую высокую вершину; его полусфера была окаймлена пурпуром заходящего солнца.

Кочегар открыл топку, пахнуло жаром. Я невольно вспомнил, как сам кидал уголь в машинном отделении «Рассвета». Казалось, что с тех пор прошло сто лет. Всему виной, наверное, стремительная смена сезонов на этой злополучной луне.

– Что же будет дальше? – слепо глядя перед собой, спросил Брукс.

– В каком смысле, профессор? – я подошел к умывальнику в углу кабины. Подставил руки под теплую струю. – В философском? Или вас интересует наш частный случай?

– Наш частный случай, конечно же! – пробурчал профессор. – Вы нас убьете?

– Убью, – пообещал я, умывшись. – Если будете вести себя как идиоты.

– Вы всегда всех убиваете, – простонал Брукс. – Таксиста… проститутку… сотрудника Научдепа… Даже скилла! И его зачем-то убили!

Кочегар и машинист испуганно переглянулись. Как бы не набросились от отчаяния… Я, к сожалению, не умею управлять паровозами.

– Я не собираюсь оправдываться, профессор, но вы приписываете мне то, чего я не делал.

Кочегар и машинист облегченно выдохнули.

– Впрочем, нет, – одернул я сам себя. – Таксиста действительно убил я. Но то была лишь самооборона!

– Вы – чудовище, господин Айрус, – продолжил безжизненным голосом Брукс. – Вы – стыдливец из леса. Такие, как вы, пройдут по нашей земле огненной лавиной, оставляя за собой лишь пепелище.

Похоже, старой перечнице хотелось выговориться. Несомненно, одно из проявлений истерики.

– Все в руках Ктулбы, – усмехнулся я.

– Не сметь! – профессор приподнялся над креслом. – Не сметь! – просипел он, потрясая выставленным указательным пальцем.

– Успокойтесь, профессор, – я внезапно почувствовал, что смертельно устал. И прилив адреналина меня больше не бодрил, а отравлял, словно лишний стакан виски. – Скажите лучше, сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до перевала.

– Понятия не имею, – Брукс снова уселся в кресло. Поднял воротник и сунул руки в карманы. Поезд набрал приличную скорость, и в окнах с разбитыми стеклами свистел ветер. Уже сильно стемнело, только луна Снег, словно прожектор, светила нам вслед. Но и она должна была скоро померкнуть: со всех сторон подступали сине-черные тучи.

– Сударь… – боязливо окликнул меня машинист. – Мы свернули с основного пути. Эта дорога закончится в предгорьях.

– Так, – протянул я. Обманули. Направили Жнец знает куда… – Где же закончится этот путь?

Машинист пожал покатыми плечами.

– Там какая-то военная ерунда. Но она вроде… – он замялся, – вроде заброшена давно.

– Охраняется? – спросил я.

– Не могу знать! – машинист забился в угол кабины и торопливо побожился: – Ктулба свидетель!

Я взъерошил волосы. Подошел к окну. Ветер холодил мое мокрое после умывания лицо. Локомотив рассекал мглу. Казалось, весь мир опустел. И лишь примитивный, громыхающий механизм на паровой тяге упрямо мчал через необитаемое пространство по рельсам, словно насекомое по дорожке из феромонов. Багровый серп Жнеца-Бриарея растворялся в густеющих тучах.

Неожиданно стало светлее. Я решил, что это выглянул Снег и блистает отраженным светом. Потом я увидел, что впереди и чуть в стороне от рельсов в пятне света пляшут фонтанчики рыжей земли.

Мои спутники недоуменно уставились на это явление. Кочегар даже протер глаза. Но я быстро нашел объяснение происходящему.

Я бросился к двери, которая вела в тендер. Распахнул ее, и мне в глаза тут же ударил луч прожектора. Над железной дорогой, неуклонно догоняя локомотив, мчали два винтолета. Сквозь свет прожекторов пробивалось тревожное перемигивание проблесковых огней. Словно созвездие, в котором были и сверхновые, и пульсары, спустилось с ночного неба Дождя.

– Господин Айрус! – позвал Брукс.

Я обернулся. Профессор покачал головой.

– Что же вы наделали? Кажется, вы разгневали в нашем мире всех, от кого лучше было держаться как можно дальше.

Трассер разрубил мглу. Пули застучали по бортам паровоза, скользнули по крыше кабины, продырявили трубу.

– Увы, но сейчас вы не сможете прикрыться мной, – профессор поправил шляпу, будто она могла защитить его от пулеметного огня. – Скорее всего, это войска. Больше никто не будет вести с вами переговоры. Возвращайтесь в свой мир. Возвращайтесь, если в вас осталось что-то человеческое! – воззвал он, повышая голос. – Возвращайтесь, иначе погибнет еще больше людей… – он сник на конце фразы.

Я подхватил автомат. Передернул затвор.

– Не могу, профессор, – ответил, поворачиваясь к свету прожекторов. – Я лишь делаю свою работу.

Положение – хуже некуда. Поезд не мог маневрировать, не мог уйти с линии огня. Он двигался по прямой под взором пилотов и азартных бортстрелков. К счастью, усилился ветер. Легкие летающие машины все время сносило в сторону. Трассеры сверкали то справа, то слева от кабины, рикошетили от округлого корпуса котла, высекая искры.

– Угля подбросьте! – крикнул я машинисту. – Нам нужно набрать еще больше скорости!

Машинист что-то затараторил, почесывая от волнения небритую щеку. Наверное, он говорил о предельных возможностях своей машины. Что-то о давлении и температуре внутри котла. Понять его было несложно, даже не слыша слов.

– Плевать! – крикнул я. – Не взорвемся. Еще угля!

Кочегар, видя, что делать нечего, схватился за лопату.

Да, у меня была надежда, что мы сможем оторваться от винтолетов, которым приходилось каждую секунду бороться с ветром. Как долго они смогут гнаться за нами? Сколько топлива в их баках?

У нас-то тендер забит углем почти под завязку. Мы сможем долго идти на полной скорости, если, конечно, не взорвется котел. И ветер нам не помеха, а союзник.

Я вскинул автомат и одиночными, экономя патроны, принялся гасить прожекторы винтолетов.

Бортстрелки не стали тянуть с ответом. Огненный пунктир хлестнул по куче угля. Кочегар, который высунулся за новой порцией корма для ревущей топки, нырнул в кабину. Тогда я сам взялся за лопату. Машинист выразительно посмотрел на стрелку манометра, ползущую к красной границе. Я швырнул уголь в огонь, снова рванулся к тендеру: в одной руке – лопата, в другой – автомат.

Несколько пуль продырявили крышу. Кочегар кинулся в угол, забился под умывальник, закрыв голову руками. Разбился циферблат тахометра, машинист провел руками по лицу и с удивлением обнаружил, что его ладони в крови; к счастью, стеклянный осколок всего лишь рассек ему бровь.

Я подцепил лопатой еще угля, бросился в кабину. Пулеметная очередь косо резанула борт тендера за моей спиной. Угольная крошка брызнула в стороны, словно шрапнель.

Когда я снова вышел в тендер, то проблесковые огни винтолетов мерцали уже значительно дальше. Мы наконец начали от них отрываться. Оказалось, что идет дождь со снегом. Я воткнул лопату в уголь, опустился на колени и подставил лицо сеющей с небес влаге, точно под холодный душ. От меня валил пар, беспокойно ворочался на предплечье тюльпан.

Винтолеты отстали еще сильнее. Состязание пара и дизелей подходило к развязке. На моих глазах летающие машины развернулись и двинули перпендикулярным железной дороге курсом. Тогда я уперся в пол прикладом автомата, словно это был костыль, поднялся, ощущая боль в каждой мышце, и вернулся к своим невольным попутчикам.

Больше не было философских диспутов и взаимных упреков. Профессор, съежившись, сидел в кресле и молчал. Кочегар занялся уборкой в кабине, а машинист пытался починить то, что было возможно починить. Я устало опустился в обитое дерматином кресло кочегара. Отомкнул от автомата рожок; внутри него еще желтели пули.

Ну, хоть что-то осталось. Прекрасно. В прошлом провалившиеся шпионы пускали себе пулю в лоб, но не сдавались врагу. Мне же не нужно будет принимать столь радикальное решение, а всего лишь осуществить джант домой, на Землю.

Но прежде я должен увидеть и оценить эту проклятую Великую Машину. Кто знает, быть может, Ревнители Ктулбы возводят очередную пирамиду Хеопса – грандиозную, наполненную сакральным смыслом, но абсолютно бесполезную вещь.

Посмотрим. Там, за темным хребтом, – Лесогорье, где воспитывают и обучают юных скилл. А чуть дальше, за узким проливом, – остров Целеста.

Я почти у цели. Находясь внутри водоворота событий, я почти не думал ни о своей миссии, ни о Тени. Настало время вспомнить, зачем я здесь.

– Сколько мы сможем ехать еще? – спросил я машиниста. И удивился тому, насколько сонно и устало звучит мой голос.

– Миль сорок, сударь. А дальше начнется закрытая территория, – ответил тот.

– У вас есть какая-нибудь еда? – снова поинтересовался я.

– Никак нет, – виновато опустил глаза машинист.

– Ладно.

В кабину намело снега. Сначала он сразу таял, но через какое-то время под окнами стала собираться льдистая кашица, кочегар зачерпывал ее лопатой и вышвыривал наружу. Гуляли пробирающие до мозга костей сквозняки. Если бы не жар, струящийся из топки котла, всем нам пришлось бы туго.

Вскоре локомотив сбавил ход. Я напряженно вглядывался в метель, бушующую в предгорьях. В беспокойной мгле вырисовались силуэты строений. Я увидел строй пакгаузов вдоль путей, несколько конструкций, напоминающих силосные башни, одно здание, которое, несомненно, было административным, и металлическую громаду эллинга для дирижабля. Впереди не теплилось ни одного огонька. На первый взгляд, этот объект был действительно заброшен.

– Останавливай! – приказал я машинисту. Тот послушно переключил рычаги.

Локомотив тряхнуло. Заскрежетали колеса по покрытым тонкой наледью рельсам. Потом тряхнуло снова, на этот раз – куда сильнее, и всем пришлось за что-то схватиться, чтобы устоять на ногах.

Южный экспресс прекратил движение.

Я смотрел на своих спутников, а те глядели на меня. Машинист и кочегар боялись, что по прибытии на место они перестанут быть полезными, и я пущу их в расход. В тусклом электрическом свете на лицах железнодорожников отчетливо проступала белизна. Профессор не сводил с меня усталого и опустошенного взгляда. Его губы подергивались то ли в нервном тике, то ли от беззвучного плача.

– Желаю вам вернуться в столицу целыми и невредимыми, – я повесил автомат на плечо. Больше мне нечего было сказать этим людям. И вообще в сложившейся ситуации стоило бы промолчать. Но проклятая человеческая натура, наличие у меня которой отрицал Брукс, заставила произнести эту, по сути, бесполезную фразу. Наверное, я все-таки был никудышным засланцем Карты. Слишком часто давала о себе знать эта рудиментарная человечность.

– Погодите, – через силу произнес профессор. Он тяжело оперся на подлокотники, кресло заскрипело. Брукс встал. – Я пойду с вами.

Я нахмурился. Для магистра Ревнителей Ктулбы это было неожиданное решение.

– Зачем, профессор? – я бросил взгляд за окно, на снегопад. В иных обстоятельствах его можно было назвать красивым. Струи, свитые из крупных, лохматых хлопьев, хлестали наискось. Их шелест был отчетливо слышен на фоне урчания и бульканья, которое непрерывно звучало в разгоряченной утробе котла. – Вы не продержитесь среди сугробов и часа. В своих туфлях и пальтишке, – добавил я не без язвительности.

– Я не имею права оставить вас здесь, – снова удивил меня профессор. – Быть может, находясь рядом с вами, я сберегу чью-либо жизнь.

– Быть может, – не стал отпираться я. – Прежде всего – свою.

Брукс вздохнул и тщательно застегнул пальто. Спорить с магистром мне не хотелось. Пусть идет, если считает, что так нужно. Может, образумится и перезимует в каком-нибудь пакгаузе. А если нет, тащить его на спине я не собираюсь. Упертые и погрязшие в гордыне Ревнители Ктулбы едва не прикончили меня, поэтому сочувствия к Бруксу я не испытывал.

Я открыл дверцу, сбежал по искореженной пулеметными очередями лесенке на землю. Снег лепил густо и норовил налипнуть. Он успел покрыть грунт слоем толщиной примерно в полтора дюйма. Мороза я почти не замечал, и мне показалось, что зима в лесных землях – куда холоднее, хотя и не столь снежная. То ли еще творится на перевале. Зато можно не беспокоиться о том, что вдруг нагрянут винтолеты.

Профессор неуклюже спустился. Встал, придерживая рукой шляпу, полы которой мгновенно побелели, с тоской огляделся. Поршни паровоза пришли в движение. Со звуком, похожим на стон, Южный экспресс пополз вперед. Из дыр в бортах тендера просыпался уголь. Со стороны могло показаться, что раненый локомотив исходит черной кровью.

– Куда теперь… вы полагаете… – невпопад проговорил Брукс.

Я пошел в сторону здания администрации. Снег под подошвами не скрипел, а как будто всхлипывал. Профессор поднял воротник пальто до самого носа и заторопился за мной.

Возле здания громоздились сугробы. Пробравшись через один, я оказался перед металлической дверью. Замок был запломбирован. Я вынул нож-оборотень, заставил его превратиться в ломик. Затем пришла мысль, что когда нагрянут военные, то первым делом они будут искать нас в этом здании. «Оборотень», став перочинным ножом, вернулся в карман.

Южный экспресс все еще пыхтел неподалеку, обходя объект по петле рельсовых путей. Было видно, как из его трубы вместе с дымом вырываются оранжевые искры. Внезапно сквозь завывания ветра, сквозь шум поезда мне послышался басовитый гул дизельных двигателей.

Я замер. Профессор, который плелся следом словно сомнамбула, уткнулся мне в спину. Среди ночных туч забрезжило бело-синим. Свечение становилось с каждой секундой ярче, и метель заискрилась, снежные струи засверкали, точно серебряные цепи. И одновременно возник рокот, напоминающий шум большого города.

Похоже, столичным жителям не часто приходилось сталкиваться с облачниками. Профессор и вовсе не обратил внимания на приближающуюся опасность. Хорош попутчик!

Куда же теперь? В здание администрации? Или лучше в эллинг, тем более что его массивные, покрытые ржавчиной ворота приоткрыты? Или догнать Южный экспресс, пока это еще возможно? Если поезд смог выиграть состязание в скорости с винтолетами, то и огромную летающую медузу он обязан был уделать.

– О Ктулба… – простонал Брукс. Он наконец увидел облачника. Точнее, не увидел, потому что это создание пока скрывалось за завесой метели и мглы, а понял, какой подарок собираются преподнести небеса.

Я же принял решение.

– За мной! – сквозь зубы бросил Бруксу и заторопился через растущие на глазах сугробы к эллингу.

Профессор, кряхтя и дыша, словно астматик, прибавил ходу. Огромное сооружение нависло над нами утесом из гофрированного металла. С карнизов и водосточных желобов свисали сосульки толщиной с мою руку.

Прежде чем проскользнуть в приоткрытые ворота, я остановился и бросил взгляд на небо. Облачник уже был виден во всей красе. Его словно окружал невидимый защитный экран, и снежные струи исчезали, не дотягиваясь до пульсирующей мантии воздушной медузы.

Облачник поплыл наперерез пробирающемуся по заснеженным путям Южному экспрессу. И я понял, что поступил правильно, не погнавшись за поездом.

Летающее создание догнало локомотив без особых усилий. Зависло над ним, уравняв скорость, и попыталось запустить щупальца через разбитые окна внутрь кабины. Машинист дал гудок. Над кабиной взметнулась струя пара. Облачник втянул щупальца и отпрянул вверх. Я решил, что машинист и кочегар Южного экспресса отделались легким испугом, в этой схватке мои симпатии были на их стороне. Но в следующий миг облачник сложил псевдоподии, из получившейся щепоти ударила ослепительная молния, угодив в котел.

Сверкнуло пламя, но его тут же скрыло облако перегретого пара. По ушам ударил яростный грохот. Взрывная волна переплела снежные струи, разметала сугробы. Локомотив, который продолжал двигаться по инерции, исчез из виду, превратился в размытый силуэт. За пеленой горячего тумана кто-то отчаянно завопил, распахнул дверцу кабины и прыгнул в снег. Облачник удлинил щупальце, подхватил кричащего человека и стал неспешно набирать высоту.

Дух Дождя не остался без кровавой дани. Вскоре бело-синее свечение померкло; облачник уплыл, направившись в сторону гор. Профессор шумно сглотнул, не сводя остекленевшего взгляда с развороченного взрывом локомотива.

Я же заглянул во тьму за воротами эллинга. В лицо мне неожиданно повеяло теплом.

Затем я увидел их – сидящих во тьме, затаивших дыхание. Их было восемь – похожие на совят, нахохлившиеся, с большими глазами, обрамленными густым пухом. Все длинноволосые, и девочки, и мальчики. Все примерно одного возраста – лет двенадцати-четырнадцати. В одинаковых одеждах из шерсти.

Вооруженные ружьями и арбалетами.

Они смотрели на меня, положив пальцы на спусковые крючки, готовые открыть пальбу, если я сделаю шаг вперед. Они не знали, что я способен видеть в темноте.

Глава 17

«Дождь не может идти вечно». Любопытно, какой смысл вкладывал в эту фразу Тень?..

Скиллы!

Я встретил их раньше, чем мог предположить.

Рожденные или гражданами Страны-под-Солнцем, или лесными людьми. Украденные в младенчестве и перевезенные скиллами, действующими под покровительством Ревнителей Ктулбы, за горы, на южный берег континента.

Распознают ли они во мне не совсем человека, как когда-то это смог сделать Хтор? Примут ли за своего или встретят стрелами и свинцом? Эти птенцы боялись и от страха могли натворить глупостей. Но дети-скиллы – не взвод чернознаменников. Я не смогу недрогнувшей рукой пустить совят под нож.

Мой силуэт наверняка был отлично виден на фоне проема. Придется исчезнуть, точно призраку…

В центре эллинга темнел провал диаметром примерно два метра. Горловина была огорожена бетонным бордюром. С одной стороны провала я увидел лебедку, с другой – решетчатый подъемный кран, стрела которого едва не упиралась в свод эллинга. Пол был засыпан мелким гравием и плотно укатан.

Я ускорился. Рванул сквозь густую, словно мокрота, тьму. В один миг преодолел расстояние от ворот до бетонного ограждения, присел за лебедкой и вернулся в нормальное время.

Птенцы ничего не заметили. Но растяпа Брукс, который, само собой, не увидел ни мой маневр, ни тем более вооруженных до зубов маленьких скилл, вошел в эллинг, словно в университетскую аудиторию.

– Господин Айрус! – успел позвать он громким шепотом, прежде чем щелкнула тетива арбалета. Профессорскую шляпу сорвало с головы, словно порывом ветра. Брукс охнул и повалился навзничь.

Маленькие паршивцы ожили. Заерзали, забормотали. Самый смелый – светловолосый подросток с невероятно длинной по сравнению с его ростом винтовкой – пошел, крадучись, проверить, кого они там подстрелили.

Зажегся электрический фонарь. Белый луч рассек осязаемую темень, осветил залитое кровью лицо профессора.

Что ж, Брукс. От судьбы не убежишь. Ты вовремя ушел с Южного экспресса, но смерть нашла тебя несколькими минутами позже.

Я метнулся из своего укрытия к подростку. Схватил его за тонкие запястья, отобрал и отбросил подальше винтовку, отнял фонарь. Подросток запищал, забился. Птенец оказался девчонкой. Прежде чем остальные поняли, что к чему, я сграбастал их подружку одной рукой, а второй направил автомат в их сторону.

– Свои! Спокойно! – рявкнул я. Девчонка выгнулась дугой и врезала мне локтем под ложечку. Наверное, кто-то ей наврал, что от такого коварного удара взрослый человек должен упасть на землю, после чего его можно будет запинать ногами. Я лишь встряхнул строптивого птенца и крепче прижал к груди, не обращая внимания на острые коготки, которые резали мне ладонь с тыльной стороны.

– Свой! Почувствуй! – я не знал, как назвать то ощущение, которое мне пытался описать покойник Хтор. – Я не враг! – а затем рявкнул на остальных: – Опустите оружие!

Как бы не так! Совята были упрямее чернознаменников! Их обрамленные бесцветным пухом глаза светились решимостью драться. Они не думали, они действовали, точно загнанная в угол крыса. Снова щелкнула тетива, и мне понадобилось на миг ускориться, чтобы убрать голову с траектории арбалетного болта.

Девчонка неожиданно обмякла, когти перестали терзать мою руку.

– Это дух! – объявила она срывающимся голосом. – Это дух Великой Машины!

– Я сейчас тебя отпущу, – пообещал я, касаясь губами ее пахнущих пылью волос. – Только спокойно, ладно? Я – не враг.

– Ладно, – согласился птенец.

Я отвел руку в сторону. Маленькая скилла, ступая, словно кукольный человечек, сделала несколько шагов вперед. Затем обернулась, поглядела на меня, раскрыв рот. Ее приятели и приятельницы не торопились опускать стволы.

– Ты правда – он? – спросила девчонка.

– Правда, – на всякий случай сказал я. – Я похож на вас. Я – не враг.

– Тогда что ты здесь делаешь? – спросил меня уже сломавшимся голосом какой-то мальчишка.

– Ищу ваших взрослых, – честно ответил я и тут же перешел в контрнаступление: – А вы что здесь забыли? Почему вы вооружены?

– У нас испытание зимой и огнем, – рассказал новый голос. – А ты нам мешаешь.

– Из-за тебя могут не засчитать экзамен, – высказалась какая-то девочка. – И нас изгонят из деревни.

– А давайте его застрелим, а труп отдадим огнежорке, – предложил следующий. – И никто не узнает…

– Ну уж нет, – отказался я. – Вы и так натворили бед. Зачем убили человека? – я кивнул в сторону профессора. – Вас не научили, что сначала надо думать, а потом спускать курок? Этот господин вам ничем не угрожал!

– Ким, он говорит, как железноголовый, – обратился басовитый паренек к девчонке, с которой мне довелось обниматься. – А ты уверена, что он – дух Великой Машины?

Девчонка еще раз смерила меня взглядом. Сделала робкий шаг навстречу. Затем еще один. Протянула руку.

– А можно я…

Она не дождалась разрешения. Положила мне на грудь ладонь, и я ощутил ее тепло сквозь сукно пиджака и шелк рубашки.

– Ральф, попробуй сам, если не веришь! – бросила девчонка через плечо. И тут же посторонилась, пропуская юнца, чей лоб был украшен россыпью алых прыщей. Юнец протянул ко мне немытую, покрытую цыпками лапу и тоже положил на грудь. Шмыгнул носом, втянув зеленую соплю, и заблажил с хрипотцой:

– И правда! Ребята, пощупайте его! Он на самом деле из Великой Машины!

Стайка совят окружила меня. Восемь ладошек легли на грудь, я же стоял словно истукан, все еще не понимая, как лучше отыграть эту роль. Мне было любопытно: что же они ощущают? Хтор говорил, что это какая-то особенная вибрация. Она выдает мою связь с Картой. Мою зависимость от Карты.

Раздался протяжный стон. Ручонки совят отпрянули от моей груди и снова сжали оружие. Я же кинулся на звук.

Профессор Брукс обхватил окровавленную голову двумя руками и снова уныло замычал. Я склонился над ним, заставил убрать руки и осмотрел рану.

Ктулба сохранил своего верного Ревнителя. Тяжелая арбалетная стрела вскользь прошла по черепу, лишь подпортив магистру скальп. Совята сгрудились вокруг недобитого профессора.

– Я же говорила – ниже надо было брать! – вполголоса выговорила Ким прыщавому Ральфу.

– Я стрелял правильно! – развел руками тот. – Прицел сбит, я так и знал.

– Профессор! – позвал я. – Как вы?

– О-хо… – простонал тот. И снова схватился за голову.

– У вас есть чем обработать рану? – спросил я совят. Трое сразу же полезли в рюкзаки и поясные сумки.

А какой-то инициативный паренек запустил руку под полы профессорского пальто. Тест дал отрицательный результат.

– Он – железноголовый! – сказал, точно сплюнул, мальчишка и вытер руку о штанину.

– Ой, это плохо, – раздался девичий голос. И за ним последовал щелчок затвора винтовки.

– Бегом! Бинты, йод или что там у вас! – прикрикнул я. – И снежка еще принесите. Приложим к ране.

– Я живой? – прохныкал Брукс.

– Вполне, – ответил я. – Вам повезло. Вы меня видите? Слышите?

– Да, – ответил тот. – Как будто с похмелья.

Один из птенцов принес в ладонях снег, сжатый в тугой ком. Я приложил снежок к ране. Профессор заныл, не разжимая губ, закрыл глаза. Снежок потемнел, но кровотечение прекратилось быстро. Далее я вылил на рану полпузырька йода и соорудил повязку.

– А кто он, дядя дух? – спросил Ральф, вглядываясь в покрытое потеками крови и йода лицо профессора.

– Он? – я помог Бруксу сесть. – Он учитель. Учит молодых железноголовых.

– Как убивать скилл, да? – уточнили самым невинным тоном. Будто ничему другому юных железноголовых учить было нельзя.

– Нет, конечно! – мой ответ заставил совят удивленно переглянуться. – Он изучает предметы Оставшихся и передает свои знания молодым людям.

– А-а… – протянула Ким. – Тогда он совсем бесполезный. Потому что только скиллы могут правильно обращаться с этими штуками. Железноголовые не могут, они не чувствуют.

– Дядя дух! – обратился ко мне Ральф. – А что, Великую Машину уже построили?

– Нет, – насторожился я. – С чего вы взяли?

– Ну, как, – принялся пояснять Ральф. – Вы ведь появились. Как может быть дух у Машины, если самой Машины еще нет?

– Я иду к Машине, – ответил я честно, потому что совят следовало принимать всерьез. – И мне надо увидеться с вашими взрослыми.

– Через перевал можно будет перейти только летом, – сообщила Ким.

– И у нас тут экзамен, – добавила желтоглазая милашка, вооруженная двустволкой. – Если мы провалим экзамен, нас изгонят из деревни.

– Почему? – спросил я.

– Потому что так нам сказали, – ответили мне.

– Послушайте, – я развел руками. – Я не собирался быть помехой вашим испытаниям. И мы с моим спутником уйдем, как только он сможет встать на ноги. Чем вы будете заниматься дальше – это ваше дело. Но я уверен, что винтолеты пожалуют сюда, не дожидаясь, пока настанет лето. Я это знаю точно, и не спрашивайте – почему.

– Потому что поезд взорвался? – переспросили меня.

– А я видела, как облачник подзорвал паровоз, – подергав меня за рукав, прихвастнула желтоглазая.

– Железноголовые захотят проверить, что стало с поездом? – предположила Ким. Я решил, что она – старшая в этой группе.

– Непременно, – зловещим тоном пообещал я.

– Ну и что! – Ральф принялся натягивать тетиву арбалета. – Нас много, и все мы умеем драться.

– Не сомневаюсь, – дипломатично заверил я. – Вы сами решите, что и как нужно делать. Я лишь говорю, что заберу профессора и уйду своей дорогой. Где, вы говорите, находится ваша деревня?

– На нижнем плато, с южной стороны, – сообщила Ким. – Только вы туда не попадете, потому что надо ждать, когда настанет лето. И учитель ваш тем более не сможет пройти перевал. Он даже на склон не поднимется.

Мы посмотрели на Брукса. Тот виновато улыбнулся.

– Мне б прилечь. А, ребятки?

Я осмотрелся. Возле дальней стены эллинга громоздилась куча брошенных друг на друга рюкзаков, свернутых валиками спальников и одеял. По просторной пещере эллинга гуляли сквозняки. Через щель в приоткрытых воротах задувало хлопья снега, но они сразу же таяли. Из обнесенного бетонным бордюром провала поднимался теплый воздух.

– Давно вы здесь?

– С первых часов зимы, – ответил Ральф, шмыгнув носом. – А потом снег пошел, и вы пришли.

Меня снова дернули за рукав.

– А здорово облачник подзорвал поезд! – сверкая янтарными глазами, проговорила обладательница двустволки. – Ты видел, дядя дух?

– Видел…

– А из-за вас нам точно засчитают это испытание?

Кажется, разговор пошел по замкнутому кругу.

– Ким! – позвал я предводительницу отряда. – Если я оставлю своего спутника с вами? Это возможно?

– Нет, – отрезала девчонка. – А если и в самом деле прилетят винтолеты? Нам же придется очень быстро убегать и прятаться. А он не сможет. Извини, дядя дух.

– Значит, мы уйдем… – я повернулся к Бруксу, невольно думая о том, что если бы стрела Ральфа прошла чуть ниже, то у всех нас было бы на одну проблему меньше. А у Брукса не было бы проблем вообще. – Слышали, профессор?! Пять минут вам на то, чтобы прийти в себя. Кстати, что там?

Я подошел к провалу, заглянул за ограждение. Горловина была затянута колышущимся, будто студень, туманом. Луч фонаря уперся в непроглядную взвесь. Из провала тянуло тяжелым болотным духом.

– Железноголовые выкопали отсюда большую штуку Оставшихся, – пояснила Ким. – Распилили ее на части и увезли на поезде. Потом железноголовые ушли, а в яме теперь живет огнежорка. Чувствуешь тепло?

Вспомнилась клятва, которую я как-то дал Борову: «Клянусь духами Мороси: Облачником, Стыдливцем и Огнежоркой…» Облачников я видел не один раз, от стыдливца едва унес ноги. Остальная часть зоопарка явно тоже не была мифом.

Не удивительно, если даже я прописался в местном пантеоне.

Дух Машины…

Жаль, на Земле посмеяться по этому поводу будет не с кем. Разве только с Ником Брагинским, оперативный псевдоним Мрак, но у главного призрака чувство юмора практически атрофировано.

Туман в горловине то поднимался, то опадал, вызывая не очень приятные ассоциации с дыханием большого существа. Иногда луч фонаря как будто отражался от серебристой взвеси. А может, свет шел из провала.

– Я никогда не видел огнежорок. Они опасны?

– Не-а, – Ральф перегнулся через ограждение и плюнул в провал. Белый комок канул в тумане. Через секунду внизу зашипело, словно влага попала на раскаленную поверхность. – Только надо знать, как с ними обращаться. Огнежорки глупые и медлительные. Но от них много тепла. Видите, можно даже не разводить костер.

Меня подергали за рукав. Желтоглазой снова хотелось чем-то поделиться.

– Когда мы вырастем, то будем жить там, где много огнежорок, – сообщила она.

Когда вы вырастете, – подумал я, – то, в лучшем случае, будете строить очередную Великую Машину для Ревнителей Ктулбы. В худшем – вам найдут применение Суперы. Быть может, скрыться в краях, где «много огнежорок», – не такое уж и плохое решение. Знать бы только, где эти края находятся.

– Все мы будем жить там, где много огнежорок, – пробормотал я без всякого умысла.

Совята переглянулись.

– Да, дядя дух, – согласилась Ким. – Потому что дождь не может идти вечно.

Я невольно вздрогнул. Вспомнилось жилище слуги Дэна Крогиуса – старого, чокнутого Боцмана. И надпись над дверью, нацарапанная на штукатурке рукой Тени: «Дождь не может идти вечно».

Сказанная на языке аборигенов, эта фраза обрела новый смысл.

Дождь – не единственный мир, в котором может пройти твоя жизнь. Если ты захочешь, то дорога уведет за хмурые тучи. Туда, где сияют звезды и луны, где висит багровый серп Жнеца, и еще дальше.

Испытания зимой и кровью – не просто посвящение во взрослые, вроде ловли детеныша стреножника, это подготовка к жизни у иных звезд, на других планетах. Я сам когда-то проходил подобную практику вне Вертикалов, в старых кварталах Генезии. Маленькие скиллы – это поколение будущих колонистов и первопроходцев. Недаром у них с собой такая сложная экипировка.

Что же касается огнежорок…

Сверчки наследили на всех землеподобных мирах окрестностей. Если огнежорка – такой же автономный биомеханизм, как и облачник, то вполне вероятно, что где-то может отыскаться планета, на которой огнежорки обитают во множестве.

Следуя этой логике, стыдливец – ужас лесных земель – такой же продукт биоинженерных работ Сверчков. Страшно даже представить, для каких целей его понадобилось создавать повелителям Космоса.

Впрочем, все это догадки. Я смогу их подтвердить или опровергнуть, лишь добравшись до Лесогорья.

– Чем же питается огнежорка? – спросил я у шмыгающего носом Ральфа.

Мальчишка пожал худыми плечами.

– Она в землю всегда зарывается. Ну, может, червями?

Неожиданно подал голос профессор. Я уже и не рассчитывал на то, что от него может быть в ближайшее время прок.

– Огнежорка обыкновенная, – проговорил он, едва шевеля бледными губами, – поглощает энергию полураспада радиоактивных элементов.

Я вспомнил слоеный пирог геологических пластов, который увидел в береговых обрывах Беспутной в первый день своего пребывания на Дожде. Как же давно это было… Меня тогда удивил и впечатлил слой метровой ширины, состоящий из мертвых нанитов. В тех высокотехнологических отложениях действительно могли содержаться тяжелые элементы, которые со времен Сверчков еще не успели распасться.

– Ясно, профессор, – отозвался я. – Тогда полагаю, что огнежорку можно назвать живым существом весьма условно.

– Почему же? – возразил Брукс. – Извините, я не в состоянии спорить… Я не специалист в этом вопросе, но на Дожде многие виды живут так…

– Конечно, – согласился я. Действительно, на Дожде полным-полно биоинженерных конструкций Сверчков. Для аборигенов они нечто само собой разумеющееся.

– Растения! – со стоном проговорил Брукс. – Они ведь живут за счет солнечного света. Вы ведь не сомневаетесь в том, что деревья – живые? Или в вашем мире нет растений?

Совята удивленно посмотрели на меня. А ведь Брукс почти угадал. В Генезии растения можно увидеть только в оранжереях. Или в цветочных горшках на подоконниках. Остались, правда, тайга и амазонские леса, но там все давно мутировало, и уже непонятно, к какому биологическому царству отнести местные формы жизни. Тем более что в эти гиблые края никто носа не сует.

– Все-все, профессор, – я поднял руки. – Успокойтесь!

Брукс замолчал, задергал губами, обхватил виски ладонями. А я вдруг вспомнил.

– Друзья мои! – обратился я к совятам. – А нет ли здесь поблизости Оставшихся и жертвенного камня?

Желтоглазая дернула за рукав Ким.

– А теперь он говорит, как лесной человек… – заметила она недоуменно.

– Ну, он ведь дух, Урсула, – ответила Ким. – Он может говорить, как ему захочется.

Склонность к мифотворчеству у аборигенов Дождя была в крови. Живя в удивительном и практически непознанном мире, они на ходу придумывали объяснения тому, чего не понимали. Почему-то вспомнились Боров и Мира; они решили, будто я – беглый чернознаменник, и с ходу поверили в это. Интересно, живы ли они еще? Или растащили их косточки по сырым лесам вечно голодные шерстни?

– Скиллы называют жертвенные камни Дланями Оставшихся. Длань может дать то, что ты попросишь, а может отнять жизнь. На все – воля Оставшихся.

– Где же мне отыскать эти Длани? – спросил я совят.

Ральф хмыкнул, почесал давно не мытую голову.

– Мили две на юг, но вы можете не найти. Там много камней и скал. Была тропинка, но ее замело снегом, – он робко поглядел на меня. – Но если вы возьмете меня с собой, дядя дух, то я покажу вам это место.

Мне хватало обузы в виде раненого профессора. Позволить усесться себе на шею и мальчишке с арбалетом? Еще чего…

Но неожиданно для себя самого я согласился:

– Добро. Проведешь до Дланей и вернешься к остальным.

Ральф шмыгнул носом, сверкнул глазами и высокопарно сказал:

– Я буду вашими глазами на затылке!

Профессор глядел на нас с кислой усмешкой. Всем своим видом он показывал, что силы его иссякли и он готов отправиться на свидание с Ктулбой.

– Не смотрите жалобно, – сказал я ему. – Ваша рана не такая уж и серьезная. Две мили одолеете. А если есть возражения, то я оставлю вас этим юным скиллам на растерзание. Кажется, у них с вами, железноголовыми, свои счеты.

Брукс горестно вздохнул.

– Нашли кем пугать, господин Айрус. Детьми…

Я не стал отвечать на эту реплику, а обратился к Ким:

– В таком случае мы уйдем сейчас же. Не забудьте о моем предупреждении. Винтолеты будут здесь, как только погода позволит им подняться в воздух.

Ким кивнула, нахмурившись.

– Мы перенесем лагерь в другое место. Не очень, честно говоря, хочется это делать. Возле огнежорки было тепло.

– Да! – спохватился я. – Мне нужен кусок хлеба или сухарь. Можете выделить из своих припасов?

Желтоглазая Урсула в сию же секунду принесла черствую лепешку. Я поблагодарил, разломил лепешку пополам и сунул в карман пиджака.

– Этого вам не хватит на то, чтобы перейти горы! – округлила глаза Ким.

– Не волнуйся, дорогуша, – улыбнулся я. – Дядя дух что-нибудь придумает. Подстрелит стрекуна.

Метель прекратилась. Кругом было белым-бело, но кое-где снег успел посереть; дул сырой, пронизывающий ветер. С крыш текло, капель звенела, как весной. Над крышами брошенных построек бурлила хмарь, рисунок туч менялся, словно узоры в калейдоскопе. Со стороны низины доносился вой шерстней. Чадили обломки Южного экспресса. Изуродованный взрывом локомотив все так же стоял на рельсах.

Брукс огляделся и зябко поежился. Бедолага привык сидеть в ненастье в своем кабинете возле камина, кутаясь в плед и попивая местный виски. Наверное, мысленно он проклинал и меня, пришельца, свалившегося на голову с враждебной Земли, и магистрат Ревнителей Ктулбы, поручивший ему сопровождать беспокойного гостя.

А вот Ральф был в своей тарелке. Он забросил арбалет за спину, натянул капюшон, подбитый шерстью крохоборки, с шумом принюхался к ночному воздуху. Не знаю, что был способен унюхать маленький скилл, но я не чувствовал ничего, кроме запаха гари, который исходил от Южного экспресса, и всепоглощающей сырости.

– Вперед, – бросил я, и мы потащились мимо пакгаузов в сторону гор.

Под нашими ногами жалобно всхлипывал мокрый снег.

Глава 18

Куда еще заведут твои следы, Тень?..

Ральф вел нас по одному ему знакомым приметам. Я вынужден был согласиться, что без этого сметливого совенка мы с профессором быстро бы заблудились. Тем более что Брукс еле волочил ноги. Метель то утихала, то начиналась снова. Сырой снег облепил нас с ног до головы, творожистой массой сползал по щекам. Только юного скилла непогода словно не касалась. Он шел легкой, пружинящей походкой; он перескакивал с камня на камень, а когда видел, что мы едва плетемся, возвращался, чтобы подставить крепенькое плечо и помочь мне тащить профессора.

Наконец Ральф сказал:

– Пришли!

Я завертел головой. Никаких Дланей я не видел.

– Да вот же они!

Совенок показал на два неприметных среди других камней столбообразных валуна, похожих на причальные кнехты. Хоть сейчас швартуй к ним «Рассвет».

Я помог профессору опуститься на ближайший камень, а сам приготовился к ритуалу. Попросту говоря, смахнул снег с одного из «алтарей». В розовато-желтом камне обнаружилось знакомое углубление. Я достал из кармана кусок лепешки. Раскрошил над углублением. Несколько минут ничего не происходило. Неужели пустышка? Тогда раненого профессора придется бросить. Оставить юным скиллам. Вряд ли они его растерзают, не звереныши. Другой вопрос, сможет ли он дождаться помощи от своих? Рана пустяковая, но не думаю, что стрела была стерильной. Может загноиться…

И словно в ответ на мои мысли над жертвенным камнем вспучилась черная поросль.

Крошки исчезли мгновенно. Голодные наниты утилизировали доступную органику. Осталось убедиться в их целительских свойствах. Вдруг вместо того чтобы заживить раны, они сожрут самого пострадавшего? Благо на мне хватало свежих царапин, чтобы испытать Молчаливых. Я протянул над столбиком нанитов ладонь, на которой алела недавно полученная ссадина. Нанороботы оживились. Черный столбик отрастил щупальца, охватил ими мою ладонь, но не остановился, а потянулся выше, вдоль предплечья к плечу, а оттуда к голове. Ведь там тоже была ранка. Наниты были почти неощутимы. Так – легкое жжение и зуд…

И бормотание. Молчаливые заговорили.

Мое сознание затуманилось, зрение потеряло четкость. Стало мерещиться, что вокруг – жаркий день. Слепой дождь сеется на ярко-зеленые заросли, посреди которых возвышается громадная пирамида, не имеющая четких очертаний. Она словно окутана знойным дрожащим воздухом. У подножия пирамиды какая-то возня. Строительные леса. Стрелы лебедок. Грузовые дирижабли. И всюду – на лесах, у лебедок, в кабинах дирижаблей – скиллы. Поодаль от пирамиды – длинные одноэтажные строения. Бараки. Рядом с ними тоже скиллы. Они не выглядят несчастными или измученными. Они деловиты, сосредоточенны. Никто не бродит нога за ногу, все бегают. Никто не ходит с пустыми руками, у всех они заняты. Внутри одного из бараков кульманы. Белые полотнища ватмана. Серая паутина чертежей. У кульманов тоже скиллы. Рядом обитые жестью столы. На столах артефакты. Скиллы соединяют их в причудливые узлы, а то и в целые агрегаты. В другом бараке – школа. Вполне обыкновенная для Дождя. Грифельная доска. Парты. За партами – юные скиллы. Внимательно слушают учителя, старательно, высунув язык, записывают. Ни один не вертит попусту головой, не дергает за косички девчонок, не пялится в окошко. А за бараками, в глубине джунглей, – казармы. Колючая проволока, вышки, бронетранспортеры, мокрые полотнища черных знамен. В казармах и на вышках – люди…

Видение длилось секунд тридцать. Вдруг Молчаливые смолкли, отпрянули от меня, втянулись в жертвенник. Я обалдело потряс головой, все еще не веря, что вокруг по-прежнему ночь, посмотрел на ладонь. От ссадины не осталось и следа. Ощупал голову – цела. Лесные дикари не лгали и не приукрашивали действительность. Наниты Сверчков и в самом деле исцеляли, утилизируя омертвевшую плоть и ускоряя регенерацию клеток. Любопытно, какова была функция нанороботов в глобальном функционировании биотехнической сферы Дождя? Может быть, они поддерживали экологическое равновесие? Пожирали все отжившее и восстанавливали то, что оставалось жизнеспособным?

Впрочем, это праздное любопытство. Особенно в моем нынешнем положении. Пора браться за профессора.

Брукс сидел на холодном валуне, понурив перебинтованную голову. Снег покрывал его плечи и шляпу, отчего профессор выглядел неживым. Я отряхнул снег, приподнял Брукса за подбородок, заглянул в тусклые глаза.

– Вставайте, профессор! – сказал я. – Пора подлечить вам голову. Мою уже подлечили…

Он недоуменно уставился на меня, спросил:

– Что значит «подлечить»? Каким образом?

– При помощи ваших излюбленных артефактов.

– Не понимаю…

Я взъярился.

– А ничего и не нужно понимать, профессор! Делайте, что я вам скажу, и доживете до второго пришествия Ктулбы!

Брукс покачал головой.

– Не кощунствуйте, сударь, – пробормотал он. – Тем более в присутствии этого юного…

Я не дал ему договорить. Время дискуссий прошло.

Метель прекратилась. Небо быстро очищалось от туч. Луна Снег заливала окрестности призрачным сиянием. С минуты на минуту должны были показаться винтолеты. Я сгреб профессора под мышки, поставил на подгибающиеся ноги и повел к жертвеннику. Брукс не сопротивлялся, будто и впрямь был овцой, влекомой на заклание. Я же чувствовал себя жрецом, исполняющим жестокий, но необходимый ритуал.

Для того чтобы дать возможность нанитам поработать над профессором, я содрал с него шляпу и бинты. Рана снова начала кровоточить. Далее я поставил Брукса на колени и наклонил его голову к «алтарю». Профессор замычал, попытался вырваться, но я держал крепко. Молчаливые облепили его голову и мою руку. Брукс задергался еще сильнее.

– Терпите, магистр, – увещевал его я. – Можете считать, что сам Ктулба снизошел на вас…

…Блестящей в сиянии Снега шкуркой наниты сползли с профессорской головы, и больше ничего не нарушало мертвенного покоя камня. Я отпустил Брукса. Он медленно выпрямился, воззрился на меня безумными глазами. Осторожно пощупал макушку.

– Жнец! Не больно… И… – Он посмотрел на пальцы, которыми только что прикасался к несуществующей более ране. – И крови нет.

– Это все наниты, профессор, – сказал я. – Иными словами – микроскопические механизмы, созданные, если хотите, вашим Ктулбой как раз с целью заживлять поврежденное и устранять безнадежно мертвое.

– Но ведь это же сродни чуду! – воскликнул Брукс. – Вы не находите, господин Айрус?

– Пожалуй, – согласился я. – Один мудрец в моем мире как-то заметил, что на определенном уровне технология неотличима от волшебства.

– Замечательно сказано! – воодушевился профессор. – Увы, человеческая технология на Дожде еще очень далека от волшебной.

– Зато у вас полно нечеловеческой, – подхватил я. – И самое главное ее достижение, я имею в виду Великую Машину, мне еще не довелось увидеть. Если мы и дальше будем предаваться философии на такой холодрыге, то и не доведется…

Я осекся. В чистом, холодном воздухе явственно послышался звенящий гул. Винтолеты возвращались. Я поискал взглядом совенка. Мальчишка, нахохлившись, прислушивался к гулу винтов, держа арбалет на изготовку.

– Ты беги к своим, Ральф, – сказал я ему. – Спасибо тебе. Теперь мы сами…

– А мне зачтется, дядя дух, что я помог вам? – поинтересовался практичный совенок.

– Обязательно! – уверил его я. – Экзаменаторы будут просто в восторге от твоего поступка, парень!

Он деловито кивнул, сделал нам с профессором ручкой и радостно поскакал к пакгаузам, крыши которых смутно чернели внизу.

Хищный силуэт появился в прозрачном ночном воздухе, шаря щупальцами прожекторов по камням. Винтолет был один. Он шел низко, взметая лопастями снежные вихри. Гул становился все громче.

– Что вы намерены делать? – прокричал Брукс.

– Увидите! Главное – не вмешивайтесь! Повторяйте за мной!

Я принялся подпрыгивать на месте, размахивая руками. Профессор нехотя последовал моему примеру.

Разумеется, не было никакой гарантии, что вояки не шарахнут по нам из пулеметов. И если у меня был шанс увернуться от пули, то у Брукса – ни малейшего, но гораздо глупее было бы пытаться скрыться. Я рассчитывал, что армейские захотят захватить меня и профессора живыми. Это уже наученные жизнью чернознаменники залили бы все здесь напалмом, не пожалев даже магистра, а вояки Страны-под-Солнцем еще не сталкивались с призраками в ближнем бою.

Расчет мой оправдался. Винтолет прошел над нами, ослепил прожекторами, умчался к горам, развернулся, снова ослепил и начал снижаться. Он завис в нескольких метрах от неровной поверхности каменистого плато. Сдвинулась широкая дверь десантного отсека, и оттуда начали выпрыгивать солдаты в плащ-палатках и всенепременных массивных касках. Железноголовые…

Я поднял руки. Профессор – тоже. Нас мгновенно окружили дюжие молодчики. Меня обыскали, отняли автомат и «оборотень» – как будто я и без них не обойдусь, – пинком направили к винтолету. А мне только того и надо было.

К Бруксу отнеслись куда снисходительнее. Его даже обыскивать не стали. Взяли под локоток и повели. Меня – следом. У самого винтолета я сделал вид, что поскользнулся. Да так неловко, что сшиб несчастного профессора с ног. Солдаты бросились на меня: почувствовали, гады, – что-то здесь нечисто. Да только ничто им уже не могло помочь.

Я ускорился. Темные фигуры бойцов застыли в самых причудливых позах. Я отнял у одного из них автомат и хладнокровно расстрелял всех, кто носил каски. Меня заботили только две вещи: как не зацепить Брукса и как самому ненароком не обогнать пулю. Когда я вернулся в нормальное время, у винтолета, все еще висящего в воздухе на натужно ревущих лопастях, не осталось ни одного уцелевшего солдата. Я подхватил профессора, едва ли успевшего уразуметь суть происходящего, забросил его в отсек, запрыгнул сам. Бортстрелки встретили меня изумленными взглядами. К счастью, взгляды убивать не могли, а вот мой симбионт – мог. Покончив в две секунды с бортстрелками, я кинулся в кабину пилотов.

Они дружно оглянулись на меня. В глазах – непонимание и гнев. Командир сдвинул наушники, чтобы услышать, что я скажу.

– Через перевал! – скомандовал я. – Живо! Ориентир – Целеста!

Пилоты оказались ребятами понятливыми. Командир кивнул второму. Винтолет пошел вверх. Я наклонился к командирскому уху и распорядился:

– В эфир не выходить. Будете плохо себя вести, погибнете вместе с нами.

Командир опять кивнул. Набирая высоту, винтолет нацелился в седловину между двумя вершинами. Мой путь на Юг продолжался.

Похоже, пилоты хорошо знали этот маршрут. Иначе нам было не уцелеть. Ночь. Иззубренные вершины. Темные провалы пропастей, в которые то и дело срывались снежные лавины, потревоженные громовым эхом. Но винтолет уверенно обходил скалистые пики, лавировал в ущельях, реял над долинами.

В кабине трясло неимоверно. Сесть было не на что, одной рукой я цеплялся за спинку командирского ложемента, а другой придерживал автомат, чтобы не лупил по ребрам. Время шло. Меня стало укачивать. Глаза слипались. Гул винтов навевал воспоминания о ночной Генезии… Переполненный бар… Бешеная музыка… Мечущиеся по лицам танцующих лазерные прожекторы… Блестящие глаза немножко пьяной и счастливой Милен…

Винтолет тряхнуло сильнее обычного. Движки взвыли на пределе слышимости. Я едва не вывалился из кабины в десантный отсек. Все-таки задремал… Винтолет лег в разворот, потом выпрямился и снова – набок. Как будто уходил от самонаводящихся ракет. Только какие ракеты в этой космической глухомани?..

– Да что за…

Командир повернулся ко мне, что-то сказал. «Облачник», прочитал я по губам. И «пулеметы».

Все понятно. Винтолет преследует облачник, а на пулеметах никого. Поубивал я всех пулеметчиков. Придется самому…

Я знаками показал командиру, что беру облачника на себя. Винтолетчик кивнул. Волей-неволей нам пришлось стать одной командой.

В десантном отсеке я встретился взглядом с профессором. Брукс цеплялся за ременные петли, прикрепленные к борту; его укачало до зелени на лице. Я подмигнул магистру и прошел в хвостовой отсек. В нем и размещались пулеметные турели, прикрытые плексигласовыми полусферами. Я выглянул в правую полусферу. Ничего, кроме звезд и смутной громады горной цепи в отдалении, я не разглядел. Бросился в левую. Облачник был тут как тут. Его тускло отблескивающая мантия заслонила небо. Никогда я еще не видел эту исполинскую гадину так близко.

Я оглядел казенник пулемета. Слава Ктулбе, лента была заряжена. Некстати вспомнилось, что точно такими лентами любил украшать свой посох Дед. Понятно, откуда в его деревне взялся пулемет. Сняли со сбитого винтолета…

Опустив зад в полукруглое металлическое в дырках сиденье, я взялся за гашетку. К грохоту винтов добавился грохот пулемета. Оказалось, лента была заряжена трассирующими. Огненный пунктир протянулся к облачнику. Полетели желеобразные комки, но они были крохотными по сравнению с исполинской тушей летающей медузы. Я давил на гашетку, всаживая пулю за пулей в одно и то же место. Особого впечатления на облачника мои усилия не производили. Он даже приблизился. Тогда я перенес огонь вдоль мантии, надеясь зацепить что-нибудь жизненно важное, хотя одному Ктулбе известно, где у этой твари жизненно важные органы. Может, у нее их и нет вовсе…

Винтолет встряхнуло так, что пулеметная гашетка выскользнула из моих потных ладоней. Я было вновь взялся за нее, но плексиглас вдруг лопнул, и студнеобразный поршень вдавил пулемет внутрь отсека. Облачник вплотную сблизился с винтолетом. Я кинулся обратно в десантный отсек. Увидел белые от ужаса глаза профессора и только в это мгновение сообразил, что больше не слышно гула винтов. Фюзеляж винтокрылой машины накренился. Кабина пилотов оказалась наверху. Цепляясь за ременные петли, я по-обезьяньи полез туда. В лицо мне хлестал холодный воздух пополам с невыносимой вонью. Я вцепился в спинку командирского ложемента, подтянулся и увидел, что фонарь кабины смят, будто яичная скорлупа, и пуст. Привязные ремни и кабели наушников были оборваны. Облачник забрал экипаж.

Неожиданно стало легко. Я узнал эту легкость, хотя никогда не бывал в открытом Космосе. Она означала свободное падение. Воздушная медуза удовлетворилась добычей и бросила изуродованную машину. В моем распоряжении были считаные секунды. Я оттолкнулся от спинки ложемента, перегруппировался и перешел в ускорение. Сдвижная дверь десантного отсека оказалась открыта, за ней на фоне багровеющего неба маячили кроны деревьев. Я схватил за шиворот Брукса, который невесомой лягушкой раскорячился посреди отсека, и вынесся наружу. Короткий полет, жесткий удар о древесный ствол, треск ломающихся под двойной тяжестью сучьев, хруст суставов и…

Пришел в себя я уже на земле. И первое, что увидел, были круглые совиные глаза, обрамленные серым пухом. Скилл наклонился надо мной, в руке его был факел. Черная ночь сменилась красной, но светлее от этого не стало, а пламя факела лишь сгущало темноту.

– Кро ато, – произнес скилл с вопросительной, как мне показалось, интонацией.

– Меня зовут Странным, – прошептал я и добавил по наитию: – Я ищу знахарку Тину…

Не знаю, почему именно свою нечаянную жену я вспомнил в этот момент. Мог бы сказать, например: «Я друг Хтора». Видимо, все-таки здорово приложился о дерево. Голова кружилась. Мутило. Опираясь на жилистую руку скилла, я поднялся, сделал несколько шагов. Похоже, легкое сотрясение мозга, но ноги держат, слава Ктулбе…

– Кто ты такой и почему тебя зовут, как лесного дикаря? – спросил скилл.

Ага, пошел допрос…

– Я не дикарь, хотя прожил среди лесных людей какое-то время. Там и встретил Тину. Она стала моей женой…

Произнося это, я следил за реакцией скилла, который, видимо, был главным в этом отряде, но скилл остался невозмутимым.

– Ты железноголовый? – осведомился он.

– Нет.

На это скилл только кивнул и словно потерял интерес к моей персоне. Он присел на корточки, принялся разглядывать лежащего в груде опавшей листвы профессора.

Бруксу повезло меньше, чем мне: он сломал ногу. Профессор тихо стонал. Скилл что-то быстро сказал на своем наречии. Молодые охотники принесли ему несколько крупных щепок и кожаные ремешки. Скилл, который, видимо, был знахарем, быстро и ловко вправил сломанную профессорскую ногу и зафиксировал ее. Брукс постанывал, но не открывал глаз. Он впал в полубеспамятство. Вконец измотали беднягу все эти передряги. Не удивительно, даже меня укатали местные горки. Хотя горки только начинались. В прямом и переносном смысле.

Ледяные вершины и заснеженные пропасти остались далеко на севере. А здесь было Лесогорье – цепочка холмов, заросших лесом, распадки между ними, скрытые сейчас багровым туманом.

Скиллы посовещались и принялись делать носилки. Жерди из гибких, но прочных ветвей путникового дерева, плащ-палатка – и вот профессор уже воспарил над землей, слегка раскачиваясь. А иногда – и не слегка. В зависимости от рельефа местности. Я брел рядом, опираясь на подобранную жердину. Брукс то приходил в себя, то снова терял сознание.

Наша поневоле торжественная процессия двигалась вдоль не слишком широкой горной тропы, то взбирающейся на кручи, то сбегающей в распадки. Охотники, свободные от ноши, иногда бросались в чащу и возвращались с добычей – с мелкими, похожими на бредовые видения артефактами. Время от времени охотники ускорялись. Я думаю, это получалось у них само собой и не требовало особого проявления воли. Что-то вроде рефлекса. Из нормального времени они вываливались всего на секунду-две, не больше. Из-за этого их движения казались необычайно плавными, как будто размытыми.

Глядя на них, я прозревал будущее. Не жалкая кучка призраков покорит Вселенную, а тысячи и тысячи скилл. Сейчас они запросто переходят в ускорение, а завтра точно так же, на раз плюнуть, станут преодолевать межзвездные расстояния. И никакая Великая Машина им не понадобится. Им вообще не нужны будут никакие технологические костыли. Юные скиллы, те, которые сейчас сидят за партами или с арбалетами в руках проходят школу выживания, покорят великое множество миров. Они придут в них с пустыми руками, но этими самыми руками превратят чужие миры в родной дом. Как превратили в него гористые чащобы Лесогорья.

Ну что ж, прекрасно. А мы придем сюда и сделаем Дождь своим домом. Нам, задыхающимся в смрадных ущельях Генезии, выбирать не приходится. Пусть скиллы нагишом ныряют в джунгли других планет. В конце концов, они потомки Сверчков и заслуживают того, чтобы унаследовать Галактику. С нас, землян, хватит для начала и системы Восемнадцатой Скорпиона…

Размышляя таким образом, я еще не подозревал, что уже принял решение. Оно медленно созревало во мне, возможно, с самых первых моих шагов по болотистым хлябям Дождя, и теперь оставалось лишь выполнить его…

Внезапно идущий впереди охотник поднял когтистую руку. Все замерли, прислушиваясь, – в совиных глазах застыла тревога.

– Что случилось? – спросил я у одного из носильщиков.

– Горный стыдливец, – сказал скилл. – Затаился на тропе.

– Хочет отнять раненого, – добавил второй.

– Дайте мне оружие! – потребовал я, отшвыривая свой посох.

Ни с кем не советуясь, ни у кого не спрашивая разрешения, молодой охотник, который шел в арьергарде, протянул мне карабин.

Похоже, законы лесных дикарей в племени скилл не действовали. Лесогорцы не собирались отдавать стыдливцу раненого. Это мне по душе. Я тоже не собирался повторять то, что сделал когда-то с Седобородым. Спасибо Борову, теперь я знал, как убить стыдливца.

Я проверил заряд, перехватил карабин поудобнее и двинулся вверх по тропе.

– Что ты задумал, Странный? – осведомился знахарь.

– Собираюсь убить стыдливца, – отозвался я.

Знахарь кивнул. Жестом подозвал четырех охотников – самых крепких, сказал:

– Пойдете с ним.

Охотники как один уставились на меня немигающими круглыми глазами. Они ждали приказа. Моего приказа.

– Двигаетесь быстро, насколько можете! – сказал я. – Окружайте стыдливца, но не останавливайтесь. Ходите по кругу, чтобы сбить его с толку. Берегитесь желудочного сока. Остальное я сделаю сам. А если попадусь, кто-нибудь из вас должен повторить то, что попытаюсь сделать я.

Охотники синхронно кивнули. Понятливые ребята.

– Вперед! – сказал я и перешел в ускорение.

Стыдливец вовсе не затаился. Он нагло торчал посреди тропы, похожий на гигантского краба, опоясанного по закраинам округлого панциря люминесцентными глазками. Каждый глазок – на отдельном стебельке. Даже в ускорении было видно, что гигант то и дело в нетерпении переступает голенастыми, заостренными, как пилы богомола, конечностями. В утоптанной земле чернели глубокие борозды. Мучительно медленно, хотя на самом деле – стремительно, стыдливец выпростал красноватую влажно поблескивающую трубку. Инжектор желудочного сока. Сейчас тварь начнет плеваться им направо и налево, чтобы достать невидимого противника.

Скиллы-охотники хорошо играли свою роль. В полном молчании они хороводили вокруг свирепого хищника, дразня его своим запахом. Факелы в их руках сливались в сплошное огненное кольцо. Стыдливец топтался на месте, плевался секретом, но раз за разом промахивался. Привык, гадина, убивать малоподвижные жертвы. Думаю, священный ужас, который стыдливец внушал аборигенам, был для него главным охотничьим навыком. По крайней мере, когда дело касалось охоты на человека. Даже странно, как эта не слишком сообразительная тварь могла обрести столь грозную славу…

Я вспомнил наставления Борова. Вернулся в нормальное время. Стыдливец мгновенно кинулся на меня, но это ему не помогло.

Выстрел.

Брызнули осколки хитина, покрывающего правую переднюю лапу. Конечность подломилась. Стыдливец не успел перестроиться, потерял равновесие, накренился. Трубка бешено завращалась, разбрызгивая жгучую жидкость веером. Кого-то из охотников зацепило. Раздался крик, полный боли.

– Все назад! – заорал я. – Отходите!

Скиллы дружно прыснули по кустам. Двое успели подхватить обожженного. Я смог полностью сосредоточиться на стыдливце. Пытаясь выпрямиться, он раздвинул свой складной панцирь, обнажив розовые тяжи мышц. Я перевел карабин на стрельбу очередями. Вдавил спусковой крючок. Карабин затрясся, зарявкал. Из-под панциря стыдливца полетели кровавые ошметки. Гигант рванулся в сторону. Попытался вновь сомкнуть панцирь, но что-то уже разладилось в этом идеальном механизме для убийства. Стыдливец заскреб лапами, силясь выпрямиться. Выпростал длинную иззубренную конечность, от одного вида которой у меня по спине мурашки забегали. Но и эта пила не помогла хищнику спастись. Карабин в моих руках рявкнул еще несколько раз. Ноги стыдливца подломились, и он рухнул в вонючую лужу собственного желудочного сока.

Я вернулся к отряду, опираясь на карабин, как на посох. Силы мои были на исходе. Никто ничего не сказал. И слава Ктулбе. Знахарь жестом приказал продолжать путь. Скиллы подняли носилки, и отряд двинулся по тропе.

В полном молчании мы миновали останки стыдливца, только шагу прибавили. И правильно сделали – не хватало на наши головы его сородичей, которые непременно появятся. Красная ночь была в самом разгаре. Вот-вот должен был начаться рассвет. Кровавая капля Восемнадцатой Скорпиона уже набухала на лезвии Серпа.

Неожиданно лес кончился. Тропа влилась в широкую торную дорогу. Она почти не петляла, спускаясь к подножию Лесогорья – обширному обрывистому плато, за которым туманной чашей выгибалось море. Плато было обжито. В красном сумраке я различал темные силуэты остроконечных башен с редкими огоньками на вершинах. Если бы не эти огоньки, башни можно было бы принять за термитники. Да вот только нет на Дожде термитов.

Завидев родные крыши, охотники заметно прибавили шагу. Поселение скилл ограждала стена – деревянный частокол, укрепленный валунами. Дорога упиралась в портал запертых ворот. Невидимые с дороги стражи зажгли прожекторы. Теперь они могли расстрелять нас, будто свору шерстней, застигнутую врасплох. В небе тяжко захлопало, словно мокрой тряпкой по спине; раздалось унылое бормотание. Крылатая тень, странно смешанная с человеческим силуэтом, промелькнула почти над самой головой. Я вскинул карабин – мне показалось, что это бредун, схвативший ребенка. Знахарь твердой рукой перехватил ствол.

– Это крыльщик! – буркнул он.

Как будто это слово что-то для меня значило. Но возражать я не стал: крыльщик так крыльщик.

Ворота отворились, и наш отряд начал втягиваться в пределы поселка. Несколько вооруженных скилл подошли к нам. Кто-то забрал мешки с добычей, кто-то перехватил рукоятки носилок.

– Раненых – к Тине! – велел знахарь.

К Тине?! Значит, она жива! Значит, она все-таки здесь!

Я кинулся к носильщикам.

– Возьмите меня!

Парни посмотрели на знахаря.

– Да, – сказал он. – Захватите его с собой. Это Странный. Он муж Тины.

Вот так просто? А вдруг я шпион чернознаменников? Или контрразведчик! По всем законам меня надобно посадить в карантин. И проверять долго и пристрастно. Но, похоже, у скилл – свои законы и своя логика. Может, с их точки зрения предстоящая встреча с Тиной – лучшая проверка для человека, который отказывался называться и дикарем, и железноголовым…

Все эти мысли вылетели у меня из головы, когда мы подошли к дому Тины – «термитнику» с четырьмя островерхими башенками, округлыми с наплывами стенами и с окнами, напоминающими немигающие глаза сов или – скилл…

У входа стояла женщина, закутанная в бесформенную хламиду. В красноватом сумраке ее глаза светились как угли, а пух, обрамляющий их, казался окрашенным охрой… или кровью…

– Тина! – окликнул я ее. – Это ведь ты? Знахарка из племени Деда!

– Странный… Откуда же ты взялся? – ровным голосом осведомилась она.

– А ты?.. Куда запропастилась ты?.. – спросил я, осознавая, что сейчас совсем не о том надо спрашивать. А лучше – вообще ничего не спрашивать, но я не мог удержаться. – Я думал, тебя увели отрубаи… или убили стыдливцы… – бормотал я, как помешанный или… как бредун. – Я так тосковал по тебе, Тина…

Она кивнула, принимая сказанное к сведению, и произнесла:

– Иди в дом, Странный! Мне нужно заняться ранеными. А потом я приду к тебе.

Глава 19

Неужели я все время шел по неверному следу, Тень?..

– Как тебя зовут на самом деле? – спросила Тина, немного неуклюже орудуя деревянным гребнем, от которого исходил пряный аромат. Было видно, что рукам знахарки привычнее другие инструменты и другая работа. Волосы – темно-русые, с серебром ранней седины – струились по сильным, но одновременно хрупким плечам. С зеркал уродливого с точки зрения землянина трюмо, выросшего на стене хижины, на меня глядело умиротворенное лицо скиллы.

– Это имеет какое-то значение? – пробубнил я, ворочаясь на смятой простыне. Нужно было встать и расправить ее, но двигаться отчаянно не хотелось. Хотелось валяться, глядя на освещенный утренним светом потолок, который был коричневым и морщинистым, как древесная кора. Хотелось смежить веки и проваливаться в дрему. Усталость и боль, которые довелось испытать на Дожде, неожиданно навалились на меня. Пригвоздили к ложу, как игла энтомолога – редкую букашку.

До встречи со старейшинами еще было время. Его можно потратить на то, чтобы привести себя в порядок, или на то, чтобы просто поваляться.

Немыслимая роскошь для призрака на задании – отдыхать, освободив на время голову от тяжелых мыслей. Поддерживать незатейливую беседу, отвечая короткими фразами.

Комнату пересекла гротескная тень. Это прошелся под окнами сторожевой стреножник. Загудел ветер, завибрировали, прогибаясь под его напором, оконные стекла. Стреножник стерег меня, я был под «домашним арестом». Тина тоже стерегла меня, но другим способом.

– Все, что связано с тобой, имеет значение, – пропела она и опустила гребень на полку. В ту же секунду зеркала задрожали, словно озерная гладь под дуновением ветра: это зашевелились образующие их наниты с зеркальными спинками. Искусственные микроорганизмы потекли в щели трюмо, прячась в полости стены до той поры, пока они снова не понадобятся хозяйке.

– Сайрус Эскобар, – ответил я, глядя, как по потолку ползет солнечный блик.

– А… – Тина осеклась, опустила глаза. – А что оно означает?

– Просто набор букв, смысла нет.

Но Тину уже перестала занимать тайна моего имени, которую я сам, к слову, не знал. Находясь среди своих, в обстановке, где все привычно, где живой дом подстраивается под твои желания, а покой стерегут демонстрирующие выучку и готовность служить лесные хищники, Тина перестала быть загадочной жрицей, отшельницей и травницей. Ее человеческие гены брали верх, и скилла превращалась в женщину, способную кокетничать и болтать без умолку.

– У нас много общего, – говорила она, грациозно расхаживая по нашей комнатушке; сарафан из тонкого льна отзывался вкрадчивым шорохом на ее движения. – Каждый из нас выполняет свою миссию. Мы оба проводим большую часть времени в чуждых нам землях.

Ты – координатор, Тина, – подумал я. Знахарка-повитуха, которая определяет среди новорожденных будущих скилл. Действительно, мы оба проникаем в ничего не подозревающее человеческое сообщество и используем его в своих целях. В целях, которые идут вразрез с его интересами.

– У нас на двоих – одна кровь, – говорила она. – Кровь Оставшихся. И хотя внешне ты похож на человека, но внутри – ты больше Оставшийся, чем любой из скилл.

– Наши пути пересеклись не просто так, – говорила она. – Ты – подарок древних богов для нашего народа и для Дождя. Завет предков скоро будет исполнен, и Великая Машина оживет.

– Дождь не может идти вечно, – говорила она. – Этот мир – тесная клетка для рожденных летать. Нашим предкам принадлежали звезды. И скоро мы, скиллы, откроем себе путь в иные миры.

Мне принадлежали лишь те звезды, координаты которых хранила Навигационная Карта Сверчков. Я не мог джантироваться ни на Марс, ни на Луну, ни даже из этой комнаты в соседнюю. Я – сродни древнему примитивному электротранспорту, который перемещался исключительно вдоль контактной линии.

Зачем? О каком новом пути для скилл мечтала Тина?

Ни одна машина Сверчков не могла вывести их из эволюционного тупика. Ни одна скилла не могла родить себе подобное существо. Стерильные, обреченные, без будущего. Намертво привязанные к лесным людям и железноголовым; намертво привязанные к Дождю.

Они усмиряли свой страх, задаваясь иллюзорными целями.

Объяснять что-то Тине, которая, оказывается, верила, мне не хотелось.

Завозился обвивший изголовье кровати тюльпан. Зашарил тонким щупальцем, выискивая своего симбионта.

Я протянул руку, тюльпан ухватился за запястье и через миг устроился на нем живым браслетом. Задрожал от удовольствия, отыскав вену. Тина с любопытством и легким беспокойством поглядела на симбионта, но ничего не сказала. Скиллы привыкли иметь дело с тем, что людям, не искушенным в наследии Сверчков, покажется в лучшем случае причудливым и загадочным. Ей хватало того, что я отсоединяю от себя тюльпан, отправляясь с ней в постель.

– Есть будешь? – спросила Тина, глядя, как я медленно и нехотя выбираюсь из-под тонкого шерстяного одеяла.

– Наверное, – улыбнулся я, и Тина усмехнулась в ответ, блеснув белоснежными, чуть заостренными зубами.

На завтрак были голени стрекунов в кисло-сладком соусе. Тина готовила отменно. Она сидела за столом напротив меня, водрузив на него локти и устроив подбородок на ладонях, и с явным удовольствием наблюдала, как я уплетаю ее снедь.

В моем понимании это была почти идиллия. Но такие, как я, не рождены для идиллий.

– Ты сильна не только в акушерстве, – заметил я.

– Пустяки, – не без кокетства отмахнулась Тина. – Главное – с какими травами тушить мясо… Волнуешься перед встречей со старейшинами?

– Нет, – признался я и отодвинул опустевшую тарелку. – Спасибо.

– Ты вообще когда-нибудь волнуешься?

– Да, – мне хотелось рассказать про чувства, которые я испытал, вернувшись после битвы с отрубаями и не обнаружив ее в хижине. Но я не умел говорить о таких вещах вслух. И не имел, наверное, права.

Тина кивнула.

– Я так и знала.

Старая брусчатка вела, петляя по склонам, вниз. Хижины скилл, разбросанные группками, отделялись друг от друга живописными нагромождениями скал или рощ свечных деревьев. На юге темнело серо-синее море. Свет Солнца смешивался со светом Бриарея, рождая на волнах блики цвета червленого золота. Вдалеке, распластавшись по линии горизонта, темнела громада острова Целеста.

Было не холодно и не жарко. Свежий ветер пах йодом и пряной листвой субтропических деревьев. Вершины скрывались под похожими на меховые шапки облаками; перевал терялся в тумане.

Два стреножника, которые патрулировали улицу в разных направлениях, склонили луковичные утолщения, венчавшие их, завидев нас с Тиной. Горные бредуны – крылатые пародии на людей – сидели на окрестных скалах плечом к плечу. Эти чешуйчатые демоны, как и стреножники, преданно служили скиллам. Вообще, на улицах поселения, кроме нас с Тиной, не было ни одного скилла или человека. Складывалось впечатление, будто обитатели покинули поселок и теперь здесь правят хищники Дождя. Отчасти так оно и было. Охотники охотились, строители строили, учителя учили, а совята – впитывали знания; каждый занимался своим делом. И только мы с Тиной выпадали из общей картины.

Детеныш стреножника, который был всего лишь на голову выше меня, заступил нам дорогу. Луковица тела раскрылась, наружу выпростались гладкие, люминесцирующие щупальца. Тина шагнула вперед; щупальца стреножника пошли волнами перед ее лицом. Люминесцентное свечение то гасло, то набирало силу. Я понял, что наблюдаю своеобразный акт коммуникации.

– Кро авус этнот! – громко проговорила Тина.

Щупальца втянулись в бледно-розовое, сочащееся бесцветной слизью устьице; луковица с влажным шелестом захлопнулась. Юный стреножник побежал прочь, цокая по брусчатке покрытыми хитином лапами.

– Что это было? – полюбопытствовал я.

– Оно сообщило, что старейшины нас ждут, – ответила скилла. – Прибавим шагу!

Но торопиться отчаянно не хотелось. Пока я дышал благодатной смесью горного, лесного и морского воздуха. На собрании старейшин мне опять предстоит ощутить гнилостный душок обмана. А как же иначе… Без моего любимого коктейля из вранья и предательства не обойдется. Не хотелось портить впечатления об этом райском местечке. И еще я не был уверен, что Тина будет на моей стороне. Скорее всего, сейчас утекали последние минуты, когда мы можем пройтись вот так – под руку, как пусть не официальные, но любящие друг друга супруги.

Дом старейшин располагался на отшибе. Вокруг него громоздились заросли кустарника, из которых торчали увитые местным плющом скалы и заостренные верхушки свечных деревьев. Арочные двери дома – пузатого термитника с глянцево блестящими боками и четырьмя башенками, расположенными симметрично, словно ножки стола, – были распахнуты. На крыльце стоял, облокотившись на перила, пожилой скилл и курил трубку. Волосы вокруг глаз этого скилла росли настолько густо, что я усомнился, способен ли он видеть. Одежду скилл носил вполне городскую: куртку-штормовку, под которой белела сорочка, брюки из темного сукна и горные ботинки.

– Эн таро акрот, Шон! – поздоровалась Тина.

– Эн таро ас, Тина, – отозвался, не выпуская чубука из зубов, скилл.

Насколько я понял, язык Сверчков для скилл – как для землян мертвая латынь, и скиллы не использовали его без надобности. Ритуальные фразы и приветствия на нем свидетельствовали о принадлежности этих существ к одному роду. Приказы на языке Сверчков позволяли управлять тварями дикими и свирепыми… которые на поверку оказывались не такими уж дикими и совсем не свирепыми. В генах биоконструкций, созданных сгинувшими повелителями Галактики, был заложен механизм подчинения голосовым командам. Нужно было лишь знать эти команды. И скиллы знали. То ли от Молчаливых, которые время от времени шептали фразы на древнем языке. А может, от лесных бредунов, которые, как попугаи, бормотали бесперечь нечто непонятное.

Мы поднялись на низенькое крыльцо, нырнули в забранный густой тенью коридор.

Старейшины оказались не такими уж и старыми. Многие из них вообще были крепкими скиллами в расцвете сил. В совет входили и две женщины в возрасте, весьма далеком от преклонного. Старейшины сидели, расположившись на циновках вдоль стены круглого, с куполообразным сводом, зала. Сквозь круглые же окна виднелись золотистые блики, сверкающие на морской глади. Стены были покрыты похожим на кору материалом, как и в хижине Тины. Только здесь морщинки и складки на «коре» образовывали незатейливый орнамент. В нишах, плавно заглубленных в стену, тлели жуки-христофоры.

– Эн таро аска! – поздоровалась Тина, после того как встретивший нас скилл, старейшина по имени Шон, погасил трубку и занял свое место.

Но ей не ответили. Ее, кажется, даже не заметили. Восемь пар глаз, обрамленных волосом или пухом разной степени густоты, глядели исключительно на меня. Я со всей остротой испытал то не самое приятное чувство, когда понимаешь, что тебя видят насквозь. Лгать или увиливать от ответа в таком положении значит выставлять себя идиотом.

– Человек с кровью скилла, который называет себя Солом Айрусом… – протянул один из старейшин: сереброволосый атлет, одетый в вязаный кардиган и скромные брюки спортивного покроя. – Расскажи нам, с чем пожаловал.

Тина с тревогой поглядела на меня.

– Я хочу увидеть Великую Машину, – ответил я.

Скиллы не зашумели, не зашептались, как это делали магистры Ревнителей Ктулбы. Они молча и не мигая пялились на меня, ожидая продолжения.

– И я ищу такого же… такого же человека, как я, – пришлось договорить мне.

– Он говорит о Кроте, – сказал, чуть поморщившись, Шон, и я сделал вывод, что Тень мохнатоглазые недолюбливали.

– Крот? – сереброволосый чуть подался вперед. – Крот – это который из Солнца-на-Восходе? Торговец?

– Да, – подтвердила одна из дам. – Торговец и проходимец.

Я испытал сиюминутную оторопь. Это они говорили о Дэне Крогиусе? Неужели они знали секреты Тени, как и магистры Ревнителей Ктулбы?

– Я полагаю, вам многое известно о Кроте, – осторожно сказал я. – Он был в Лесогорье?

– Нет, – отрубила дама-скилла. – Лесогорье закрыто для таких людей, как он.

Закрыто? – мысленно переспросил я. Выходит, меня посчитали достойным, а вот Крогиус им по нраву не пришелся.

Взгляд сереброволосого снова прожег меня насквозь.

– В Лесогорье Крота не было. Его, насколько я слышал, Лесогорье не интересовало, – скилл задумчиво потер переносицу и добавил: – И Великая Машина – тоже.

– Его интересовало лишь то, где добыть побольше редких изделий, – высказался другой старейшина, наверное, самый младший по возрасту в этой компании. – И как бы подороже продать в качестве побрякушек.

– А еще – вино, роскошные вещи и шлюхи! – прошипела дама-скилла.

– Хтор перед гибелью сообщил, что ты, Сол Айрус, совсем другой человек, – добавил Шон. – И Тина сказала, что другой.

– Да! – прозвенел голос Тины. – Я Крота не знала, но Странный – так называли Айруса лесные люди – показал себя не самым худшим человеком в этом мире!

– Тина, ты помолчи пока, девочка, – ласково обратилась к ней вторая дама-скилла. – Скажешь потом, хорошо?

Тина потупилась. Отступила в затененный коридор. Мне почему-то захотелось последовать за ней.

– Мы не сможем помочь тебе в поисках Крота, – покачал головой сереброволосый, – но если пути наших посланцев и Крота когда-нибудь пересекутся, мы найдем способ тебе сообщить.

– Но скорее всего Крот либо мертв, либо… – «молодой» старейшина запнулся.

– А зачем тебе Великая Машина? – поинтересовался скрипучим голосом Шон.

Я нахмурился.

– Вы ведь сами признали, что во мне течет кровь скилл. Поэтому меня и интересует Великая Машина.

– Ты лжешь, – спокойно и, как мне показалось, с облегчением произнес сереброволосый. – Кто ты? Назови своих родителей! Откуда ты появился? Из каких краев?

Мысленно посчитав до десяти, я перешел в контрнаступление.

– А вы? Откуда вы?.. Ваш народ верит в то, что Великая Машина откроет путь скиллам в другие миры. На самом деле все скиллы – рабы Ревнителей Ктулбы, и вы по заказу фанатиков, на деньги секты, строите эту Машину… Но не для своих людей, а для Ревнителей Ктулбы!

Старейшины растерялись. Быстрее всех опомнилась дама-скилла, пуще остальных недолюбливающая Тень. Она набрала было в грудь воздуха, чтобы выдать ответную тираду, но за меня опять вступилась Тина.

– Этот человек – избранник Оставшихся! Он был немым и странным, когда пришел к Дланям. Он принес им жертву, и Длани подарили ему язык и разум. Так говорили в деревне Деда. Неважно, кем он был до того момента!

Дама-скилла осеклась, тирада так и осталась непроизнесенной.

– Этот человек – действительно избранник Оставшихся, – неспешно, точно оттягивая кульминационный момент, произнес сереброволосый. – Но не потому, что так сказали дикие лесные люди Деда. А потому что… Тина!

Тина опустила глаза. Потом вскинула голову, тряхнула пахнущими травами волосами и сказала, чуть покраснев:

– Я беременна.

Эта новость была сюрпризом и для меня, и для большей части старейшин. Совиные глаза распахнулись в немом изумлении. Сереброволосый благостно улыбнулся, вторая дама-скилла зажмурилась от переполняющей ее радости.

Я же первые несколько секунд не мог понять, какое это имеет отношение ко мне. Постепенно картинка начала проясняться. Я был мужем Тины. Правда, совсем недолго. Но…

– Тина – первая скилла, которая несет ребенка, – проговорила мягким голосом вторая дама. – Благодаря тебе, Сол Айрус. Благодаря тебе, избранник.

Наверное, со стороны я выглядел растерянным. Взгляд мечется, поза напряженная, на лице – испарина.

– Что же касается Ревнителей Ктулбы, нам действительно пришлось сотрудничать с этим обществом, – продолжил сереброволосый, поднявшись со своего места. Он прошелся до ближайшей ниши, извлек из нее сложенную газету. – Ты ведь не знаешь новостей, Айрус? Что-то странное творится в Солнце-на-Восходе. – Старейшина развернул газету, принялся читать фрагменты материалов, тыкая в страницу корявым когтем: – Начальник государственного казначейства Фил Торн арестован по обвинению в нецелевом использовании бюджетных средств. Начальник столичной полиции Халкер покончил жизнь самоубийством при странных обстоятельствах: дважды выстрелил себе в голову из именного пистолета, и в обоих случаях нанес смертельную рану… Верховный иерарх служителей Ктулбы скончался от сердечного приступа на ложе любви… стареньким он был для этих дел, – добавил сереброволосый от себя, а потом продолжил читать: – Мэр города Котел-на-Реке Двейн Карр умер от алкогольной интоксикации… – старейшина посмотрел на меня. – Ну, а профессор Брукс, как тебе известно, гостит у нас. Половины магистрата Ревнителей Ктулбы больше не существует.

– Была ли на то воля Оставшихся, Ктулбы или Жнеца, – добавил Шон. – Но в итоге Машину мы построили для себя.

– Все сложилось неожиданным и… – сереброволосый замялся, затем все-таки договорил: – И естественным образом. Ревнители Ктулбы обезглавлены. Обществу придется пересмотреть прежние договоренности со скиллами в нашу пользу.

– Увы, но Ревнители Ктулбы нам все еще нужны, – сказала дама-скилла. – Они помогают посланцам доставлять младенцев в Лесогорье.

– И добывают редкие изделия наших предков, – досказал «молодой» старейшина.

– Великая Машина принадлежит скиллам и будет служить только нашим целям, – подвел итог сереброволосый.

Тина буквально светилась от переполняющей ее радости. Я же не разделял этот энтузиазм. Все несчастья, свалившиеся на головы магистров Ревнителей Ктулбы, не могли быть вызваны случайным стечением обстоятельств. Без сомнения, к этим событиям причастны те, кто стоит за смертью Хтора, Баси и Рона Белла. Но теперь неведомые игроки принялись за действительно крупную рыбу. Я вспомнил слова профессора Брукса, которые он произнес на собрании магистров о креагуляре: «Это устройство словно камень, брошенный в воду. По воде идут круги, и всплывает сор. И кто-то вылавливает этот всплывающий сор!» Креагуляра у меня давно нет, но круги все еще идут по воде. И багровый серп Жнеца разит направо и налево.

– Если ты, Сол Айрус, считаешь себя скиллом, – сказал сереброволосый, – если ты – избранник Оставшихся и можешь помочь нашему народу стать независимыми от железноголовых и лесных людей, то ты обязан присоединиться к нам.

Что ж. Трудно придумать способ лучше, чтобы добраться до Великой Машины. Но, похоже, я окончательно потерял след Тени и буду вынужден доложить Суперам о своей неудаче. Надеюсь, что значимость сведений о Машине несравненно выше. Надеюсь, я доставлю на Землю то, ради чего все эти годы призраки прочесывали человеческие миры далекого Космоса. Если же целестийское сооружение не оправдает моих надежд, то я вернусь на север, в лесные земли, и продолжу поиск Тени.

– В тебе живет энергия необыкновенной силы, – сказал Шон. – Ты нужен скиллам, а мы нужны тебе. Круг замкнулся. Кем бы ты ни был раньше, тебя сами Оставшиеся провели через все опасности Мзги, и вот ты стоишь перед нами.

– Ведь ты догадался, Сол Айрус, почему именно скиллы созидают Великую Машину? – спросила строгая дама-скилла. – Это только наше предназначение и наша судьба. Железноголовые и лесные дикари не в силах ощутить энергию, живущую внутри изделий предков. Для людей эти предметы и устройства – не более чем замысловатые безделушки, несмотря на то, что так называемые ученые Страны-под-Солнцем пытаются их исследовать и порой даже находят нелепое применение.

Эта старейшина в юбке ошибалась. Я никогда не предполагал, что лишь скиллы способны эффективно использовать артефакты. Наверное, потому что я тоже ощущал в наследии Сверчков нечто живое. Эта мистическая связь туманила взор. Я считал, что скиллы – лишь черная рабочая сила, которой пользуются Ревнители Ктулбы в оплату за покровительство, и что вместо скилл на строительстве могли бы трудиться и чернознаменники, и лесные люди.

– Нет, – признался я. – Я не догадывался, что скиллы играют исключительную роль.

– Теперь у тебя открыты глаза, – сереброволосый коснулся когтями седой поросли на веках.

– Конечно. Считайте, что я с вами, – мой голос удачно дрогнул. Я понял, что старейшины мне поверили.

Глава 20

В зрачках Тени отражалось холодное сияние звезд…

Профессор Брукс сидел на кушетке, заслоняя спиной оконный проем. Он был одет в байковую пижаму бежевого цвета. На носу – очки с треснувшими стеклами, на ноге – гипс, в руках – два артефакта.

– Гм… – он надул губы. – Вот это, – он приподнял штуковину, похожую на пластмассовый макет человеческого сердца, – репликатор неизвестной модификации. А это, – он протянул мне грибообразный предмет из сверкающего металла, – я вообще затрудняюсь классифицировать. Но вместе они работают как аккумулятор электрической энергии большей емкости.

– Рад, что вы уже занимаетесь исследованиями, профессор, – сказал я, усаживаясь на табурет, который вырос из пола, стоило мне прикоснуться к одному из нервных центров хижины, выведенных на стену.

– Скажите, как долго я еще буду находиться здесь? – спросил вдруг Брукc. Он положил артефакты, словно любимые игрушки, на набитую ароматными травами подушку. – Скиллы, конечно, преуспели во врачевании, но я бы хотел оказаться в нормальной больнице.

Сказав это, профессор виновато улыбнулся.

Я вздохнул, а затем подал Бруксу газету, которую вручил мне сереброволосый. Профессор удивленно посмотрел на нее, затем с неохотой, будто предвидел дурные новости, протянул руку.

Он читал, и его бледное, заросшее многодневной щетиной лицо покрывалось испариной. Глядя на него, я и сам отчего-то ощутил приступ дурноты. Столь заразительны были смятение и боль профессора.

– Этого не может быть… – Брукс закрыл газетой нижнюю часть лица. – Магистрат Ревнителей Ктулбы – сильные мира сего! Они неприкасаемые.

– Были, – невесело усмехнулся я.

– Торн выкрутится! – заявил Брукс, и глаза его заблестели лихорадочным блеском. – Я уверен, что его уже освободили из-под стражи!

– За вами никто не придет, профессор, – мягко, но непреклонно сказал я. – И в этом нет никакой трагедии. Посудите сами: вы – ученый, преподаватель высшей школы, а они – фанатики, политиканы, рвачи. Вам с ними не по пути. Прислушайтесь к моему, уверяю вас, человеческому мнению.

– Человеческому… – профессор бросил газету на пол. – Да есть ли в вас хоть что-то человеческое?

Я потупил взор. С этими простыми смертными всегда так. И кто знает, как отреагируют старейшины, если они проведают о землянах на Дожде, о планах вторжения, о нашей военной мощи. Брукс может существенно усложнить мне миссию, да и жизнь в целом.

– Впрочем… простите меня, – опомнился профессор. – Вы спасли мне жизнь. И не один раз, поэтому я ваш вечный должник. Ну, простите старика. Эти приключения в корне подорвали мое психическое здоровье.

Нет, не предаст, – понял я. Он – идеалист. Гуманист во всей незамутненной красе. Что ж, пора переменить тему разговора. Пока Брукса не пробило на слезу.

– Вы должны продолжать исследовательскую работу, – сказал я. – Вам многое откроется о природе артефактов, и вы узнаете удивительные вещи, как только перестанете быть Ревнителем Ктулбы, а станете одним из… станете в Лесогорье своим. Понимаете, профессор?

– Вербуете? – настороженно спросил Брукс.

– Я хочу сказать, что вы были почти правы.

Профессор вопросительно вскинул брови.

– Они не были богами, – сказал я. – Скиллы зовут их предками. Мы же называем Сверчками. Сверчки – это насекомые, которые умеют мгновенно перепрыгивать с места на место, на Дожде таких нет. Так же как насекомые, в честь которых они названы, Сверчки прыгали из мира в мир, строя космическую империю. В этой части пространства – тысячи планет, и почти на каждой из них остались следы Сверчков. Я имею в виду и комплексы, вроде Дланей Оставшихся, и многочисленные артефакты.

Брукс заморгал глазами. Снял очки.

– Это миф вашего народа, да? – спросил он.

– Нет, такова истинная суть вещей, – ответил я. – Сверчки исчезли миллионы лет назад, но то, что осталось от их империи, эти сложнейшие устройства и комплексы, на Дожде продолжает работать. А дальше, – я кивнул, – произошло так, как вы излагали в теории автоэволюции. Живые и неживые машины Сверчков развивались и совершенствовались, создавали подобных себе, завоевывали планету и постепенно забывали тот смысл, который вкладывали в них Сверчки. Вы – дети, выросшие на руинах или, простите, на свалке старых автомобилей. Вы воспринимаете руины как проявление неживой природы, не понимая, что это результат деятельности давно вымерших высокоразумных существ.

– И строительство Великой Машины… – проговорил Брукс, глядя в одну точку, – наша попытка сравняться со Сверчками… О Ктулба!

– Вот именно, – я встал. – Нам нужна ваша помощь.

– Нам? – не понял профессор.

– Скиллам, – уточнил я.

– Вы меня совсем запутали, – удрученно мотнул головой Брукс.

Бодрый ливень хлестал по склонам Лесогорья. Клубилась в распадках водяная пыль, пузырились лужи, затянувшие брусчатку улиц жидким стеклом. Листва свечных деревьев поблекла, посерела, а ветви прижались к стволу, из-за чего казалось, что деревья съежились.

Я пробирался через потоки, текущие вдоль улиц, к дому совета старейшин. Брезентовая куртка цвета хаки, которую мне подарила Тина, стала тяжелой, словно освинцованная роба шахтера с рудника Мерзлоты. По капюшону оглушительно барабанили капли.

Как ни странно, я увидел сереброволосого во дворе под дождем. Раздевшись до пояса, старейшина упражнялся с клинком-оборотнем. Повинуясь мысленным приказам хозяина, «оборотень» становился то длинным мечом с тонким прямым лезвием, то коротким ятаганом. Сам старейшина был в отличной форме: обросший серебристой шерстью торс бугрился мускулами тяжелоатлета. Старейшина разил невидимого врага, хакая и со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Я остановился неподалеку. Наверное, мне не следовало мешать сереброволосому тренироваться. Да и пялиться тоже было не очень-то вежливо.

– Встань под навес! – не прерывая «поединок с тенью», бросил мне старейшина. – Нечего мокнуть, не растение.

Навес, сколоченный из заплесневелых досок, отыскался справа от дома. На гвозде висела клетчатая рубашка сереброволосого и льняное полотенце с выцветшим рисунком.

Ждать старейшину пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как он подошел ко мне – мокрый, словно из душа, окруженный клубами пара. Его «оборотень» превратился в цилиндр, такой же серебристый, как волосы старейшины.

– Я поговорил с Бруксом. Он будет нам помогать.

– Это хорошие новости, – сереброволосый перебросил цилиндр из руки в руку. – Великую Машину охраняет полк чернознаменников. Мне бы не хотелось, чтоб Целестинскую падь затопило человеческой кровью.

– Думаю, Брукс тоже против кровопролития, старейшина.

Сереброволосый хмыкнул.

– Меня зовут Эдмонд, – сказал он. – Можешь обращаться ко мне по имени, Айрус. Подержи! – он протянул мне еще теплый «оборотень».

– Как скажете, – ответил я, принимая дремлющее оружие.

– Ты нам очень помог, доставив в Лесогорье этого Брукса, – старейшина набросил на голову полотенце, принялся быстро-быстро вытирать отблескивающие металлом волосы. – Ревнители Ктулбы, конечно, не раз присылали сюда какие-то комиссии – наладить дружеские связи и пошпионить за скиллами в естественной среде. – Эдмонд фыркнул. – Но у них ничего не вышло, Айрус! Нам, правда, тоже не удалось использовать фанатиков в своих целях.

– А что с Великой Машиной? – задал я вопрос, который на этот момент волновал меня больше всего.

– Не терпится ее увидеть, избранник?

Я уловил в голосе старейшины иронию. Поэтому ответил не кривя душой:

– Если бы я не хотел ее увидеть, то меня бы здесь не было.

Эдмонд замешкался с ответом. Натянул рубашку, забрал у меня клинок-оборотень.

– Ты увидишь Великую Машину, как только даст добро совет старейшин, – он хлопнул меня по плечу; сил у сереброволосого было не меньше, чем у Борова. – Я думаю, это случится скоро. – Старейшина чуть подумал и добавил: – С Целесты пришло сообщение, что креагуляр успешно установлен и проверен. И, собственно говоря, нам не хватает лишь одного узла, чтобы ожили все основные системы Машины. Конечно, предстоит еще много возни со вспомогательными системами. Но Машина почти проснулась.

– Я могу чем-то помочь, Эдмонд?

Старейшина мотнул серебристой гривой.

– Еще до твоего прибытия отряд охотников отправился в экспедицию за последним узлом. Мы называем этот узел Внутренним Взором. С его помощью Машина видит миры во всем их множестве и выбирает направление, если ты понимаешь, о чем я…

У меня екнуло сердце. Видит миры… Выбирает направление…

Неужели это Навигационная Карта?

На Дожде! Быть того не может!

Впрочем, что это я? Если одну Навигационную Карту нашли в пустынях Марса, то почему бы не отыскать вторую здесь, в мире, где до сих пор звучит шепот Молчаливых и аборигены строят гигантскую джант-платформу.

Просто Навигационная Карта – это как бог. В моем понимании, у бога не могло быть клонов. Возможно, я не прав. Возможно, я погряз в предрассудках.

В предрассудках призраков. А что? Чем мы не люди? В наших головах тоже живут тараканы.

– Ты ведь видел военную базу в предгорьях? – поинтересовался Эдмонд. – Когда-то железноголовые раскопали на ее территории невызревшую Сердцевину Великой Машины. Они разрезали ее на части и отправили поездом в Солнце-на-Восходе. Так в руки людей попали несколько креагуляров и стохаторов основных типов. Внутренний Взор железноголовые нашли на тех же раскопках. Но на поезд на полдороге к столице напали облачники, утащив с собой тьму людей. Внутренний Взор исчез тоже, и мы – скиллы вместе с Ревнителями Ктулбы – долгие годы вели его поиск по всей Большой Земле, окруженной Океаном. В конце концов мы нашли потерянное. Добыть Внутренний Взор теперь нелегко, он находится на дне кратера потухшего вулкана, в логове облачников, – Эдмонд развел руками. – Духи Мзги неустанно стерегут узел. Он для облачников что-то вроде божества… – при этих словах я невольно вздрогнул. – Но я верю в своих людей. Бойцов у скилл немного, зато каждый стоит десяти железноголовых или пяти лесных дикарей.

– Да, я столкнулся с одним отрядом во время его тренировки… – мне вспомнилась стальная пещера эллинга, согретая теплом огнежорки. – Это они оставили отметину на голове профессора.

Эдмонд нахмурился. Затем с пониманием кивнул.

– Ты видел подростков, проходящих испытание. Им предстоит стать великими воинами. Причем в самом недалеком будущем.

– Я бы хотел увидеться с ними. Они мне помогли в предгорьях. Серьезно помогли.

– Увидишься, – пообещал старейшина. – Этот дождь не может идти вечно.

И действительно. Едва ливень стих, по увенчанной шпилями крыше дома совета, а затем по двору пронеслась стремительная тень. Эдмонд, прижав ко лбу козырьком ладонь, посмотрел на небо.

– А вот и один из них… – прогудел он довольным голосом. – Точнее – одна.

Эдмонд сунул пальцы в рот и коротко свистнул. Тень описала еще один круг над двором, затем на раскисшую землю перед крыльцом спикировал матерый бредун бронзовой окраски.

На его спине сидела, вдев ноги в стремена, с поводьями в руках Ким – командир отряда совят из предгорий. Бредун под ней скалил мелкие, будто выточенные из хромированной стали зубы и хлопал могучими крыльями.

Крыльщик – вспомнилось мне странное слово, которое я услышал от знахаря, когда мы подходили к Лесогорью.

Вот, значит, какие они, крыльщики.

– Эн таро акрот! – почтительно поздоровалась Ким и выскользнула из седла. Громко чавкнула под ее сапожками грязь. Летающий демон ткнулся ей в плечо страшной, бугристой мордой, и Ким послушно почесала твари за ухом, точнее, около ушной мембраны.

– Эн таро ас, девочка, – ответил Эдмонд. – Твое имя?

– Ким. Старшая отряда «Посланники Жнеца».

– «Посланники Жнеца»? – удивленно протянул Эдмонд. – Кто же дал вам такое название?

– Старейшина Жастин, – ответила Ким и, стрельнув глазами в мою сторону, обратилась ко мне: – Эн таро, дядя дух!

– Привет, Ким, – поздоровался я. – Вам засчитали испытание в предгорьях?

– Старейшина Жастин, – девочка потупила взор, – хотела оставить нас еще на одну зиму в горах.

– Да, – подхватил Эдмонд, – но совет решил, что тренировки могут подождать. Сейчас все свободные скиллы должны быть в Лесогорье. Мы решили, что отряд прошел испытание успешно.

Готовитесь к драке, значит. Ожидаете, что придется туго, и собираете все доступные силы в кулак.

Я поглядел на бредуна, который увлеченно рыл задней лапой грязь, пачкая брызгами стену дома совета старейшин. Еще одна догадка прокралась в сознание.

– Крыльщиком может быть взрослый? – спросил я Ким.

– Не-а, – ответила девочка. – Бредун поднимет взрослого в воздух, но не сможет долго удержать.

Видел я, как бредун поднимает взрослого человека. В когтях.

Как будто пелена сплошного ливня отделяла меня сегодняшнего от того засланца, который появился в землях лесных людей. Мне казалось, что я провел на Дожде уйму лет. Это все – сумасшедшая смена времен года. Ни на одной планете я не испытывал подобного.

Но никто не отменял задания. И мой долг оставался прежним – дать землянам шанс на спасение пусть даже ценой гибели цивилизации Дождя.

– В тебе сильно… вибрирует… вот тут… – Ким положила руку на грудь.

Действительно. Вибрировало. Я и сам это ощущал.

Наверное, то была совесть. А может, какое-то другое рудиментарное чувство.

…Тина пожарила икру стрекунов вместе с порезанными тонкими дольками клубнями. Вкуса еды я совершенно не почувствовал. Съел порцию, словно автомат, глядя перед собой. За стенами хижины гудел ливень. Короткое лето подходило к концу, едва начавшись.

– Скажи… – Тина поджала губы, раздумывая, стоит ли задавать этот вопрос. Но потом все-таки решилась: – Что ты почувствовал, когда не нашел меня в деревне Деда?

Воспоминания ожили. Запах леса, дождевой воды и крови. Суматоха, царящая в деревне после битвы с отрубаями. Крики раненых. Вопли вдов и сирот.

Втоптанный в грязь перед входом в хижину тюрбан знахарки.

– Я ощутил, – слова нехотя выдавливались из глотки, – что дождь может идти вечно, – я посмотрел на Тину и добавил: – Что для кого-то дождь идет вечно.

Тина со вздохом опустилась на табурет. Ее губы задрожали.

– О, Сайрус, – прошептала она. – Я знаю, ты поймешь.

Действительно, я пойму. Ответишь ли ты мне тем же, когда настанет время?

– Пришло время исчезнуть из деревни лесных дикарей, – сказала Тина бесцветным голосом. – У скилл – свои тропы. А набег отрубаев помог мне замаскировать следы.

– Конечно, понимаю, – улыбнулся через силу я. – Ты поступила, как была должна.

Все мы хороши. Не удивлюсь, если эта вереница мужей Тины – убитый шерстнями Бран, Сык и Тарс, с которыми тоже что-то случилось, и кто-то там еще – тоже эксперимент. Скиллы искали возможность преодолеть свою стерильность. Знахарка, живя с лесными людьми, пыталась найти подходящего донора: мужчину, чье семя поможет ей дать начало новой жизни. Она укрепляла себя различными отварами, которые готовила сама. Она работала, выполняла задание во имя своей немногочисленной расы.

И исчезла сразу, как только осознала, что ее миссия выполнена успешно. Бросилась в Лесогорье, чтобы доложить обо всем старейшинам.

Но это было всего лишь мое предположение.

И, возможно, было недостойно с моей стороны думать о Тине вот так. Но, Ктулба свидетель, факты выстраивались в стройную цепочку.

Мы смотрели с Тиной друг другу в глаза. Вопросы были бы излишними. Любые слова были бы излишними.

И мы молчали. Вот эта недосказанность, точно перегородка из плексигласа, будет разделять нас всегда. И мы не зададим друг другу вопрос, страшась получить честный ответ.

Идиллия, как и Дождь, не может длиться вечно. А пока мы жили одним днем, а скорее – одной ночью.

Но наступившая ночь оказалась не лучшей в моей жизни. Тяжелые мысли мешали успокоиться, и Тина уснула, недовольная мной, свернувшись калачиком на краю кровати. Я же лежал на спине и смотрел в озаренный бледным светом Снега потолок. Иногда я проваливался в дрему, но лишь затем, чтобы через миг проснуться. Словно какая-то сила выбрасывала меня из сна.

Я снова шел по следам Тени, но на сей раз – мысленно. Солнце-на-Восходе, Котел-на-Реке, река Беспутная и земли лесных людей. Что он там делал? Ведь концентрация артефактов на юге гораздо выше, чем на севере. И на юге строилась Великая Машина. Не за светоносами же он охотился – преуспевающий перекупщик по прозвищу Крот! Что-то там было еще, в тех лесных землях.

Быть может – креагуляр?

Быть может, Тень искал ключ к Лесогорью и Целесте? И рассчитывал, что этот необходимый скиллам артефакт обеспечит ему доступ к Великой Машине?

Но скиллы сказали, что Тень не интересовался их секретами. Однако лучший агент Навигационной Карты мог водить их за нос… А бандит из Ярмарки Теней сказал, что Крогиуса преследовали до самого Леспрома.

Я встал. Натянул брюки, набросил на плечи не успевшую просохнуть куртку.

Хижина с тихим вздохом убрала передо мной дверную мембрану.

Ночь выдалась ясной. В небе сверкали алмазной пылью сотни звезд, лил рассеянный свет Млечный Путь. Вздувшийся пузырь Бриарея пламенел багрянцем, отчетливо был виден бег облаков, скрученных чудовищными ветрами в ленты, и вспышки молний, озаряющие бурную атмосферу газового гиганта. Мелькали световые всполохи сгорающих метеоритов.

Над Целестой колыхалось розоватое марево, похожее на полярное сияние. Изредка вверх уходил узкий луч света, словно кто-то направлял в небо прожектор.

Море тоже отсвечивало бледно-зеленым. Наверное, из-за люминесценции планктона.

Я побрел вдоль улицы мимо живой изгороди из шипоцвета. Стреножники увидели меня издалека, опознали своего и приближаться не стали. Среди скал мерцали белым светом глаза бредунов. Я же свернул с брусчатки и спустился по опасной, скользкой тропке на террасу, нависающую над обрывом. Подошел к краю, поглядел вниз: там, среди черных камней, кипел прибой.

За спиной послышался гул и сухой треск. Я обернулся: над тропинкой висел радужный полупрозрачный сгусток. Не успел я удивиться, как сгусток преобразовался в человеческую фигуру.

Передо мной стоял сам Дэн Крогиус. Его лицо было бледно, словно присыпано пудрой, а глаза – пусты и черны.

– Что с тобой стряслось, Дэн? – ощущая сильный озноб, пробормотал я.

В зрачках Тени отражалось холодное сияние звезд.

– Ктулба знает, – ответил он, не разжимая губ, и протянул мне руку. Кисть стала удлиняться, словно лезвие ножа-оборотня, превращаясь в клинок. Я не успел отшатнуться, когда острие распороло на мне куртку и вошло бритвенно-острым куском льда в тело.

Я проснулся от рези в животе. Завертелся с боку на бок, шипя от боли. И шум дождя вторил мне на одной ноте.

Проклятая икра стрекунов! А ведь вечером совершенно не хотелось этой сомнительной снеди! И зачем себя заставил!..

Потому что – мирные дни, призрак. И непременный «семейный» ужин. Иллюзии делают нас слабыми и уязвимыми.

Но боль быстро сошла на нет. Я снова поерзал, затем обнял Тину: скилла была теплой и пахла травами.

На сей раз сон пришел быстро.

Глава 21

За все надо расплачиваться. За оборванные нити к Тени – тоже…

Утром Лесогорье заволокло густым туманом. Я вышел за порог нашей с Тиной хижины и сразу же потерял, где низ, где верх. Где небо, где море и где скалы. Во мгле скользил гротескный силуэт патрульного стреножника. Сухо стучали по брусчатке похожие на корни лапы. Невидимые в тумане бредуны выдавали свое присутствие лишенными смысла фразами на языке Сверчков и шелестом перепончатых крыл.

Недомогание, которое я ощутил накануне, давало о себе знать. Очевидно, при падении винтолета мне досталось сильнее, чем я думал. Болезнь словно притаилась, подождала, пока я освоюсь в Лесогорье, и вот теперь навалилась во всей своей мерзости.

Моросило, и редкие капли, попадая на кожу, вызывали озноб. Как будто не мне раньше приходилось мотаться под ледяными ливнями и пробираться в одном костюме по завьюженным предгорьям. Или несколько дней, проведенных в спокойствии и безопасности, сделали меня неожиданно мягким, как жижонка, или же я серьезно истратил ресурс своего модифицированного тела, и теперь пришло время платить по счетам за каждое ускорение и каждый меткий выстрел.

И еще слишком часто меня стали посещать кошмарные сны.

Но близость к цели придавала силы. Ветер дул со стороны острова Целеста, с собой он приносил гул механизмов и лязг металла: работа над Великой Машиной не останавливалась ни на миг. Я подошел к живой изгороди, положил ладони на колючие и жесткие, словно выкованные из железа, ветви шипоцвета. Ярко-зеленый отравивец вынырнул из листвы и ловко перебрался на тыльную сторону ладони. Радужные фасеточные глаза с сочувствием уставились на меня.

Вышла Тина. Бесшумно ступая босыми ногами по мокрым камням, приблизилась ко мне сзади. Обвила руками плечи, прильнула щекой к спине. Хмыкнула и сказала деловитым тоном:

– А ведь у тебя – жар.

Я пересадил отравивца с ладони на ветвь, повернулся к Тине лицом.

– Мне просто любопытно, вернулись ли охотники из экспедиции в логово облачников, – ответил ей, ощущая странное онемение в нижней части лица.

– Тогда тебе нужно подняться к Перевальным Вратам, – тихо сказала Тина. – Не думаю, что они вернулись. Иначе Эдмонд или Шон уже послали бы за тобой.

– Может быть, – собственное дыхание показалось мне горячим, как напалм. – Я не могу усидеть. Я надену плащ и поднимусь к Вратам.

– Обязательно. Но сначала я напою тебя отваром из корневища болотного багрянника. Это снимет жар. И съел бы что-нибудь…

Я усмехнулся. Если бы мне сказали, что на Дожде, помимо пуль аборигенов, помимо клыков и когтей разнообразных чудищ, меня еще ждет испытание опекой, я бы только отмахнулся. Но вот приходится учиться противостоять и этой опасности.

– Не нужно, – ответил я. Почему-то казалось, что если пройдусь по улочкам Лесогорья, то свежий воздух поможет лучше всяких лекарств.

Но стоило сделать лишь шаг к хижине, как спазм скрутил мне кишки. В глазах потемнело, из горячечной тьмы, точно из ящика Пандоры, вырвались видения из ночных кошмаров.

Я упал, распластавшись, точно придавленный к земле непосильной ношей. Тина бросилась ко мне, ее волосы разметались, закрыв испуганное лицо.

Острая боль распирала брюхо, била в диафрагму, отнимая дыхание и вызывая тошноту.

– Что? Что… – Тина схватила меня за руку. Потом рывком задрала мою рубаху, вознесла над подергивающимся животом руку, словно я был роженицей. Я замычал сквозь зубы и оттолкнул ее.

Да, за все надо расплачиваться. И вот настал этот день и для меня. За знание языка, за понимание реалий жизни на Дожде, за оборванные нити к Тени. За Великую Машину и Ктулбу.

За все, что я получил взаймы от личинок.

– Тина… – прохрипел я. – Уймись, я не беременный. Мне нужна другая помощь.

– Так, – кивнула Тина. – Какая?

– Чем вы выводите глистов?

Пока Тина металась по дому, а затем – по ближайшим склонам, собирая необходимые травы и коренья, пока она варила в очаге вонючее лекарство, я валялся на разворошенном ложе с бутылкой местного виски. Из бутылки «через не могу», натощак, я поглощал выпивку, представляя, как личинки, готовые к превращению во взрослые особи, отваливаются от стенок кишечника, не желая питаться отравленными алкоголем соками носителя.

В какой-то момент я отключился, и мне приснился сон о том, что я сижу в полупустом кинозале в компании грезоманов, панков и унылых домохозяек и жду, когда начнется фильм про приключения Тени. Я знал, что в этом фильме пойдет речь и обо мне. Я жутко хотел увидеть, не переврали ли киношники мою историю и достойно ли сыграл меня актер. Когда экран засветился и в его центре появился силуэт Тени, я подался вперед, предвкушая, что сейчас мне откроются все тайны, но выронил бутылку и сразу проснулся.

Тина сняла котелок с огня. Над варевом клубился пар – такой же густой, как и туман за стенами хижины.

– Уже готово, – сказала она. – Надо, чтоб остыло.

– Мне столько не выпить, – простонал я.

– А пить и не придется, – пообещала Тина и вынула из шкафчика вместительную спринцовку.

…Когда я снова пришел в себя, то помимо Тины в комнате увидел сереброволосого Эдмонда. Старейшина сидел на выросшем из пола табурете и вел неторопливый разговор со знахаркой об урожае клубней, на уборку которого бросили и свободных взрослых скилл, и детей, прервав занятия в школе.

Заметив, что я открыл глаза, Эдмонд повернулся ко мне и сказал доброжелательно:

– А ты знаешь, что одно из племен степняков поклоняется глистам? Эти люди полагают, что паразиты нашептывают им волю богов. И избавляться от глистов нельзя: карается смертью. Так-то.

Я поднял голову над подушкой и пошамкал пересохшим ртом. Тина подсунула к губам кружку воды. Сделав пару глотков, я спросил:

– Охотники вернулись?

– Вернулись, – гордо сообщил старейшина. – Внутренний Взор – наш! Это последний, после креагуляра, жизненно важный узел, который был утерян, а теперь возвращен. Осталось только установить его на место, и Великая Машина оживет. День, которого мы так долго ждали, близок.

– А что Ревнители? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже. С точки зрения скилл, наверное, я свалился с совершенно нелепой болезнью. Фундамент моего авторитета шел трещинами и проседал; нужно было сохранить лицо.

Эдмонд поморщился.

– На Целесту перебросили еще две роты чернознаменников. Мы водим инспекцию Ревнителей за нос, не без помощи профессора Брукса, но фанатики чувствуют нарастающее напряжение и стремятся усилить свои позиции.

Судя по всему, на Целесте нам предстоит драка. Скилл мало, их сверхспособности не столь остро отточены, как у призраков, и пользуются охотники ими скорее инстинктивно, чем обдуманно.

Нужно подняться на ноги до того, как все завертится.

– Внутренний Взор в безопасности? – спросил я.

Старейшина кивнул серебристой гривой.

– Он находится под охраной дома совета старейшин. Но мне было бы спокойнее, если бы ты взялся сопровождать изделие в Целестинскую падь.

Тина с сомнением посмотрела на Эдмонда, а затем – на меня.

– Я сделаю так, как скажет совет старейшин, – ответил я. – Мне не нужно много времени для выздоровления.

Эдмонд поднялся, хрустнув коленями.

– Я рад это слышать. Отдыхай, – он указал на меня когтистым пальцем. – Но помни, Айрус, – ты нам нужен.

Старейшина удалился. Хижина охнула, открывая и снова закрывая двери.

С полминуты я молчал, слушая, как потрескивают в очаге дрова и как шуршит сарафан Тины. Я пытался собрать клочки мыслей вместе.

– Тина! – позвал я, осознав, что именно меня тревожит.

В поле зрения появилась знахарка. В обрамленных пушком глазах светилась тревога. Я поднялся на локтях, рывком сел. Голова закружилась, но дурнота быстро прошла.

– Что случилось? Тебя тошнит? – забеспокоилась Тина.

– Где они? – спросил я.

– Кто? – не поняла знахарка.

– Да личинки… – ответил я упавшим голосом. Ревнители Ктулбы раскрыли замыслы землян и само присутствие призраков на Дожде только потому, что Тень вовремя не уничтожил экспериментальные особи. Еще не хватало, чтоб моя «кладка» попала к каким-нибудь пронырам.

– Личинки? – у Тины округлились глаза; она положила мне на лоб прохладную ладонь. – Приляг, ты еще не поправился.

– Со мной все в порядке! Ну почти, – я мягко отстранил пахнущую травами руку знахарки. Поднялся на ноги. – Ты их раздавила?

– Еще не хватало… – Тина с опаской отступила от меня. – Выплеснула все на помойку. А что?

Я прикинул, какой бы ответ устроил скиллу. Но, как ни крути, в ее глазах я все равно бы выглядел психом.

Пусть. Потом все устроится…

Тюльпан, сидящий на изголовье, замотал щупальцем, привлекая к себе внимание. Я протянул ему руку, и симбионт с привычной сноровкой оседлал предплечье.

Тина сделала ко мне шаг, а затем опять отступила.

Я взял ее за подбородок. Сказал ласково:

– Я знаю, что делаю. Со мной все в порядке. Спасибо за то, что поставила меня на ноги.

Босиком и в пижаме я вышел из хижины под мелкий дождь. Чтобы попасть на помойку, нужно было дойти до конца улицы и спуститься по бетонным ступеням на заросшую кустарниками террасу из розоватого базальта. Сторожевые стреножники повернули ко мне луковицеподобные навершия, но уже через миг снова продолжили безмолвное патрулирование.

Скиллы почти не производили органических отходов. Объедки, очистки – все поглощали ненасытные живые хижины. Но все-таки что-то оставалось. Например, то, что скиллы не желали скармливать жилищам, опасаясь за их здоровье.

Разноцветные стрекуны, высоко вскидывая голенастные лапы, прохаживались по куче перегноя в поисках что-нибудь съедобного. Мне показалось, что насекомьи глаза некоторых из них глядят на меня с пониманием и издевкой.

Стрекуны нехотя расступились, когда я зачавкал босыми ногами по перегною. Белесые комки попадались то там, то здесь. Я не рассматривал – личинки ли это или просто какая-то гадость. Давил пяткой, все сильнее нервируя стрекунов.

– Сайрус! – раздался окрик Тины. Я поднял голову: скилла стояла на верхней ступени лестницы, уперев руки в бока. Но смотрела она не на меня, а в сторону ртутно отблескивающего моря.

К Лесогорью приближались два облачника. Один – поменьше, второй – побольше. Их мантии мерцали сапфирным светом, а вдоль свободно свисающих щупалец проскальзывали электрические разряды.

Я услышал высокий и протяжный звук. И тотчас притаившиеся за скалами бредуны сорвались с мест, взметнулись в небо, тяжело размахивая перепончатыми крыльями.

Не прошло и минуты, как небо потемнело от полчищ крылатых демонов. Отовсюду слышался многоголосый и бессмысленный гомон. Армада бредунов двинула наперерез облачникам.

Стрекуны, почуяв, что дело идет к драке, попрятались в кустах и трещинах в скалах. В один миг я оказался посреди кучи перегноя, как вошь на лысине.

И снова над скалистыми склонами, над заостренными верхушками свечных деревьев растекся сигнал тревоги. По брусчатке застучали подошвы горных ботинок: немногочисленные скиллы встали под ружье. Пришла пора и мне присоединиться к воинству. Не сводя глаз с неба, я попятился к лестнице.

Тем временем авангард бредунов окружил облачников. Крылатые демоны набросились на гигантских медуз одновременно и со всех сторон. Я решил было, что эта свора в два счета раздерет облачников на миллион склизких комьев. Но сверкнула молния, грянул трескучий раскат грома – и до полусотни бредунов превратились в головешки, которые посыпались черным градом в море. Вокруг облачников образовалось свободное пространство. Остальные бредуны облетели их по широкой петле, собираясь атаковать снова. Я заметил, что по щупальцам одного облачника больше не бегают разряды, зато вторая медуза все еще сверкала и лучилась. Ясно – первая дала залп, теперь вынуждена копить заряд, вторая же сохраняет боеспособность, и когда бредуны приблизятся…

Склоны озарила вторая вспышка. Но я уже не стал смотреть, насколько проредила крылатое воинство демонов молния. Кинулся по ступеням вверх.

– Сайрус! – снова позвала Тина. Она держала мои брюки и брезентовую куртку, горные ботинки, связанные друг с другом шнурками.

Я торопливо скинул с себя пижаму, принялся переодеваться, закрытый от чужих взглядов живой изгородью. Тина стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты уверен?.. – спросила она, протягивая мне «оборотень». – Ты ведь еще болен…

Я ускорился. Во мне словно высвободилась туго натянутая пружина. Капли дождя зависли в воздухе, сверкая как мелкие бриллианты; на лице Тины застыло выражение обеспокоенности напополам с нежностью. Мне захотелось шагнуть к ней навстречу, сграбастать в объятия, отнести на руках в дом, наплевав на облачников и на прочие дела.

Вернулся в нормальное время, ощущая приятное тепло в каждой мышце. Вроде все о’кей. Мои силы – со мной. Мрак, угнездившийся во мне с приходом болезни, растаял. Это было потрясающее чувство, я даже стал видеть четче, и мир, как оказалось, более ярок и контрастен, чем я полагал раньше. Даже эти низкие пасмурные небеса и вечно скрытые тучами горы прекрасны. Я словно сбросил с себя пыльную накидку, сквозь которую раньше приходилось смотреть и дышать.

Бредуны, число которых уменьшилось, но все равно впечатляло, набросились на разрядившихся облачников. В ход пошли клыки, когти и сегментные с пикообразными навершиями хвосты. Мерный гул, который издавали гигантские медузы, преобразился в натужный скрежет. Свет пышных мантий померк. А бредуны вгрызались все глубже, словно кроты, прокладывая тоннели в студенистой массе.

Из ран облачников хлестала бесцветная слизь, падала со звонкими шлепками на улочки Лесогорья, на крыши хижин: облачники, облепленные бредунами, словно дохлятина мухами, уверенно приближались к поселку скилл.

Зачем? Чтобы собрать свою обычную дань и убраться за горы и за море? Не слишком ли высока была тому цена?

Я увидел двух охотников, они сжимали в руках карабины и напряженно наблюдали за воздушным сражением.

– Ребята, что с ними делать? – спросил я. – Ружьишек будет мало, тут нужен калибр побольше.

– Да мы сами не знаем, что делать, – удрученно ответил один из охотников. – Духи неба ни разу не посягали на покой Лесогорья.

Я удивился. Происходило нечто экстраординарное. Похоже, даже местные в растерянности. Нужно было как можно скорее найти кого-нибудь из старейшин.

Бредуны прогрызли одного облачника до внутренностей. Свет, льющийся из мантии, померк. Издав громогласный и вполне человеческий стон, облачник рухнул на поселок. Смял живую хижину, выпростал безвольные щупальца поперек дороги. В слизи, покрывающей изувеченную мантию, ворочались увязшие и наполовину раздавленные бредуны.

Второй облачник, несмотря на повреждения, уверенно продвигался вперед.

Куда же?

Туда, куда собирался направиться и я, – к дому совета старейшин.

Мелькнул плазменно-белый росчерк. Мантия облачника озарилась малиновым светом и в считаные секунды почернела. Над Лесогорьем разнеслась отвратительная вонь горелого… белка?

В рощице свечных деревьев я увидел группу скилл, занятых установленным на треноге орудием. Это, конечно, был не боевой излучатель Хорса, но что-то весьма похожее по поражающей способности. А главное – на автономном источнике питания. Землянам же приходилось запитывать каждый излучатель энергией от громоздкого термоядерного реактора.

Скиллы сняли орудие с треноги, проворно потащили на противоположную сторону улицы. Забравшись в чей-то огород, они принялись снова наводить излучатель.

Я поднял взгляд и мысленно чертыхнулся: небо окрасилось синим свечением. К Лесогорью приближались несколько десятков облачников. Все они искрились от переполняющей их энергии. Усилившийся ветер принес гулкий рокот, словно к поселку скилл приближался танковый полк.

Обернувшись, я увидел старейшину Шона. Тот пялился на небо, постукивая по прокуренным зубам чубуком потухшей трубки.

– А-а, – протянул он, заметив, что я на него смотрю. – Господин Сол Айрус…

– Что происходит, старейшина? – спросил я.

– Не понравилось, видать, духам неба, что охотники выкрали из логова Внутренний Взор, – задумчиво проговорил Шон. – Похоже, они собрались разнести Лесогорье в жижонку.

Затрещала гроза. Толстая, как бревно, молния ударила в ряд хижин на нижней террасе. Вспыхнуло багровое, опутанное кольцами жирного дыма, пламя. Издавая хлюпающие звуки, промчался вдоль улицы горящий стреножник.

– Силами Лесогорья возможно отразить такую атаку? – спросил я.

Шон скривился и сплюнул.

– Лучше бы это были винтолеты железноголовых, господин Айрус, – ответил он. – С винтолетами мы бы быстренько управились.

– Сколько у вас таких излучателей? – я указал на пушку, установленную в огороде. В тот момент орудие выплюнуло сгусток плазмы. Заряд подрезал ближайшему облачнику щупальца.

– Один, – вздохнул Шон.

Зашелестели шаги. С верхней террасы спустился отряд до зубов вооруженных скилл во главе с Эдмондом. За скиллами молчаливыми колоссами возвышались стреножники.

– Они все идут на дом совета старейшин! – объявил сереброволосый. – Нам нужно эвакуировать Внутренний Взор на Целесту. Иначе мы погубим Лесогорье и не защитим изделие.

– Так-то оно так, – процедил Шон, наблюдая, как бредуны перестраиваются в воздухе для атаки. Сверкнула молния, и обугленные трупы демонов посыпались на землю. – Только как мы это сделаем?

– Стягиваем все силы к дому старейшин! – еще раз распорядился Эдмонд и взмахнул рукой. Немногочисленное воинство скилл двинулось вниз по улице. Я заторопился следом.

– А почему вы не додумались приручить облачников или стыдливцев, как сделали это со стреножниками и бредунами? – обратился я к Шону.

– Духов Мзги нельзя приручить, – проворчал Шон. – Об этом знает каждый скилленок!

Галдеж взбешенных бредунов, проносящихся над нашими головами, слился в адскую какофонию. То и дело трещали грозовые разряды. Воняло горелым мясом, кровью и слизью облачников. Поврежденные дома с обеих сторон улицы истекали похожей на лимфу жидкостью. Некоторые из них непрерывно хлопали дверями, точно в агонии им не хватало воздуха. Раненые, в большинстве – обожженные, бредуны висели на ветвях свечных деревьев, стонали и взвизгивали в огородах скилл или же ползли по брусчатке к нам, в их змеиных глазах читалась мольба: они просили, чтобы мы избавили их от мучений.

Постепенно я начал разбираться в происходящем. Причиной всему была автоэволюция наследия Сверчков. Некогда облачников вывели для охраны и поддержки Внутреннего Взора – местного аналога Навигационной Карты. Поколения облачников сменялись, если Сверчки и подарили летающим медузам зачатки разума, то постепенно его вытеснили доведенные до совершенства рефлексы. Облачникам было все равно, зачем нужен артефакт, который они охраняли, кто посягает на него и с какой целью. И уж тем более – кто его создал. Артефакт похитили? Вся популяция ополчилась, чтобы его вернуть и снова упаковать в слизь на дне кратера потухшего вулкана.

– Эдмонд! – позвал я. – Мы должны установить Внутренний Взор на Великую Машину.

Сереброволосый на ходу обернулся и, поджав губы, поглядел на меня.

– Это наш единственный шанс! – добавил я. – Мы не справимся со всеми облачниками Дождя!

Эдмонд бросил взгляд на прихрамывающего Шона.

– Айрус прав, – сказал тот. – Внутренний Взор должен стать частью Машины, и тогда облачники перестанут идти на его зов.

– Вот на Целесте «обрадуются», когда облачники двинут на них… – удрученно проговорил Эдмонд. – Если, конечно, мы сможем переправить узел на остров.

– Нам придется бросить все резервы, – высказался Шон. – Все, чем мы сейчас располагаем. Не мы выбрали этот день, но скиллы сегодня либо победят, либо погибнут.

Я помотал головой. Вот так просто, на бегу, решалась судьба расы. Под давлением обстоятельств, при выборе меньшего зла, под грохот выстрелов и крики раненых.

Когда-то в похожих условиях Суперы выбрали путь развития человечества Земли.

Облачник, мутная, несветящаяся мантия которого была покрыта чем-то вроде гнойных волдырей, опустился на дом совета старейшин. Он повис на четырех остроконечных шпилях и распластал щупальца. Гнойники раскрылись, точно клейкие бутоны, из мантии полезли однорукие обезьяноподобные твари. Это были, несомненно, родственники тех опасных приматов, с которыми мне пришлось иметь дело в виварии Тени.

Дом совета старейшин плотно затворил двери и ставни на окнах. Это существо как будто крепко зажмурилось, испугавшись обезьяньего десанта.

Скиллы закричали, их рев слился в единый клич. Нож-оборотень в моей руке превратился в ятаган. Однорукие обезьяны встали перед нами стеной, оскалились, распушили пегую шерсть, заревели, брызжа слюной. Над их головами ворочались сочащиеся слизью щупальца облачника.

Мы врезались в толпу приматов, принялись рубить и колоть, ускоряясь и просачиваясь между мгновениями. Обезьяны оказались не робкого десятка. Они самоотверженно кидались на клинки и в предсмертном порыве дотягивались до скилл сабельными когтями. Скиллы гибли один за другим, обезьяны давили нас числом, животная ярость этих приматов не знала преград, а силища и выносливость вызывали зависть.

Облачник обрушил на нас щупальца. Я ускорился, проскользнул под студенистой псевдоподией и перешел в нормальное время. Щупальце же вмяло в землю полдесятка обезьян и одного скилла.

Подоспели стреножники. Вклинились в воняющее зверинцем обезьянье полчище. Замелькали сети, разверзлись луковицы наверший. В стороны летели клочья шерсти, брызги крови, хитиновые пластины, оторванные конечности. Я попытался вывести скилл из мясорубки, но это оказалось еще сложнее, чем вырваться из водоворота.

Стреножники прихватили щупальца облачника сетями, прижали к земле. Скиллы же рубили склизкие отростки клинками-оборотнями, попутно разряжая револьверы в обезьян. Бредуны вгрызались в мантию облачника, застрявшего на шпилях дома совета; скоро они доберутся до сердцевины, и тварь испустит дух…

Как будто неслышимый зов заставил обезьян отступить. Они разом кинулись под стены дома совета.

Я увидел, что в выпуклой стене сочится лимфой свежая рана. Какая-то обезьяна сумела пробраться внутрь! И сейчас же из дыры вынырнул примат – крупная особь с лысой грудью и брюхом, – в лапе зверюга сжимала округлый предмет, окутанный тревожным рубиновым свечением.

У меня перехватило дыхание. Несомненно, это была Навигационная Карта! Близнец того устройства, благодаря которому Суперы создали призраков.

Теплые чувства захлестнули с головой.

Словно на меня одного посветило ласковое весеннее солнце. Словно для одного меня воздух очистился от смрада кровопролития и наполнился свежестью.

Словно я встретился с бесконечно родным человеком после долгой разлуки.

Но тот встретил меня укором и печальными известиями.

Не понимая еще, что нужно делать, я шагнул вперед и вскинул руку с тюльпаном. В глазах обезьяны, прижимающей к груди Навигационную Карту, читались понимание и сочувствие. Все мы были рабами этого устройства. А потом глаза примата закипели и взорвались. Мой симбионт методично расстрелял оказавшихся возле артефакта обезьян, мне даже не пришлось выбирать цели.

Бой за поселок был далек от завершения. Со всех сторон к нему плыли облачники. Прирученные скиллами хищники рвали в клочья поверженную медузу, спешно проглатывая куски. Охотники методично и без всякой жалости добивали одноруких обезьян. Где-то разбирали завалы, тушили огонь, хотя нас ждали новые обрушения и пожары. Над поселком появились крыльщики – юные скиллы верхом на бредунах. В бою они не участвовали, значит, взрослые берегли совят для другого дела. Крыльщики носились в воздухе, громкими криками привлекали внимание охотников и указывали им на затаившихся в укромных уголках приматов.

Я же не мог отвести глаз от Навигационной Карты, которую вот так, запросто, держал в руках. Всю жизнь я поклонялся ей. Она была для каждого призрака отцом и матерью, возлюбленной и божеством. Постепенно в душу стало закрадываться горькое чувство – божество оказалось всего лишь устройством. Пусть бесконечно сложным и непостижимым для человеческого ума, но устройством! Частью Великой Машины! До которой, кстати, надо еще добраться…

– Сайрус! – окликнула меня Тина.

Я обернулся. Она стояла у руин дома, где поселили профессора. Руины еще корчились, пытались срастись в единый организм, каким они были только что. Невыносимо воняло горелой плотью и сукровицей.

Я сунул Карту за пазуху и подошел к Тине, всмотрелся в милое, испачканное копотью лицо.

– Брукс, – сказала она.

– Что с ним?! Жив?

– Жив… Успели вытащить. Он зовет тебя, видимо, хочет попрощаться.

Попрощаться… Да, мне пора на Целесту. Откуда я, скорее всего, не вернусь. Информации я собрал более чем достаточно. И уже Суперам решать, как ею распорядиться. Правда, тайна гибели Дэна Крогиуса так и осталась нераскрытой, но у меня будет право потребовать от Брагинского, чтобы он снова направил меня на Дождь.

Мы с Тиной подошли к огромной армейской палатке, где лежали раненые. Знахарка откинула полог. Брукс лежал неподалеку от входа. Я подошел, наклонился к нему.

– Как вы себя чувствуете, профессор?

Брукс хмыкнул.

– Если не считать сломанной ноги, я в полном порядке, – пробормотал он. – Мне даже стыдно занимать место…

– Ничего, все правильно, профессор, – откликнулся я. – Они вас берегут. Вы им нужны.

– Боюсь, от меня не слишком много толку… Во всяком случае, мои бодрые реляции магистрату больше ничего не изменят в раскладе сил.

В палатку заглянула Тина.

– Сайрус, пора!

– Иду, – буркнул я.

– Сайрус? – переспросил Брукс.

– Да, – отозвался я. – Мое настоящее имя Сайрус Эскобар.

Профессор протянул руку.

– Будем знакомы, господин Эскобар!

Мы обменялись рукопожатием.

– Мне и в самом деле пора, – сказал я.

– Вы отбываете… туда? – Он показал глазами вверх, где сквозь целлулоидное окошко в палатку заглядывал ущербный Бриарей.

– Да, на Целесту, – я сделал вид, будто не понял.

– Полагаю, мы больше не увидимся.

Я пожал плечами.

– Все возможно, профессор… Жизнь многовариантна.

– В любом случае желаю вам удачи!

– И я желаю вам, профессор, уцелеть, выздороветь и вернуться в Солнце-на-Восходе. Рано или поздно на Дожде неизбежно должны начаться перемены… И тогда снова понадобятся ваш ум, знания и человеколюбие, господин магистр…

– На все воля Ктулбы, – вздохнул Брукс.

Я еще раз пожал ему руку и вышел из палатки.

Опять зарядил ливень. Мокрые до нитки у палатки стояли Тина, скилл-знахарь, имени которого я не знал, Шон и Ким.

– Винтолет ждет, – с ходу заявил старейшина. – Управлять им будет Клус, – он показал на знахаря, а тот коротко кивнул. – Клус же поможет, если возникнут проблемы. Сопровождать вас будут «Посланники Жнеца», командир Ким…

Девчушка отсалютовала карабином, который держала одной рукой.

– На Целесте сейчас бой, – продолжал старейшина. – Чернознаменники рвутся к Великой Машине. Наши сдерживают их натиск, но надолго их не хватит. Ваша задача, Сайрус, не ввязываться в бой, а сразу прорываться к Машине. Установите Внутренний Взор, а дальше действуйте по своему усмотрению.

– Задача ясна, старейшина, – откликнулся я. – Я готов!

– Пусть духи Мзги будут к вам милосердны! – пожелал Шон и зашагал прочь.

Старейшину можно было понять, сейчас нет времени на долгие церемонии. Вместе с дождевыми тучами на поселок навалились облачники. И не разобрать было, где грозовые разряды, а где электрические бичи этих тварей. Снова корчились в огне живые дома, снова прыгали на людей кошмарные однорукие обезьяны, но защитники поселка держались. Дрались все, даже дети, и я хорошо понимал цену этой жертвы – ведь маленькие скиллы появлялись исключительно по прихоти природы. Правда, в животе Тины зрел первый плод, зачатый потомками Сверчков, но это еще ничего не значит… Вернее, значит, но для нас с Тиной…

Я посмотрел на своих спутников, и те молча отошли в сторону. Тина качнулась ко мне, словно у нее внезапно ослабели ноги. Я обнял ее.

– Ты же вернешься ко мне, Сайрус?

– Вернусь, – пообещал я. – Если духи Мзги будут к нам милосердны.

А что я еще мог сказать? Как и у Шона, у меня не было времени на долгие разговоры. Я только добавил: «Береги себя!», поцеловал в соленую от слез щеку и решительно зашагал прочь.

Глава 22

Как все оказалось просто, Тень… И как – сложно…

Винтолет на холостых оборотах торчал на площади перед домом старейшин. Вращающиеся лопасти едва разгоняли дым. Свечные деревья пылали, оправдывая свое название. Дом старейшин корчился от ожогов. Огромный стреножник валялся в горящем кустарнике. Несколько шерстней – не понять, то ли одомашненные, то ли дикие, – рвали щупальце воздушной медузы.

Клус высунулся из кабины, махнул рукой: запрыгивай. Я запрыгнул. Винты тут же взвыли, и машина оторвалась от земли. Я вцепился в ремни, повис над открытым проемом десантного отсека, не в силах отвести глаз от горящего поселка. Облачники взяли его в кольцо, методично разрушая здание за зданием. Мне пришло в голову, что эти твари – прекрасные штурмовые биомеханизмы. И если подобрать к ним ключик, то дело завоевания Дождя и других миров значительно бы упростилось…

Я уже рассуждал, как засланец Навигационной Карты, как призрак, как посланец Суперов. Иллюзия родства с потомками Сверчков, как и иллюзия обретенного счастья, таяла по мере моего приближения к цели. И все же, когда я заметил, что скиллы покидают осажденный летающими чудовищами поселок, я вздохнул с облегчением. Мне даже почудилось, что в жиденькой шеренге отступающих я различаю нелепую хламиду Тины, но это уж точно была иллюзия. На большом расстоянии – а винтолет уже мчался над морем – таких подробностей было не разглядеть, даже обладая сверхспособностями призрака.

Почувствовав, что Внутренний Взор удаляется от Лесогорья, облачники прекратили обстрел поселка. Они сгрудились в одну кучу, нависнув над затянутыми дымом склонами светящимся облаком.

С винтолетом на мгновение поравнялись «Посланники Жнеца». Ездовые бредуны изо всех сил работали крыльями, чтобы удержаться рядом, но быстро выдохлись и отстали. Я только заметил бледные пятна лиц юных наездников. Прямо по курсу вырастал остров Целеста. Я узнал его. Я уже видел эти поросшие лесом плоские берега, стрелы лебедок, колючую проволоку вокруг казарм и бараков, а главное – расплывчатую пирамиду, господствующую над островом. Когда это видение открыли мне Молчаливые, в нем не было горящих зданий, покореженных взрывами конструкций, каркасов дирижаблей, похожих на китовые ребра, и белых пороховых дымов, всплывающих то здесь, то там.

На Целесте шел бой. Сверху он казался не столь ожесточенным, какой была осада Лесогорья. Бросалось в глаза, что и у атакующих, и у обороняющихся маловато сил и что они экономят патроны. Надо полагать – для решающей схватки. Но винтолет заметили и тут же обстреляли. Несколько пуль на излете звякнули о дюралевый фюзеляж. Похоже, палили больше для острастки.

Ничего, сейчас нагрянут облачники, и обе стороны смогут настреляться всласть…

Боевые порядки чернознаменников остались позади, винтолет шел над территорией, контролируемой скиллами. Теперь в него не стреляли, его приветствовали! Я видел фигурки, размахивающие руками и потрясающие оружием. Но и они исчезли за стеной джунглей, окружающих Великую Машину. Теперь я смотрел только на нее.

Вблизи она впечатляла еще больше. В ней не было ничего, что напоминало бы человеческие сооружения. Гигантская черная пирамида, похожая на оплывшую центральную горку лунного кратера. Да так, собственно, и было. В центре острова находилась кальдера древнего вулкана, так называемая Целестинская падь, а в центре кальдеры возвышалась Великая Машина. Кое-где из напластований темной «лавы» выглядывали металлические фермы, опутанные проводами мачты, какие-то трубы – то, что в изначальную конструкцию внесли скиллы. Наверное, чтобы заменить недостающие элементы. У подножия Великой Машины оказалась широкая бетонированная площадка. На нее-то Клус и нацелил винтолет.

Лопасти продолжали вращаться, когда я выскочил из отсека. От посадочной площадки к Великой Машине вела труба из гофрированного металла. А сама Машина покоилась на специальной платформе, напоминающей стартовый стол древнего космодрома. Из трубы вышла группа скилл в рабочих комбинезонах. Их сопровождали скиллы вооруженные. В общем, встречали нас со всеми почестями.

Двигатели винтолета смолки. Сразу стали слышны многочисленные звуки. Шум ветра в кронах свечных деревьев, далекие выстрелы, шаги приближающихся скилл. И все это на фоне сдержанного, но всепроникающего гула, от которого мне стало не по себе. Я догадался, что это голос самой Великой Машины. Клус выбрался из кабины, встал рядом. Мы молча ждали, когда строители Машины подойдут к нам.

Их было трое. Все – немолодые, с поблекшим и побелевшим пухом вокруг глаз. Морщины бороздили высокие лбы, а руки с обломанными когтями выглядели точно промышленные манипуляторы.

– Эн таро акрот! – поздоровались они.

– Эн таро ас! – откликнулся Клус.

Я ограничился полупоклоном.

– Это Айрус, человек, – представил меня Клус.

– Меня зовут Красс, – отозвался один из строителей. – Я главный инженер. А это мои помощники: Тарн и Осгот.

– Красс? – переспросил я. – Я гостил на вилле Красса. Это совпадение?

Главный инженер улыбнулся.

– Представьте себе, нет, – сказал он. – Некогда вилла и впрямь принадлежала мне… Было время, когда Ревнители пытались заигрывать со скиллами, включая некоторых из нас в элиту Страны-под-Солнцем, но… эти дни давно миновали.

– Понимаю, – отозвался я.

– Перейдем к делу, – сказал Красс. – Вы привезли Взор?

Клус посмотрел на меня. Я достал из-за пазухи Навигационную Карту. Главный инженер протянул к ней руку. После некоторого колебания я отдал ему свою святыню. Красс поднес Карту к совиным глазам.

– Да, это он, – пробормотал главный инженер. – И в превосходном состоянии. Нужно немедленно установить Взор в ориентирную матрицу…

Он резко повернулся и зашагал к трубе. Тарн и Осборн двинулись за ним.

Никто даже не сказал нам спасибо.

Я посмотрел на Клуса. Тот кивнул, и мы заторопились следом. Инженеры исчезли в жерле трубы, а на нашем пути выросла охрана.

– Пропустите! – потребовал Клус.

– Вход разрешен только инженерам, – отозвался скилл, увешанный оружием с ног до головы.

– Мы присланы советом старейшин.

– Вход только инженерам, – повторил охранник.

Я понял, что препирательства бесполезны. Никто не собирался пускать нас внутрь Великой Машины. Конечно, старейшины дали мне обещание… но либо они лукавили, либо власть их не была безгранична. Разумеется, мне не составило бы труда перейти в ускорение и размазать этого вооруженного до зубов болвана по бетону. И его товарищи, которые недвусмысленно поглаживали приклады карабинов, мне не помешали бы. Но я не хотел проливать кровь скилл.

Обстановку разрядило появление «Посланников Жнеца». Хлопанье крыльев бредунов, крики юных наездников заглушили даже голос Великой Машины. Крыльщики приземлялись вдоль периметра посадочной площадки. Карабины в руках совят выглядели весьма внушительно. И охранники стали нервничать.

– Ким! – окликнул я командиршу.

Девочка подошла к нам.

– Да, дядя дух?

– Нас с Клусом не пускают, – сообщил я.

Кому-нибудь со стороны могло показаться странным, что здоровенный мужик жалуется девчонке, но я-то знал, что авторитет совят в племени чрезвычайно высок. Они – будущее народа скилл, его надежда.

Ким тряхнула светлой челкой и обратилась к охраннику:

– Я – Ким, старшая отряда «Посланников Жнецов»! Старейшины распорядились пропустить уважаемого Клуса и уважаемого Айруса в святая святых.

– У меня другой приказ, – пробурчал охранник.

– Там! – звонким голоском выкрикнула Ким. – Твои братья и сестры проливают кровь! А ты! – Девочка ткнула острым когтистым пальчиком в грудь верзилы. – Оспариваешь приказы совета! Это саботаж!

Ого, вот это прыть! Не ожидал…

Похоже, охранники тоже не ожидали. К тому же юные воины имели численный перевес. А их ездовые бредуны забеспокоились, забормотали, нетерпеливо переступая лапами. Понятно, что стоит Ким свистнуть, и эти твари бросятся на любого, кто чинит препятствия маленькой амазонке. Все это я отчетливо прочитал в глазах охранника.

– Хорошо, – сказал он. – Пусть идут. Но я обязан выделить им двух сопровождающих из своих ребят.

Ким вопросительно воззрилась на меня. Я кивнул: почему бы нет?

– Мы согласны! – подытожила девчонка и добавила: – Пусть идет кто-нибудь один. Вторым сопровождающим буду я.

Вот чертовка. Наверняка ей просто хочется побывать внутри Великой Машины.

– Будь по-твоему, – отозвался охранник. – Только в этом случае с вами пойду я.

– Тебя как зовут? – тут же не без кокетства поинтересовалась Ким.

– Волхом.

– Пошли, Волх!

Охранник кивнул и первым вошел в трубу. За ним двинулся Клус. Я следовал третьим. Замыкающей пришлось стать Ким. Громыхая башмаками, мы быстро миновали короткий коридор.

Вход в Великую Машину преграждала мерцающая радужными переливами завеса. Волх, не останавливаясь, прошел сквозь нее – видимо, парню было не впервой. Клус немного замешкался, нагнул голову, словно хотел поднырнуть под завесу. Так и прошел, макушкой вперед. Я не стал ни зажмуриваться, ни нагибаться; проскакивать я тоже не спешил. Мне интересны были ощущения, а они оказались странными. Я будто прошел сквозь облако, состоящее из множества крохотных мыльных пузырьков, и при этом меня пронзили насквозь излучением неясной природы. По ту сторону завесы я почувствовал себя освеженным, будто отлично выспался, принял ионный душ и сделал зарядку.

Позади меня взвизгнула Ким. Я оглянулся. Прежде чумазое от копоти личико девчушки теперь сияло чистотой. А слипшиеся, давно не мытые волосы пушистым облачком реяли над головой. Я посмотрел на свои руки. Давно они не были столь чистыми.

Все понятно. Завеса служит для дезинфекции и дезактивации всех, кто входит в Великую Машину. И не исключено, что очищает она не только снаружи. Что ж, для корабля, которому предстоит путешествовать между мирами, лучшей защиты от агентов внешней агрессивной среды не придумаешь.

Я принялся озираться. В недрах Машины оказалось светло, словно ее черная снаружи оболочка была проницаема для видимого света. Правда, свет лился отовсюду, даже из-под ног. Скорее всего, это была какая-то разновидность биолюминесценции. Я заметил, что во всеобщем свечении время от времени образуются теневые участки разных форм. И на этих участках внутренняя поверхность Великой Машины розовеет, словно выстлана слизистой оболочкой.

Прямо над нашими головами нависал какой-то выступ. Я вышел из-под него и увидел, что это лишь часть целой системы выступов, по спирали поднимающихся к вершине пирамиды. Больше всего они, закрытые прозрачными пузырями, напоминали полукруглые балконы или эркеры. В этих пузырях плавали какие-то разноцветные клубки.

От «балкона» к «балкону» вел пандус с волнообразно пульсирующей поверхностью. По этому пандусу вниз мчался один из помощников Красса – то ли Осгот, то ли Тарн.

– Что случилось? – крикнул ему Клус.

– Внутренний Взор! – отозвался инженер. – Он не приживается!

– Как это? Почему? – встревожился я.

– Ориентирная… матрица… отторгает его, – произнес запыхавшийся помощник главного инженера, поравнявшись с нами. – А без нее… все это… – он обвел рукой сияющее великолепие Машины, – бесполезная груда слизи…

Никого не покоробила столь грубая фамильярность. В совиных глазах скилл застыло отчаяние.

– Давайте я попробую, – самым что ни на есть будничным тоном предложил я.

Совиные глаза уставились на меня.

– Ты не скилл, – сразу возразил инженер. – С чего ты взял, что Машина примет Взор из твоих рук?

Ответить я не успел. В атаку опять бросилась Ким.

– Да, он не скилл! Он больше, чем скилл! Он – дух Великой Машины!

Инженер поморщился.

– Ты еще дитя, девочка, – пробурчал он. – Откуда тебе знать?

– А вот откуда! – с вызовом сказала Ким и приложила к моей груди не по-детски сильную ручонку. – От него исходят вибрации. Он избранник! Об этом знают все: и совет старейшин тоже! И только вы тут в неведении!

Взрослые скиллы недоверчиво переглянулись. Неожиданно охранник Волх последовал примеру Ким. Я едва на ногах устоял, когда он ткнул мне в грудину своей лапищей.

– Исходят! – радостно возвестил Волх. На его широком лице появилась искренняя, детская улыбка.

– И в самом деле, Осгот, – поддержал остальных Клус. – Иначе зачем бы его посылали старейшины?

Осгот хмыкнул, но все же пощупал меня заскорузлой ладонью.

– Да, вы правы… – смущенно пробормотал он спустя несколько мгновений. – Вибрация похожа на ту, которую производит Круг Стохаторов. Поразительно: человек-артефакт… Прошу, избранник, за мной!

Прозвучало это так напыщенно, что даже Ким хихикнула. Инженер показал на пандус. Я с некоторой опаской ступил на его пульсирующую поверхность. Пандус шевельнулся, будто живой, и повлек мою ногу вверх. Я, словно дикарь, впервые вступивший на эскалатор, нелепо подпрыгнул, потерял равновесие, но Волх и Осгот подхватили меня с двух сторон, и мы поплыли к верхним ярусам Великой Машины. Ким и Клус остались внизу.

Причудливо петляя, живой эскалатор плыл от одного «балкона» к другому. Я с любопытством всматривался в пузыри. Они были наполнены то ли жидкостью, то ли газом. Внутри них плавали образования, похожие одновременно и на механизмы, и на животных. Без особого удивления в одном пузыре я узнал «шланг-букет» светоноса, а в другом били фонтанчики нанитов. В третьем помахал крохотными щупальцами зародыш облачника, в четвертом два стреножника гонялись друг за другом, пофыркивая луковицами.

Что это? Вселенская Кунсткамера? Парк сверчкового периода?

Ответ я получил мгновенно. Некоторые «балконы» были лишены пузырей и поэтому походили на темные ниши. Даже «слизистая оболочка» в них не светилась. А вместо резвых биомеханизмов торчали провода, металлические щиты с рядами тумблеров и разноцветных глазков-индикаторов. Ясно, артефакты и биомехи – это аутентичные узлы Великой Машины, а щиты с проводами и тумблерами – замена недостающим, изготовленная людьми.

Покрутив головой, я убедился, что таких замен сделано довольно много. Не удивительно, что Великую Машину на Дожде сооружали раза в два дольше, чем на Земле пирамиду Хеопса. Собрать артефакты по всей луне, вникнуть в конструкцию, измышленную тысячи лет назад неведомыми существами, изобрести электромеханические заменители квазиживым механоидам – это вам не гранитные глыбы ворочать.

Главный инженер и его второй помощник стояли на верхней, неподвижной площадке пандуса, у большого «балкона». Внутренний Взор был в руках у Красса. Он вертел его и так, и этак, засовывал в нишу и снова вынимал. Не дожидаясь приглашения, я тоже заглянул в нее. Ниша имела форму полусферы. Выстилающая ее «слизистая» едва мерцала. В центре полусферы зияло отверстие, очерченное концентрическими кругами темно-красного цвета, словно нарисованными кровью. На внешнем радиусе кругов поблескивали креагуляры, они же – узловые компоненты базового агрегатора. За поясом креагуляров зелеными глазками подмигивали многолучевые звезды. Стохаторы? Может быть… Чутье подсказывало мне, что в этой нише и располагается ориентирная матрица Великой Машины.

– Я привел его, Красс! – радостно возвестил Осгот, словно его посылали именно за мной.

Главный инженер хмуро оглядел нас с Волхом и спросил:

– Кого из них?

– Избранника Великой Машины!

Я шагнул вперед. Не говоря ни слова, взял из рук Красса Навигационную Карту. Главный инженер онемел от такой наглости. Я не стал дожидаться, когда он начнет возмущаться. Покачал святыню на ладони, примерился и приложил к отверстию в нише. Раздался тягучий, пробирающий до печенок звон, словно под внутренним сводом Машины ударили в громадный медный гонг. Кровавые круги, опоясывающие отверстие, запечатанное теперь Внутренним Взором, налились алым огнем. Им вторили креагуляры, «прозревшие» множеством ослепительных бело-голубых огоньков. Многолучевые стохаторы начали поворачиваться вокруг оси короткими, ритмичными рывками. Перед Навигационной Картой сгустилось туманное облачко с молочными разводами спиральной формы. Я не сразу догадался, что вижу голографическое изображение галактики.

На Карте, что осталась в Генезии, не было столь полного изображения Млечного Пути. На ней светились лишь отдельные звездные системы. И кажется, я понял – почему. На Земле Навигационная Карта сама по себе, без других узлов ориентирной матрицы, полноценно функционировать не могла. Здесь же – все иначе. Здесь она именовалась Внутренним Взором, и взор этот пристально смотрел во Вселенную, выбирая цель для броска.

Я едва успел отпрянуть. Нишу заволокло пузырем. Видимо, это означало, что узел полностью готов к работе. Я повернулся к инженерам, которые взирали на меня, как будто к ним явился сам Ктулба во плоти.

– Ну вот, – сказал я. – Взор прижился, все работает. Что дальше?

Красс растерянно улыбнулся.

– Что дальше, мы знаем только теоретически, – сказал он. – У нас еще не было возможности проверить на практике… Да и совет старейшин должен одобрить…

– Вот те раз… И когда же вы намеревались приступить… э-э… к испытаниям?

Ответ был обескураживающим.

– До твоего появления мы этого не знали.

– А теперь?

Главный инженер не успел ответить. Внизу, где мы оставили знахаря Клуса и старшую «Посланников Жнеца», грохнул выстрел, следом раздался тонкий отчаянный крик. Волх бросился вниз, а я за ним.

– Постой, избранник! – окликнул меня Красс. – Ты еще не знаешь самого главного!

Но я только отмахнулся: кричала Ким! Мы с Волхом в несколько прыжков одолели самодвижущийся пандус, который работал только на подъем.

Опоздали…

Знахарь, чья голова была прострелена, тонул в сиянии, исходящем от внутренней оболочки Великой Машины, а рядом на коленях стояла Ким. Здоровенный парень в камуфляжной форме без знаков различия держал ее на прицеле автомата. Прошло столько времени, но я все равно узнал его.

– Боров!

Парень перевел на меня взгляд, осклабился.

– Вот это встреча… – сказал он, похоже, нимало не удивившись.

– Бросай ствол, жижонка! – крикнул Волх, вскидывая винтовку.

Боров вяло махнул рукой. Откуда-то сверху прогремел выстрел, и охранник покатился в сияющий туман. Ким зарыдала еще громче. Старшая отряда «Посланников Жнеца» была всего лишь подростком.

– Что ты здесь забыл, Бор? – спросил я, чтобы выиграть время.

Мне ничего не стоило перейти в ускорение и свернуть этому дикарю в солдатской униформе голову, но здесь были Ким и невидимый снайпер. А может быть, несколько снайперов.

– Выполняю задание правительства Страны-под-Солнцем, – отозвался Боров.

– Ты? – я почти не удивился.

– Да, господин Айрус. Или, может быть, не Айрус?

– Да какая теперь разница… – буркнул я.

– Огромная разница, пришелец. Думаешь, мы тут, в захолустье, ничего не знаем и не помним? Ошибаешься. Нам известно, откуда взялись на этой луне люди, и о таких, как ты, тоже известно…

– Кто – мы?

– Мы – верные слуги народа Страны-под-Солнцем.

Ага, вот уже и пафос! Это хорошо…

– Ты служишь в контрразведке, – сказал я.

– Представь себе… А ты думал, я – грязный дикарь? Тупой собиратель артефактов?

– Уж нет, тупым тебя не назовешь, – подольстил я ему.

– Я вел тебя с самого начала, – продолжил Боров, с опаской поглядывая то на Ким, то на меня. – От схрона! Кстати, твой дружок Крот, он же Пирс Эверт, ничего в этот схрон не закладывал. Просто не успел. Эмиссары Ярмарки обложили его в Леспроме. И какой-то идиот из их шайки подстрелил твоего приятеля. Уж не знаю, чем вас, пришельцев, начиняют, но вместо того, чтобы просто сдохнуть, Крот вспыхнул, словно вагон термитной взрывчатки. И следом взлетел на воздух леспромовский химзавод. Да ты сам видел, что осталось от поселка…

Самопроизвольный джант, вызванный острым болевым шоком… Как просто разгадывается тайна твоей гибели, Тень! Одна пуля превратила тебя в квантовую бомбу…

– Нам было очень жаль, что его разнесло в клочья, – продолжал Бор. – Ведь мы надеялись, следя за Эвертом, раскрыть и ликвидировать всю цепочку предателей, помогающих вашему агенту готовить вторжение на Дождь. А еще нам очень хотелось добраться до Ревнителей Ктулбы, которые готовы заигрывать с самим Жнецом ради еще большей власти и наживы. К счастью, мы знали о Левом Роге. Нам оставалось только ждать… И мы дождались. Появился ты, Странный. Оказалось, что тебе нужно дать в руки креагуляр из спецхранилища особо важных артефактов и подтолкнуть в нужном направлении. Ты был молодец – рассекретил всех врагов государства. И не только их, но и подпольных торговцев артефактами и бандитское отродье, по которым давно плакала расстрельная канава. Креагуляра для такого дела не жалко. Нам оставалось лишь подтереть за тобой следы.

– Хтор, Бася, Шерстень, Шоу Джи, Белл…

– Сечешь! Некоторых ты убирал сам: Клод Бернье, бандит Клык… Серьезной проблемой едва не стали Ревнители, но, в конечном счете, нам удалось взять за яйца и этих старых склочников!

Говори, говори…

– И вот когда поступил сигнал, что ты проник на Целесту, я со своими людьми погрузился в винтолет и…

Вдруг плакавшая навзрыд Ким зашипела, как рассерженный стреножник, и метнулась к Борову. Мелькнул нож-оборотень. Бор отшатнулся, попытался стряхнуть с себя маленькую фурию, но тщетно. Одним движением Ким располосовала ему горло от уха до уха. Прогремел выстрел. К сожалению, на сотую долю мгновения раньше, чем я перешел в ускорение. Мой нож-оборотень сам прыгнул в ладонь. Я швырнул его в снайпера, не успевшего скрыться за выступом оболочки. Когда «оборотень» был уже в воздухе, я вдруг узнал в стрелке, лицо которого покрывали нанесенные краской камуфляжные полосы, Миру. Изменить ничего уже было нельзя. И, наверное, незачем. Лезвие ножа-оборотня вонзилось дикарке и подруге Борова в лоб.

Я вернулся в нормальное время. Мира, раскинув руки, упала с выступа на пол, рядом тяжело брякнулась снайперская винтовка. Еще секунду или две я смотрел на Миру – когда-то с ней я делил хлеб, когда-то я рисковал из-за нее жизнью, спасая из лап отрубаев; все течет и все изменяется на Дожде! – а затем кинулся к Борову. Придавленная его тушей Ким все еще была жива. Я поднял ее на руки. Крыльщица попыталась улыбнуться.

– Дядя дух, – прошептала она. – Ты возьмешь меня в другие миры?..

Она закашлялась, горлом пошла кровь.

Молчаливые, – подумал я. Они должны ее вылечить.

– Молчаливые! – закричал я. – Или Оставшиеся! Нам нужна их помощь! Скорее!

Осгот, спустившись с пандуса, протянул к девочке руки.

– Увы, избранник, – покачал он головой. – Ей уже никто не поможет. Я позабочусь о ней…

Инженер взял легкое, почти невесомое тельце отважной крыльщицы из моих рук.

Я двинулся к выходу из Машины. Пузырьковая радужная завеса скрывала то, что творилось снаружи. Хотя я прекрасно представлял, что именно там произошло…

Тяжелые штурмовые винтолеты с крупнокалиберными пулеметами на консолях зависли над бетонной площадкой. Они обрушили шквал свинца на охрану и на совят-крыльщиков с их бредунами. Наверняка кто-то спасся бегством, кто-то погиб, пытаясь сражаться с летающими машинами железноголовых. А потом винтолеты опустились, из них высадились десантники, которыми командовал контрразведчик Бор. Бойцов Боров оставил у переходной трубы, на сверхсекретный объект он взял с собой лишь верную Миру. Миновав защитную завесу, которая очищала все, кроме помыслов и намерений, Бор приказал Мире убить знахаря Клуса, а девочку пощадил. Ему, очевидно, была нужна заложница… Он только отобрал у Ким карабин и этим ограничился…

Да, я хорошо представлял, что творится снаружи, и все же шагнул к завесе.

– Не ходи туда, избранник, – сказал главный инженер Красс, преграждая мне путь.

– Это еще почему? – с вызовом спросил я.

– Потому что там нет ничего, кроме пустоты и… звезд.

– Что? – мне показалось, что ослышался.

– Ты не дослушал меня, человек, – сказал скилл. – А ведь я хотел сказать, что для проведения испытаний нам не хватало двух компонентов. Внутреннего Взора и Навигатора.

– Какого еще Навигатора…

– Тебя, избранник.

Вот это номер…

Я отпихнул Красса и кинулся вверх по пандусу. Инженер Тарн уступил мне место возле ниши с ориентирной матрицей.

Объемное изображение Млечного Пути едва заметно поворачивалось вокруг оси. Необъяснимым образом я постиг смысл этого движения – Великая Машина сверхсветовыми скачками мчалась в направлении южного полюса галактики. И если не взять управление в свои руки, Машина покинет ее и устремится Жнец знает куда… Но как его взять, это чертово управление?!

На левой руке вдруг завозился симбионт. Я почти забыл про него. Смертоносный тюльпан не проявлял себя с момента схватки с однорукими обезьянами. А теперь выпростался из-под рукава, поводя бутоном из стороны в сторону. Будто что-то вынюхивая. Пузырь, ограждающий нишу управления, исчез. Огоньки одного из креагуляров – кажется, того самого, что достался мне от ныне покойного Борова, – засияли еще ярче. Тюльпан потянулся к нему с такой силой, что я невольно шагнул вперед.

«Содержит часть ген. кода, необходимого для обратной связи с ориентирной матрицей», – писал Тень в лабораторном журнале. Все-таки Крогиус был очень близок к разгадке.

Бутон и креагуляр слились в одно целое…

Я едва не заорал – дикая боль пополам с наслаждением пронзила меня от макушки до пяток. Голографический пузырь Навигационной Карты окутал мою голову, словно диковинный шлем. Я почувствовал прохладные прикосновения квантового геля. Великая Машина джантировала, и я вместе с ней. Я уже не видел ни матрицы, ни скилл, ни свода Машины, похожего на влажное небо. Передо мной была только черная бездна, запорошенная звездной метелью…

И когда я пожелал увидеть родное Солнце, оно послушно выдвинулось из сонма своих сестер-звезд и подмигнуло мне рыжим озорным глазом.

Content

Герман Гагарин
Засланец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22