Михаил Попов

Москаль

Наш мир придумал, конечно, какой–то Достоевский, но не такой талантливый, как Федор Михайлович.

Георгий Иванов

Никогда не надо врать, надо правду сочинять.

Кабул–Шах

Четыре ступени вниз. Дверь покорно и беззвучно распахивается. Сводчатый потолок полуподвала. Накурено до синевы. Гудят неприятные кабацкие голоса. Направо стойка. Улыбающийся мужчина в белом фартуке протирает пивную кружку. Хоть и улыбается, но понятно, что нам он не рад. Мне и отцу, который ведет меня, ребенка, за руку.

— Что угодно пану офицеру?

— Ты же знаешь! — отвечает отец. Он одет сегодня странно, даже мне немного неловко за него: галифе, начищенные хромовые сапоги, подтяжки на голое тело и парадная фуражка на голове. Отец мой невысок ростом, сухощав, но у него очень выразительная мускулатура, которой я горжусь.

Кабатчик ставит перед отцом граненый стаканчик и наливает в него горилку из квадратной бутылки. И тут сзади раздается нахальный голос, отчетливо выделяющийся из общего гула:

— А што бы гэта была за фурага, хлопцы, и што бы гэтага могло сидети под ей?

И тут же следует трусливый ответ:

— Роги!

И — всеобщий хохот.

Отец медленно выпивает горилку, держа мизинец на отлете. Откусывает половину конфетки, услужливо пододвинутой кабатчиком на уже развернутом фантике. Смотрит на меня, и я вижу, что глаза у него совершенно пьяные. И понятно, что не от водки. Он поворачивается к залу. За длинным столом, обращенным к нам торцом, справа и слева сидят крепкие мужики, облаченные в допотопную, по моему мнению, одежду — свитки, жупаны, бог их знает. Сидят, наклонив крупные, странно подстриженные головы — копна волос на макушке и на лбу и голые виски. Жуют, сопят, молчат. Никто даже глазом не сверкнул.

— А ну, встань кто говорил!

Молчат. И зачинщик, и его прихлебатель, и все, кто смеялся.

Отец презрительно сплевывает сладкую слюну под ножки столу и громко произносит на весь закуренный подвал:

— Быдло!

И тогда поднимаются сразу трое — тяжело, угрожающе размазывая усищи кулаками. Остальные то ли гудят, то ли храпят, обжигая нас взглядами.

Драка получается неинтересная. Обидчики не догадываются навалить скопом, приближаются к отцу по очереди, с разрывом в несколько секунд, а ему этого достаточно. Он двигается раза в четыре быстрее, мгновенно наносит убийственные удары, как будто в руках два молота, и «фурага» на его голове даже не меняет положения. И вот уже паны в жупанах некрасиво валяются подле стойки и жалостливо стонут:

— Пане офицере! Пане офицере!

Отец выпивает второй стакан горилки — еще медленнее, чем первый, берет меня за руку, и мы выходим вон. Ступенек, с которых все началось, почему–то нет, а в свободной руке у меня леденец на палочке. Кто мне его подсунул? Я пытаюсь его бросить, но он прилип к пальцам, и у меня ничего не получается.

Украина

1

Бледная полоса между задернутыми шторами не спасала положения в темной комнате. В углу на широкой кровати спал, судя по звукам, пьяный. Посреди комнаты стояли трое в мокрых плащах. Плечо того, что был ближе к окну, смутно поблескивало. Они только что вошли, глаза их медленно привыкали к темноте. Спящий был невидим под громоздившимся горой одеялом.

— Дир Сергеевич! — неуверенно окликнул стоявший в середине строя. — Дир Сергеевич, вы спите?

Одеяло зашевелилось, среди складок мелькнул и вновь исчез нос. Лежащий громко сглотнул пересохшей глоткой и выдавил:

— Рыбак, зажги свет.

Один из черных плащей подошел к столику у кровати, пошарил по нему рукой в перчатке. Низенькая настольная лампа озарила гостиничный номер со следами пьяного загула.

— Пить, — потребовал Дир Сергеевич.

Все тот же Рыбак, крупный человек с круглой головой, замедленными движениями начал поднимать бутылки, лежавшие и стоявшие на столе. Пусто. Тогда он прошел в туалет и вернулся со стаканом водопроводной воды.

— Пива! — запротестовал человек в одеяле.

— Нет, Дир Сергеевич, — возразил старший, — пиво будет позже, сначала вы нас выслушаете.

Бедолага схватил похмельной рукой стакан и, чтобы не стучать зубами по стеклу, с удивительной скоростью и точностью вылил в рот все его содержимое.

— Говори, Елагин, говори.

Начальник службы безопасности «Стройинжиниринга» обвел взглядом номер, явно медля.

— Что? — недовольно спросил Дир Мозгалев, младший брат владельца упомянутой фирмы. Он сидел, подобрав под себя ноги, накрыв одеялом голову, клинышек интеллигентской бородки жалко торчал вперед, глаза мучительно блестели под стеганым сводом.

— Найкраще тут дюже не размовлять, — встрял третий плащ, финдиректор «Стройинжиниринга» Валентин Кечин. — Я правильно говорю, Рома?

Рыбак, первый зам Елагина, тихо осклабился и кивнул: мол, вы говорите довольно правильно на украинской державной мове, уважаемый Валентин Валентинович. На другие смыслы, заключенные в вопросе финдиректора, он не счел нужным реагировать. Не принимать же всерьез намек на то, что если он, Рыбак, украинец, то обязательно и предатель.

Накануне эти четверо прилетели в Киев, где несколькими днями ранее бесследно исчез в коридорах местной власти подлинный глава «Стройинжиниринга» Аскольд Мозгалев. Отправился подписать согласованный договор с некими киевскими чинами и денежными мешками — и канул. Траекторию его движения по днепровской столице удалось проследить от аэропорта до входной двери одного из административных зданий. Что произошло внутри, оставалось пока загадкой. Удалось лишь установить, что криминальные структуры к этому делу вроде бы не причастны. Значит, сработали структуры властные. Деятельность первых оказалась куда прозрачнее, чем работа вторых. Кто? Ментовка? Прокуратура? Чтобы выяснить это, и десантировалась в Киеве московская группа. Дир Сергеевич не имел прямого отношения в работе фирмы брата, но настоял на участии в операции на правах единственного близкого родственника, а стало быть, и главного наследника в случае чего, не дай бог. Участие его свелось, впрочем, к распиванию коньяков и зычному антиукраинскому манифестированию в пределах номера.

Остальные трое тут же разлетелись по правительственным кварталам в надежде обнаружить следы исчезнувшего шефа и выяснить условия, на которых он может быть возвращен к нормальной жизни. И Кечин, и Елагин, и Рыбак, да и весь совет директоров не сомневались, что акция украинских властей носит чисто коммерческий характер. Все помнили, как легко, словно по маслу проходили согласования и подписания предварительных бумаг. Опыт подсказывал, что без шероховатостей и заусенцев в таких делах не бывает. Строительство завода по сжижению газового конденсата не могут отдать какой–то зарубежной, особенно российской фирме, просто на основании выигрыша ею официального тендера. Кечин, укладываясь в частную клинику, наставлял своего помощника Бурду, сопровождавшего шефа в этой поездке: «Ты должен нащупать подводный камень до того, как вы на него натолкнетесь». Словом, все понимали, некая перипетия в последний момент возникнет, придется распаковывать кубышку для неофициальных подношений… Но чтобы такое… Что–то уж слишком нагло. Большие деньги всегда повязаны с большой властью, но не до такой же степени. Это уже даже не рэкет. Или рэкетиром выступает само государство?

— Вот список. — Елагин протянул лист бумаги. — Тут все, с кем удалось поговорить, и краткое резюме беседы.

— Нет–нет, — закапризничал младший Мозгалев. — Не могу читать. Глаза…

— Говорить вслух нежелательно, — непреклонно покачал головой Елагин. — Мы так и не поняли, кто тут при чем, не хотелось бы втягивать в наши дела посторонних.

Лучше платить одной структуре, чем трем или четырем, подумал Кечин. что подумал Рыбак — понять было труднее. Он старался держаться в тени. Это в его прямые обязанности входило обеспечение безопасности последней поездки шефа. А он переложил все на подчиненных, а они все провалили, и теперь ситуация выглядела подозрительно.

— Откройте окно… — проныл «наследник».

Рыбак, как младший по чину, тут же направился к окну и распахнул шторы. Намного лучше не стало. За окном стоял такой туман, что его можно было черпать ложкой.

Дир Сергеевич щурился, морщился, рылся в пегой бородке, но все же продвигался по тексту.

— И что это значит? — вопросил он недовольно, дочитав, и тут же начал сам себе отвечать: — Никто ничего не знает! Никто не виноват! Значит — виноваты все! Все умывают руки, значит — у всех руки… — Не договорив, «наследник» отбросил одеяло через голову назад, спрыгнул с кровати и на бледных худых ногах побежал к окну, подсмыкнув по ходу трусы и тыча острыми нервными пальцами в сторону тумана. — Вы тут пока ездили, челом били, спасибо вам, я окончательно все понял: Украина — страна–бандит! Бандит и предатель! Вернее, ее вообще еще нет. Я… — Он резко вернулся к кровати, сунул руку за спинку и вытащил продолговатый баллончик. — Знаете, что это?

Трое гостей одновременно, с разной, правда, степенью выраженности пожали плечами.

— Краска для граффити. Я часа два назад спускался вниз и уже тогда все понял. Все! Я хотел на постаменте этой дуры… — Он опять ткнул в сторону окна, где вдруг как по заказу в туманном ущелье показалась статуя местной свободы с чем–то позолоченным в руках. — …хотел написать правду. А знаете, какая правда здесь и сейчас самая важная? Я минут двадцать бегал в тумане и не нашел — соображаете? — не нашел дуры на колонне. Вот из окна ее видно, а на самом деле ее нет. Независимости Украины — нет! Только видимость независимости. Все в тумане. И Аскольдик сейчас тоже тонет в этом украинском тумане.

Елагин, Кечин и Рыбак терпеливо ждали, каким образом похмельный ум свяжет продекларированные им мысли в единую идею. Дир Сергеевич понял, чего от него ждут, набрал в грудь воздуха и, набычившись, поглядел на них:

— Не поняли?

Никто не ответил.

— Просто же. Мы теперь воюем за моего брата не против местного коррумпированного МВД или как оно там, не против ихней кривой прокуратуры, не против ихнего комитета, не против гадов в администрации или в думе–раде. Нет! Украина вся виновата, что такая. И с нас им нужен не кусок акций, не взятки–гладки, они нас хотят сожрать полностью. Потому что мы сами по себе, понятно? Если мы вытащим Аскольда, это будет чудо. Они хотят растворить его в этом тумане. Мы, конечно, пожалуемся в свою прокуратуру, думу–раду?

В кармане у Кечина зазвонил телефон. Валентин Валентинович с облегчением полез за ним. Разглагольствования «наследника» его уже утомили. Елагин и Рыбак тоже с готовностью повернулись в сторону прорывающейся к ним информации. Всех неприятно задело, что освобождение старшего Мозгалева не вероятнее чуда.

— Это Бурда, — сообщил Кечин. — Я выйду к нему в коридор.

Когда финансист вышел, внезапно обессилевший «наследник» сел на кровать.

— Сон мне приснился перед самым вашим приходом, — произнес он. — Странный очень. Как будто я с отцом, мне лет пять, вхожу в трактир хохляцкий где–то там… Мы же служили там, в Западении, городок Дубно. Мы входим, и нам хамят страшно, вся толпа против нас. И тут батя как начнет их метелить!

— Что же тут странного? — спросил Елагин, краем глаза наблюдая за невозмутимым Рыбаком.

— А то, что не мог я ходить с отцом по хохляцким забегаловкам. Я родился через восемь месяцев после его смерти. Мне Колька, Аскольд в смысле, рассказывал, как они путешествовали по заведениям в местечке. И никогда по пояс голым, всегда портупея, все блестит…

Елагин не успел переспросить, что значит «по пояс голым», в номер быстро вошел Кечин.

— Так и знал, — тут же начал он, — изолятор шестьдесят дробь одиннадцать.

— Где это?

— Говорят, где–то под Полтавой, товарищ майор.

— Это для шведов, что ли? — пошутил Дир Сергеевич, напоминая присутствующим, что он по образованию историк.

На него даже не взглянули.

— Молодец, Бурда, — сказал майор Елагин.

— Заглаживает вину, сученыш, — процедил сквозь зубы Кечин. — Говорил я ему! Это он нашел человека, согласившегося взять деньги. А ведь до того… — Финансист повернулся к наследнику. — …Ведь до того никому ничего не удалось всучить. Не берут — и все. Прямо Люксембург какой–то.

Младший Мозгалев кивнул понурой головой.

— Это только подтверждает мою правоту — все в сговоре. Чтобы хохлы да отказались взять деньги! Значит, рассчитывают огрести поболее ваших тощих пачек.

— Выезжаем прямо сейчас. — Елагин запахнул полы плаща.

— На чем?

— На наших танках, Дир Сергеевич. Вася Софрончук с напарником уже перегнали сюда два джипа. Без собственных колес тут нельзя.

2

«Собственные колеса» методично поедали украинский асфальт. «Наследник» полулежал в задней части салона отделенный от водительского сиденья стеклянной перегородкой. Рядом с ним сидел Елагин, неотрывно глядя в боковое стекло, время от времени стирая с него алкогольный пот, что испаряли ноздри Дира Сергеевича. А можно еще было подумать, что это его легкие отдают туман, которого он сверх меры наглотался на площади Независимости перед отелем «Украина». Местная темнота по качеству не уступала местному туману. Только цепочки и маленькие рои острых огоньков проносились за потным стеклом. Что они освещают, темнота не давала разобрать, огоньки наводили на мысль о застрявших на лету падучих звездах. В их мерцании чувствовалось напряжение, как будто они хотят кануть в черноземе ночи, но что–то им упорно препятствует.

Дир Сергеевич не интересовался сочной чернотой, в которой мощно перемещался его черный автомобиль. Он подобрался и затих, как личинка, но внутри шла невидимая работа, и он вдруг начинал говорить, когда скапливалось достаточное количество слов во рту. Начальник службы безопасности только слушал. И смотрел. В основном в окно, но иногда и в затылок Рыбаку, сидевшему там впереди за стеклом, как бы отправленному в ссылку ввиду возникшего к нему недоверия. Рыбак вел себя спокойно, даже задремал или сделал вид, что задремал.

— Елагин, у тебя есть братья?

— У меня есть сын.

— А жена где?

— Было две. Теперь ни одной. И обе в Америке.

— Понятно.

— Вот и хорошо.

— А у меня — брат. Понимаешь? Настоящий брат. Я вот сейчас подумал, ведь я прожил свою жизнь за ним как за каменной стеной. Он старше меня на пять лет, мне всегда казалось, что он уже взрослый. Дядька. Все знает и умеет, да так и было. Меня никто не мог тронуть из шпаны, ни в Коврове, ни в Челябинске, где мы жили. Все знали, что я брат Мозгаля. А я этим пользовался, задирался с теми, кто чуть постарше, знал, знал, щенок, что за мною силища. И с армией мне повезло. Кольку забрали после института на год, и через полгода я попадаю в ту же часть. А у Кольки был уже авторитет, у него всегда и везде был авторитет. Когда он ездил командиром стройотряда, то завязал такие связи со строителями, что они не забыли его и в армии. Колька лег в госпиталь с гастритом, переговорил с начальником и пошел–поехал ремонт. Заменил котлы в варочном цеху на кухне, заасфальтировал территорию, переложил плитку во всех операционных. Его на руках носили, с материалами тогда был швах. Армия ведь стала разваливаться не при Ельцине. Уже тогда, в начале восьмидесятых, был всеобщий бардак и недопоставки. Командир полка был как председатель колхоза… так вот, Кольку носили на руках, и он, конечно же, тут же перевел меня из моего холодного танка во взвод госпитальной обслуги. Спирт, медички, библиотека…

Речь прервалась, и Елагин опять стал смотреть в круглый затылок Рыбака. «Почему на него так ополчился Кечин? Человек вообще–то уравновешенный, даже опасливый. Ну не поехал Роман Миронович лично в Киев с шефом, ну так и сам Елагин тоже не поехал. Дело не предвещало никаких осложнений, кроме, может быть, финансовых. С государственными людьми предстояла встреча, а не забивалась подозрительная стрелка. Стоп. А ведь и Кечина в Киеве не было. Заболел. Наверно, и правда заболел. И что же получается? Никого при шефе не оказалось в момент его исчезновения. Будто почувствовали что–то. А ведь по всем правилам корпоративного поведения должны были быть. Крысы с корабля. Как ни крути, выглядит все некрасиво. Ну ладно, я точно знаю, что не поехал неумышленно, имелись более проблемные, требующие личного моего участия ситуации в Москве. Ну так и Рыбак с Кечиным рассуждают сейчас так же. А между тем Аскольд Сергеевич томится на неведомых полтавских нарах. И хорошо, если именно так».

— Знаешь, Елагин, ты меня не зови Диром, ладно? Мы не привыкли. Отец назвал сынков своих именами легендарных русских князей. Батя у нас был начитанный и патриот. Колька в батю, все лучшее в бате. Это я как бы не из того же кореня. Боковой человек, слабый…

— А как вас звать?

— Митя или Дима. Вообще, все мои знакомые делятся на тех, кто зовет меня Дима, и тех, кто — Митя. Но имена — они же не просто так, они проступают, как ни замазывай. А еще у меня была кличка Коман–Дир. Но не пристала. Это братан мой командир, а я… Я почему давеча усомнился? В том, что мы Коляна, как бы это, обретем. Есть такая опера, «Аскольдова могила», и действие ее как раз в Киеве и происходит. — Елагин кашлянул. — Но теперь я спокоен, Полтава — это ведь не Киев, прочь оперные кошмары. Нет, правда, теперь мне легче. Это была бы жуть — Кольку потерять. Он же, понимаешь, всегда мне все прощал. Нет, я ему никогда не гадил, просто все на сторону глядел. В том смысле, что хотел сам реализоваться. На истфак пошел, то–сё. Ты что, думаешь — я просто так качу баллон на Украину? Нет, читывал книжки. И даже статейки писал. Диссертация почти готова. Украина просто обязана нас ненавидеть по всем законам развития исторических процессов. Бывшие провинции всегда воюют с бывшей метрополией. Или, по крайней мере, живут с вечным ядом в душе по отношению к ней. Тебе неинтересно?

— Интересно.

— Америка воюет с Англией, Польша с Россией… Короче, я тут спец. Но что с того? Наука не кормит, чистая мысль не оплачивается. Надо, чтобы она прошла через бетон или хотя бы печатный станок. А я был гордый. Колька уже капитал сколотил. В Когалыме что–то строил, а потом и не в Когалыме. Я нищенствовал, а он строил. Деньги предлагал — всегда, сколько хочешь. Красиво, по–братски. А у меня жена, сын. Жену надо учить, сына одевать. Но я рассуждал так: даст Бог день, даст и пищу. И казалось, был прав, каналья. Мы не умирали с голоду и в тряпье не ходили. Но знаешь, что выяснилось совсем недавно? Знаешь, Елагин?

— Нет, конечно.

— Оказывается, Колька и тут сумел надо мной подняться. Все время, пока я сидел у себя в музее, на кафедре водку пил и шумно мечтал, он тихо подбрасывал денежку Светке. Не так много, но чтобы на все хватало. Я случайно узнал. Он все сделал так, что не подкопаешься. Не хотел ранить. Самолюбие мое уважал и самолюбование прощал. Я ведь почти открыто намекал ему: ты, мол, пигмей приземленный, хотя и на «ауди», а я — человек духа и интеллектуального полета. А вышло, что все мои штаны, все мои книжки куплены на его пигмейские деньги — что он на стройке своровал! потому что на стройке нельзя не воровать. Он деликатно оберегал мои чувства, а я, как узнал, даже разрыдался. Вот, думаю, брат так брат.

Джип вышел на дрянной участок дороги, и машину затрясло мелкой дрожью. Рыбак очнулся. Елагин впился ему взглядом в затылок. Не обернулся.

— Я рыдал как ребенок. Родной брат, родной брат… Тебе этого не понять.

Машину так трясло, что Елагин потерял нить пьяного рассуждения «наследника». Когда относительно ровное движение восстановилось, начальник службы безопасности глянул влево от себя, чтобы проверить — почему там тихо. Оказалось, Дир Сергеевич приложился к горлышку коньячной фляжки.

— Пр–рошу пр–рощения! — негромко прорычал Елагин, выворачивая из рук временного шефа вредную стекляшку. — И как только она сюда попала! Уже пустая!

Дир Сергеевич удовлетворенно отвалился на спинку сиденья.

— Тоскующий пьет до дна! — провозгласил он, и через несколько секунд из него полилась новая речь, опять антиукраинская. Мысли были всё не новые, можно было подумать, что аргументы он почерпнул как раз из контрабандного коньяка.

— Заметь себе, заметь, они всегда были таковы, они шарахались туда–сюда между двумя господами. С одной стороны — Москва, с другой — какой–нибудь очередной Запад. Еще Даниил Галицкий тот же, он ведь был католик, фактически король европейского типа, родственник Бэлы, но, однако же, и на киевском столе посидел, в русских великих князьях.

Елагин недоверчиво покосился в сторону говоруна.

— Какой еще Бэлы?

Дир Сергеевич противно хихикнул.

— Нет–нет–нет, это не то, что ты подумал, не Лермонтов, это король, король венгерский.

Начальник службы безопасности не стал говорить ему, что он думал не про Лермонтова, а про знаменитую бандершу из Измайлова, хозяйку пяти–шести нелегальных борделей Железную Бэлу. Такой был момент, что не до классики.

— И потом все было то же и так же. Вот у нас почитают Богдана и ненавидят Мазепу, а почему, собственно? Оба по натуре предатели. Мазепа стакнулся с Карлом шведским Двенадцатым, тайная переписка, то–сё, так наш Переяславский любимчик, сразу после знаменитой Рады, списался с таким же Карлом, только номер другой. И все на ту же тему — как бы Москву обмануть, на другую службу перебежать. Просто тайное стало явным чуть–чуть не вовремя. А до шведов были поляки, а после шведов — фюрер. Украины самой по себе никогда не было, и, главное, быть не может: хохол — всегда чей–то холоп! И не видит в этом ни горя, ни греха — лишь бы сытнее да безопаснее!

Повернувшись к окну, Елагин обнаружил, что оно совершенно запотело — вступил в работу новый коньяк. Майор, тихо матерясь, вытащил из кармана платок и брезгливо стал удалять со стекла влажный налет, как бы вымарывая отложившиеся на них мысли «наследника».

— Слушай, Елагин, а тебе не кажется, что для пьющих водителей надо выпускать машины с дворниками внутри, а? — Дир Сергеевич засмеялся своей шутке.

Джип снова закачало на внезапных асфальтовых волнах. Голова говоруна перекатилась вправо, потом влево, что–то в ней переключилось, и снова началось про «неньку».

— Вообще, очень странно… Вот, к примеру, прибалты. Они маленькие, специально даже слово придумали — страны Балтии, потому что по отдельности их не видно, только если пучком. Стыдно опускаться до их геополитического уровня, а Украина себе это позволила. А знаешь, какой главный признак таких мелких стран?

Рыбак, ехавший рядом с водителем, вдруг обернулся к ним, жестом показывая, что просит опустить стекло. Елагин нажал кнопку. Прозрачная стенка сползла вниз.

— Главное — это отношение к свободе. Для стран мелких, цыплячьих, свобода — всего лишь право выбирать себе хозяина.

— Приехали, — сообщил Рыбак, чуть морщась от хлынувшего на него плотного спиртового духа.

— Куда? — иронически поинтересовался «наследник».

— Надо решать, тут развилка, или мы сразу в изолятор, или сначала переночуем в Полтаве, а уж поутру… Что скажете, шеф?

Но шеф уже перешел из иронического состояния в состояние глубокого сна.

— Ночь, — сказал Елагин. — зря, думаю, съездим. Давай в койку.

— Направо, — скомандовал Рыбак водителю.

— Слушай, — сказал Елагин, — ты не бери в голову, что я опустил занавеску. Чтоб не запотевало лобовое.

— А я так и подумал, — сказал Рыбак, не оборачиваясь.

— «Русские — плохие хозяева, русские — плохие хозяева»! Так радовались бы, что мы так плохо у вас хозяйничали. Теперь у вас другие господа!.. Получив такую волю, на радостях перевели фамилии своих русских жителей на мову, дураки! Пушкин теперь должен зваться «Сашко Гарматный»! — возмущался Дир Сергеевич. Антиукраинские настроения донимали его даже на территории Морфея. — Никогда им не прощу… — Он всхлипнул и заснул окончательно.

3

Выехали на рассвете. В штабную машину на место Рыбака переместился Бурда, поскольку именно он раздобыл сведения о полтавском изоляторе. Утро было сырое, промозглое, но хотя бы не туманное. Украинская природа словно бы шла навстречу московским гостям. Ищете брата и начальника? Кали ласка.

— Ты карту взял? — спросил Елагин Бурду.

— И взял, и уже изучил.

— И что?

— Масштаб не тот.

— Что ты хочешь сказать?

— Нет там этой Нечипурихи.

— А что тебе сказал этот, ну твой контрагент?

— Сказал, что от Полтавы километров сорок по шоссе, как его… вот мы на него сейчас и выруливаем.

— А какие еще координаты?

— Никаких, честно говоря. Доедете, мол, до Нечипурихи и там спросите, вот и все.

Елагин потер переносицу указательным пальцем, как будто когда–то прежде носил пенсне.

— И сколько ты ему дал?

— Сколько он объявил, столько и дал… — Почувствовав нарастающее неудовольствие за спиной, Бурда торопливо конкретизировал: — Три.

Елагин покосился на лежащего в углу Дира Сергеевича и спросил у «штурмана»:

— Тебя как зовут?

— Бурда.

— А имя?

— Все равно не запомните. Зовите как все — Бурда. Я привык.

— А все–таки?

«Штурман» удивленно и немного испуганно обернулся.

— Так вы что, думаете, меня кинули? Никакого изолятора здесь нет?

Было бы куда — майор бы сплюнул.

— Если бы можно было вернуться, я б его нашел.

— Не говори ерунды, Бурда. Никогда тебе его не найти. Этот человек работал не на себя. Засланный казачина. Он направил нас сюда, чтобы выманить из Киева. Они не просто перед нами построили стенку, они куражатся.

— Так что же — не ехать?

— Покажи карту.

— Вот. Возьмите мой фонарик.

Майор довольно долго изучал сложенный в размер планшетки лист.

— Едем или нет? — не выдержал «штурман».

— Проверить–то надо. Боюсь, без политической поддержки нам с этим делом не разобраться. Но перед тем как обращаться за такой поддержкой, нужно сделать свою часть работы. Понял, Бурда?

— Понял. Меня зовут Валерий Игоревич.

— Очень приятно, — произнес Елагин, иронически поглядев на спящего Дира. — Отец у тебя, значит, Игорь. Густовато пошли князья.

Бурда неуверенно кивнул и уже готов был рассказать историю получения своего имени, но майор укрощающе шевельнул рукой — с него было достаточно семейных историй на эту поездку.

Тронулись.

Дороги расползались, как раки.

4

— Вот она! Вон! — крикнул Бурда, тыча вперед тонким пальцем и подпрыгивая на сиденье своим худощавым тельцем. Один раз даже припечатался голым затылком к обивке.

— Нечипуриха, — прочитал Елагин надпись на дорожном указателе, и, облизываясь, скомандовал водителю: — Вася, поворачивай.

Остановились на окраине.

— Иди на разведку, — велел Елагин Бурде, — а мы тут пока под липами постоим.

Бурда кивнул, не возражая против того, что его заставляют выступать в чужом амплуа. Пригладив волосы по бокам острого черепа, он вздохнул и открыл дверцу. Елагин подмигнул. Можно, конечно, было отправить и Василия, но ему захотелось, чтобы инициативный клерк Бурда выпил чашу своего кретинизма до дна.

Из второй машины подошел Рыбак, показал сигарету: давай покурим. Некурящий майор откликнулся на приглашение. Заместитель выпустил облако дыма и тут же стал разгонять его — из соображений псевдоделикатности.

— Дыши в сторону.

— Звиняйте, дядьку.

Елагин смотрел, как Бурда поднимается по ступенькам местного магазинчика, для чего–то улыбаясь сидящим у входа на перевернутых ящиках бабкам.

— Не слишком ли мы шумно нарисовались? — разгоняя сигаретное облако обеими руками, спросил Рыбак. — На двух «лендкрузерах». Может, об нас уже названивают куда тут надо.

— Не названивают, некуда.

— Что?

— Да нет тут никакого исправительного учреждения.

Умный Рыбак не стал переспрашивать, сам понял, что не было досказано. Следующую порцию дыма выдохнул далеко в сторону. Ему стало жалко Бурду, хотя до этого он просто презирал финансового «ботаника».

Валерий Игоревич выскочил из магазинчика и торопливо загарцевал в сторону родных машин. Вид у него был сияющий.

— Есть! — крикнул он еще издалека. Подбежав поближе, задыхаясь от удовольствия, объяснил: — Надо вернуться на трассу. Там еще километра два, а где в кювете валяется сгоревший автобус, налево. Есть тут тюрьма, есть!

5

Дир Сергеевич полулежал, отвернувшись к боковому стеклу, и нервно хихикал. Выпускал время от времени хриплые, мокрые трели, а в перерывах просто сотрясался, дергая лопатками. Могло показаться, что он рыдает.

Елагин сидел с каменным лицом и смотрел строго вперед, неприятно прищурившись. На переднем сиденье ежился Бурда, и шея у него была красная, словно опаленная взглядом начальника службы безопасности.

Произошло вот что. Отыскав порекомендованное Бурде работниками нечипорихинского продмага пенитенциарное учреждение, Елагин и Рыбак провели профессиональную операцию по обнаружению местного представителя власти и сближению с ним, на что ушло немалое количество денег и пару часов времени. Сойдясь в оговоренном укромном месте с начальником изолятора подполковником Ляшко, изложив ему смысл своего интереса и передав оговоренную сумму в конверте, начальник службы безопасности «Стройинжиниринга» и его заместитель узнали, что их просьба не может быть выполнена: никакая информация, никакие деньги и сигареты Аскольду Сергеевичу Мозгалеву переданы быть не могут по той простой причине, что означенного господина в данном заведении нет. И главное — быть не может. Потому что подполковник Ляшко является начальником женской колонии и единственным мужчиной, которого можно в ней отыскать.

Елагин и Рыбак мрачно переглянулись. Подполковник оказался честным человеком, он вернул большую часть полученных денег, за исключением небольшой суммы, удержанной за беспокойство. Сочувствуя солидным иностранным гостям, желая хоть что–нибудь сделать для них, он предложил им встречу с Инессой Жилкиной, светской киевской пантерой, отбывающей срок в колонии. Конечно, он понимает, что это не совсем то, что московским гостям надо, но зато очень их развлечет и уведет от мрачных мыслей.

— То есть как? — не понял майор.

— А что, к ней иногда ездят. Старая клиентура. А что тут такого? И девонька подзаработает, и нам перепадет на дальнейшее обустройство.

— Спасибо, — еле сдержался майор и начал прощаться.

— Да отыщется ваш Мозгаль! — напутствовал гостей добродушный подполковник.

А теперь они вот едут неведомо куда, и младший Мозгалев заходится истерическим смехом. Майор думал, что уже достиг предела неприязни к историку во время вчерашнего ночного автомобильного круиза. Оказывается, нет.

— Так куда мы теперь? — шепотом спросил Бурда.

— В Москву, — бесцветным голосом произнес майор.

Это слово подействовало на Дира Сергеевича как капля раскаленной смолы, попавшая за шиворот. Он вывернулся по–червячьи и уселся вертикально, размазывая по щекам и бороде слезы издевательского умиления.

— В Москву, в Москву! в Москву?

— Да, — почти беззвучно подтвердил Елагин.

— А прощальная гастроль?

Майор на секунду задумался, какой привести аргумент против этого дурацкого замысла. И выбрал самый неудачный.

— Где тут гастролировать? Не Киев. Даже не Полтава.

— А это, это что за место?

Мимо пролетали некрасивые, угнетенные серой осенью пятиэтажки, усеянные кривыми антеннами.

Тут неожиданно проявил себя водитель Василий, успевший, видимо, ознакомиться с картой Бурды.

— Диканька.

Дир Сергеевич жадно завертел головой.

— Дика–анька?!

— Так точно.

— Так тут рядом должен быть хутор. Как раз вечер. Едем!

Елагин тоскливо отвернулся. Шеф загорелся, переломить его настрой можно только ценой скандала, а майор не чувствовал в себе достаточных моральных сил для этого. Чем хуже работаешь, тем на меньшее имеешь право. Что ж, придется влить в «наследника» грамм семьсот горилки и как полутруп транспортировать к месту жительства.

— Поворачивай, Вася, — распорядился Елагин.

На обочине дороги показалась группа странно одетых людей. Тюбетейки, телогрейки, шлепанцы.

— Кто это? — весело спросил Дир Сергеевич.

— Узбеки, наверно. На заработках, — неуверенно ответил Бурда.

— Тогда это не Диканька, а Дехканька, — скаламбурил «наследник».

Бурда обернулся, чтобы показать улыбку.

Неподалеку и правда оказался хутор. Несколько крытых камышом хат не вполне белого, как полагалось бы, цвета. Одна большая, вернее, длинная, пара–тройка поменьше. Трубы мертвые, в окнах темень. Конюшня, коновязь, телега, забор из плохо ошкуренных жердей, перевернутые глечики на столбах. Жеребенок таскает сено из покосившейся копны. Над всем этим нависло негостеприимное небо, как бы в раздумье — а не брызнуть ли еще мелким противным дождичком на эту народную картину.

— Какого рожна нам здесь надо? — криво улыбнулся Елагин.

— Схожу на разведку, — предложил свои услуги Василий.

— А мы воздухом подышим и ноги разомнем, — бодро произнес «наследник», открывая дверь. Он прошелся туда–сюда, с демонстративным наслаждением вдыхая серый влажный воздух. Особо гулять было негде. Лужи, подмерзшая ночью грязь, в которой еще поблескивали мелкие льдинки.

Из второго джипа подошел дымящий сигаретой Рыбак, а за ним и чертыхающийся Кечин, почему–то с тщательно прижимаемым к животу портфелем. Не дав им задать их недоуменные вопросы, «наследник» объявил, что сейчас они тут «ударят автопробегом по самогону, борщу и вареникам».

— Тут? — удивился помощник Елагина.

— Угу, — подтвердил Елагин.

— Так это ж музей, — попытался отговорить шефа от дурацкой затеи Кечин. — Под открытым небом.

— Это бордель с рестораном, — уверенно возразил Дир Сергеевич. — Во, видите? Пошло.

Все посмотрели, куда он указывал. Из толстой трубы ближайшей хаты неуверенным джинном начал выползать дымок.

— Солому зажгли в печке, — предположил Рыбак, выказывая свое знание народной украинской жизни.

Показался Василий и сообщил, что дело на мази, повара и официанток разбудил, полы моют, печи растапливают, «продукт» имеется, надо только подождать с полчасика. Никто не успел ничего сказать по этому поводу, из–за ожившей хаты выкатился тарантас с парой гнедых и насильственно колоритным мужичком на облучке. Остроконечная баранья шапка, темно–синяя свитка, рубаха с вышитым воротом, огромный медный крест на цепи. Единственное, что нарушало общий колорит, — кроссовки. Но они были так перепачканы в черноземе, что потеряли право считаться спортивной обувью.

— А вот, хлопцы, прокатиться. На гумовых колах. Что за брика, что за коник, а!

— А куда тут кататься? — недоверчиво оглянулся Кечин.

— А до дубов Кочубеевских, няхай тут пока всю справу наладят.

Дир Сергеевич уже поставил ногу на пружинящую ступеньку, и вопрос «ехать, не ехать?» был автоматически решен.

— Я останусь, — сказал Рыбак. — Посмотрю, что и как.

Елагин пожал плечами — что уж теперь–то показывать старательность?

Возницу звали Охрим Тарасович. Он был, кажется, чуть навеселе, но в полном профессиональном порядке. И играл сразу две роли: колоритного кучера и продвинутого экскурсовода. С легкостью переходил из одного качества в другое. Только что сыпал смачными украинскими прибаутками, а вот уже пошли научные факты и цифры из биографии Николая Васильевича. Дорога против ожиданий оказалась и не дальней, и вполне приличной. «Брику» валяло на проселочных волнах, но не слишком, а лишь настолько, чтобы побудить к разудалому пению. И Дир Сергеевич дал себя укачать. Заголосил немелодично, но с упоением:

Гой, на горе тай жнецы жнуть,

Гой, на горе тай жнецы жнуть,

а по–пид горою,

яром–долиною,

козаки йдуть.

Охрим Тарасович весело его поправил: не «жнецы», а «жинцы». В том смысле, что женщины, жинки.

— А не чоловики, да? — проявил осведомленность московский гость.

— Ага, — согласился беззаботный экскурсовод. И поведал историю, что любая компания, что направляется к дубам, обязательно заводит эту песню, и почти всегда поют неправильно. Так что необходимость поправлять поющих можно отдельным пунктом внести в трудовой договор.

Дир Сергеевич, очевидно рассчитывавший поразить аборигена широтой своих музыкальных познаний и одновременно всемирной отзывчивостью московской натуры, тихо обиделся и мстительно заорал:

По–пе–попереду Дорошенко,

По–пе–попереду Дорошенко,

веде свое вийско,

вийско сионийско,

хорошенько!

Бурда, самозабвенно подпевавший, следивший лишь за тем, чтобы ни в коем случае не перекричать шефа, и уныло гудевший Кечин смешались на последней фразе. Дир Сергеевич на них не обратил никакого внимания, а лишь ехидно поинтересовался у возницы, что же он теперь, экскурсоводная его душа, ничего не поправляет.

— А эт–та на ваше удовольствие, пан–барин! Спивайте, лишь бы в «радисть»… — присвистнул Охрим Тарасович и искусно крутнул в воздухе своим живым кнутом.

— В радисть… — вдруг нахмурился «наследник». — Послушай, любезный, а когда нам подадут на твоем борту прохладительные напитки?

— Да незамедлительно. — Охрим Тарасович полез куда–то под ноги и артистически вытащил бутылку самогона, заткнутую пробкой из сахарного бурака.

Дир Сергеевич искренне восхитился. Вырвал пробку зубами, как это делали бандиты в фильмах про Гражданскую, и вытянул руку с бутылкой в центр «купе».

— Кто первый?

— Вы хотите, чтобы мы проверили, не отравлена ли? — уточнил Елагин.

— Дурак, — досадливо сказал шеф и отхлебнул сам. И застыл с открытой пастью и перекошенной физиономией. Поганая его бородка торчала в сторону, с нижней губы падали длинные капли.

— Что, все–таки отравлена? — с надеждой в голосе спросил майор.

— Это номер першая! — крикнул с облучка Охрим Тарасович на смешанном кучерско–экскурсоводческом диалекте. — Вы отрыгните, она и уляжется, и станет тильки греть. А вот и они.

Дубы.

Три гиганта. Под двумя громко веселятся две компании на разумно предусмотренных скамейках.

— Вот всегда так, — поделился наблюдением экскурсовод. — В любое время года. Как ни подъедешь, два дуба заняты, один поджидает.

В «бардачке» у Охрима оказался не только «бимбер», но и заводская водка «Княжий келих», и стаканчики, и огурчики, и нарезанное замечательное сальце. Вскоре вся компания чокалась под своим дубом, в то время как под соседним начали сворачиваться и потянулись к своей, скучавшей в сторонке «брике».

Под дубом пьется в особенную охотку. Даже Елагин не удержался и опрокинул пару стаканчиков, продолжая, правда, подозрительно поглядывать по сторонам. Кечин и Бурда, не говоря уж о Дире Сергеевиче, позволили себе по–настоящему расслабиться. Всех охватило несколько истерическое веселье. Со стороны могло показаться, что эта компания только что провернула весьма успешную сделку.

В разгар третьей бутылки вмешался Охрим Тарасович, до этого момента деликатно остававшийся невидимым. Он сказал, что в «хате все уже готово, пора ехать». Тут же всем надоел гостеприимный дуб, и стали грузиться в тарантас. Перед выгрузкой Елагин поинтересовался, сколько они должны за все удовольствие. Охрим Тарасович назвал какую–то совсем смешную сумму, майор дал ему двести гривен и заслужил благодарное:

— Спасиби.

Это вызвало внезапное неудовольствие Дира Сергеевича, он сразу заныл, направляясь к заказанной хате, уже мягко заманивавшей блеском маленьких, сдобно освещенных окошек.

— Ну что это за язык! Мы по–русски говорим «спасибо», что значит — «спаси Бог», а они — «спасиби», получается, что «спаси бис».

Но этой теме не суждено было развиться. Вступили в хату и остановились, открыв рты от приятного удивления. Все внутри сияло. Полы выскоблены, стены белые, хоть пиши, на окнах вышитые занавески кокетливо раздвинуты, полыхает огромная, но аккуратная печь. Посреди стол, на крахмальной скатерти и грибки, и сальце, и колбаса, и большой горшок, легко догадаться, что с красным малороссийским борщом из петуха, а рядом лоснящиеся пампушки, уже натертые чесночком. А еще вареники с сыром и всякое прочее по мелочи. Но самое главное — две дивчины, в кристальных передниках, в красных сапожках, у каждой коса три кило, рубаха с расшитыми рукавами. Застенчивая улыбка. Официантки.

Рядом со столом расположился с видом хозяина Рыбак — мол, это он изобрел все это чудо.

Сели. В руках у Рыбака образовалась бутыль «Хортицы». С подобающими прибаутками он разлил водку в граненые стаканчики и поинтересовался, не хочет ли кто–нибудь сказать слово.

— Как зовут наших хозяюшек? — тут же перебил его Дир Сергеевич.

Рыбак мгновенно ответил:

— Леся и Оксана.

— Пусть они встанут впереди, мне неудобно.

Рыбак пробормотал, что девушки в общем–то стоят, как и положено обслуге, за спиной клиента, но если шеф хочет, то он попросит их переместиться. Девушки обошли стол и сели на лавочку у стены. Одна черненькая, другая скорее беленькая. Одна улыбчивая, другая как бы замкнутая, что ли, с таким автоматизмом в движениях, будто полностью занята своими мыслями, а не обслуживанием бурной пьянки.

— А которая из них Оксана? — поинтересовался «наследник», жуя вареник.

— Я, — с умеренным кокетством ответила беленькая.

— Тогда я буду смотреть на Лесю, — заявил Дир Сергеевич. — Сподобалась.

Леся даже бровью не повела в ответ. Наверняка ей приходилось выслушивать немало двусмысленностей и сальностей от перебравших гостей. Задетую за живое Оксану взял под опеку Рыбак, сказавший, что поет она «как соловей», а им всем, уже выпившим так много, не помешало бы чуток искусства.

— Заспивай, Оксана!

Этот клич поддержал живее всех Кечин, именно в нем почему–то сильнее всего разгорелась тоска по малороссийской музыке. Оксана «заспивала», и очень даже хорошо. Голос у нее был тонкий, но приятный, и мелодию она вела без единой ошибочки. Обязанности разделились. Леся раз за разом вставала и выходила в сени то за одним, то за другим, ибо петь не умела. Совершала она все эти движения все с тем же одухотворенно–отрешенным видом. И Дир Сергеевич почти непрерывно пожирал ее слезящимися глазами. Ему все в ней нравилось. Нежный овал лица, едва уловимый пушок на щеках, широко расположенные черные очи. На бровях и ресницах была чертова прорва краски, но даже это не убивало ощущение непосредственности и невинности, присущее изначально ее облику. Хотя какая уж тут невинность в ресторанной подавальщице!

Мучительно хотелось сравнить ее с кем–нибудь или с чем–нибудь, без этого впечатление оставалось досадно неполным. Отчасти уже спутанное сознание предъявило кошку Власю из челябинского детства. Смесь абсолютной пластичности и независимости. И тоже с черными глазами. Она позволяла себя тискать, валять, даже таскать за хвост, но всегда вела себя так, будто смотрит на тебя сверху вниз. Не меняя выражения гармоничной, спокойной морды. Неудачное сравнение, хотя в чем–то довольно точное.

И вообще, видит ли Леся, что ее так пристально рассматривают?

Водка исчезала в бутылках совершенно незаметно, как будто всасывалась в дно. Но при такой закуске опьянение медлило, накапливаясь в недрах организма. Порядок за столом потихоньку начинал разваливаться на несколько персональных безумий, а тут еще «спивание» Оксаны, спорадически поддерживаемое рычанием Рыбака.

В какой–то момент Диру Сергеевичу стало обидно за «свою» Лесю. Что она одна на подхвате, а другие только поют. Он не мог сообразить, как можно было бы быстро исправить положение, и придумал только одно — надо придраться к самим песням, и он придрался. Заявил, что они «неправильные».

— Ну что вы поете? «Несе Галя воду»! Кого обрадуешь такими словами? Надо так: несе, пусть все та же Галя, не возражаю, но водку!

В этот самый момент вошла Леся с очередной бутылкой. И совершенно мятежный Бурда зааплодировал этому забавному совпадению.

— «Несе водку Леся!» — усовершенствовал свое предложение Дир Сергеевич, но больше восторгов не последовало, собутыльники отвлеклись. Это перенести было трудно. Он нахмурился, собрался с обрывками мыслей, но больше ни одна украинская песня не поддавалась немедленной переделке. Но он чувствовал, что должен, обязательно должен вернуть себе всеобщее внимание. — И вообще у вас все неправильное. Вот. — Он вытащил из кармана несколько мятых украинских банкнот. Нашел купюру с изображением Шевченко. — Иди сюда.

Леся не торопясь встала, подошла.

— Читай! — велел Дир Сергеевич.

Леся одним взглядом спросила, что читать.

— Вот тут, маленькие буковки, стихи вашего народного поэта. Читай, читай!

Леся медлила, сразу три версии пронеслось в агрессивном сознании «наследника». Она не умеет читать, она плохо видит, она немая! Интересно, что ни одна из них не уменьшила степень интереса к ней. Текст прочла Оксана. Явно грамотная, с острым зрением и не немая девушка, умеющая к тому же петь. Но все эти достоинства ничуть не поворачивали ситуацию в ее пользу.

— «Свою Украйну любить, любить ип… Во время люте, в остатню тяжкую минуту. За нпе Господа молить…»

— И что? — спросил у него Елагин.

— А то, что у Шевченки нет ни одного современного украинского слова. Теперь надо говорить не «любить», а «кахать», не «время», а «час», не «минуту», а «хвылыну», не «молить», а «благать». Получается одно из двух: или Шевченко никакой не украинский поэт, или нет никакого украинского языка. — Дир Сергеевич воспользовался не своим наблюдением, а вытащенным из интернета, но чувствовал себя победителем. Он был убежден, что поразил воображение всех присутствующих, особенно граждан с украинскими корнями. То–то они разбежались — как тараканы. Даже певица удалилась, не говоря уж о молчаливой подруге. — Слушай, Рыбак!

— Да? — наклонил к шефу свою крупную круглую голову единственный в помещении хохол.

И тут Дир Сергеевич поведал ему о своем замысле насчет Леси.

Рыбак чувствовал, что его считают очень виноватым в том, что произошло с Аскольдом Сергеевичем, и готов был, насколько это возможно, заглаживать вину, но все же предложение младшего Мозгалева показалось ему неуместным. Тип предпринятого загула вроде бы не предполагал подобных поворотов. Тут украинская хата, а не подмосковная сауна. Он попробовал отговориться тем, что девушка не из «таких», но «наследник» настаивал: мол, все недотроги просто набивают себе цену.

Тяжело встав, Рыбак вышел. А в это время в компании произошла песенная революция. Кечин, Бурда и Елагин, старавшийся все же пить меньше остальных, запели хором «Прощайте, родимые скалы, на подвиг отчизна зовет…».

Дир Сергеевич откинулся на резную спинку стула и призакрыл глаза. То ли прислушивался к песне, то ли ждал появления Рыбака с новостями.

Елагин внимательно следил за этими переговорами, установление прямого, пусть и пьяного, контакта между Рыбаком и «наследником» не входило в его планы. Непосредственный «доступ к телу» шефа — краеугольный камень любой карьеры в «Стройинжиниринге». Елагин с отвращением вздохнул: о какой ерунде приходится думать на этой работе. Впрочем, надо полагать, всюду одно и то же. Уйти то есть некуда. Знакомое шило менять на сомнительное мыло. Аскольда он хотя бы уважал как сильную, трудовую капиталистическую личность, отчетливо видел, что количество произведенной им полезной работы намного превосходит количество совершаемых барских пакостей. Теперь же, судя по всему, идут другие времена. Младший брат пока показывает себя специалистом лишь по части пьяной дури. А что, собственно говоря, мешает вообще расплеваться с этим миром грязного чистогана?! Теперь, когда и обе жены, и сын прочно ввинчены в заокеанскую жизнь, ему для поддержания своего романтического существования не нужна зарплата начальника службы безопасности. Елагин еще глотнул горилки и с вдохновляющей отчетливостью увидел, что никаких препятствий на новом, светлом пути не обнаруживается. Вот хоть прямо сейчас встань и уйди. Все только обрадуются. И Кечин, и Бурда, и вся директорская шайка там, на Остоженке, не говоря уж о Рыбаке. Спит и чует своей задницей кожу елагинского кресла. Майор всех держал в кулаке. Он даже посмотрел на кулак, сжимающий граненую рюмку. Хорош. Единственное, что мешает разжать его, — Аскольд в темнице. Нельзя бросать человека в таком положении. Вытащу, тогда и уйду, решил майор и снова выпил.

И в этот момент вернулся Рыбак. Сразу стало понятно — поход окончился неудачей, это смущало Рыбака, даже поганые поручения начальства надо уметь выполнять. И даже в первую очередь именно поганые. Он вздыхал и двигал огромными ноздрями и бровями.

— Ну что? — поинтересовался «наследник», не открывая глаз.

— Не нашел, — посетовал гонец, прикидывая реакцию «наследника». — Спать, видать, легла.

— Да врешь ты все, — рассмеялся вдруг Дир Сергеевич. — Ты и не искал ее. Ты черт знает чем занимался — я, брат, знаю тебя, шельмеца!

Рыбак развел руками, не понимая, как себя вести. «Наследник» вдруг вскочил со стула, подбежал к окну и стал тыкать в стекло пальцем. За окном открывалось зрелище непростительной красоты. Темно–темно–синее небо с огромными, сытыми звездами и ярким, сочным желто–серебряным месяцем. Так малюют украинскую ночь начитавшиеся Гоголя мультипликаторы.

— Ты нарисовал его, пока мы тут пели, — обернулся «наследник» к Рыбаку.

Все рассмеялись. Но шеф, оказывается, не шутил. Он схватил нож со стола и бросился к выходу с криком:

— Щас я его соскоблю! Такого месяца не бывает!

Собутыльники встали, им было лень участвовать в играх шефа, но совсем уж проигнорировать его каприз они посчитали невежливым. Кряхтя и отрыгивая, правящая верхушка «Стройинжиниринга» двинулась к выходу.

Вылетев на воздух, Дир Сергеевич какое–то мгновение был парализован, словно муха, запечатанная в холодном хрустале. Только легкие выдавали расплывающееся облачко белого дыхания. Ночь в натуральную величину оказалась намного грандиознее того, что было видно через красивое окошко. «Наследник» повертел головой и обнаружил, помимо звездного неба над головой, еще и приметы какой–то мелкой человеческой жизни тут, внизу. Очертания хаток, светящиеся окошки, телега с торчащими в небо оглоблями — так, словно сбежавший от нее конь превратился в созвездие. Чу! Мелькнула тень. Это, несомненно, Леся огибает угол соседней хаты с ведром водицы: гибкий стан, тонкая рука. Не размышляя, Дир Сергеевич метнулся за тенью, спотыкаясь о комки подмерзшего чернозема.

За его спиной распахнулась дверь, и в ночной мир стали вываливаться замедленные фигуры пропитанных горилкой москвичей.

Устремленному Диру Сергеевичу было не до них: главное — не рухнуть, потому что почва Украины сопротивлялась его желанию настичь молчаливую официантку. С разбегу вцепившись в угол хаты, москаль выглянул из–за него и увидел, что его избранница поднимается на низенькое крыльцо. Собрав остаток сил и окутывая замедленные звуки белым облачком дыхания, он прошептал ей вслед:

— Ле–е–эся!

Беглянка замерла, потом повернулась, не ставя ведро на крыльцо. Дир Сергеевич принял это за готовность выслушать его и, мучительно стараясь держаться вертикально, зашагал к ней. Пересек освещенное пятно земли, усыпанной соломой, схватился за столб, подпирающий крылечный навес. Лица девушки он почти не видел, ему лишь было важно, что его слушают. И он торопливо заговорил о том, что одинок, но в то же время богат; что, увидев ее, понял — только одна она нужна ему, и поэтому она должна поехать вместе с ним. Чем дальше он откровенничал, тем несуразнее была его речь. Он говорил, что не молод — но ведь и не стар; что если Леся согласится, то будет спать на золоте, а есть на чистом шелке, а уж черевичек у нее будет целый магазин. Да, тут восхитительные ночи, но он устроит ей ночи еще восхитительней, и пусть не сомневается, что деньги у него есть.

Его речь прервал внезапно хлынувший из темноты водопад ледяной воды. Его чуть не сбило с ног, но он устоял и даже бодро фыркнул, освобождая переполненные ноздри. И не вскипел, как вроде должен был бы, а сказал укоризненно:

— Леся, не лейся!

— Я не Леся, а Наташа, — отрезала девушка с пустым ведром. И это несколько расстроило ухажера. Он уже начал привыкать к мысли, что его избранница немая, что могло бы быть большой изюминкой в хохлушке.

— Ты меня обманула… Но я–то честный! Раз уж звал тебя к себе — так вот визитка. — Дир Сергеевич не без труда извлек из нагрудного кармана пиджака свою карточку, повертел ею в воздухе и, поскольку ее не спешили принять, сунул в пустое ведро. — Все, я — баиньки… — И куда–то пошел — то ли в поисках ночлега, то ли каких–то новых впечатлений.

Потерявшие своего шефа господа москвичи громко недоумевали, куда он мог пропасть тут между тремя хатами? Им было невдомек, что сильным душевным порывом «наследника» вынесло с территории экзотического хутора в голую степь, где он и петлял в сырой темноте, обуреваемый алкогольными образами.

Потерять еще и второго руководящего брата было бы слишком для «Стройинжиниринга», поэтому господа ответработники нервно забегали, выветривая из голов горилочные пары. К ним подключились оба шофера и обслуга.

— Свету! Нет ли здесь какого–нибудь свету?!! — пискляво вопрошал Бурда.

Четыре мощные фары ударили горизонтальными столбами в разные стороны заповедного места. Отворили все двери, кто–то выскочил с головней, добытой из печи, но обжегся и, матерясь, зашвырнул головню в темноту.

Конечно, Дира Сергеевича скоро нашли. Он хоть и увлекся в сторону от хутора, но не так чтоб слишком далеко. Обнаружился на какой–то стерне, в гипнотическом состоянии, руки в карманах, голова на груди. Медленно качался и бормотал какое–то одно словосочетание. Когда прислушались, разобрали: «гетера Эсмеральда, гетера Эсмеральда».

Значительно больше, чем бессмысленная речь, поисковиков озадачило, что шеф был абсолютно мокр. Рыбак тут же отдал ему свой пиджак, дабы уберечь от опасного ночного ветра. И Дира Сергеевича повлекли к машине.

— Заводи! — велел Елагин Василию.

В тот самый момент, когда началась погрузка беглого тела, кто–то из работников хуторского ресторана врубил «иллюминацию», состоявшую из двух прожекторов, направленных вверх, прямо на трубу той хаты, где гулял «Стройинжиниринг». Мгновенно пришедший в себя шеф ткнул в ту сторону пальцем, где сходились два луча, и закричал:

— Черт! Глядите, черт! черт!

На трубе действительно сидел скрюченный чертяка, с рогами, мерзким хвостом и похабно оскаленной пастью.

Елагин вздохнул, силой пропихнул шефа внутрь салона, забрался сам и скомандовал:

— Трогай.

— Ты что, майор, не пугай, там что — ничего нет?! Это что — «белочка», раз чертей вижу?

— Нет, Дир Сергеевич, вы правы, там черт. Он там всегда сидит.

— Вот видишь!

— Из фанеры, на шесте. Он уже был, когда мы подъехали. В профиль его не видать. А теперь прожектора на него направили. Для колорита. Луна, горилка, черт…

Дир Сергеевич удовлетворенно откинулся на сиденье.

— Вот видишь, я прав: они сами знают, бисовы черти… — и тут же уснул.

Москва

1

— Только не сюда! — пробормотал, с трудом раскрыв створки опухших очей, дыша тяжелейшим перегаром, Дир Сергеевич.

Елагин на секунду растерялся.

— Это ваш дом!

В течение второй половины минувшей ночи два джипа фирмы «Стройинжиниринг» подобно двум черным молниям пронзили пространство между Диканькой и Стромынкой, сбросив по ходу горсть зеленых листьев в лапу сонному таможеннику, и теперь стояли в рассветном московском тумане у подъезда элитного дома, где проживал с семейством Дир Сергеевич Мозгалев и откуда отправился три дня назад в неудачную киевскую экспедицию.

— Только не сюда, — просипел похмельный «наследник».

— А куда?! — с трудом сдерживаясь, спросил майор, он уже считал себя свободным от обязанностей начальника службы охраны и денщика при капризном алкаше. Мысль о продолжении банкета была ему невыносима.

— Тут рядом.

Оказалось, не врал. Василию пришлось всего несколько раз крутнуть баранкой, и джип остановился у неприметного старинного, полувросшего в землю домика с темными окнами и мрачной железной дверью без надписи.

— Звони! — скомандовал из последних сил, как умирающий на руках товарищей комиссар, Дир Сергеевич.

Дальше все пошло очень легко и быстро. Два молчаливых санитара. Сонный, но корректный врач. Одноместная палата. Свежая деловитая медсестра. Капельница. Игла, бестрепетно входящая в вену.

— До свиданья… шеф.

— Он уже спит, — мягко констатировал врач.

2

Дир Сергеевич Мозгалев женился по результатам страстной любви, вспыхнувшей на сочинском пляже. Они отдыхали там вместе со старшим братом. Этот отдых был подарком Аскольда только что демобилизовавшемуся Диру. Подарком просто роскошным. Старший брат уже успел встать на прочные финансовые ноги, весьма успешно подвизался «на Северах» и мог позволить себе не только клетушку у моря или номерок в несчастном профсоюзном пансионате, а целые апартаменты, трехкомнатную квартиру с кухаркой и прислугой. Тут бы и развернуться, и отыграться за два года вынужденного воздержания, но у Коли с Митей не получилось настоящего братского бардака в съемном дворце. В первый же день выйдя на пляж, Митя привязался взглядом к одной компании, в ней было пять человек. Три девушки и два парня. Одна из девушек сразу и окончательно разместилась в воображении бывшего солдата. Все в ней было «то, что надо»: и курчавая белокурость, и талия, и улыбка, и все время сдвигаемые на лоб очки. И походка, и та поза, которую она чаще всего принимала, опускаясь на покрывало. И голос. Первое, с чего опознается влюбленность, — с ненормально большого внимания и доверия к голосу объекта. В каждом его звуке, в каждом оттенке тембра начинаешь искать особый смысл и глубину. А поскольку никакого смысла, как обычно, в девичьем щебете не бывает, то вслушивающийся впадает в панику и начинает тонуть в омуте, которого нет.

Попутно Мите приходилось каждый день решать невыносимую теорему: кто с кем? Девушек всего три, а парней целых два. Вероятность того, что его белянка приехала с кем–то из них, была очень велика. Мучительнее всего было то, что ничего нельзя было решить окончательно. Внутри этой веселой пятерки царила непринужденная неопределенность. Хитроумно замаскировавшись под равнодушно отдыхающего, Митя часами следил за развитием событий. Как они выбегают из моря, как касаются друг друга, передают полотенце, бутылку воды. Ходят за мороженым и сменить купальник. Парни, разумеется, должны были показаться Мите дебилами и уродами, но не показались. Парни были явно продвинутыми, и временами до слуха скрытного наблюдателя долетали довольно остроумные их фразы. Девушки хохотали до слез Мити. Скоро из обломков подслушанных разговоров он склеил амфору с реальным рисунком их взаимоотношений. Группа студентов истфака на отдыхе. Он сам только–только собирался поступать в МГУ и невольно чувствовал себя салагой перед этой прекрасной пятеркой. Заложенный за два армейских года принцип субординации сказывался и на гражданском курортном песочке. Таким образом, Света (имя ее он узнал в самом начале) была одновременно и его любимой девушкой, и, говоря ротным языком, «дедушкой».

За все те восемь дней, что продолжалось это следствие, Митя умудрился остаться абсолютно не увиденным членами университетской компашки. Они знали о нем не больше, чем знают о своих телезрителях участники современной телепередачи «ДОМ–2».

Самое главное и самое обнадеживающее было в том, что в наблюдаемой телеге именно Света, судя по всему, была пятым колесом. Митя был почти на сто процентов в этом уверен. Хотя и ей иной раз доставались двусмысленные похлопывания от парней, и ее однажды натирали кремом против загара при расстегнутом верхе купальника; и неведомый влюбленный внутренне ныл, видя, как крепкие, уверенные пальцы одного из ребят касаются порой бледно–нежных персей. И невозможно было поверить, что только с целью распространения туда кремового слоя.

Положение Мити усугублялось еще и тем, что ему приходилось таиться и от собственного брата. Казалось бы, зачем? Колян был опасен тем, что слишком уж хотел угодить брату и тем самым покрасоваться в щедрой роли. Если бы Митя только заикнулся, да что там, если бы он только дал брату заметить, каким женским объектом он интересуется на этом пляже, тот провел бы мгновенную и наверняка успешную операцию по обратанию ее. Именно этого гарантированного блестящего успеха Митя и боялся больше всего. Своим особенным чутьем младшего мужчины в роду он знал, что в процессе добывания для него Светланы Колян эту Светлану и отобьет. Ничуть, конечно, этого не желая. Будет потом отпихиваться от нее, но ведь ничего уже не исправишь.

Если тебе что–то на самом деле нужно, сам за ним сходи.

Вот Митя и извивался хитроумным змеем на узкой полоске между зоной обитания превосходной пятерки и боковым зрением Аскольда, орлиный взор которого держал под прицелом всю округу и мог среагировать на неосторожное поползновение младшего брата.

В снятых Коляном апартаментах регулярно творились шумные шалости. несмотря на трудные времена полусухого закона, разнообразное спиртное лилось как из–под крана, девушки плясали голыми на лоджии или глупо хохотали в лодках. Другие, не университетские девушки. Митя твердо стоял на страже своего тайного храма и, даже попадая ненароком в чьи–то беспечные объятия, чувствовал себя охранником заповедника чистоты, вступившим в поединок с беспардонной браконьершей. Совсем уж уклониться от братского разврата было никак нельзя. Во–первых, Колян мог обидеться, а во–вторых, проникнуться подозрением. Так что Мите, чтобы не изменять Светлане, приходилось изменять время от времени себе.

Но вот из очередного подслушанного разговора он узнал, что московская пятерка собирается уезжать. Митя сначала запаниковал, но почти сразу понял, что делать. Это было свойство его характера — когда его загоняли в угол, он выдумывал какой–нибудь хитроумнейший способ спасения. Никому другому такой прийти бы в голову не мог. Митя отметил за собой эту особенность и тайно ею гордился, правда, и в безвыходные ситуации специально попадать не жаждал, хотя для него это был самый прямой способ побыть самим собой.

Он заметил, что Светлана среди тех книжек, что почитывала на пляже, нежнее всего относится к одной, самой маленькой и невзрачной на вид. Как–то проскользнув по горячему песку на максимально возможное расстояние, он понял, что это стихи. Господи, что может быть банальнее, чем эта триада: девушка, пляж, стихи. Но в сердце бывшего солдата, делящего свои вечера между дорогим портвейном и дешевыми шлюхами, это вызвало прямо–таки солнечный удар. Он застыл как варан, с закрытыми, но все равно все видящими глазами. Он выжидал час, пока не предоставилась возможность — парни пошли за пивом, а девушки плескаться, — и стащил с покрывала одним движением мгновенных пальцев неприметный сборничек. С одного взгляда запомнил название и фамилию автора. Сразу же после этого он покинул пляж и отправился на квартиру, что сняла для себя группка студентов, — он давно уже выследил, где находится это лакомое логово. Десять рублей хозяйке — и она дала взглянуть на паспорт кудрявой. Фамилия, прописка… В Москву Митя ехал, изнывая от многочисленных, непрерывно составлявшихся в голове, перебивавших друг друга планов овладения Светланой Винокуровой с Кутузовского проспекта.

3

Происходит незаметная для спящего Дира Сергеевича смена капельниц. Релаксация и очищение крови. Еще полтора часа освежающего сна, контрастный душ — и можно будет явиться под ясные очи супружницы. Брак «наследника» был довольно прочен, была только одна тайна и одна слабость, которыми он не решался испытывать его прочность. Про слабость все ясно, а тайна была такая.

По возвращении в Москву Митя взял в библиотеке и подробно изучил сборник стихотворений неизвестного поэта. Стихи были замечательные хотя бы тем, что нравились Светлане. О чем говорили замеченные карандашные пометки то там, то здесь на полях.

Мы с тобою, но одиноки,

мы лежим и не видим дна,

обволакивает наши ноги

подползающая волна.

Время больше уже не кара,

не сжимает своих клешней,

в тонкой раковине загара

твое тело еще нежней!

Светой книжечка была оставлена открытой именно на этом тексте. Митя счел это символичным. Берег моря, волна, загар, так неожиданно и непросто названный, эта строфа показалась точкой тайного воссоединения их со Светланой пока разрозненных историй. Даже мороз прошел по «раковине» его обгорелой кожи.

Митя решил действовать. Начал с двух вещей: нашел дом, где проживала Светлана Винокурова, и выяснил, что она там не проживает, только прописана, а ночует у бабушки на другом конце города. Это его устраивало, это запутывало оставляемый его поисками след. И второе: начал мыться ежедневно с мылом и мочалкой и по нескольку раз, чтобы как можно скорее избавиться от загара. Даже если Света мельком обратила внимание на него там, на сочинском песке, и он остался на дне ее взгляда, теперь она не узнает в белокожем горожанине пляжного индейца. Когда пресловутая раковина сползла с него, можно было начинать действовать. Но тут произошла заминка. Митя был уверен, что стоит ему спросить у Светы, а какое ваше любимое стихотворение у поэта, написавшего про «раковину», как она тут же вычислит в нем вора. Да и не ясно было, как выйти на ту позицию в отношениях, с которой задаются такие вопросы. Познакомиться просто так — «девушка, а мы не виделись где–нибудь прежде?» — он не считал возможным. Слишком пошло. Ему нужно было делать это с позиции силы, с позиции тайны, которая дает силу. Необходимо было сразу и наверняка пронзить девичье воображение.

День за днем он филером бродил за Светланой, мучительно поджидая ситуацию, которая позволила бы ему развязать поэтический язык. Выяснилось, что реальность не желает ему подыгрывать. И этот чертов поэт тоже. Например, если Света останавливалась у овощного киоска, то Митя, в ярости роясь в куче вызубренных стихотворений, понимал, что у поэта нет ни единой строчки ни о баклажанах, ни о картошке, ни о луке, ни даже о яблоках. Не упоминались у него и главные транспортные средства, как–то: автобус, троллейбус, метро. И в ситуации шопинга он был бесполезен. Ведь известно: главные потребители стихов — женщины. ну написал бы что–нибудь о платьях, шарфиках, зонтах… Из погодных явлений только дожди, снегопады, суховеи. Внутренний мир этого гада был промозгл, слякотен, неуютен. А на улице, естественно, стояла великолепная августовская тишь.

Понимая, что загнал себя в какую–то ненормальную, безвыходную ситуацию, Митя решил рубить этот гордиев узел. Назначил день, когда встретит Свету у подъезда и скажет: «Можно с вами познакомиться?» И все. Он уже вычислил, когда она примерно выходит из дома, и уже целеустремленно пересекал Измайловский парк по направлению к ее дому, когда боковым зрением увидел Светлану одну, стоящую под пихтой с поднятой рукой. И тут же вспомнил… Он подошел осторожно сбоку, встал, не глядя на нее, рядом, поднял руку и, выждав необходимую паузу, забормотал:

Запрокинуты ждущие лица

всех двоих неподвижных гостей.

Видно, как напряженье струится

из приподнятых кверху горстей.

Наконец, суетливо и мелко

что–то в кроне шуршит, а потом

на коре появляется белка

с недоверчиво–пышным хвостом.

И она, сволочь хвостатая, таки появляется!!!

Размышляя над каждым движеньем,

совершая то шаг, то прыжок,

опускается за подношеньем

небольшой, но реальный божок.

И когда из ребячьей ладошки,

что воздета под кроной густой,

белка ловко царапает крошки,

мальчик светится, как святой.

Главное было удержаться, не посмотреть в сторону Светы торжествующим, самодовольным взглядом. Митя сконцентрировался на белке. Она приближалась, приближалась, дергая черной кнопкой носа. Сократив расстояние до полуметра, вытянувшись вниз, вдруг капризно развернулась и унеслась наверх.

— Все правильно, — вздохнул притворно Митя, — этот мальчик далеко не святой.

— Одна неточность, — сказала Света (высшее достижение — она сама со мной заговорила!), — в оригинале не «двоих», а «троих». Мать, отец и глазастый мальчиш.

Митю зверски подмывало брякнуть, что третий может появиться очень скоро, если на то будет воля «двоих». Мол, выходите за меня, мадемуазель! Удержался и пошел более длинным путем.

— Вам что, нравятся стихи N? — Ну и так далее.

Позднее, когда брак разродился замечательным мальчишкой, названным предельно неоригинально — Миша, Светлана призналась мужу, что у него не было никаких шансов добиться ее — худой, как манекен, сумасшедший взгляд, гнусавый голосок, — когда бы не стихи про «Кормление белок». Митя тогда порадовался, что так и не открыл жене своей криминальной тайны, хотя несколько раз в минуты особой душевной близости порывался. Очень подмывало иной раз. Казалось, что в момент, скажем, особой радости его из благодарности простят. И тогда столь драгоценный для него союз избавится от досадного оттенка условности. Нет, приходилось и дальше жить с этой моральной занозой. Не то чтобы она досаждала постоянно, нет, ему удавалось на годы о ней забывать, но все же не полностью и не навсегда.

4

Когда Дир Сергеевич позвонил в дверь своей квартиры, она отворилась сразу. Обычно Светлана Владимировна почему–то никогда не была готова к встрече мужа. То она в ванной, то в домашнем солярии, то ей надо было закончить мысль и она не могла мгновенно оторваться от компьютера. А тут смотри–ка. И сразу вопрос:

— Ну что? Почему ты выключил телефон? Я тут чего только не передумала!

Сказать ей правду, что почти все время был беспробудно пьян и бегал за хохляцкими официантками со сменными именами, — не поверит. Слишком свежо и начищено он выглядел. Ему не только промыли кровь, но и погладили брюки. Брякнул что–то услышанное краем уха из Елагинских переговоров с подчиненными:

— Вражеская территория. Прослушка. Шпионские страсти.

Чем баснословнее ложь, тем лучше.

— Ладно–ладно, что там все–таки?

— Дай войти.

Сел на кухне за огромный круглый стол, под низко нависшим широченным соломенным абажуром. Длинно вздохнул.

— Завари кофейку.

Не было никакой возможности отказаться от выполнения этого вида супружеских обязанностей, хотя супруге было явно не до чашек и конфорок. Кофемолка выла с приливами и перерывами, выдавая душевное состояние Светланы. Это немного озадачило Дира Сергеевича. То, что она волнуется за родственника, было естественно, но чтобы так! За годы совместной жизни Света, конечно, изменилась. Когда–то это была очаровательная, белокурая, синеглазая отличница, справная, толковая, ясная, с как будто бы накрахмаленной душой. И теперь многое в ней сохранилось: белокурость, чистоплотность, только синева глаз поблекла и фигура сильно расплылась.

— Вот тебе кофе, говори. — Она подала чашку так, словно это была плата за информацию.

— Елагин считает, что это новый такой вид то ли рейдерства, то ли рэкета.

— Не поняла.

— Да я и сам не вполне… Короче, в Киеве формируется бригада из нескольких генералов МВД, ФСБ, прокуратуры, может быть, какие–то депутаты задействованы, люди из окружения премьера, они сканируют наши финансовые потоки, направленные на Украину, ищут самый незащищенный, без соответствующего политического сопровождения, и, как это у них называется, «откусывают голову».

— Колину?

— В данном случае да. — Дир Сергеевич отхлебнул на редкость невкусного кофе и даже не стал скрывать своего отношения к нему. Светлане, похоже, было наплевать на это.

— Он что, убит, мертв?

— Елагин считает, что не мертв и не убит. Канул. Пропал в подвалах самостийной хохляцкой власти. Круговой сговор всех ведомств. Никто даже взяток не берет. Кроме того, там… да ладно, это…

Светлана села напротив, закусив верхнюю губу. Когда–то это движение сводило Митю с ума.

— И что теперь?

— Как говорит Елагин, будет перетягивание каната. Они будут прессовать Аскольда, чтобы он отписал какой–нибудь подставной ихней фирме контрольный пакет, мы будем бегать в Думу и в Совет Федерации, вымаливая государственную поддержку. Чтобы организовать один, даже не самый солидный звонок отсюда, нужны такие вливания… Власть столоначальников. И что характерно, какому–нибудь нашему надворному советнику куда ближе интересы киевского бюрократического атамана, чем своего русского честного миллионщика. Такой межгосударственный чиновничий симбиоз. Сидят волчары по обе стороны границы, а дойное стадо мечется туда–сюда. Волки–то сыты, а коровам не на кого даже пожаловаться. Елагин говорит: не исключено, что те деньги, что мы заплатим здесь, частью прямо пойдут в Киев.

— И Колю отпустят?

— Да. И еще сделают благородный вид, будто бы они во всем разобрались и законность торжествует. А наши здешние надуют щеки: вот, мол, какие мы политические богатыри! Как мы вас открышевали в международном масштабе — а?! Всегда обращайтесь!

— Ну так чего ждать!

Дир Сергеевич еще раз отхлебнул из чашки и с решительным видом отодвинул ее.

— Сначала надо выяснить, в какие руки имеет смысл давать. Потому что берут все, а помочь могут очень немногие. Елагин говорит, что это нынешняя мода: берут — и охотно, но тут же забывают, что взяли. Дача взятки сама по себе ничего не гарантирует.

— Елагин, Елагин… А ты–то что думаешь?

— А мое положение пока расплывчатое, из оставленных Колькой документов не ясен мой статус. Нужен совет директоров, то–сё. А у меня ни опыта, ни авторитета.

— То есть ты просто остаешься у себя в журнале, и все?

Дир Сергеевич задумчиво выпятил нижнюю губу.

— Кто знает. У Елагина есть подозрение, что в нашей системе есть «крот». Это…

— Да знаю я, смотрела сериалы.

— Поэтому мое значение, как фигуры, заведомо находящейся вне подозрений, близкий родственник все–таки, и не с кухни этого бизнеса, то есть без должностных амбиций, мое значение повышается. Елагин думает, что директора захотят сделать из меня зицпредседателя, а сами начнут прятать свои хвосты, закапывать свои мелкие грешки или искать запасные аэродромчики.

— А не проще им это делать, встав во главе фирмы?

— Нет, Света. Надо тогда, чтобы все встали во главе, семибоярщина, а это невозможно, так составлены документы. Никто из них не захочет дать подняться кому–нибудь другому.

Светлана Владимировна встала, налила кофе и себе, но не взяла с собой к столу.

— Значит, ты, Митя?

— Ты спрашиваешь, как будто угрожаешь?

— Ты мне скажи, ты будешь вызволять Аскольда?

Дир Сергеевич хлопнул себя ладонями по худым коленям.

— Да что с тобой, Света? Ты могла себе представить, что я воспользуюсь ситуацией, тем, что Коляна замуровали в Киеве, и все заграбастать себе? Обобрать брата? Уж поверь мне, если у меня и есть какие–то мысли, то совсем–совсем уж другого рода. Я, может быть, и воспользуюсь ситуацией, но в другом смысле. Аскольдика нашего я им не прощу, уж ты мне поверь, мать моего ребенка. Кстати, Мишка не звонил?

Светлана Владимировна вздохнула и кивнула.

— У него все в порядке. Кембридж — это не Киев.

Дир Сергеевич вздохнул и стал массировать длинными бледными пальцами левой руки глазные яблоки, разгоняя остаточное облачко похмельной тучи.

— Хоть с сыном у меня все в порядке.

Он не видел в этот момент лица своей жены, оно не было похоже на личико Мальвины, пусть и постаревшей.

— А скажи мне, Митя, а что этот Елагин — что за человек, что ему надо?

— Почему ты спрашиваешь?

— Слишком большое место он занимает в этой истории.

Дир Сергеевич убрал пальцы от глаз и откинулся на спинку кресла.

— А черт его знает. Аскольд ему, кажется, доверял. Из фсошников. ушел якобы по идейным соображениям или по моральным… Колян что–то рассказывал. Была жена–американка, уехала недавно, надо понимать — в Америку. У него тоже сын, и тоже на Западе. Если бы я размышлял о предателе, о нем последнем подумал бы.

— То–то и оно.

5

На следующее утро супруги Мозгалевы без всякого совместного кофепития разъехались по рабочим местам. Светлана Владимировна отправилась в район Павелецкого вокзала, где находился частный университет журналистики, где она уже года два возглавляла факультет культурологии. Диру Сергеевичу почему–то было лестно, что его жена — декан, хотя в семейном кругу он над нею подшучивал, говоря, что в древнеримской армии деканом называли старшего в десятке солдат: «Ты десятник, Света!»

Дорожка самого «наследника» лежала в противоположном направлении, в район Олимпийского проспекта. там на втором этаже сталинской коробки располагался офис журнала «Формоза», главным редактором которого года полтора тому назад его сделал Аскольд. Роскошный подарок к сорокалетию. Это был тот этап в отношениях братьев, когда Митя покончил со своей многолетней утомительной фрондой, оставил неталантливые игры в самостоятельность и смирился с ролью младшего в богатом доме. И принял подношение от главы. Отчасти и уступая настояниям жены, ей «надоело быть женой неудачника».

«Формоза» представляла собой нечто среднее между «Вокруг света», «Караваном историй» и магазином горячих туристических сведений и советов. «Туристические приключения на пяти континентах», «неожиданные сведения об известных местах», «язык официантских жестов», «автостопом от Гамбурга до Барселоны» и прочая чепуха.

Название журнала Дир Сергеевич придумал сам. В свое время, веке в шестнадцатом, жил один англичанин, Ник Келли, моряцкая судьба занесла его на Формозу, то есть Тайвань по–теперешнему. Вернувшись, он долго развлекал своих современников и земляков рассказами о природе, истории, укладе жизни этого отдаленного острова. Врал безбожно, но талантливо, ему верили до тех пор, пока на Формозу не попала настоящая, серьезная экспедиция и не опровергла россказни моряка. А жаль. Выдуманный мир был так красив, оригинален, — моряк выдумал даже тамошний язык, обычаи и фольклор, — что с ним не хотелось расставаться. Дир Сергеевич решил вести журнал в стиле этого англичанина, только своей Формозой решил сделать весь окружающий мир. ну в самом деле, не издавать же очередной банальный рекламный бюллетень для этих примитивных туроператоров и их еще более тупых клиентов. Чтобы добраться до Хургады, надо обладать не воображением, а всего лишь несколькими сотнями долларов.

Название придумал младший брат, но персонал набирал все же старший. Поэтому каждый номер был результатом компромисса между взлетами иронической фантазии главного редактора и стабилизирующим действием балласта, то есть остальных работников редакции. Они отказывались публиковать карты с указанием мест расположения выдуманных кладов и курганов («зачем издеваться над больными людьми!») или помещать адрес в Ла–Валетте, по которому, как утверждалось в статье Дира Сергеевича, можно было по сходной цене приобрести настоящий патент мальтийского рыцаря («зачем мы будем кормить какого–то мошенника?»). Не поддержали они и идею чернобыльских турпоходов, так что снимками двухголовых телят и одноглазых рыб главному редактору пришлось украсить не страницы журнала, а стену своего кабинета. Под этими фотографиями красовались две крупно нарисованные цитаты: «Не избегай наслаждений» (Гедон) и «Дайте мне инсайдерскую информацию, и я переверну мир» (Архимед). Сразу видно, как оригинально мыслил этот человек.

Шла постоянная борьба между гением Мити Мозгалева и совестью коллектива, и каждая журнальная полоса была линией фронта. Главный писал часто, и проверяли его дотошно. Какое же удовольствие он испытывал, когда ему удавалось щелкнуть по носу своих услужливых надсмотрщиков. Его заметки о том, что Отто Скорцени после войны сотрудничал с Моссадом, о том, что дочь Рокоссовского застрелилась из парабеллума Паулюса, о том, что у Людовика XIV было два заднепроходных отверстия, «они» хотели зарубить, проверяли под компьютерной своей лупой и вынуждены были отступить.

За гибким сопротивлением своей небольшой команды он, конечно, чувствовал авторитет Аскольда и интеллектуально бился не столько с этими наемными бездарями, сколько с ним. Примирившись с его абсолютным верховенством внешне, приняв от него в подарок и квартиру, и журнал, он не мог отказаться хотя бы от латентных попыток самоутверждения.

В этот день Дир Сергеевич прибыл в редакцию раньше обычного. Встретила его, как и следовало ожидать, секретарша Ника. Удивительное существо, все какое–то острое. Острый нос, острые грудки под блузкой, острые коленки и очень острые носки туфель на угрожающе острых каблуках. Глядя на нее, Дир Сергеевич каждый раз думал: как это у других начальников бывают романы с секретаршами? Это же невозможно, весь исколешься.

Заказав себе чаю, «наследник» расположился в кабинете. Он сегодня волновался. Предстоял очень важный разговор. Совет директоров. Директория, блин, и каждый мнит себя Баррасом. Дир Сергеевич специально решил провести его здесь, а не в офисе «Стройинжиниринга». Здесь он все же привык чувствовать себя начальником. Родное кресло гарантировало своей мощной упругостью какой–то минимум поддержки. Час назад он довольно хладнокровно изложил супруге резоны ситуации, но внутри себя не был так уж уверен, что прав. А вдруг эти ребята разведут его каким–нибудь не очевидным для него образом? Вряд ли, ведь он им понравился во время автомобильной прогулки по Украине.

Пить надо, но не с ними.

Вошла Марина Валерьевна. Зам и ответсек в одном мощном квадратном лице. Таких людей вырубают очень грубым топором из одного цельного куска ответственности. Близорукие глаза превращены толстыми линзами очков в две черные угрозы. Говорят, что глаза — это часть мозга, непосредственно выведенная наружу. Дира Сергеевича тошнило от того количества мозга, который ему демонстрировала его заместительница.

— Вы уж извините, кто куда, а голый в баню, — решительно, даже не здороваясь, начала она.

— Что там? — вздохнул главный редактор.

— Бискайский ресторан.

— Поверьте, я…

— Все годится, Дир Сергеевич, кроме последнего абзаца, где вы описываете, как нажали «синий фонарь».

Имелся в виду пункт меню, в котором говорилось, что посетитель ресторана может потребовать, чтобы все означенные в нем блюда были поданы в течение десяти минут. Если рестораторы не успеют, весь ужин за их счет.

— Представляете, если кто–нибудь из наших читателей воспользуется этим советом!

— Но я–то воспользовался!

— Даже если я вам поверю — а вдруг другому не повезет?!

Главный махнул рукой, ему нужно было экономить силы для предстоящего сражения.

— Позовите Нику. Пусть захватит инструменты.

Так Дир Сергеевич именовал стенографический блокнот и карандаш. Он понимал, что такой старинный способ работы выглядит самодурством, и был рад этому. Собственно, Ника появилась на секретарском посту только потому, что в ее резюме значилось, что она владеет стенографией. Секретаршу Аскольд позволил ему выбрать по своей прихоти, потому что считал: навязывать человеку секретаршу — все равно что навязывать жену.

Ника явилась бледная, как всегда, когда ей предстояло заниматься «этим извращением». Дир Сергеевич хорошо себе представлял, какими сочувственными взглядами ее провожают к нему в кабинет остальные сотруднички. Это очень грело ему душу. Он знал, что где–то в белье у нее спрятан цифровой диктофончик, а по бумаге она водит карандашом только для вида, но идти дальше в своих придирках не считал нужным. Вернее, экономил эту тайну для какого–нибудь яркого разоблачения в будущем.

— Так, Ника, садитесь. Мы с вами сейчас набросаем один срочный матерьялец. Называться он будет так: «Вчера на хуторе близ Диканьки». Вернее даже — «позавчера».

Главным редактором руководило не авторское нетерпение поскорее излить на бумагу накопившиеся в голове образы, а желание отвлечься от мыслей о предстоящей встрече. Он знал, если весь оставшийся до ее начала час будет размышлять, как все пойдет, то доведет себя до неврастенического припадка. Он сам удивлялся, до какой же степени ему хочется повысить свой статус. Чтоб реальная власть и реальные деньги. И было очень страшно, что затея сорвется. Скорей бы уж!

Итак, Диканька и ее хутор. Что можно сказать об этом поразительном, малоизвестном массовому российскому туристу месте? Начать надо с Гоголя — его–то, пожалуй, некоторые помнят, хотя бы из людей зрелого возраста, советское образование забило несколько гвоздей в подсознание каждого школьника. Гоголь — один из них (из гвоздей). Но перенесясь мыслью из своего кабинета в кабинет–хату хуторского ресторана, Дир Сергеевич переместился острием внимания с гениального автора на таинственную молчаливую Лесю. Пытался описывать кочубеевские дубы и кучера Охрима, а перед глазами — она. Единственный, кто смог сравниться с ней по силе воздействия на память «наследника», это фанерный черт на трубе. Черт ведьме не уступит, как говорится.

Час пролетел незаметно. Дверь кабинета отворилась. Из прихожей послышался голос Марины Валерьевны, она сдерживала напор посетителей: «Дир Сергеевич занят, извольте подождать. Сколько понадобится». Все это работало на образ серьезного руководителя.

Главный редактор усмехнулся про себя: дома и стервы помогают.

— Перепечатайте, Ника, и мне на стол, проверим глазами.

Секретарша ткнула воздух острым носом и выпорхнула. И в кабинет стали проникать люди с загадочными улыбками на лицах. Все подходили поздороваться за руку. Дир Сергеевич поднялся с кресла, но с места навстречу им не сдвинулся. Продолжал демонстрировать солидность.

Валентин Валентинович Кечин. Конрад Эрнстович Клаун. Иван Борисович Катанян. Сергей Семенович Остапов. Равиль Мустафович Ибрагимов. Сергей Иосифович Гегешидзе. Александр Иванович Елагин.

Они рассаживались очень медленно, как будто место, которое они займут, определит их будущее. В каком они настроении, понять было невозможно, а что на уме — тем более. Дир Сергеевич сел, и ему показалось, что он опускается в горячую ванну. Сейчас начнется.

Все внимательно посмотрели на него, словно взвешивая его личность.

В этот момент ему стало до такой степени ясно, что он не имеет ни малейших оснований претендовать на руководство фирмой, где работают такие солидные, настолько хорошо одетые, так дорого пахнущие люди, что специально заготовленная шутка застыла у него в горле. Чтобы продемонстрировать свою вменяемость, «понимание масштабов и специфики», он хотел сказать с почти виноватой улыбкой: мол, я человек настолько далекий от реалий большого производства, что только сегодня утром узнал: «Русал» — это не муж русалки, а алюминиевый гигант. И хорошо, что не смог выговорить, хорош бы он был со своим юморком в столь серьезном собрании.

Говорить ему вообще ничего не пришлось. Члены совета директоров обменивались мнениями, словно переталкивали друг другу тяжеленные вагонетки, груженные собственным авторитетом. Только сумасшедший мог попытаться перебежать им дорогу.

Дир Сергеевич хлопал глазами и противно потел. Говорили о многом, в том числе и о его кандидатуре. Он чувствовал себя женихом, которого осматривает комиссия медицинских специалистов, решая, достаточно ли он половозрел, чтобы отдать за него всем известную, страшно родовитую деву.

Сначала было просто стыдно. Потом стала зарождаться непонятная, смутная ярость. И сразу же — огромное облегчение. Судьбоносное заседание завершилось, и члены правления потянулись к выходу. Ни у кого не было озабоченного или недовольного лица. При этом никому не пришло в голову лезть к новому шефу с прощальным рукопожатием. Даже Кечину. Оставалось надеяться, что так было заведено в обиходе начальника прежнего. Или это вообще, так сказать, принятая манера поведения после подобных заседаний. В противном случае это щелчок по носу. Хорошо бы как–нибудь остроумно отреагировать, но ничего в голове не рождалось. Чтобы просто оставить за собой хоть какое–нибудь последнее слово, Дир Сергеевич пискнул:

— Александр Иванович, а вас я попрошу остаться.

Елагин кивнул и остался. Снова сел к столу. Глядя внимательно ему в глаза, Дир Сергеевич спросил, дергая щекой:

— Как вам процедура?

— По–моему, все прошло хорошо, — ответил майор, стараясь попутно понять, зачем задается этот вопрос.

«Наследник» коротко порылся в бороде.

— А по–моему, эти господа не принимают меня всерьез! — Ему очень хотелось, чтобы его опровергли. Это не сгладило бы боль от пережитых минут унижения, но ему хотелось, чтобы майор хотя бы попытался.

Елагин все еще не понимал, в чем смысл разговора. Ему отнюдь не показалось, что новый шеф был чем–то уязвлен только что. Сидел, молчал, колко поглядывал. Обычное поведение человека, который пока не начал ни в чем разбираться. Что ему надо? Неужели сдержанность нового шефа — иллюзия и в его бородатой башке роятся идеи?! Не хотелось бы. Майор тоже начал немного нервничать. Ему не нравились непрозрачные ситуации.

— Понимаю, я для них пустое место. Но знаете что, Александр Иванович, я собираюсь их всех разочаровать.

Господи, только этого не хватало!

— Я могу помочь? — попробовал перевести все в шутку майор.

Дир Сергеевич остался серьезен, даже угрожающе серьезен.

— Я на это очень рассчитываю.

— Не подведу, — почти по–пионерски ответил майор.

— Попьем завтра чаю, — сказал «наследник» заговорщицки. — Тут есть новое местечко «Харбин». Рекомендую. В двенадцать.

Майор пожевал губами:

— А почему не на фирме? Почему не у вас?

«Наследник» в этот момент пытался определить, из какой дыры в его траченном коньяком сознании вылетело это название — «Харбин»? Никогда он там не бывал, лишь мельком видел затейливую вывеску. Но нельзя же было во всем просто так признаться.

— Не хочу, чтобы нас видели вместе.

Елагин удалился, озадаченный. Брат Аскольда, оказывается, вздорен не только в пьяном, но и в трезвом виде.

6

Вечер Дир Сергеевич провел в тревожном одиночестве. Супруга прислала эсэмэску: «Я у Алевтины». Несчастная, одинокая, не слишком здоровая подруга — идеальный объект для жалоб замужней, успешной, практически счастливой женщины. Он тоже настукал ей сообщение, что все прошло хорошо.

Как всегда в первый после окончания короткого запоя вечер, все чувства спутаны, а все нервы — навыпуск. Он раз за разом воспроизводил в памяти сцену «коронации», и чем дальше, тем больше она его злила. Нет, конечно же эти вежливые денежные зубры его и в грош не ставят. И даже не очень вежливые. Но руку–то можно было пожать! Впрочем, тогда бы все узнали, что у него потные ладони. Это пройдет через пару дней.

Что делать с Елагиным? Зачем было ввязываться с ним в этот двусмысленный разговор? Теперь голым чаепитием не отделаешься. Вообще сочтет кретином. Послезапойная психика особенно мнительна и склонна изобретать неприятности и неприятелей. В другое время, в развесисто–пьяном или надежно–трезвом виде, Дир Сергеевич плюнул бы на все эти невнятные страхи и обиды и растер. Но не сейчас. Он тупо, бесталанно напрягся и начал сочинять какую–нибудь весомую причину для завтрашнего рандеву с майором. Чтобы Елагин, услышав его речь, ахнул и отвесил нижнюю челюсть. Потом можно будет не продолжать, замотать, но утвердить себя, как человека значительного — необходимо. Хотя бы в начале.

Всю ночь он ворочался в постели. Пару раз забредало в голову подлое и непонятно чье предложение: да тресни ты сто пятьдесят — и все, а завтра разберемся.

Просыпался в поту от страха, что сорвался.

Очередной раз проснулся от телефонного звонка — родственники из провинции! Только–только он начал успокаиваться и обретать реальный взгляд на свои отношения с майором Елагиным, как его снова полоснули по нервам. И из них закапал чистейший столичный яд.

Тетя Луша с Приколотного с сестрой соседки тетей Таней привезли лука на продажу три мешка. Стоят на перроне Киевского вокзала. Звонили Коле, звонили Клаве (мать братьев), его нет, а она хворает. Вывод: приезжай, Митя, помоги.

Ярость, охватившая Дира Сергеевича, была страшной, но абсолютно бессильной. Сколько раз он давал понять, что он очень плохой родственник. Выразительно комкал любой телефонный разговор с Приколотным, не откликнулся ни на одно предложение «погостить», всегда выразительно воротил морду, когда от встречи было не уйти (похороны и т.п.). И оказывается, все напрасно. Стоило Аскольду залететь в украинский застенок, как на голову Дира обрушивается весь брянский лук.

Хорошо хоть машина под ногой.

Кипя и дергаясь на заднем сиденье, прикатил на Киевский. Действительно — стоят, вернее, сидят на туго набитых луком пластиковых колбасах. В каждой килограммов по семьдесят. Как только выволокли из вагона?

Тетя Луша лезет с поцелуями, радостно сообщает, какой у них с тетей Таней план. Сейчас двоюродный племянничек отвезет их на рынок, на Дорогомиловский, «тут же, рядом», они поторгуют, а вечером он заберет их домой — помыться, переночевать.

Опасаясь рухнуть от нервного взрыва прямо на заплеванный перрон, Дир Сергеевич, зажмурившись, выдает самую страшную фразу: у него нельзя остановиться! Пусть проклинают, пусть ославят на все Приколотное, пусть, пусть, пусть — он не будет ворочать их мешки.

— А куды ж мы с ним? — Тетя Луша не столько обиделась, сколько удивилась.

— Сколько стоит ваш лук?

— Откуда ж мы знаем? Еще не торговали.

Дир Сергеевич вытащил из бумажника две пятитысячные купюры и бросил на ближайший мешок. Потом добавил третью.

— Уезжайте. Это вам за лук и на билеты. А я спешу.

— Митя!

— У меня дела! — взвизгнул Дир Сергеевич и убежал. Ни разу не обернулся. Был уверен: если встретится сейчас со взглядом родственницы, быть ему соляным столбом на этом перроне в назидание всем бессердечным племянникам.

Всю дорогу до «Харбина» он пытался обуздать разгулявшиеся нервы. Луковые тетки его возненавидели? Пусть. Лучше так, чем притворяться, что он пай–Митя. Да, мы, столичные невротики, ужасны с точки зрения психически здорового провинциала. Бессердечны, хладнокровны как тритоны, но вместе с тем нельзя же вот так, с утра, без предупреждения сваливаться как лук на голову с тремя страшными тралами. Вывод: лучше самый жгучий стыд, чем исполнение родственных обязанностей в предложенной форме.

Войдя в заведение, приказал себе переключиться. Занял столик и занялся изучением меню, где были не только названия блюд, цены, но и руководство к поведению. Едва он вошел в курс дела, появился майор. Широкоплечий, плоский, как доска, с длинным лицом, которое еще удлиняли вертикальные морщины на щеках. Ей–богу, похож на Кальтенбруннера или на статую с острова Пасхи. Наверняка руки слегка в крови — остается надеяться, что не по локоть. Ходят слухи, что есть у него даже какое–то политическое прошлое. Кого–то он там, в верхних эшелонах, замочил. Хотя, скорее, в переносном смысле. С чего бы это Аскольду так уж ему доверять? Мрачноватый субъект.

С этими мыслями «наследник» привстал и приветливо позвал:

— Александр Иванович, сюда! — Сделав витиеватый, как сама китайская чайная церемония, заказ, Дир Сергеевич навалился грудью на стол и сказал: — Хотите знать, о чем я хотел с вами поговорить?

— Кажется, догадываюсь.

— Ну.

— Об Украине.

Дир Сергеевич восторженно откинулся на спинку неудобного, но очень стильного стула.

— Отлично! Значит, вы поняли, что вся моя болтовня в гостинице, в машине и на хуторе — это не только пьяная и очень пьяная болтовня?!

Майор едва заметно вздохнул. Под «Украиной» он в данном случае понимал конкретную историю с исчезновением старшего Мозгалева. Младший Мозгалев, судя по всему, имел в виду явно что–то другое.

Официант принес заказ. Церемонно, при помощи каких–то лунатических движений переместил его с подноса на стол. Дир Сергеевич вопросительно посмотрел на него, что–то было не так. Официант пожелал «приятной жажды» и удалился. «Наследник» бросил ему в спину пронизывающий взгляд, но начатый разговор занимал его больше, чем отношения с местной обслугой.

— Знаете, Александр Иванович, сразу вам скажу: мне понравился ваш план освобождения Аскольда. Делово, изобретательно, думаю, обязательно сработает. Финансирование, естественно, любое. Как я понимаю, кое–какие деньги у нас есть, и еще ожидаются поступления, кое–кто нам должен. Тому, кто рассчитывал нас одной этой торпедой пустить ко дну, придется подождать.

Майор кивнул.

— Но это только часть проблемы, Александр Иванович. Практическая. Повторяю, отрабатывать ее мы будем мощно и скрупулезно. Но есть второй фронт. Вернее, я собираюсь его открыть. Да–да, не удивляйтесь. Мы начинаем войну с Украиной, и я придумал, как нанести удар.

Опустив голову, чтобы не выдать своего отношения к услышанному, майор тяжело и медленно выдохнул.

— Поверьте, это не бред, это просто непривычно. На их ноу–хау — с государственным рэкетом — мы ответим своим ноу–хау: асимметрично, но выразительно.

Дир Сергеевич сделал несколько глотков, пощупал бородку, как бы настраивая голову надлежащим образом.

— Это ведь не вчера началось. Помните, я вам рассказывал свой сон? Ну где я с отцом захожу в хохляцкий кабак, его там оскорбляют, и он их всех метелит. Перед вашим появлением в номере мне это и приснилось. Это был знак. Самое интересное, что отца я никогда не видел, я родился через восемь месяцев после его смерти. Кажется, я вам говорил уже. А убила его одна бандеровская сволочь. Убила именно как советского, русского офицера. Это Аскольда отец таскал с собой по местным кафешкам в Дýбне, то есть в Дубно. Улавливаете символический смысл?

— Вы про название города?

— Нет, Александр Иванович, я про сон.

— Аскольда сажают, а вы занимаете его…

— Метафизическое место! — радостно подхватил Дир Сергеевич. — Теперь я глава рода. Для чего–то это случилось, правда?! Украина — не просто предатель общеславянской идеи, она еще и мой личный враг. Чем больше я всматриваюсь в события своей жизни, тем отчетливее вижу, что главное зло в отношении и моей страны, и моей семьи является в отвратительном хохляцком обличье. Только не надо, прошу вас, этих политкорректных вздохов. Прекрасно понимаете, что я веду речь не о фантастических и не реальных вещах, а о самых что ни на есть натуральных, физических, несомненных. Что может быть очевиднее того, что именно Украина — как система, а не какой–то отдельный негодяй–хохол — хочет разорить, а то и убить моего брата!

Майор предпочитал молчать, ему было даже интересно, куда заведет нового шефа его мятежная, слишком живая мысль.

— Это только кажется, что мы с ними почти слились. Да, где–нибудь на просторах Самотлора или на курильских берегах Петров и Петренко — это почти одно и то же. Мы абсорбировали, впитали в себя значительную часть украинской самости, щедро отдавая приезжим хохлам важные должности и лучшие заработки, относясь к ним как к своим. Мы приняли их борщ и вареники, взяли их красавиц в жены, а песни — в репертуар своей души. Мы открыли для них Россию полностью, вплоть до кремлевских кабинетов. Черненко, Кириленко и т.п. Мы отчасти впитались в украинскую землю. Но заметьте: лишь отчасти. Левобережье, Киев, а дальше — стена. Уклончивая, лукавая жизнь лесных братьев. Украина, даже по видимости сливаясь с нами, мечтала о бегстве на Запад. Собственно, почему я так истериковал там на диканьковском хуторе? От ужаса смысловых рифм, что обрушились на мое сознание. Вы читали их писателей, всех этих Стельмахов, Рыбаков, Панчей? Как тонкий яд по дну даже патриотических повествований о геройских казаках, разлито тайное желание быть побежденными католической Польшей — то есть Западом. Да что там, сам Гоголь не может скрыть невольного почтения перед грандиозностью и блеском костела. Защитники православной веры, козаки, у него звери, младенцев на пики поднимают, монашек насилуют, а поляки ведут себя почти как рыцари. Успокойтесь.

— Я спокоен, Дир Сергеевич.

— Успокойтесь, больше литературы не будет. Одно еще только наблюдение. — Главный редактор сделал несколько глотков. Кажется, ему было слегка неловко за свою недавнюю горячность. Тем более что никто и не думал ему возражать. — Пока мы с ними жили в одном государстве, скрытое их предательство можно было переносить. Теперь оно из скрытой формы переходит в явную, бьющую в нос и в глаз. Они добились разрыва единого сверхэтнического тела. Того тела, что мы только начали взращивать, называя по глупости «советский народ», но это так. Так вот: они разорвали, и теперь не сошьешь вместе. Знаете, когда я это понял? Однажды утром. Чистил зубы, а по телевизору на кухне говорят, что произошел взрыв газа на шахте, погибло столько–то горняков. Я даже сплюнул: «Опять! — думаю. — Ну сколько можно, госпожа Россия! — и даже по–черному скаламбурил: — Люди гибнут за метан!» И тут выясняется, что взрыв произошел на Украине, а не на российской шахте. И, понимаете ли, мне стало чуть легче. Нет, погибших мужиков все равно жалко, но так примерно, как аргентинских или китайских. Не как своих. Вот в этот просвет между первой реакцией и вторичной и улетела вся наша родственность с хохлами. Они чужие. Они нас предали, и мы это признаем. Но дело в том, что за предательство надо наказывать. И в деле моего брата сошлись в одной точке и рассуждения общего, историософского порядка, и обиды моей конкретной семьи. Вы меня поняли?

— Да, — сказал спокойно майор, — все понял, кроме одного.

— Чего?

— Какие конкретные действия последуют за этими обобщениями?

— Все–таки приятно, когда тебя выслушивают и не спешат объявить сумасшедшим, — расплылся в улыбке Дир Сергеевич. — А действия будут простые. Вы организуете мне встречу с кем–нибудь из тех людей, кто может связаться с вооруженными исламскими группами в Ираке. В общем, там, где есть украинские формирования в составе натовских сил.

— Вы хотите…

— Да, я хочу заплатить денег за точечное нападение именно на украинское подразделение, с тем чтобы на родину с горячего юга отправилось два–три десятка цинковых ящиков. Эти люди, как я знаю, всегда добровольцы, они сами выбрали этот путь. Они являются острием украинского предательства, и мы его немножко затупим. Посмотрим, как запоют хохляцкие мамки и жинки, когда вместо гордости, что их сынки помогают крупнейшей демократии мира за хорошие баксы, они получат обратно их с дырками в правом боку.

Повисло тягостное молчание. Успел подойти меланхоличный официант. И Дир Сергеевич переключился на него. Придраться, как в любом московском пафосном заведении, было к чему. Парень как–то не по всей форме подал чайник, не зажег ароматическую свечку, что–то напутал с салфетками для рук. Дир Сергеевич язвил его безжалостно, с явным удовольствием, по всем пунктам.

— Теперь принесите мне счет.

— Пожалуйста.

— По счету я заплачу. А вот это, — Дир Сергеевич достал тысячерублевую банкноту и медленно, демонстративно разорвал ее на глазах у покрасневшего юноши на многочисленные кусочки. — это был ваш «чай»! — Когда экзекуция закончилась, он пояснил смысл своей выходки, мстительно глядя в удаляющуюся спину униженного подавальщика: — Юные халдеи реагируют только на такую науку. Куда–то пропадает весь их пофигизм. — Все же ему было слегка неуютно под внимательным, спокойным взглядом начальника службы безопасности и он счел нужным добавить еще несколько слов: — Думаете, я не понимаю, что это было поведение нувориша? Просто я еще не освоился со своей новой ролью — главы крупной фирмы. Старые привычки. Отвыкнем.

Майор упорно смотрел себе в чашку, показывая, что не считает нужным поддерживать разговор на халдейскую тему. Дир Сергеевич снова подергал бородку:

— Ну что? Есть у вас знакомые моджахеды, Александр Иванович? Или вы намерены отказаться — из соображений ложной человечности?

— Я думаю.

7

Тамара позвонила глубокой ночью, не удосужившись подсчитать разницу между Восточным побережьем США и Москвой.

— В чем дело, Тома? — устало спросил Елагин. Даже перенесясь на другую сторону земного шара, бывшая супруга оставалась поблизости, как раз на таком психологическом расстоянии, чтобы регулярно доставлять неприятности.

— Мне нужно с тобой поговорить, — шепотом произнесла она, как будто у них там, в Америке, тоже была ночь и она боялась кого–нибудь разбудить.

— Уже говорим.

— Я не знаю, что мне делать! — она плаксиво вздохнула.

— Не делай ничего.

— Джоан приехала…

— Знаю.

— Это ее дом.

— И это знаю.

Еще один обиженный всхлип.

— Дом, конечно, большой, но ты меня пойми, теперь здесь совсем нет места.

Елагин помотал головой, которая никак не настраивалась на движение заокеанской мысли.

— Не понимаю. Что значит — нет места?

— Саша, она наняла прислугу!

— Ты там все так загадила?

— Что ты такое говоришь! Просто Джоан сказала, что я могу продолжать здесь жить, и даже вместе с Сережей, сколько угодно.

— Ну и при чем здесь прислуга?

— Да как ты не понимаешь! Джоан сказала, что она не может себе позволить, чтобы я за ней прибирала. Я ведь все равно сижу дома и прибираю за Сережей. И готовлю.

«Лучше бы ты не готовила», — без всякой злости подумал майор.

— Все понятно, дорогая…

— Не говори так. Так называют, когда ненавидят.

— Нет, Тома, я просто стараюсь понять, что там у вас происходит. Джоан не нравится, как ты готовишь, как ты убираешься, и она наняла какую–нибудь филиппинку.

— Из Пуэрто–Рико.

— И поэтому стало тесно.

— Она лезет во все.

— Кто?!

Тамара всхлипнула.

— Эта филиппинка.

— Ее для этого наняли.

— Она ведет себя так, словно я тоже прислуга, только без конкретных обязанностей.

— Министр без портфеля.

— Что?

— Ничего, Тома, ничего. Ничего удивительного, что ты попала в такую ситуацию. Ты приживалка. Ты, сбежавшая от мужа глупая русская баба, живешь на деньги американской не слишком богатой бабы и чем–то там еще недовольна.

— Ты мне присылаешь, — оскорбленным тоном заявила Тамара.

— Как она с Сережей?

— Он ее обожает.

— Понятно.

— А я хочу вернуться.

— Куда вернуться, Томочка?

— Домой.

— Что ты тут будешь делать? Там у тебя хотя бы профессия есть — приживалка.

— Если ты думаешь отделаться от меня оскорблениями…

— Я не собирался тебя оскорблять. Я стараюсь быть предельно точным. Могу, например, сказать, что ко мне ты вернуться не можешь ни в коем случае. Кому ты тут еще можешь оказаться нужна, не представляю. Своей матери? За ней нужно ухаживать. Одна ты не проживешь. Лучше тебе оставаться там. Кроме того, мне бы не хотелось трепать нервы Джоан. Что она подумает, когда ты соберешься в Россию? Она подумает, что ко мне. Ты ведь приедешь с сыном? Значит, семья восстанавливается. А это не так!

— Пусть Сережа поживет с Джоан.

— Это совсем уж дичь!

— Но потом же она его привезет!

Елагин так сдавил трубку, что она хрустнула. Он не хотел верить, что отъезд Джоан к себе домой — это шаг к разрыву.

— Она–то, может, и привезет, а ты, мать, где в это время будешь находиться?!

После довольно продолжительного молчания Тамара сказала оскорбленным голосом:

— Ты стал очень жесток, Саша.

Елагин пробормотал с чувством:

— Дура, — но она, кажется, не услышала.

Конец связи.

Майор открыл холодильник, налил себе на дно широкого стакана на два пальца водки. Бросил туда пару кубиков льда, хотя водка и так была холодная. Сел в кресло перед полуоткрытым окном. Было приятно ощущать, как по ногам тянет сыроватой прохладой. Потом стало неприятно. Он запахнул халат.

Он еще раз крепко обозвал бывшую жену. Ее нисколько не жаль. Он понимал, что ее положение почти невыносимо, но чтобы жалеть… Нечего было сбегать с сыном, как лисица с петухом! Чудо, что она вообще там не сгинула и Сережу не сгубила. Из каких кривых мифов состоит внутренняя жизнь этого женского экземпляра? Что за суп кипит в когда–то очаровательной головке! По прямой, короткой ассоциации мысль, чуть смазанная водочкой, скользнула к другому яркому мыслителю.

Итак, с работы, видимо, придется уходить. Еще во время чайной церемонии с новым шефом майор решил про себя, что парень явный психопат, что, если ему удастся реализовать свои болезненные видения и раскрыть придушенные комплексы, никому мало не покажется. Бодливая корова получила вдруг страшенные рога. Признаться, до конца майор не верил в то, что дойдет всерьез до реализации параноидальных планов, но считал, что обязан исключить даже малый риск своего замешивания в кровавый бульон, что собирался заваривать «наследник». Решил уходить, но…

Вообще, майор пошел на хлопотливую, хотя и денежную должность начальника службы безопасности только из–за Джоан. Он не мог себе позволить, чтобы она тут, в России, собирала бутылки или мыла подъезды. Он даже Тамаре этого не позволял. Его порекомендовали солидные люди, ему оказали доверие другие, не менее солидные люди. Он получил под свою руку не один десяток подчиненных и солидный бюджет. Чувствовал, что его уважают и ценят. Но при этом также чувствовал, что сидит на чужом стуле. Не врастает в должность. Ему бы опять в фирму «Китеж», еще не перекипела глупая молодая кровь. Хочется рискнуть, не рассчитывая на обязательную плату за риск. И ребята ведь ждут — и Кастуев, и Бобер, и Савушкины.

И остается только надеяться, что они продолжают верить в то, что Саша Елагин не до конца стоптался на сволочной работе. Засели где–то в степях, ищут череп коня вещего Тамерлана. Майор решил из факта отъезда американской жены вынести хоть эту пользу — сбежать с хлопотливой должности, благо что за год работы на ней ему удалось ничем серьезно не запачкаться. Он подозревал, что Джоан взяла паузу, совсем не из страха перед российским бытом, а просто перестала видеть в своем майоре благородного безумца. А стандартных менеджеров средней руки ей и в Штатах хватает. Если она вернется, пусть возвращается к нему прежнему. Тогда уж это будет союз без оговорок.

Вот только как уйти?!

Начальник службы безопасности сбегает с должности сразу после того, как на его шефа совершается подлейший и очень опасный наезд! Елагин очень любил китайскую поговорку: не наклоняйтесь завязывать шнурки в огороде соседа. Общественное мнение надо учитывать, но только до тех пор, пока это уважение не заставит тебя поступать вразрез с твоими представлениями о том, что хорошо и что плохо. Нельзя бросить Аскольда в такой ситуации. Причем даже неизвестно, где именно бросить! Своего старого шефа майор уважал. Невозможно не уважать человека, который работает, любит работать, умеет работать и способен всех остальных заставить работать. Аскольд Сергеевич был не ангел. как руководителю службы безопасности майору это было хорошо известно, но он всегда понимал, что глава фирмы никогда не переступает некой незримой черты, даже в тех случаях, когда преступает закон. То есть разбавить бензин — да, обидеть ребенка — нет.

Ну хорошо, а что же делать, если он остается?

Всерьез искать людей, связанных с иракскими суннитами или талибами? Бред! Прямой, однозначный бред! Во–первых, надо выяснить, есть ли вообще где–то хоть какие–то украинские силы под американским началом. Что–то подсказывало Елагину, что в этой части рассчитывать на хорошее не стоит. Не окажется завтра, что украинцы все давно вернулись с южных фронтов и бить просто не по кому? Чем–то Дир руководствовался, когда отдавал приказ подумать в этом направлении? Или все–таки его можно обмануть? Он человек разбросанный и мелко нахватанный, и в интеллекте и в характере есть явные бреши. Отвлечь, перенацелить? Нет, он, судя по всему, давно вынашивал эту горячечную мысль. Закулисная геополитика — соблазнительная игрушка. Организовать так, чтобы он как следует обжегся? Нет, самый простой и лучший путь — это попытаться вытащить Аскольда, пока не началось. Вот еще одна причина помедлить с увольнением. Из двух братьев Мозгалевых Елагин, безусловно, симпатизировал старшему. И считал, что кличка, пришедшая за ним из прежней жизни, — Блез Мозгаль — справедлива. Хотя бы в том смысле, что Аскольд Сергеевич был, несомненно, очень умным человеком. Начальник службы безопасности сбежит сразу после того, как его шефа?.. Блез Мозгаль ни за что не поверит, что это простое совпадение.

Майор встал и налил себе водки. Хорошо было бы по–настоящему напиться. Не с горя. Иногда с похмелья голова работает с особой, отчаянной точностью, как будто не существует проблемы выбора и психологических бездн. Впрочем, лучше не рисковать. Часто голова с похмелья вообще не работает.

Так что же, черт, делать?!

Есть еще Клавдия Владимировна, мать братьев. Когда–то, видимо, властная и, может быть, красивая женщина. Но сейчас у нее никакого влияния на сыновей нет. Съездить к ней, конечно, можно, рукой подать, пять километров от Кольцевой… Нет, бессмысленная трата времени и гипертонический криз для старушки. Оставалось только лечь досыпать — с верой в то, что утро подарит неожиданную мудрость.

Утром майор собрал всех людей, которые могли принести хоть какую–нибудь пользу в деле вызволения шефа. Позвал и Кечина, и тот явился, несмотря на рань. И привел с собой Бурду. После недавнего совместного броска в Киев оба финансиста, видимо, чувствовали себя до некоторой степени членами спасательной команды. Бурда улыбнулся начальнику службы безопасности при встрече взглядами, эту улыбку можно было истолковать как обещание отслужить за совершенные прежде глупости. Кечин, будучи членом совета директоров, вел себя крайне сдержанно.

Больше всего бросалось в глаза отсутствие Рыбака. Елагин, разумеется, сделал вид, что так и надо.

Кечин сам начал разговор, подчеркивая свой статус:

— Я понимаю, чего вы от меня ждете. Денег и оптимизма. Денег дам. С оптимизмом сложнее. Я считаю, что в руководстве фирмы работает предатель, и, пока мы его не вычислим, вытащить Аскольда Сергеевича не удастся.

Елагин уважительно кивнул в ответ и предложил своим людям:

— Докладывайте.

Он потребовал подробностей — отчасти чтобы самому погрузиться в детали дела, отчасти с целью продемонстрировать, какого масштаба и тщательности работа производится службой охраны. За сто часов, прошедших с момента «похищения», были произведены десятки контактов с представителями различных отечественных и украинских служб, с информированными людьми, повторно просканирована территория, контролируемая криминальными силами. Информации было много — в том числе неожиданной и интересной, нарисовались на горизонте очертания нескольких больших, вполне возможных неприятностей для «Стройинжиниринга», которые не были бы обнаружены в обычном режиме работы. Так, проверяя в доме проводку, можно обнаружить, что сгнили водопроводные трубы. Кечин и Бурда что–то записывали. Будь здесь Аскольд, закипела бы бурная упредительная работа. Но его не было, и не появилось никаких намеков на то, где он мог бы находиться. Несомненно одно — до Киева он доехал. Из гостиницы «Украина» вышел. Но направился в здание МВД, где и исчез.

«Политические» контакты тоже не принесли ничего утешительного. Опять все замыкалось на Аскольда. Вот если бы он сам поехал в Думу, в ФСБ или в администрацию президента, тогда… В общем — круг. Чтобы спасти Аскольда, нужен был Аскольд.

— Мы, конечно, еще попытаемся… — неуверенно растягивая слова, сказал Гурин, работавший какое–то время в Совете Федерации, кажется в пресс–службе.

Елагин кивнул ему: пробуйте. И начал перекладывать бумажки перед собой на столе. Это был намек гостям из финансового ведомства, что начинается сугубо профессиональная часть встречи. Финансисты были догадливы — сухо пожелали успехов и попрощались.

— Ну и с чем я пойду наверх к руководству? — обратился майор к оставшимся.

Бурда обернулся в дверях и дружелюбно заметил:

— Александр Иванович, а Дир Сергеевич не здесь, не в фирме.

— А где?

— Теперь штаб в «Формозе».

8

Поздоровавшись с Никой, Елагин показал пальцем на дверь кабинета «наследника».

— Там?

— Посидите, пожалуйста.

— Доложите, пожалуйста.

Здесь все майора раздражало. И облик секретарши, и фотографии на стенах, хотя он толком и не всматривался в них, и аквариум с цепочками пузырьков для толстых, еле двигающихся рыб, будто они находились не в воде, а в заливном. Александр Иванович не знал, что самое неприятное еще впереди. Оно вышло из дверей главредакторского кабинета, широко улыбаясь губастой пастью. Пропев обратно внутрь: «Яволь, Дир Сергеевич», — Рыбак увидел своего начальника, но нисколько не смутился. Всем своим видом он демонстрировал, что у него излишне спрашивать, почему он не явился сегодня на совещание к майору. Он был у генерала. Надо было как–то восстанавливать видимость статус–кво. Елагин мгновенно сориентировался:

— Подожди меня. Надо поговорить.

Рыбак кивнул. Неохотно, но для демонстративного выяснения отношений он еще не созрел. Не обращая на него больше никакого внимания, Елагин вошел в кабинет.

— Садись–садись, — приветливо указал на кресло Дир Сергеевич. — Знаешь, о чем я сейчас подумал? Почему нам совсем, ну совсем не жалко всех этих погибающих на кино–и телеэкране? Ума Турман десятками рубит головы, Шварценеггер дырявит из пулеметов–автоматов, вроде бы даже кровь течет реками — а мы никогда даже не задумываемся, что они — люди. Все эти смертники со второго плана. Почему?

К такому разговору и к внезапному переходу на «ты» майор не был готов и поэтому ответил банально:

— Мы просто знаем, что они актеры и не умирают по–настоящему, а кровь…

Дир Сергеевич недовольно замахал руками и тихонько загундел в нос:

— Нет–нет–нет, неправильно. Ведь если гибнет герой, Чапаев например, мы переживаем, а некоторые даже плачут. Хотя мы знаем, что Бабочкин не утонет.

Майор сдвинул брови, изображая работу мысли, потом слегка развел руками — сдаюсь.

— А мне все объяснил маленький мальчик. Сын. Мой. Мишка. Когда я у него спросил… короче, он сказал, что эти герои второго плана, отдаваемые сюжетом на заклание главному герою, все они берутся из рекламы, понимаешь? Они одной персонажной крови. Такие же искусственные. Мы это знаем в душе, и мы никогда не любим героев рекламы. Нам их не жалко, даже когда они переходят в кино и гибнут пачками. Понятно?

Елагин кивнул:

— У вас очень умный сын.

— Был. Теперь уже не столь. Теряет непосредственность.

Это заявление майор комментировать не стал.

Дир Сергеевич несколько секунд молча смотрел на него и спросил:

— Знаешь, зачем я тебе все это рассказываю?

— Нет. — Майора намного сильнее любопытства мучило желание спросить: когда это они перешли на «ты»?

— Не просто так, Александр Иванович. — Шеф, словно почувствовав, что немного хамит, чуть выправил положение. Все–таки «ты, Александр Иванович» это не так колет, чем голое тыканье. — Я веду к теме нашего предыдущего разговора. Я не забыл, как ты, наверно, надеялся. Скажи, ведь надеялся, что у Дира–командира семь пятниц на неделе?

Елагин принялся разглядывать одноглазую рыбу на стене.

— А суть в том, что я видел по телевизору этих наших воинственных хохликов. Как их отправляют на поддержку пиндосам. Отличное словечко, правда? Так наши ребята звали американцев на Балканах. Так вот, Александр Иваныч, у меня во время этой передачи появилось отчетливое ощущение, что это не живые люди, а телевизионное пушечное мясо. Бывают, ты ведь знаешь, такие пронзительные миги, когда вдруг разом приоткрывается огромный кусок истины. Ты не ждал, а он обламывается тебе в личное пользование. Бывало? — Гость ничего не сказал, а хозяин вдруг гаркнул: — Ника, чаю! — Посмотрел на майора. — А может, кофе?

За кофейком философствование продолжилось:

— Я обратил внимание, как меняются с ростом капитализации нашего общества моды высших кругов. Для мужиков по возрастающей: машины, дачи с саунами, самолеты, яхты. Для бездельных жен: фитнес–теннис, дизайн интерьера, коллекция собственной бредовой одежды, дизайн ландшафта, ну и там еще бог знает что. Так я решил шагнуть дальше и одновременно совместить женскую и мужскую линии. Понимаешь?

— Еще нет.

— А мог бы, когда б ты был внимателен к моим построениям. Объясняю: я решил заняться геополитическим дизайном. Для начала подкоротим оселедец украинской демократии. Когда мои верные аллах–акбары вырежут роту хохляцких химиков где–нибудь под Кербелой, вот тогда… — Дир Сергеевич остановился, фонтан воображения иссяк. Он сделал большой глоток и впился провинциально–демоническим взглядом в переносицу майора. — Работать будешь?

— Буду, — кивнул Елагин.

Дир Сергеевич, кажется, был в восторге.

— А я сомневался. Знаешь, зачем я позвал Рыбака?

— Знаю.

— Правильно, я был уверен, что ты чистоплюй и станешь вертеть мордой, не поймешь всего романтического веса предлагаемого замысла. И провел подготовительную работу.

— Как же теперь?

— А как хочешь, можешь его расстрелять. Но лучше не надо. Мы воюем с хохлами, должен же быть у нас хотя бы один из них на службе.

Майор кивнул.

— Я больше вот о чем думаю, Саша.

Елагин сдержался, сам виноват.

— Я вот думаю: как мало воображения, полета у всех этих воротил, у Биллов Гейтсов! У человека шестьдесят миллиардов, ну будет сто шестьдесят. И что? Умрет — нечего вспомнить. И забудут о нем. И не помнит никто этих хапуг. Ротшильд — это имя собирательное. Ведь они не интересны миру по большому счету. Где размах, где?! А нет чтобы замутить с такими денежками какую–нибудь всемирную аферу.

— Как Сорос? — Елагин сделал вид, что поддерживает разговор.

Дир Сергеевич сделал вид, что сплевывает.

— Что ты, Саша, это просто очень большой спекулянт. Я про другое, про влияние на человеческую историю, а то и на природу. Человеческую природу. Непонятно?

— Пока нет.

— Можно купить, например, остров. Собрать людей и устроить идеальное общество. «Утопию» наяву. Платоновское «Государство». Ведь никто не пробовал. Или пробовали насильно — Савонаролы, Кальвинюги. А тут добровольцы на полном обеспечении. Чистота нравов, интеллектуально стерильная среда, моральная экология. Совокупления только для продолжения рода. Или наоборот — беспредельный бордель, как на Капри у императора Клавдия. Да это так, мгновенные наброски. А если подумать? А так — этот Гейтс помрет на девяносто третьем году на искусственной груди «Мисс мира–2055», да и все. — Дир Сергеевич вздохнул так, словно и в самом деле жалел, что не может вытащить компьютерного богача из жизненного тупика. — Ладно, Саша, иди трудись. Мы не маем биллионов, но кой–какой шорох в хохляцких кустах наведем.

Спустившись вниз, Елагин увидел поджидающего Рыбака. Похлопал его по плечу:

— Ты поезжай.

— А разговор?

— Надобность отпала.

Пусть теперь заместитель думает, что генерал сказал майору.

9

— Ну?

— Дай хотя бы переобуться.

Светлана Владимировна сложила руки на груди.

— Ну, переобулся?

Ничего не отвечая, Дир Сергеевич побрел по коридору в сторону кухни, по пути передумал и свернул в кабинет. Сел в кресло к рабочему столу, заваленному бумагами, газетами, книгами, раскрытыми корешком вверх. Подтащил к себе телефонный аппарат, начал набирать какой–то номер. Но этот номер у него не прошел. Светлана Владимировна нажала пухлой ручкой на рычаг:

— Рассказывай.

Дир Сергеевич раздул ноздри, выпуская гневные пары. Его раздражала та степень заинтересованности в этом деле, которую проявляла его жена.

— Согласись, Света, это все–таки ненормально.

— Что именно? Что похитили Аскольда? Да, ненормально.

— Что ты так этим увлечена.

— «Увлечена»? Изволь подбирать выражения!

Он резко поднялся и пошел туда, куда ссорящиеся люди обычно ходят в момент обострения разговора — к окну.

— А что, собственно, произошло?

— Не поняла.

— Это я не понимаю твоей реакции. Это мой брат пропал, а не твой. Не твой брат и не твой муж.

Светлана Владимировна сделала чуть приседающий шаг вперед и боевито прищурилась.

— Что–что?!

Дир дрогнул. У них с супругой уже состоялся один разговор на эту тему, когда однажды неожиданно так выяснилось, что все годы их с братом размолвки на «идейной» почве его семейство тайным образом финансировалось Аскольдом. Тогда в порыве ослепляющего гнева Дир бросил такую фразу: «Это ненормально, когда женщина, живя с одним мужчиной, берет деньги у другого». Он до сих пор держался этой точки зрения, но слишком хорошо усвоил, что высказывать ее ему не позволено.

Светлана Владимировна растоптала его толпой своих бурных, иногда несправедливых, но чаще уязвляющих аргументов. Начинался почти каждый из них со слов: а на какие шиши существовала семья, когда ты нежился в так и не законченной аспирантуре; когда ты вояжировал в Среднюю Азию, и в Анапу якобы в археологическую экспедицию; когда тебя после этого лечили от алкоголизма; когда делала аборт секретарша вашего факультета (Дир Сергеевич хотел вставить: «Ты же знаешь, потом выяснилось, это был не мой ребенок», — но промолчал); когда мы отправили сына учиться; когда, наконец, ты поддерживал все твои дурацкие увлечения: сыроедение, горные лыжи, манежных лошадок, буддизм? Дир Сергеевич покорно вздыхал, очень остро чувствуя себя в этот момент именно Митей.

— Или ты думаешь, — гремела тогда супруга, — что все это можно было оплатить из моей зарплаты? Но тогда ты или дурак, или подлец! Про твои заработки я и не говорю. Две статьи за тридцать лет!

Статей написано больше, а лет потрачено меньше, но распекаемый не стал уточнять. Он привыкал к мысли: на этом фронте ему не победить. Ему даже намекнуть впредь не дадут, что ситуация с тайными денежками от Коляна дурновато пахнет. Даже в том случае, если там ничего не было, кроме простой передачи конверта. В то, что жена и брат у него за спиной… в это он не верил, но все же не мог избавиться от раздражения и испуга в связи с этой историей.

Дир Сергеевич не стал тогда выяснять отношения с братом и прекратил выяснять их с женой. Он боялся, что еще раз получит аргументом по физиономии, но страх не исключал нарастающего раздражения. Бояться надоедало. Тем более что с исчезновением Коляна поведение Светы сделалось невыносимым. Не может истерия нетерпения питаться только одним чувством благодарности за полученные когда–то деньги. Тут что–то более существенное. Но время рвать и уходить или выгонять еще не пришло. Митя примирительно улыбнулся приближающейся жене.

— Какие бы у меня ни были отношения с братом, я, безусловно, делаю и сделаю все, что возможно, чтобы он целым и невредимым…

— А какие у тебя отношения с братом?

— Ты же знаешь.

— Знаю–знаю. Слишком хорошо знаю.

Если бы не та история со сборником стихотворений, думал Дир Сергеевич в этот момент, если бы не подстроенное кормление белок, он бы нашелся, чем ответить. Надо было признаться сразу после свадьбы, еще во время медового месяца, и посмеяться вместе. А то за все эти годы мелкое, практически безобидное коварство незаметно напиталось каким то этическим весом, просто–таки гиря на весах совести! Одним словом, сплошные замкнутые круги. Остается только взвешивать, чье предательство тяжелее. Необходимо разработать систему мер и весов.

— Что ты молчишь?!

— Потому что ты говоришь.

— Учти, я не позволю тебе спустить это дело на тормозах! Как бы тебе этого ни хотелось.

— Что ты несешь, Света!

10

— Ваша фамилия Патолин?

— Игорь Иванович. Можно — просто Игорь.

Было и так понятно, что можно гостя называть по имени. Лет двадцать с небольшим. Белобрысый — особенно брови и ресницы, худой, спичечный человечек, губы краснее, чем у иной девицы, застенчивая улыбка. Трудно представить кого–нибудь менее подходящего по облику. Но — рекомендация Бобра.

— Вы прежде работали в активе движения «Наши», — без вопросительной интонации сказал Елагин.

— Губернским комиссаром.

«Кое–что, — подумал майор. — В прежние времена в секретари областного комсомола в таком возрасте не выбивались. Или выбивались? Стали уж забываться старые реалии».

— Вы представляете, чем вам предстоит заниматься?

— Контрразведка.

Майор покачал головой:

— Скорее гестапо.

— Политическая полиция?

— Только не в государственном масштабе, а в масштабе фирмы.

Белые ресницы несколько раз хлопнули.

— Будем проверять на верность весь штат или только управленцев?

— Думаю, «народ» в данном случае можно оставить в покое.

Патолин после небольшой паузы медленно кивнул.

— Оформитесь по этой бумаге, работать будете в соседней комнате. Все необходимое там есть. И компьютер, и туалет, и отдельный выход в коридор. На этом диске — весь отдел кадров с фотоматериалами. Связи, родственники, тайные счета, личные подставные фирмы директоров. Даже набор предварительных версий. Первые соображения мне нужны уже сегодня к вечеру.

— Финансирование?

— Мой бумажник.

Елагин достал из кармана и положил перед Игорем пачку двухсотевровых ассигнаций. Юный «гестаповец» вытянул вперед руку с грацией робота, накрыл ладонью пачку и потянул к себе по столу.

Рекомендуя его, Бобер тем не менее посоветовал быть настороже: «Работу свою он сделает хорошо, но важно вовремя его выключить, чтобы не вгрызся куда не надо».

— Скажите, Игорь, а почему вы ушли из движения?

— Вы правильно спрашиваете, меня не выгнали, я сам.

— И все же?

— Слишком медленный способ обогащения.

— Убедительно.

Майор кивнул: циник — это хорошо. Человек, откровенно думающий только о своих интересах, никогда не сможет предать, потому что на него никто не станет слишком надеяться. Гость стремительно и ловко, несмотря на нескладное строение своего тела, поднялся:

— Сколько я могу привлечь людей?

— Любое разумное количество. Разумное.

— Разрешенная степень ассоциации?

«Это что, — подумал майор, — спрашивает, что этим привлеченным можно рассказать, привлекая?» Поэтому ответил:

— Только то, без чего невозможна эффективная работа.

— До свидания.

Все же Елагин был не слишком рад приобретению. Все эти новые ребята — в некотором смысле инопланетяне. С ними можно вместе работать, но непонятно, как с ними жить. Просто сейчас нет другого выхода и нет времени. Сегодня утром он снова отсиживал в предбаннике главного редактора «Формозы», ожидая, когда тот освободится, и полистывая свежий номер журнала. Полистывая и поглядывая на секретаршу. Он хотел было с ней заговорить, но тут наткнулся на очередной глянцевой странице на статью Дира Сергеевича. «Две деревни на берегу вечности». Красиво, но непонятно. Майор стал читать. Шеф описывал свое недавнее путешествие в Бразилию. И не просто на пляж Капакабана, а в самую что ни на есть серьезную сельву. И открытие, которое было сделано в ходе этого путешествия. Где–то в трех тысячах километрах от океана, на берегу Амазонки он нашел две деревни. В одной из них царил матриархат, а в другой, естественно, патриархат в самой жесткой форме. Описав обычаи жителей противостоящих населенных пунктов, путешественник приступил к формулированию глобальных выводов. По его мнению, в современном обществе почти равноправно бытуют оба эти строя. Только в дикой деревне их можно найти в чистом виде, а в большом городе на одной лестничной клетке мы можем найти и то, и другое, и третье — и патриархат, и матриархат, и состояние войны между этими формациями. Собственно, разводы и есть проявление этой войны.

На этом месте статьи дверь отворилась, и майор испытал приступ дежавю, глядя в улыбающуюся физиономию Рыбака, но приступ короткий, потому что вслед за Рыбаком показались два человека, вид которых заставил майора затосковать. Крупные, массивные господа с бритыми черепами и тяжелыми, лоснящимися взглядами, в восточных одеяниях в стиле Джавахарлала Неру. Они невозмутимо проследовали мимо.

В коридор выскочил главный редактор и приглашающе махнул рукой:

— Саша, заходи! Ника, чай!

Александр Иванович вошел, все еще держа в руке журнал, заложенный на статье «шефа».

— О, так ты читатель нашего органа! А что конкретно привлекло? Мои деревеньки! Как приятно, поверишь ли, очень лестно! До конца прочитал?

— Не успел. Только первый разворот.

— Так ведь самое интересное в конце. Я все свожу к одной главной оппозиции. Знаешь же, что проблема может быть решена, если правильно сформулирована. Вот, например, ученые слова: патриархат, матриархат. Как их приложить к повседневной жизни? Все становится проще, когда понимаешь, что в основе два диаметрально противоположных явления из области отношений мужчина–женщина. Понимаешь?

Майор серьезно кивнул.

— Проституция — институт сугубо патриархальный. Мужчина низводит женщину до состояния неодушевленного товара. В распутстве — современной матриархальной модели — наоборот. Женщина пользуется без ограничения мужчинами, лишая их личного, человеческого свойства.

— По правде сказать, непонятно.

— Что тут понимать, Саша! При матриархате мужчина не имеет власти отца, потому что неизвестно, кто отец ребенка. Этой информацией владеет самка. Владеет и манипулирует ею. Выбирает отца для своего ребенка. Такого, кто лучше обеспечит и защитит ее с младенцем. Того, кто сильнее. Информация — это власть. Тем более такая. Современная распутница спит со всеми, а в мужья старается приобресть миллионера, рожая ему ребенка, выделяя его этим из числа прочих. По сути, та же схема, что и в пещерные времена. Простая физическая сила или ее превращенный вариант — финансовая сила, без метафизической власти, которая есть у женщины, ничто. Мужчина загоняет женщину в крепость семьи, но она начинает управлять крепостью. Почему жены не боятся профессионалок, а боятся секретарш? Проститутка заберет только гонорар, а распутница может забрать мужа.

Елагин положил страшный журнал на стол и спросил через силу, просто потому, что ему стало казаться — главный редактор не остановится никогда:

— Так что же делать, Митя?

Главный редактор не отреагировал на фамильярность.

— Спасение в семье. Сильная семья — явный инструмент именно патриархата и спасение для обоих полов человечества. Последний оплот отцовского мира — это буржуазная мораль. Знаешь, почему капиталисту важно, чтобы его невеста была девственницей, то есть гарантированно не распутницей?

— Не думал над этим.

— Ребе–онок. Да потому что ему важно знать, что его первенец родится именно от него. Девственность — пломба на сосуде для производства потомства. То есть капитал наследует именно его кровь. Капитал приобретал временнóе измерение. А сексуальная революция — это была сильнейшая вспышка матриархальной, очень нахальной силы. Короче говоря, бунт распутства в самой откровенной, пещерной форме. Скажем, госпожа де Помпадур проповедовала тихий, скрытный матриархат. Французы вообще в этом отношении умнее всех. Они вознесли женщин на такой высокий пьедестал, чтобы те не могли с него слезть.

«Как грамотно и интересно заговаривает зубы, ему бы в стоматологи», — думал майор.

— Но полигамность, я читал, вроде как мужское свойство…

— Конечно, но это не мужское распутство, как визжат феминистки, а расширенное отцовство. Потому что все дети, рожденные от многих женщин, будут иметь отца. То есть вырастут в семье, понятно? Да хоть в гареме. При этом сколько бы детей ни родила шлюха, ее семья останется безотцовной, то есть уродливой, все ее дети будут сироты. Ладно, надоело мне, садись. Ты, конечно, хочешь спросить, что за загадочные лысачи вышли сейчас от меня, и небось уже ревнуешь, видя, что я хожу вроде как на сторону.

Майор решил промолчать.

— Сейчас все расскажу.

Выйдя из кабинета главного редактора, Елагин увидел Марину Валерьевну, стоявшую у стола секретарши с разобранным сотовым телефоном в руках.

— Скажите, а когда Дир Сергеевич был в Бразилии?

Та лишь покосилась на него и сказала с непонятной обидой в голосе:

— А почему вы у него не спросите?

11

Главный редактор, отправив насмерть заболтанного майора, сибаритски развалился в кресле и потребовал себе кофе и Марину Валерьевну. Он сам удивлялся тому приступу хорошего настроения, что переживал теперь.

Аскольд?

Но все же делается — все, что можно. Подписав бумагу, по которой принимались на работу дополнительные шесть сотрудников в службу безопасности, и все с огромными окладами, Дир Сергеевич считал, что неплохо поработал на освобождение брата. Потом ему очень понравились мусульманские бритые бугры, приведенные Рыбаком. Приятно иметь дело с рафинированными людьми. С кем еще так вот запросто поговоришь об исламском мистицизме, о суфизме Ходжи Насреддина. Кажется, он и сам произвел на гостей хорошее впечатление. Беседа была до такой степени приятной, что чуть не обошлась без обсуждения конкретного предмета. Ничего не понимавший в исламском мистицизме Рыбак медленно вертел стриженой башкой на толстой шее, проникаясь неожиданным уважением к шефу. Оказывается, за ширмой придурочного выездного пьянства скрывался сосуд солидной мудрости.

Когда Дир Сергеевич произнес вслух, что ему требуется канал связи с каким–нибудь серьезным суннитским или шиитским командиром в Ираке, гости потупили взоры.

Хозяин кабинета успокоил их: смелее, здесь не «Стройинжиниринг» и прослушки бояться не надо. Кому нужны тайны маленького журнальчика?

Один из гостей сказал, что каналы, о которых говорит уважаемый хозяин, не существуют в виде чего–то постоянного, регулярного. На этом поле происходят постоянные изменения.

— Там партизанская война, — пояснил гость.

— Вы хотите сказать, что такой канал надо специально налаживать и проплачивать?

Исламские богатыри смущенно опустили взоры, показывая, что их слегка шокирует прямолинейность заказчика. Слишком быстро он проделал путь от материй тонких к грубым. Но против смысла сказанного не возражали. Деньги понадобятся даже для самого первого шага.

Дир Сергеевич решил взять этого быка и за второй рог:

— Сколько?

Когда новые восточные друзья ушли, главный редактор всласть порезвился по поводу своей статейки о матриархате–патриархате, с наслаждением наблюдая, как раздражает этим начальника службы безопасности. Его тупо наигранная правильность, пресная положительность казались «наследнику» смехотворными. Если ты такой честный служака, как ты допустил, чтобы твой шеф оказался в подвалах хохляцкой сигуранцы? Чего гуманистически надувать щеки, если провалился как должностное лицо. Впрягайся в новый замысел и тащи, не рассуждая, если не умеешь сам работать мозгами. Вон Рыбак, сразу понял, как надо себя вести, и тут же привел пару начитанных исламских бандитов. Могут взять деньги и проволынить? Конечно, могут. Но кто не рискует деньгами, тот и не нанимает в конце концов команду арабских партизанов для своих изысканно–кровавых целей. Основную оплату он им выдаст только в обмен на проверенную экспертами пленку с расстрелом украинской роты, где бы она ни ховалась и какого бы вспомогательного характера ни носила бы ее служба. Нельзя вспомогать царю Ироду. Вот ей–богу за державу обидно, и раны империи не зарубцевались. В местах воспаления кишит зараза, отравляя души, и виноват только тот, кто полоснул беловежской бумажкой на отрыв от братского тела. Надо за это отвечать. Газ и нефть — не те вещества. Вот кровь — дело иное.

— Марина Валерьевна!

На этот раз была его очередь атаковать. На повестке дня был английский номер.

— Зачем вы сняли эту историю про Черчилля — как глупо он выглядел, показывая на пальцах букву «V» — «виктория»? Ведь в древнеримском Сенате такой жест одного из народных трибунов означал «вето». Почему мы не можем написать, что знаменитый английский премьер не знал элементарных вещей?

— Потому что это английский номер. Журнал попадет в посольство.

— Да бросьте вы. Они что, прочтут?

— И прочтут, и обидятся.

— Ну и плевать.

— Это приказ?

— Приказ.

— Ладно, я оставлю фактическую часть заметки, но сниму оценочную.

Дир Сергеевич махнул рукой.

Вплыла в кабинет Ника с подносом.

— Ваш чай, Дир Сергеевич.

— Я просил кофе.

— Английский номер, — хохотнула, выходя из кабинета, Марина Валерьевна.

Даже очередная безмозглость секретарши не вывела главного редактора из себя. У него заготовлено еще одно развлечение на сегодня — набрали статью про Диканьку.

12

Майор Елагин поднял трубку и набрал номер, дождался, когда на том конце ответили. Несколько раз громко вздохнул в телефон и нажал на рычаг. Эту операцию он проделал три раза подряд. Потом стал ждать. Ждать пришлось, как он и предполагал, недолго.

— Александр Иванович!

— Да, это я, Клавдия Владимировна.

— Вы не могли бы ко мне приехать?

— А что случилось?

— Мне тревожно.

Мать Аскольда и Дира рассказала о трех таинственных, даже можно сказать, подозрительных звонках.

Майор тут же выехал. Ему не сиделось без дела, невозможность повлиять на темп расследования раздражала. Он решил зайти проблеме в тыл, вдруг там отыщется что–нибудь питательное. Не совсем, конечно, было хорошо играть на страхах пожилой женщины, но в конце концов это же в ее собственных интересах. Проще говоря, он надеялся выудить какую–нибудь полезную информацию из омута семейной жизни господ Мозгалевых. Может, старушка проговорится и станет хотя бы отчасти понятно, из какой психологической червоточины растет дрянной цветок антиукраинской ненависти «наследника». Ну убили бандеровцы отца, ну прихватили сейчас брата, но это далеко не объяснение реальной, предметной мстительности. Нужно еще что–то.

— Не волнуйтесь, Клавдия Владимировна, ваш дом под постоянным наблюдением, и вам ничто не угрожает, — позвонил он с дороги. Чем дольше он размышлял в этом направлении, тем более вероятным казалось ему, что история с похищением замешана не только на украинской корысти, но и на семейной психологии Мозгалевых. И это — к сожалению. Семейные истории запутаннее кредитных. Взломать родовой комплекс труднее, чем сейф. Лучше бы обойтись без привлечения этих стихий к расследованию. Но может статься, что без этого не обойтись. Только удастся ли разговорить старушку? Прежде всего — максимальная деликатность. Ни старшему, ни младшему брату не понравится вторжение на заповедную территорию даже их собственной службы безопасности.

Входя в квартиру Клавдии Владимировны, майор не был уверен, что делает верный шаг.

Мать братьев Мозгалевых жила в чистенькой двухкомнатной квартирке, обставленной скромной, но приличной гэдээровской мебелью, только холодильник явно выбивался своим шведским происхождением из общего стиля. Клавдия Владимировна была еще крепкой женщиной и не захотела, чтобы ей нанимали прислугу.

С майором она была знакома чуть ли не с первого дня его работы в фирме. Она была представлена ему как подохранный объект номер один. И прониклась к нему мгновенным доверием. Звонила по всяким поводам, даже несущественным. Александр Иванович соответствовал, всегда был предупредителен и терпелив. Было слишком понятно, как трепетно относится шеф к своей мамаше.

Клавдия Владимировна достала из холодильника стеклянный кувшинчик со свежевыжатым соком. Забота о здоровье. Поговорили сразу же о подозрительных звонках. Госпожа Мозгалева понемногу успокаивалась и постепенно принимала версию начальника службы безопасности.

— Так вы думаете, Александр Иванович, что это случайность? Кто–то просто ошибся? Но почему три раза?

— Человеку дали неправильный номер. В первый раз он подумал, что просто неправильно набрал. Во второй — решил, что ошибся тот, с чьих слов он записывал цифры. Третий раз — просто для контроля. Бог троицу любит.

Старушка кивнула:

— Вы не сердитесь, Александр Иванович, что я вас отрываю, но мне вообще последнее время как–то тревожно.

— Да–а? И с чем это связано?

— Сны всякие, как ни прикину, все к беде.

Майор понимающе поджал губы:

— Да, сны иногда…

По всему было видно, что собеседница изготовилась, чтобы приступить к изложению ночных видений, майор испуганно ее перебил:

— Но вам ведь не привыкать, Клавдия Владимировна.

— Что вы имеете в виду?

Майор секунду помедлил, еще можно было остановиться, походить кругами вокруг темы. А, будь как будет.

— Мне рассказывали… Вы прожили богатую тревогами жизнь. Вместе с мужем… лесные братья, бандеровцы…

Она улыбнулась с грустным достоинством. Встала, вышла из комнаты и вернулась с альбомом. Майор тихо про себя простонал. Еще неизвестно, что тоскливее: слушать чужие сны или рассматривать чужие семейные альбомы. Но надо — значит надо.

— Это начало пятидесятых, я совсем еще девчонка.

Действительно, девчонка. Худенькая, талия осы, платье в поперечную полоску, на голове волосяной крендель, в руке портфель — учителка.

— А это Сережа.

Лейтенант. Вряд ли выше среднего роста, но спортивного, решительного вида.

— На турнике, он был во всем спортсмен. Гранату метал, с гантелями…

По пояс обнажен — форма одежды номер три. Вокруг друзья–товарищи. Все улыбаются. Соревнования.

— А это что за место?

— Дубно. Это виды нашего местечка. Улочки такие, видите, кривые. Но всегда чисто. На крыше у всех черепица. Хозяйственный народ. Улицы все в горку, потому что местечко на склоне.

— Здесь, простите меня, убили Сергея, забыл как по батюшке?

Клавдия Владимировна просто, почти безучастно кивнула. И отчества своего покойного мужа не сообщила.

— Да. За этим домом, тут шил портной и прачечная была. Если спуститься вниз — ручей и мельница. И сарай для сена. его, Сережу, и нашли там. Хотели еще сарай сжечь, но сено не загорелось. Странно, да? Сено…

Елагин решил еще чуть–чуть продвинуться, кажется, хозяйка не держит эти переживания под замком.

— Извините меня еще раз…

— Спрашивайте.

— А за что убили вашего мужа?

— За любовь.

— То есть?!

— Да все просто, хотя и стыдно. — Хозяйка вздохнула. — Я была молодая, веселая. Учительница. Песни пела не хуже местных, а уж они спивали!.. И на танцы ходила. Молодость! У них скрипка, аккордеон. Ну и пляшем. И глянулась я одному местному хлопцу. Красавец, усы скобой, на дудке играет, воротник расшитый… А уж как он меня любил… Сережа прознал и сказал, что застрелит, у него же был пистолет. Уж не знаю, как там и что, но нашли мертвым Сережу у сенного сарая, что подле ручья. И вилы… Его вилами… Ихних, местных, похватали человек несколько, еще бы — убийство офицера, хотя никто и не видал. Осудили. Одного этого парня. Но дали не срок, а, говорили, расстрел. Мы скоро съехали оттуда — в Ковров, а после уж в Челябинск. Жить там было никак больше нельзя. Опасно. На рынке мне в лицо молоко плескали. Жилось представьте себе как. Двое уже потом детей, пенсия за отца. Один в сад, другой в ясли, а сама в школу.

Майор ерзал на стуле. У него плясало на языке несколько вопросов, один опережал другой, он почти уже вклинился в прерывистую исповедь, но помешал телефонный звонок.

Клавдия Владимировна взяла трубку:

— Да, сынок, да. очень, очень рада, а то у меня сердце не на месте. Да, я поняла… Что? — Клавдия Владимировна растерянно оглянулась на гостя. — У меня тут Александр Иванович в гостях, попросила заехать. — Старушка еще раз посмотрела на начальника службы безопасности. — Хорошо. За зубами. Обещаю. Да, все нормально, здорова. Буду ждать. Никому, что ты…

Майор понял, что больше на его вопросы госпожа Мозгалева отвечать не будет. Интересно, кто донес «наследнику» об этом визите? И откуда он мог знать, о чем пойдет тут речь?! Прослушка? Здесь?! Чепуха какая–то! Хвост? Рыбак старается? Скорее все же простое совпадение. Но уж больно крутое. Теперь надо подумать, что говорить Диру Сергеевичу.

— Хотите еще сока, Александр Иванович?

— Я, пожалуй, поеду.

— Пожалуй, пожалуй…

— Вы и так мне рассказали много интересного.

— А я думала, что только время у вас отнимаю.

13

Патолин закончил докладывать ровно в полночь, последние слова шли под бой телевизионных курантов. Елагин сидел боком к говорившему, в кабинете было полутемно. Примерно так же, как на душе у начальника службы безопасности.

— И каков вывод?

— Виноват, — признал Патолин, хотя и без тени вины в голосе.

Они были в кабинете вдвоем. Майору хотелось выпить, но было лень вставать, а Патолин, по ощущению, не годился для роли подавальщика. Обидчивый спец.

— Как вам кажется, есть у этих бритых господ реальные выходы к каналам связи с суннитским подпольем?

Патолин ответил не сразу, но очень уверенно:

— Скорее да, чем нет.

— То есть довольно серьезные люди. Ну а захотят ли они ввязываться в столь сомнительную историю? Деньги деньгами, но ведь и риск.

— У меня такое впечатление, что Дир Сергеевич каким–то образом сумел произвести на них впечатление делового человека. И потом, деньги все же немалые, а работа привычная. Не удивлюсь, если окажется, что они уже посредничали в подобных делах. Хотя бы у нас на Северном Кавказе.

Майор встал, прошел к стенному бару, налил себе в широкий стакан коньяку и помахал в воздухе бутылкой, спрашивая у Патолина: хочешь? Тот решительно отказался.

— У меня не проходит ощущение нереальности всей этой… не может быть, чтобы жизнь полусотни человек зависела от одного проплаченного каприза.

Молодой эксперт не стал комментировать сказанное — кажется, ему были неинтересны волнения и сомнения начальника. Майор выпил залпом, осознав, что никто его здесь не поддержит в прекраснодушных рассуждениях и возмущениях.

— Значит, так. Я сейчас уеду. Ненадолго. Думаю, суток на двое. Продолжайте работу, о которой договорились. Будем надеяться, она даст результат. Все новенькие, полагаю, уже в курсе?

— Вгрызаются.

— Есть еще одно задание. Лично для вас. Майор положил на стол пластиковый файл с несколькими страничками текста. — Нужно взвесить достоверность одной старой истории. Здесь все фамилии, даты, другие координаты фигурантов. История, правда, старая, иногородняя, даже, можно сказать, заграничная, но может оказаться очень важной. Надо отработать.

Патолин взял файл в руки.

— Поселок Дубно, Закарпатье. Когда это нужно?

— Как говорили комсомольские начальники в дни моей молодости — вчера. Но пока меня здесь нет, время у вас есть.

— Понял.

Майор нажал клавишу на пульте.

— Вася, подавай машину. Съездим–ка в аэропорт.

14

Дир Сергеевич сиял, «Формоза» замерла в тревожном ожидании. Обычно такое настроение означало, что шеф придумал очередную интеллектуальную каверзу и коллективу предстоят нелегкие времена, пока дикая идея не рассеется сама собой или не будет с кровью и скандалами реализована. К Марине Валерьевне один за другим забегали посоветоваться подавленные заведующие отделами, но ей нечем было их успокоить или дополнительно напугать.

Не было информации. Это тревожило особенно сильно. Воображение сотрудников рисовало самые ужасные картины. До недавнего времени младший Мозгалев был самодуром с относительно ограниченными полномочиями, теперь же самодурство умножалось на его неограниченную власть.

И всем было невдомек, что угрожающе хорошее настроение Дира Сергеевича ни в малейшей степени не направлено против многострадального коллектива.

Главный редактор, он же глава фирмы «Стройинжиниринг», ждал гостей. Исполнительный Рыбак доложил, что представители мусульманского информационного центра готовы представить конкретные предложения. Рыбак радовал Дира Сергеевича своей старательностью и отсутствием ненужных гуманистических рефлексий. Видимо, сразу понял, что тонкие душевные движения — это прерогатива хозяина, работнику следует реализовываться через тщательно выполняемую работу. Рыбак виделся ему человеком вполне управляемым, что также большой, толсто нарисованный плюс. Отчетливая перспектива карьерного роста — очень сильная приманка и стимулятор предельной активности. Елагина надо выгнать, но нельзя с этим спешить. Кто может знать, как поведет себя Роман Миронович, усевшись в кресло Александра Ивановича. К тому же кто–то ведь должен искать и освобождать Аскольда. Рыбак не потянет сразу две сети.

Допив кофе, Дир Сергеевич вышел в предбанник. Ему хотелось с кем–нибудь поговорить, убить пару минут; до приезда пары бритоголовых партнеров оставалось еще около часа. Увидев перед собой улыбающегося начальника, секретарша инстинктивно встала. Она не хуже других знала, что может означать эта улыбочка.

— Ника…

— Да, Дир Сергеевич.

— Помнится, вы просились у меня в отпуск неделю назад.

Девушка покачала головой. То ли у нее отшибло память, то ли она отгоняла от себя кошмарное предчувствие: что же может устроить шеф не просто улыбающийся, а еще и подлизывающийся.

— Нет.

— Что «нет»? Не помните?

Ника опять покачала головой, теперь решительно:

— Не помню. И не хочу в отпуск.

— Да–а?

Шеф был удивлен, но не смущен. Его улыбка стала еще шире.

— Вам так нравится со мной работать?

Секретарша кивнула с самым серьезным видом.

— Так нравится, что вы не хотите со мной расставаться даже на пару недель?

— Да, — тихо признала Ника.

Дир Сергеевич развел руками, повернулся на каблуках и вернулся в кабинет. Он не собирался давать Нике отпуск, он хотел над нею пошутить. Если бы она подтвердила свое желание пойти в отпуск, он бы весело подтвердил свой отказ ее отпустить. Сорвалось. Однако же какого страху удалось нагнать на подчиненных! Новый статус так, что ли, сказывается?

Усевшись в кресло, Дир Сергеевич потребовал себе еще и чаю. Все же он не только радовался предстоящему приходу гостей, но и волновался. Хотя дело представлялось ему почти простым. Главное, привлечь правильных людей. Собственно, в этом и заключается роль руководителя. Единственное, что его смущало в образовавшемся раскладе обстоятельств, это имена новых партнеров. Их звали Абдулла и Джовдет. Что это? Ирония реальности или игра хитрого восточного ума? Никто, конечно, не может запретить этим господам брать псевдонимы, пускаясь в опасные предприятия, но было бы неприятно обнаружить в их поведении элемент двойной игры.

Марина Валерьевна проникла в кабинет тише собственной тени, хотя и по обычному для себя поводу. Явилась предъявлять претензии к материалу, предложенному главным редактором. Дир Сергеевич радушнейше ей улыбнулся и призывно поднял брови: мол, давайте, Марина Валерьевна, жарьте правду–матку, или что там у вас наболело в этот раз.

Она вздохнула, решаясь:

— Мы, разумеется, напечатаем это.

Явно имелась в виду «Диканька».

— Еще бы. — Главный редактор покровительственно откинулся в кресле.

— Только одно: я просила бы вас позволить мне слегка смягчить образ этой девушки, Леси.

— А что такое? — проявил искренний интерес Дир Сергеевич, медленно катапультируясь из прежней позы вперед.

Марина Валерьевна все пыталась найти в лице и голосе начальника следы хоть самого мелкого раздражения, его обаятельная улыбка ее сбивала.

— Я все же думаю, что «Диканька» и хутор рядом… Это не улица «красных фонарей».

— Получилось, что ли, очень похоже?

Она кивнула.

— А эта девушка…

— Леся, — ласково уточнил шеф.

— Да. Она выглядит просто какой–то диаволицей, демонической фигурой…

— Она выглядит ведьмой, Марина Валерьевна, панночкой.

— Пусть так.

— Именно так! Ведь Украина!

— Пусть, но все это уж слишком литература. Получился не очерк, а рассказ. А мы, вы знаете, избегаем всяческой беллетризации. Наш журнальный принцип.

— Вы хотите сказать — избегаем отсебятины?

Марина Валерьевна угрюмо потупилась:

— Я этого не говорила.

— Но сказали. И правильно сделали. Переделывайте как хотите, вот что я вам посоветую. Да–да–да. И не смотрите так затравленно, это не провокация. Объясняется все очень просто. Диканька, хутор, вообще Украина перестали меня интересовать, по крайней мере, в том смысле, в каком это изображено в этом тексте. Понятно?

Марина Валерьевна кивнула, ничего не понимая и очень по этому поводу затосковав.

Сговорчивость шефа объяснялась между тем очень просто. Он решил впредь маскировать свою особую заинтересованность в украинской теме. Пора подумать об алиби.

Как только заместительница вышла, раздался телефонный звонок.

— Света?

— Ты можешь немедленно приехать домой?!

— Нет, конечно. ерунда какая–то! Я на работе, у меня встреча.

— Тогда я скажу по–другому: ты должен немедленно явиться домой.

Она говорила каким–то особенным голосом, преувеличенно спокойным, можно даже сказать, мертвенным. За этим голосом чувствовался авторитет какого–то огромного несчастья.

— Я… послушай, но я…

— Немедленно!

— Что случилось? Что–то с Мишей?

— Скот!

Светлана Владимировна положила трубку.

Целых несколько секунд Дир Сергеевич пребывал в уверенности, что конечно же никуда не сорвется как мальчишка. До судьбоносной встречи всего сорок минут. Но вот уже он нащупывает клавишу вызова секретарши.

— Извините, ваш чай…

— Мне машину.

15

Светлана Владимировна встретила мужа в прихожей. Одной рукой она придерживала дверь, другой — прическу, еще не полностью приведенную в порядок. На ней было какое–то сногсшибательное платье, на ногах — дорогущие вечерние босоножки. Это при том, что на дворе умирал ноябрь. Сразу несколько мыслей пронеслось в голове Дира Сергеевича, и все глупые. Светлана решила его соблазнить после стольких месяцев мирного сосуществования; Светлана собралась в театр и решила взять его собой. Но на дворе не только ноябрь, но и три часа пополудни. Третья мысль была уже злая: она решила сорвать его встречу с Абдуллой и Джовдетом!

— До свидания! — собрался он развернуться и уйти.

— Входи–входи. Входи, я сказала! — По тону было ясно, что речь пойдет не о театре.

— У меня очень, очень важная встреча!

— Наташа, покажитесь, пожалуйста!

На начищенном паркетном зеркале коридора произошло перемещение теней, и из гостевой комнаты вышла высокая девушка в белом брючном костюме, с распущенными по плечам завидными волосами. Она оперлась левой рукой о косяк двери, правой себе в талию. Взгляд ее при таком освещении был неразличим, но предполагалось что–то потрясающее. Дир Сергеевич ее еще не узнал, но сильно испугался. До такой степени, что из его головы одним прыжком вылетели и Джовдет, и Абдулла.

Светлана Владимировна справилась с последней заколкой, освободила руку и тут же вооружила ее тюбиком помады. Обернулась, оценила презентацию гостьи, хищно осклабилась и начала остервенело красить губы.

— Что… — начал было Дир Сергеевич, но тут же замолк.

— Ну, — перехватила инициативу жена, — наверно, ты хочешь сказать, что это твоя дочь?

Главный редактор узнал наконец девушку, и ему было прекрасно известно, что это не дочь его.

— Ну говори же что–нибудь, говори! — требовала Светлана Владимировна охваченным помадой ртом. Она уже заканчивала свой боевой туалет и полностью приготовилась к предстоящей схватке.

— Она…

— Не притворяйся, ты знаешь ее имя.

— Она…

— Ее зовут Наташа, вы встретились с ней в Диканьке. Уж не знаю, что там произошло у вас, но ты дал ей свою визитку и пригласил к себе домой, как к себе домой!

— Да?

— Что, милый, станешь петь, что был пьян и ничего не помнишь?

Дир Сергеевич был тогда пьян, но и помнил достаточно много, поэтому не определил с ходу, что надо сказать. Супруга внезапно влепила ему оплеуху — будто даже не от злости, а чтобы побудить к внятным словам и действиям.

Наташа тут же грациозно изменила позу и исчезла с линии обозрения семейного скандала.

Светлана Владимировна продолжила беседу, словно бы оплеухи и не было. То есть ровным, деканским тоном:

— Честно говоря, не предполагала, что такое может произойти. ну там банные девчонки, секретарши на Колины деньги, мелкое неизбежное зло, но чтобы ты решился на такую демонстративную акцию? Прямо хоть уважай тебя, сволочь убогая.

— Почему… убогая?

— Сам знаешь! — рявкнула супруга и вдруг сорвалась с места, продолжать скандал в стоячем состоянии ей было не по силам.

Громко лязгая каблуками, словно римский легионер, она ушла в глубь коридора. Тут же вернулась и, глядя сверху вниз на мужа, и в прямом, и в переносном смысле прошипела:

— Пожалеешь! Понимаешь? Пожалеешь!

— Хорошо, — покорно кивнул Митя. он готов был жалеть, мучиться, но только чтобы этот кошмар прекратился. Он даже, оказывается, не представлял, до какой степени он в зависимости от этой разьяренной женщины. И это при том, что нет уже, кажется, ни любви, ни приязни. А что тогда есть?! Непонятно чем питающаяся уверенность, что без нее невозможно!

— Что «хорошо», идиот?! Думаешь, мне тебя нечем достать, как будто ты в панцире своего идиотизма? Есть жало, есть! Выть будешь, сам себе горло выгрызешь — поверь, я знаю. Я хорошо тебя знаю, как знают знакомого таракана.

«Что она имеет в виду?ќ» — подумал Митя, но не смог сосредоточиться на этой мысли.

— Приползешь! На брюхе, на чем угодно приползешь! И не факт, что я тебя хотя бы выслушаю. Не прощу никогда, обещаю. Но если приползешь, поваляешься в ногах — может быть, не стану добивать. Ты понял?

Дир Сергеевич подумал, что ничего он не понимает, но угроза кажется ему и обоснованной, и страшной. И счел за лучшее сказать:

— Да.

— А вот если «да», тогда забирай эту свою… и убирайся из дома.

Значит, в театр мы не пойдем, подумал отец семейства и стал кивать, безусловно и полностью соглашаясь с предложением супруги. В подтверждение своего согласия он пробормотал:

— Конечно–конечно! Я уйду.

— С ней вместе.

— Да, я уйду, и она уйдет. Не тебе же, Света, уходить. Тебе же некуда идти.

Госпожа декан беззвучно взвилась:

— Ты так считаешь?

Она вдруг стала собираться, натягивать пальто, искать на вешалке шарф. Дир Сергеевич удерживал ее, искренне желая, чтобы она осталась. Конечно, не удалось. Он не мог ей противостоять, надо было признать это. Дверь распахнулась и захлопнулась с грохотом. Главный редактор стоял там же, где и стоял все это время, тоскуя и пытаясь что–нибудь сообразить.

Наташа опять вышла в просвет коридора. И даже сквозь плиту плотной тоски, что давила его, Дир Сергеевич почувствовал — хороша, аж жуть! Эта мысль крохотным червячком радости зашевелилась в выжженной яме того, что прежде было душой обескураженного господина Мозгалева. Он согласился бы так стоять сколь угодно долго, но понимал, что не получится. Он прокашлялся и спросил:

— У тебя вещи есть?

— Е, — отозвалась Наташа.

— Тогда поехали.

Дверь он не стал запирать. Когда они вышли к лифту, по лестнице с угрожающим лязганьем и шипением поднималась жена. Из ее гневных слов можно было понять, что она не какая–нибудь дура набитая и потому не собирается уходить из своего дома ради какой–то заезжей авантюристки.

16

Домик в сосновом лесу. Загородная штаб–квартира фирмы «Стройинжиниринг». Бывший загородный пансионат одного канувшего производственного объединения «Сосновка». Сауна, бильярд, бар, несколько хорошо обставленных номеров, медпункт с электросном и набором различных релаксантов.

Встретил «молодых» сам начальник службы безопасности, вызвоненный с дороги Диром Сергеевичем. О том, куда, собственно, податься с дивчиной, он сумел догадаться сам, но ему требовалась поддержка по части обеспечения прочих возможных надобностей. Обустройство, обиход.

Проблемы возникли сразу же, как они вышли из подъезда дома Дира Сергеевича. Как сесть в машине? Может быть, он — впереди, рядом с водителем, она — сзади, как пассажирка? Слишком официально, слишком недушевно. Все же девушка прилетела на его пусть и пьяный, но зов. Такой рассадкой можно и обидеть, оттолкнуть. Но если завалиться рядом с ней на заднее сиденье, можно показаться самодовольным пошляком. Дир Сергеевич решил переложить бремя выбора на Наташу, галантно пропустив вперед. Если выберет переднее сиденье, значит, считает себя скорее пассажиркой, чем нежной гостьей. Если же подойдет к задней дверце машины, тогда и он сядет рядом с ней.

Она предпочла второй вариант.

Водитель отправил сумку Наташи в багажник, поинтересовался маршрутом с таким видом, словно ничем больше он в этом мире не интересуется, за что шеф был ему благодарен.

— Как доехала? — выдавил Дир Сергеевич из себя первый вопрос.

Наташа в ответ только кивнула.

— Как ты меня нашла?

Она молча достала из нагрудного кармашка его визитную карточку.

— А, я дал тебе визитку!

— Четыре, — сказала Наташа все так же не поворачиваясь, глядя строго в затылок водителю.

— Четыре? — Дир Сергеевич почувствовал приступ смущения. Он представил пьяную диканьковскую сцену, себя, назойливо блуждающего за официанткой в национальном костюме по сочным украинским сумеркам и вручающего ей время от времени свои именные карточки. Он знал, насколько утомителен бывает в определенных состояниях. Светлана однажды засняла его на камеру и показала ему, и это было ужасно. Поэтому сейчас вслед за смущением у него внутри поднялась волна благодарности к Наташе. Надо же, какая чистая, доверчивая душа. Несмотря на четыре навязанные визитки, она сумела разглядеть сквозь пьяное обличье что–то человеческое в нем, а может быть, и привлекательное. Дир Сергеевич жил в убеждении, что, будучи пьян, он не только шумен, дерзок, провокатор и низкий хам, но иной раз по–особенному, брутально остроумен. Может быть, Наташа оценила в нем это? Горький, едкий смех скрывает раненую душу. И Наташи, заведомо не являющиеся интеллектуалками, природным бабьим чутьем схватывают, что такого надо пожалеть, а не оттолкнуть.

— Ты одна приехала?

Она быстро глянула в его сторону, Дир Сергеевич понял, что сморозил глупость, и ему стало холодно. К тому же он испугался, что не знает, что бы ему еще спросить, хотя бы для поддержания разговора.

Машина выбиралась из Москвы по Можайскому шоссе. Миновали дворец спорта «Крылья Советов», вот уже кольцевая развязка. Главный редактор перебирал в уме вопросы, которые явно нельзя задавать: надолго ли она приехала? отпустили ли ее родители? что она собирается делать в Москве? выходило так, что вообще ни о чем говорить нельзя. Оставалось одно — солидно, по возможности независимо молчать. Все же не он к ней, а она к нему. Может быть, выпить? В салоне был бар. Или предложить выпить Наташе за встречу!

Предложил.

Получил удивленное согласие. Открыл дверцу встроенного холодильника, с каждым движением чувствуя себя все более уверенно. Все же когда у мужчины есть хоть и мелкое, но конкретное дело, тогда у него появляется чувство своей уместности в мире.

— Держи фужеры.

— Угу.

— Шампанское или коньяк?

— Мартини.

— Отлично. За что? За твой приезд, да?

Не надо все время искать ее согласия, подумал он мельком, хотя бы видимость инициативы должна быть на стороне мужчины.

Встретивший их Елагин как раз провожал с дачи некую компанию, которая вяло, неохотно грузилась в микроавтобус. Приблизительно одетые, длинноногие девицы с жуткими, ненакрашенными лицами. Почему–то супермодельная фигура часто компенсируется деградацией физиономии, как будто общего объема привлекательности, выделенного природой конкретной деве, не хватает на все. Справедливости ради надо признать, что иногда очаровательная головка покоится на тумбе или спичках.

Некоторых из этих девушек Дир Сергеевич видел не впервые, отчего волна смущения снова плеснула в нем. Он не стал выбираться из машины, опустил взгляд к носкам туфель.

Майор распоряжался решительно и раздраженно, было понятно, что он рассчитывал избавиться от похмельной компании еще до приезда шефа. В данный момент Дир Сергеевич был благодарен ему за старание.

Уехали, и ладно.

— Здравствуйте, Дир Сергеевич.

— Здравствуй, Александр Иванович.

— Сейчас там убираются. Десять минут.

Из дома выбежал прислужник, достал из багажника сумку новой гостьи и вежливо предложил свои услуги, в смысле проводить до места квартирования. Кланяется, как какой–нибудь половой, рассеянно подумал Дир Сергеевич, потому что ни о чем другом не думалось. Глядя, как поднимается — с непреднамеренной грацией — по ступеням крыльца диканьковская Наташа, шеф спросил у начальника службы безопасности:

— А как она?

— Не понял?

— Как она меня нашла?

— Насколько я понимаю, вы дали ей свою визитку. Тогда, на хуторе.

То, что показания девушки и майора совпали, очень «наследника» обрадовало, сама собой растворилась подозрительность, сковывавшая душевные движения. Шеф заулыбался. Впрочем, тут же себя и окоротил. Успокаиваться рано. Ситуация оставалась странной и даже идиотской.

— Мне надо с ней поговорить, — произнес вслух Дир Сергеевич.

Майор пожал плечами, как бы говоря: что ж, и это можно.

— Я могу ехать?

— Можешь, конечно, но погоди, Александр Иванович.

— Слушаю вас, Дир Сергеевич.

Тот поморщился.

— Да нечего мне пока тебе сказать. Да, вот! а сколько ей лет?

— Совершеннолетняя.

— Я не в этом смысле… значит, я более чем в два раза ее старше.

Майор пожал плечами: да какое это имеет значение?!

— Я не о том, Александр Иванович, я не о том. А международный… резонанс?

Майор усмехнулся: да, мол, не смешите. Диру Сергеевичу стало стыдно. Для человека, задумавшего кровавую геополитическую диверсию против Украины, он явно мельчил.

— Ладно, свободны, — сказал он сухо и, вздохнув, пошел к дому. Всего четыре ступени. Коротка кольчужка. Остановился в прихожей, пытаясь по слуху определить, в каком из четырех номеров наверху распаковывается диканьковская ведьмочка. Как поступить? Вселиться в тот же номер или занять соседний? Ни в коем случае, это создаст двусмысленность в отношениях, которые и так весьма неоднозначны. Да и обидеть может. Она приехала к нему, а он в соседний номер. Он стал твердым шагом подниматься по лестнице на второй этаж.

Постучать или войти сразу? На первый раз надо постучать. Постучал и не получил ответа. Решительно нажал на ручку двери. Войдя в номер Наташи, он обнаружил, что она уже в постели. Замер в крадущейся позе. Глаза девушки плотно закрыты. Более того, если прислушаться, слышно тихое, мелодичное посапывание.

Спит?! В самом деле спит! Перенервничала. Трудная дорога. Трудное решение.

Как себя вести дальше? Растормошить со смехом? Вряд ли нарвешься на благодарность. Спросонья женщины капризны. Велеть принести шампанского в ведерке? И икры. Как–то уж слишком по–купечески! Самое невозможное — просто уйти. Это что ж — его, богатого, многогранного мужчину, можно отпугнуть тихим девичьим сапом?!

Ладно, пусть мы заснули врозь, но проснемся вместе!

Этому невинному плану не суждено было осуществиться. В комнату просунул нос один из охранников и, зажмурившись, сообщил, что шефа требуют к телефону. Дир Сергеевич сначала испугался, а потом возмутился, вспомнив, в каком он теперь чине.

Кто посмел?!

Оказалось, Светлана. Господи, он же начисто забыл о ней. В первый момент скандала казалось, что он погибнет под громадными обломками обрушившегося брака, а стоило выйти за дверь общего жилища — и как будто испарилась даже память о семейном прошлом.

— Вот ты где! — резко констатировала Светлана Владимировна. — В своей клоаке, ну тогда готовься. Ждать осталось недолго. — И шмякнула трубку.

Что это могло значить? Первое и очень неприятное — жена, пусть и бывшая, судя по всему, знает о существовании лесной сауны и о том, что муженек ее сюда порой похаживал. Но какое это теперь имеет значение. По большому счету ведь все равно, что он выделывал тут, если обнаружился факт его открытой измены. Просто придется признать, что ненависть и презрение Светы к нему будут выглядеть теперь более обоснованно. И ладно. А вот что она нагадала в смысле ближайшего будущего? Какого нового ужаса ему ждать «недолго»?! Самое жуткое — ее личный визит сюда. Дир Сергеевич прикинул боевые возможности Наташи и вздохнул. Светлана Владимировна в состоянии справедливой ярости и при явном весовом превосходстве будет фаворитом.

Кстати, можно ведь переехать. Срочно и тайно. В гостиницу. В Москве полно разных гостиниц. Бегство? Хоть бы и бегство, лишь бы не кровавая баня. Можно ведь потерять сразу обеих женщин. Дир Сергеевич почувствовал, что успел привязаться к Наташе. Чувство менее прочное, чем даже паутина, но оно есть.

Он робко заглянул в спальню. Девушка перевернулась на левый бок, и теперь можно было рассмотреть ту часть лица, что не потонула в подушке. Удивительные, трогательные линии — одухотворенный висок, нежная щека, волна вьющихся волос поверх. Плечо, с затаенно дышащей впадинкой над ключицей и бретелька поперек, бывают же, черт побери, бретельки, аж начинает наворачиваться что–то в глазах.

С ужасом Дир Сергеевич осознал, что не сможет ворваться с криком «подъем!», заставить паковаться и куда–то бежать. Вот каково оказаться между двумя женщинами, от которых зависишь по–разному, но сильно.

«Я не пущу Свету наверх», — решил он и отправился на первый этаж, запахивая полы халата. Велел принести две таблетки фенозепама и стакан воды. Может быть, переодеться? Нет, лучше предстать в халате: более оседлый, хозяйский вид. На улице пошел снег — крупный, жадный, снег–захватчик. Надо будет выйти к Светлане на крыльцо, халат позволит сократить беседу до минимума — боюсь простыть, извини!

Так прошло минут тридцать. Хозяин клоаки принял таблетки, а потом, несколько нелогично, выпил кофе. Но не удалось ни расслабиться, ни приободриться. Свидание на эшафоте, вот что ему предстояло, и он все больше терял уверенность в себе. Даже один раз с позорным малодушием подумал, как хорошо было бы вернуть статус–кво. Никаких Наташ, Света торопится к себе в институт, а он тихо размышляет о тайном и кровавом ударе по украинской рати.

За воротами появилась машина, посигналила. Охранник сбегал, вернулся с сообщением, что прибыл «какой–то мужик». Дир Сергеевич раздраженно помотал головой: какие еще могут быть сейчас мужики?! Прибытие разъяренной Светы на носу.

— Скажи, что не до него, никого нет и вообще…

Охранник сделал еще один забег и вернулся с сообщением:

— Мужик этот — он отец.

— Я сам отец, поэтому… — Но тут в голове у «наследника» щелкнуло. — Чей отец?

Ответить охранник не успел, ему было велено вести гостя в дом. Дир Сергеевич бился в легкой лихорадке, фенозепам пополам с кофе бурлили в голове совместно с мыслью о страшной неуместности халата при такой встрече.

Вошел, стуча как будто сапожищами, хотя на поверку оказались у него на ногах обыкновенные туфли. Первая и главная ассоциация — арбуз. Совершенно круглый человек, — ну и пузо! Да еще одетый в смутно–полосатое пальто, да еще со вздорным волосяным завитком на вершине практически голого черепа. Известно, что арбуз следует выбирать с подсохшим хвостиком. А у гостя оселедец был влажный.

Бледное бритое лицо, морщины на лбу блестят от пота, глаза расположены немного на разной высоте, создается впечатление, что он видит сразу все, что есть и на земле, и под землей. Толстые пальцы коснулись пуговиц, и пальто расстегнулось, как будто кто–то начал арбуз разрезать.

Дир Сергеевич так растерялся, что даже не встал, бессильно размазываясь в занимаемом кресле.

— Садитесь, как вас по батюшке?

Гость с трудом снял пальто и ослабил узел галстука. Дир Сергеевич думал в этот момент, что ему совершенно неинтересно, как звали Наташиного деда и что ему делать, когда появится Света. Эх, что за дикий семейный совет может получиться!

— Иван Тарасович.

— Очень приятно, а я… Дмитрий Сергеевич. Чем могу?

Гость сделал еще одну попытку ослабить узел на кадыке.

— У вас моя дачка. — Ударение на последнем слоге. Понятно, что речь о девушке, а не о строении.

Как бы сгрузив со своих плеч эту тяжкую информацию, Иван Тарасович сел в кресло, и оно качнулось под его весом, как лодка на волне. Хозяин затаился, ожидая, что скажет гость.

— В мене боле дачки немае.

Это заявление не прояснило картину, а скорее запутало. Фразу можно было понять и в том смысле, что Иван Тарасович рассердился и отрекается от своего дитяти, и в том смысле, что, кроме Наташи, у него нет детей женского пола. Позволительно было бы даже подумать, что речь идет о том, что дочка эта практически немая. И в самом деле, сколько от нее было услышано слов за весь этот день? Только «мартини» — особый вид разборчивой немоты.

Скандал казался неизбежным — ведь чего бы ради отец столь немедленно примчался по следам беглянки? Да, признаться, у них там, у парубков моторных, временные дистанции небольшого размера. Зато, надо понимать, процветает чадолюбие. И еще много других, столь же необязательных мыслей вращалось в голове Дира Сергеевича. Мелькали в этом хороводе и лысины обманутых Джовдета с Абдуллой, и разъяренная до смертельной белизны Светлана, и многое другое. Но главное было вынести первый удар от Тарасовича, уж он–то, наверно, приготовил отравленную стрелу.

Но гость вел себя не так, как можно было бы ожидать. Он часто вытирал потную лысину, поглядывал исподлобья, шмыгал носом, можно было даже подумать, что он сам изрядно смущен и не решил еще — скандалить ему или нет. Наконец достал неуверенными пальцами прямоугольный листок картона из кармана пиджака. Опять она — проклятая визитка, затосковал главный редактор. Он что, засевал ими черноземы Украины?! Вот они теперь, всходы! Сейчас еще выяснится, что он не только таинственную официантку приглашал к себе на постой, но и папаню ее. Не–ет, пить надо в своем кругу и предварительно освободив карманы от визиток.

Иван Тарасович начал объяснять, что, когда Наташа исчезла из дому вчера, он перерыл ее вещи и нашел этот адрес. Поскольку никаких других следов не обнаружилось, решил тут же ехать, пока не случилось чего–нибудь страшного. Она на поезде, он самолетом, потому — почти перехватил. По адресу, что в визитке, застал очень красивую, возмущенную «жинку». Какое емкое слово, автоматически подумал Дир Сергеевич, оно справедливо и в украинском, и в русском смысле. Эта «жинка» и направила господина арбуза в сторону лесной сауны.

— Значит, сама она не приедет?

Голова с оселедцем отрицательно покачалась, вызвав в хозяине вспышку радости: ситуация разряжалась, бабьей драки бояться не надо. Война на один фронт не так страшна.

— Гэта ваша хата, — сказал Иван Тарасович, обводя взглядом комнату. Сказал без вопросительной интонации, просто чтобы что–нибудь сказать. Он еще не выбрал линии поведения. В каком он тут качестве? Он вызволяет дочь или торгует ею?

— Эта хата не моя. То есть… не совсем моя. Гостиница.

За воротами появилась еще одна машина. Все–таки Света?! Или явилась очередная разврат–бригада? О, Елагин!

Дир Сергеевич даже не подозревал, что может до такой степени обрадоваться этому человеку. Он практик, он бывалый, пусть берет в лапу пачку долларов и расхлебывает так крутенько заварившуюся бытовую кашу.

Майор остановился на пороге, поздоровался.

Иван Тарасович переводил взгляд с одного москаля на другого, не умея понять, от кого он сейчас больше зависит.

Начальник службы безопасности сориентировался быстрее всех:

— М–м, уважаемый, э… Иван Тарасович.

— Я? — выпучился на него «арбуз».

— Пройдемте со мной.

Иван Тарасович выполнил просьбу с охотой и явным облегчением. Елагин вывел его из дома, они спустились со ступенек в траву, заваливаемую снегом.

— Эй, — крикнул Дир Сергеевич. — Александр Иваныч, на секунду! Скорей, прошу!

Майор, изобразив на лице стоическое выражение — умный слуга при безалаберном господине, — вернулся, прикрыв за собой дверь.

— Только не бейте его, не калечьте, понимаете! — прошипел Дир Сергеевич и увидел, что Иван Тарасович следит сквозь стекло двери за его губами. Может быть, даже что–то понял из сказанного. По крайней мере, глаза у него округлились.

— С чего бы мне его бить и калечить? Я его впервые вижу, — независимо пожал плечами майор.

— Хорошо–хорошо, только устройте все как–нибудь.

— Его дочь еще здесь?

— Здесь. Куда же ей? Идите–идите… стойте, скажите этому папаше — я куплю ей квартиру, ну и все в этом духе. Больше я бы его видеть не хотел, понимаете?

— Понимаю.

— Еще вообразит себя уже родственником.

Майор опять кивнул.

— Маме ни в коем случае ни слова. Надеюсь, Свете хватит мозгов, чтобы не болтать.

— Будем надеяться.

— Ну вот, кажется, и все. Нет, м–м, не знаю, как сказать… Те двое… Джовдет и Абдулла. Я бы не хотел их обидеть, но встретиться с ними сегодня… вы же видите, что за обстановочка!

— У меня нет связи с этими господами, Дир Сергеевич.

— Ну позвоните Рыбаку, у него есть. Скажите, чтобы все отменил. Пусть скажет, что это всего лишь перенос на день–два.

— Я позвоню ему.

— Надеюсь, надеюсь на тебя, Александр Иваныч.

Елагин с легким поклоном вышел.

Дир Сергеевич следил сквозь прозрачную дверь, как майор уводит полосатое пальто вдаль от крыльца, как шевелил осенний ветер несчастную седую прядку на темени Ивана Тарасовича, и отчего–то ему сделалось грустно.

Украина

1

Игорь Патолин был не в восторге от полученного поручения. «Семейные» дела — они самые темные, это он уже успел понять, несмотря на житейскую неопытность. Здесь все в семь слоев, всегда неконечное количество фигурантов и версий. Историю обыкновенной семьи может досконально распутать или бригада Фрейдов, или стосерийный бразильский сериал.

А городок Дубно ему понравился.

Склон горы, шесть–семь извилистых черепичных полос, сползающих к реке, и все это в обрамлении букового леса. Бухенвальд, как, наверно, пошутил бы остроумный Дир Сергеевич. При въезде в Дубно жизнь словно переключала передачу, с третьей на первую. Здесь можно было встретить хорошие западные машины, но почти всегда в неподвижном состоянии у раскрашенных в разные цвета домов. Владельцам приходилось считаться с тем, что мостовые тут местами до сих пор булыжные, а по музею гонять не принято.

Люди приветливы, Патолин вроде бы не заметил никакой специфической реакции на нескрываемо москальский говор. Впрочем, в голове время от времени всплывала фраза из Костомарова: «Хохлы не мстительны, но злопамятны ради осторожности». К чему всплывала?

Кстати, почему Дубно, если вокруг сплошной бук? А может, граб?

В здании поселковой администрации ему мгновенно выдали адрес семейства Гирныков, но предупредили, что добираться придется долго, потому что живут они далеко, на самой окраине, за мельницей. Улица Мусикевича. Лучше, чтобы кто–нибудь отвез. Игорь отлюбезничался — мол, хочет прогуляться, осмотреть поселение. Что было чистой правдой. Уже через пятнадцать минут он звонил в дверь двухквартирного особняка, стоящего посреди прибранного осеннего сада.

Открыла сорокалетняя дама с густыми бровями, румяными щеками и осторожной улыбкой. Она готова была обрадоваться всякому, но не была уверена, что и в данном случае это уместно. Вид незнакомца располагал. Серый плащ с вишневым воротником, гипнотически аккуратный пробор, артистический шарф под горлом, сверхтонкий дипломат в правой кожаной руке.

— Янина Ивановна Гирнык, я могу с ней поговорить?

Улыбка на лице хозяйки сделалась скорбной.

— Нет, она в больнице.

— В больнице?!

Патолин вдруг вздрогнул и поправил кожаным пальцем прилипший ко лбу чуб. Представился: телевизионный работник с московского канала.

Регина Станиславовна, так представилась хозяйка, предложила войти, но сказать ей вдобавок к уже сообщенному было нечего.

— Да, мама в больнице.

— В психиатрической?

Регина Станиславовна удивилась и даже подумала: может быть, обидеться? Этот юноша в принципе производил благоприятное впечатление, обходительный, странный, страшная худоба пробуждала скорее жалость. Даже вызывающая иноземность не вызывала отторжения. Не украинец, не русин, не венгр. Да что там говорить, если он вообще представился: из Москвы. Но ничего хамского, враждебного Регине Гирнык в этом слове не послышалось. По крайней мере, в данном случае. Ну интересуется человек. Интересуется мамой. Регина Станиславовна насупилась и сказала:

— У мамы сердце.

«Москаль» начал так искренне извиняться, что стало понятно — ему в самом деле неловко. Молодой еще, порывистый, сначала говорит, потом думает.

Легенда Патолина гласила, что он редактор некой столичной телестудии, собирает материал для фильма о годах «советского присутствия» на Западной Украине.

— В Украине, — поправила его Регина Станиславовна, спокойно и безапелляционно, как всякая учительница, а она работала именно учительницей в одной из двух местных школ.

Гость опять изобразил на лице извиняющуюся гримасу. Было видно, что ради выполнения того, что ему поручено, он готов со многим мириться.

— Все не привыкну.

— Привыкайте, — было сказано ему твердо, хоть и без вызова.

Регина Станиславовна напоила Игоря отличным кофе и согласилась проводить гостя к сердечной маме. Но нельзя было сказать, что сделала это с охотой и совсем без каких бы то ни было колебаний. Смысл их был гостю непонятен, но присутствие их он, несомненно, ощущал. Поэтому был скуп на слова, дабы не спугнуть собеседницу. Проще всего колебания эти было объяснить неожиданностью и неординарностью визита. Жили себе люди жили, и вдруг как снег на голову: а ну–ка, рассказывайте, что тут было сорок лет назад? Интерес Регины Станиславовны к гостю становился постепенно все более трезвым. С чего это вдруг? А что за фильм? А почему именно к ним, Гирныкам? И правда ли, что из Москвы? А от кого вы услышали нашу историю?

Этот вежливый допрос происходил во время обратного путешествия с берега речки вверх по каменному каналу одной из ухоженных улочек. Мимо костела, вознесшегося вверх серыми шпилями, в нишах фасада согбенно восседали святые в пыльных каменных одеждах. Странно, подумал Патолин, ему казалось, что он уже изучил это поселение во время путешествия сверху вниз, а оказывается, тут можно пройти совсем другим путем, да еще рядом с храмом.

От костела повернули направо на улочку между двумя рядами плетеных металлических заборов, за ними усыпанные листьями палисадники, приземистые дома. Учительница раскланивалась со всеми встречными, и гость стал ей подражать и увидел, что спутнице это нравится. Воспитанность — качество, больше присущее жителям маленьких населенных пунктов.

Помимо неприятных распросов, были еще невеселые рассказы. Жить довольно сложно. Все эти бесконечные выборы кого угодно сведут с ума. Теперь уже никто ни с какими флагами ни на какие улицы не выйдет. Но жить надо стараться по–человечески. Только правда пробьет себе дорогу в будущее. И точно ли на стороне полной и окончательной правды он намерен выступать в своем телевизионном проекте?

— Иначе я бы не посмел к вам обратиться.

Ответ Регину Станиславовну тронул настолько, что она не заметила в нем ни на волос фальши. Она просила отнестись к Янине Ивановне, к матушке своей, мягко и внимательно, потому что здоровье у нее уже не то.

— Вы испугались, в своем ли она уме?

— Еще раз, ради бога, извините.

Патолин прижал ладонь к сердцу, выразительно зажмурился и заверил, что сам не понимает, как это у него сорвалось. Регина Станиславовна решила ему поверить, хотя что–то похожее на осадочек осталось. Она еще пообещала, если все пройдет хорошо, познакомить телевизионного гостя и с другими интересными людьми поселения.

— Многие потерпели, многие. Высылали ведь, не жалели.

Патолину было плевать, но про себя он подумал, что и эти «интересные люди» тоже, чай, постреливали в спину москальским хлопцам в красивой советской форме. Но он и правда не занимал в этом раскладе никакой активной позиции, его интересовал лишь рисунок данной конкретной ситуации, и он промолчал.

— Надо, наверно, цветы купить? — осторожно спросил гость, когда Регина Станиславовна показала — вон она больница. Там раньше была польская гауптвахта, а потом немецкий бордель, а в конце уж — советский штаб.

— Теперь больница. А цветов не надо. Мама не любит цветы. У нее траур. С тех пор, вы понимаете?

— Понимаю.

— Цветы она признает только на кладбище.

— Неудобно с пустыми руками.

— Я захватила зефир в шоколаде. Она любит.

Летом, наверно, это был уютно заросший двор с укромно расставленными скамейками. Сейчас все было на виду среди голых деревьев. Чаша неработающего фонтана. Из открытой двери тяжело пахло жареной рыбой.

— Почекайте меня здесь.

Регина нырнула внутрь. Не хотела предъявлять старушку в больничном интерьере. Патолин прошелся вокруг фонтана, заложив руки за спину. Попытался представить себе мадам Гирнык, участницу рокового любовного многоугольника сорокалетней давности. Не успел. Увидел, что Регина Станиславовна выводит из дверей большую, полную женщину в цветастом халате. Если бы он был Елагин, то сразу бы обратил внимание, до какой степени по своему формату эта старуха напоминает московскую старуху — Клавдию Владимировну.

Мадам Гирнык оказалась женщиной приветливой и словоохотливой. Никакого предубеждения, опасливости по отношению к незнакомому, да еще и иноземному человеку у нее не обнаружилось. Спрашивайте, отвечу. Одно неудобство: говорила только на мове. Причем на круто замешенной, иной раз приходилось переспрашивать, и по нескольку раз, так что интервью шло как бы с большим количеством дублей. В конце концов Регина взяла на себя роль переводчицы. И вот что перевела.

После войны стояла в Дубно советская часть. Ну часть не часть, а офицеры и солдаты человек двадцать с какой–то радиостанцией. Панове офицеры жили на добрых квартирах с прислугой. Пан капитан (Мозгалев) был человек выпивающий, но всегда на ногах. Во всяком кабачке и пивном подвале его знали и всегда подходили с уважением. Не то, конечно, что настоящий польский поручик, но тоже человек культурный и с пистолетом. А вот пани капитанша…

— Клавдия Владимировна?

Регина кивнула, подтверждая, что речь о ней, но не захотела лишний раз произносить это имя.

Пани капитанша была женщина красивая, но вольготная. Мальчик у нее был пяти лет, что ли. Надо понимать — Аскольд. Но стала она поглядывать. И углядела на базаре за цыбулей брата мадам Гирнык, Сашка. Уж какой был парубок, уж какой!.. Тут явился платок из халатного кармана, потому что потекли легкие старческие слезы. Углядела, загорелось ей, и стала добиваться. То там «встренет», то там поманит. А у Сашкá ж невеста, Маруся. Село тут под горой, так она оттуда. И уже все сговорено, и по осени свадьба. «Он ко мне, к своей сестры, жаловаться, а я что, я только перекрестить могу — и вся подмога». Но пани капитанша ажно горит, уже без стыда ловит хлопца. Муж в кабаке за рюмкой, глаза не видят, но ему подсказали. Он и подкрался, да в тот момент пани капитанша как раз повисла на Сашкé за старой мельницей, где сенной сарай. Пан капитан все понял, молча за пистолет, а Сашкó за вилы. Опять платок, только слез не показалось.

— И он, Сашко ваш, заколол капитана, да?

Мадам Гирнык вздохнула.

Регина кивнула несколько раз, подтверждая догадку.

Дальше история развивалась предсказуемым образом. Суд, тюрьма и так далее. Маруся в слезах, капитанша в слезах. Мальчонка только у нее твердый был, вообще не плакал.

Патолин терпеливо слушал.

— А скажите еще, мне это очень важно. Пани капитанша ведь была беременна в это время?

Вопрос в общем–то как вопрос, но мадам Гирнык вдруг потеряла интерес к разговору, склонила голову, стала возиться с пояском халата. Патолин настаивал.

— Через восемь месяцев после смерти капитана родился второй мальчик, правда ведь? Дир. Два сына — Аскольд и Дир.

Старуха продолжала оставаться вне разговора, к тому же стала как–то усиленно пыхтеть. Куда–то подевалась вся ее сердечность и приветливость.

— Пойдемте, — сказала Регина Патолину.

— Но подождите, мы ведь только…

Губы старухи посинели, дочь выхватила у нее из кармана блистер с таблетками.

— Мамо, мамо, тут трымай, — открутила крышку неизвестно откуда появившейся бутылочки с водой. — Пейте, мамо, глоток.

Патолин невольно сделал пару шагов назад, лицо у него было растерянное. Регина сердито стрельнула в его сторону изменившимися глазами.

Прибежал санитар с креслом на колесах. Все удалились в здание. Москаль решил ждать. Может, удастся что–то выведать хотя бы у дочери, если забарахлила мать.

Ждать пришлось долго. Уже начало темнеть, когда из больницы вышла Регина Станиславовна. Она постаралась пройти мимо Патолина так, чтобы с ним не заговорить, но он не стал проявлять деликатность.

— Послушайте…

— Нет, это вы послушайте! — Она резко остановилась, кутаясь в плащ. — Я не верю, что вы с телевидения московского, польского или какого еще.

— Почему? Вот удостоверение.

Судорога брезгливости пробежала по лицу женщины.

— В нашей семье имя дядиного брата, дяди Сашко, и все, что с ним связано, это…

— Я понял.

— Ну а если вы поняли, зачем же намекать больной, старой женщине, что в своей гибели он виноват сам? Что он обрюхатил, как у вас говорят, эту капитаншу, а потом убил ее мужа и, значит, пострадал заслуженно?

Патолин извиняясь жестикулировал.

— Я только хотел разобраться.

— Нечего тут разбираться. Просто посмотрите документы. Второй сын капитана родился не через восемь, а через десять месяцев после его смерти и ареста Сашко.

— Есть такие документы?

— Матка Боска!

Патолин забегал пальцами правой руки по выпуклому лбу.

— Сашко не мог быть отцом второго мальчика. Он любил свою невесту, он защищался от озверевшего пьяного офицера с пистолетом, он любил свою Марусю и сгинул в лагере, — отчеканила Регина Станиславовна.

— Все это случилось в сентябре, в первых числах сентября тысяча девятьсот шестьдесят пятого… — Патолин начал загибать пальцы.

— В конце сентября был суд. А второй мальчик родился в июле шестьдесят шестого. Мы узнавали. Тут все в поселке были на нашей стороне — и власть, и все. Нам важно было доказать, что Сашко ни в чем не виноват. Теперь езжайте, проверяйте, больше я вам ничего не скажу!

Патолин повернулся к Регине Станиславовне:

— А что, есть еще что–то?

— Уходите, пожалуйста!

Москва

1

— Антон! — громко и зло крикнул Елагин, сигнал в предбанник понесся и через электронику, и по воздуху.

В дверях возник парень в черном костюме и черном кожаном галстуке, стоял понуро, понимая, что будет разнос.

Майор ткнул пальцем в кресло справа от стола, где сидел развалившись и улыбаясь человек в уродливых очках с толстыми стеклами, в клочковатой пегой бороде.

— Кто это?!

Антон посмотрел на визитку, которую предусмотрительно держал в руке.

— Нестор Икарович Кляев, доктор геополитических наук, магистр синархии, научный настоятель общества полного Меркурия…

— Хватит! Почему ты его пропустил?

— Нестор Икарович сказал, что он ваш старинный друг и вы будете ему рады.

— А я — я сказал тебе, что он мой старинный друг?

Антон тщательно поправил узел галстука, сурово втянул воздух и стремительно направился к сидящему, цепко взял его за щуплые плечи и уже собрался вырвать его из кресла, но был остановлен командой:

— Да оставь его. Иди к себе.

Помощник едва заметно дернул губой — начальство капризничает, что ж, на то оно и начальство.

— Здравствуй, Саша, — добродушно и закадычно запел магистр синархии. — А ведь я к тебе по серьезному делу. Помня все наши былые совместные дела, думаю, не откажешь.

Начальник службы безопасности ничего не сказал, ожидая продолжения.

— Помнишь, как мы с помощью моего аркаимского раскопа свалили тогда этого претендента, Голодина, а? Спасли если не мир, то страну. Что за времена были, да? Когда мы в одной связке, сила научного прозрения, помноженная на силу справедливости, это же непобедимая мощь.

— Зачем ты пришел? Деньги нужны?

— Да! — радостно воскликнул Кляев: человек становится счастлив, когда его понимают. Он расторопно открыл потертый, как уж водится, кожаный портфель и факирским движением извлек оттуда стопку большеформатных фотографий. — Ты только глянь!

Майор быстро и равнодушно перетасовал снимки. Мелкая, но широкая, вся в бурунах речка пересекает усыпанную белыми камнями долину. На заднем плане — горы с белыми вершинами, на переднем — Кляев в отсвечивающих очках с победно поднятым теодолитом в руках.

— Какой–то горный Бадахшан, — наугад сказал майор.

— Почти, почти. Я дал этому месту другое название — Гондвана!

— При чем здесь…

— Осколок, последний достоверный осколок первоматерика. У меня тут заключения геологов, если хочешь.

— Не хочу.

Кляев хихикнул:

— Места поразительные! Например, хочешь ли знать, там не тупятся бритвы. Никогда! Никакой паразитарной микрофлоры. Батарейки не садятся. Практически. Телефонная связь, простая «нокия» тебя свяжет в секунду хоть с Рио–де–Жанейро. — Кляев сладострастно закатил глаза. — Про это надо отдельно рассказывать. При желании можно озолотиться.

Зная, что спорить с Нестором Икаровичем бесполезно, Елагин все же недоверчивыо спросил:

— Откуда кусок этого, ну, твоей Гондваны, мог попасть в Таджикистан?

— А надо учить геологию, майор. Про движение материков, чай, слыхал? Посмотри на Индию, она ведь просто грубо въехала в Евразию, Гималаи — это просто складка от ее напора. Индия же — просто хвост Гондваны, понимаешь?

— Хватит, — резко оборвал Елагин. — Я не банкир, я всего лишь охранник здесь.

В кабинет вошел Антон.

— Что?!

— Александр Иванович, у вас есть жена?

Елагин нервно сглотнул.

— Звонит женщина и говорит, что она ваша жена, я не стал вас соединять.

Майор глубоко вдохнул, пытаясь остановить нарастающий приступ ярости.

— Из того факта, что ко мне не надо было пускать этого «старинного друга», совсем не следует, что меня не надо соединять с моей женой, ты меня понял?

— Я понял. У вас есть жена.

Майор взял трубку, гадая, какая из двух женщин, имеющих право претендовать на звание его супруги, находится на том конце провода. К сожалению, это была не Джоан.

— Саша, что делать?

— Тамара, объясни, в чем дело.

— Он опять сбежал.

— Сережа?

— Да!

— Обратись в полицию.

— Здесь нет полиции.

— Попроси Джоан, пусть позвонит она.

— Как ты не понимаешь, здесь нет Джоан.

— Слушай, давай с самого начала: когда он пропал?

— Сегодня утром.

— Тамара, сегодняшнее утро еще продолжается, может быть, он сам вернется. Хотя какая у нас разница во времени?

— Семь часов, — охотно подсказал ученый Кляев.

— У нас никакой разницы во времени. Мы в Медведково, Саша.

Майор сложил губы трубой и длинно–длинно выдохнул.

— Ты приехала без спросу.

— Я приехала с Сережей, и он пропал.

— Значит, так. сиди на месте, ни шагу никуда! Я займусь этим.

Майор встал.

Кляев встал тоже. Майор протянул ему фотографии Гондваны.

— Это тебе, тебе! — закричал профессор.

— Зачем они мне?! — наклонился к нему через стол майор.

— Красиво ведь. А потом — Гондвана ведь. Я пошел, Александр Иваныч, я же понимаю. Я буду звонить. Часто, ты не беспокойся! дозвонюсь.

— Повторяю, я не банкир, а охранник.

— Вот и хорошо, каждый человек должен трудиться на своем месте. И все мы должны помогать друг другу.

2

Довольно быстро прошла целая неделя. «Наследник» пребывал, с одной стороны, в полнейшей растерянности, с другой — был практически счастлив. Он добился своего на второй вечер совместного проживания в гостинице — просто, без эксцессов, без объяснений, вообще без слов. Дир Сергеевич, разумеется, и не рассчитывал на выброс страсти и сдержанность Наташи объяснил не холодностью, а стыдливостью. То есть самым выгодным для себя образом. Сама она не прокомментировала происшедшее ни звуком.

Дир Сергеевич почти мгновенно заснул. И ему осталось неведомо дальнейшее поведение Наташи. Поход в ванную, тайное путешествие на кухню к холодильнику. Два глотка «мартини» из горла. Две сигареты, выкуренные у приоткрытой форточки.

Встретились за завтраком. Дир Сергеевич шелестел газетой, стараясь делать вид, что ему в ней что–то интересно. Наташа сидела смирно, положив руки на колени и поводя туда–сюда глазами. В тарелках тихо дымилась овсянка. Буфетчица и кастелянша Нина Ивановна, еще довольно молодая женщина, наливала свежевыжатый апельсиновый сок в стаканы из красивого кувшина. Потом принесла поджаренный хлеб и мармелад.

— Почему ты ничего не ешь? — спросил заботливо, но и строго, главный редактор.

Наташа слегка улыбнулась, взяла ложку, поставила ее вертикально в тарелку с овсянкой и провернула ловкими пальцами вокруг оси. И покосилась застенчиво светящимся взором на Дира Сергеевича.

— Не нравится?

Излучая все тот же мягкий тихий свет, она отрицательно качнула головой. Так что на щеках ее медовым светом полыхнул легчайший девичий пух.

— А чего бы ты хотела?

Наташа плотоядно втянула воздух, приоткрыла рот в мгновенной задумчивости:

— Колбаски.

— Хочешь колбасы?

— И синеньких.

— Это что, а? баклажаны?

Наташа кивнула и потерла ладошки.

— Нина Ивановна!

Буфетчица с каменным лицом выслушала новый заказ. И тоном оскорбленного профессионала заявила, что «синеньких» придется подождать. Пока шофер сгоняет на рынок, пока они поджарятся…

— А что, у нас нет уже готовых?

— Что вы имеете в виду?

Дир Сергеевич шумно сломал газету и бросил руиной в центр огромного стола.

— Консервированных у нас нет баклажанов? Икры заморской, баклажанной, наконец. — Повернулся к Наташе. — Икру будешь?

Она сговорчиво кивнула.

Когда все заказанное было доставлено, Наташа начала сооружать бутерброд. Хлеб, колбаса, слой коричневой икры. Дир Сергеевич с интересом наблюдал за ней из–за приподнятой чашечки кофе. Наташа жевала, а он задавал ей вопросы.

— Тебе нравится здесь?

— Угу.

— Если хочешь, мы отсюда куда–нибудь переедем.

— Угу.

— Поедем сейчас, прокатимся по магазинам, да?

— Да.

Наташа облизнулась, как симпатичное животное, и опять что–то произошло с внутренностями главного редактора. Странно, думал он, девушка привлекательнее выглядит за столом, чем в постели.

Буфетчица, невольно и недовольно наблюдавшая всю сцену, наконец почувствовала, что не может не вмешаться. Она много тут перевидала «этих девок», бывали тут и совершенно шальные экземпляры, с внезапной нарколомкой, с драками и резаными венами, но почему–то эта прожорливая молчунья вызывала у нее особое раздражение. Ей было противно видеть, как этот дурачок с козлиной бородкой стремительно идет на дно столь пресноводного омута. Она обратилась в Диру Сергеевичу, передавая жалобу охранников. Якобы кто–то ночью курил у окна на кухне и швырял полыхающие окурки в форточку. Как в деревне.

Наташа набычилась и поджала губы, облизывая их кончиком языка.

— Все бы ничего, Дир Сергеевич, но под этим окном у нас стоят канистры из–под бензина. Пары… как бы не рвануло.

Чем дольше всматривалась буфетчица в лицо шефа, тем меньше в ней оставалось уверенности, что она поступила правильно, начав этот разговор.

— Я не курю, Нина Ивановна, вы это прекрасно знаете.

Наташа глянула в его сторону. Мужчина встал на ее защиту самым самозабвенным образом.

— Вы не курите, я знаю, но…

— Что «но», Нина Ивановна?

— Ничего, Дир Сергеевич, я…

— Вот именно — вы! Вы пойдете сейчас и уберете эти канистры в безопасное место. А я с сегодняшнего дня ввожу правило: все окурки в этом доме бросать исключительно в форточки!

3

Когда Елагин вошел в прихожую своей старенькой двухкомнатной квартирки, на шею ему с радостным визгом бросился Сережка. Тамара стояла в глубине коридора, смущенно потупившись.

— Ты что, меня обманула?

— Ты будто не рад нам.

— Я правда очень занят! Могла бы объяснить по–человечески, зачем было меня заманивать сюда запрещенным приемом?

— Я не заманивала, — обиделась Тамара, отворачиваясь к обшарпанной стене.

Елагин прошел внутрь квартиры, неся на руках изрядно отъевшегося на американских харчах сына.

— Ты никуда не пропадал, да?

— Нет, — радостно подтвердил тот, — я не пропадал. Я пошел гулять и заблудился. А потом подрался.

— Почему нет синяков?

Майор спрашивал не столько для того, чтобы получить информацию о боевом приключении сына, сколько для того, чтобы привыкнуть к его новому говору. Сергей говорил грамматически правильно, даже слишком правильно, чего не отмечалось ранее, но зато каждое слово было упаковано в тонкий слой неуловимого акцента.

Войдя в гостиную, майор хотел сесть на диван, но раздумал.

— Вы давно здесь?

— Я же говорила, с самого утра.

В этой квартире начальник службы безопасности «Стройинжиниринга», разумеется, не жил. Ему полагалась хорошая служебная нора с полной обслугой в самом центре. Здешняя квартира пустовала, предметы покрывались слоем пыли, как обидой. Инстинкт хозяйки у Тамары, то, чем она обладала прежде, так и не проснулся за целый день ее присутствия здесь. Заграница видоизменила речь сына и характер бывшей жены. Елагин не желал жалить Тамару с первых же шагов на родине, но и оставить этот факт совсем без внимания было выше его сил. Он сказал:

— Зря ты не предупредила о приезде, я бы прислал кого–нибудь убраться здесь.

— Я специально не предупредила.

— Неужели рассчитывала кого–то застать?

— А что, если и так?

Сын беззаботно ускакал в туалет.

— У тебя неправильное представление о том, какое место ты занимаешь в моей жизни. Твой приезд ничего не меняет.

— Ну могу я хотя бы из любопытства взглянуть на твоих пассий.

Майор все же сел, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, расслабляясь, но закашлялся от волны поднятой пыли.

— Да если бы ты знала, что представляет собой моя работа… хотя, — он открыл глаза и усмехнулся, глядя на несчастное и некрасивое лицо Тамары, — ты не так уж не права.

— Ты же знаешь, у меня всегда было чутье…

— Да при чем здесь твое чутье! Ты ткнула пальцем в небо и случайно попала в Луну. Мне тут действительно пришлось притащить одну. Аж из–за границы. Правда, не для себя.

— А для кого?

— Для скандала. Когда на человека обрушивается скандал, он перестает мечтать.

Тамара ехидно осклабилась в ответ на непонятную фразу.

— Занялся работорговлей?

Майор снова закрыл глаза и дернул губой и ноздрей, мол, думай, что хочешь. Зря сказал, зря!

— Работаешь сводней, Саша? А какого вокруг сиреневого тумана напустил. Служба безопасности, фирма солидная.

На эти слова сидящий на диване уже никак не отреагировал, можно было подумать, что уснул. Тамара, не получившая никакого удовольствия от втыкания своих мелких шпилек, спросила вдруг примирительно, а скорее просто для того, чтобы продолжить разговор:

— Ну хоть симпатичная?

— Кто?

— Девка эта?

— Как тебе сказать, на любителя. Вроде и ядреная, но и с каким–то надломом как бы. Мозги, конечно, где–то в районе задницы, но в моем сюжете это даже плюс. Думаю, у нее получится.

— Что получится?

— То, что я задумал. Пока она четко выполняет все мои указания. То есть всего одно: молчит. Ей, конечно, трудно, но — хочешь чего–то добиться — терпи.

Тамара радостно заерзала на своем стуле, опять появилась возможность применить колкость. Ей всегда было сладко как–нибудь уесть своего столь положительного мужа.

— Так ты ее под кого–то подложил, такая у тебя, значит, работа!

Елагин приоткрыл один глаз.

— Слушай, а чего ты сбежала от Джоан?

Тамара гордо насупилась.

— Просто сдуру? Ты же так рвалась в Америку.

— Нет, не сдуру. Надоело быть приживалкой. Гордость заела.

— А чем ты собираешься заниматься здесь?

— Мне кажется, ты меня пристроишь. Чтобы твой сын не голодал.

— Почему он так странно говорит?

Тамара посмотрела в сторону туалета, как будто оттуда должна была доноситься речь Сережи.

— Чего ты от меня хочешь, нормально говорит.

— Я не дозвонился до Джоан, но уверен — она расстроена. Наверняка, ты даже не попрощалась.

Раздалось ехидное хихиканье.

— Ах, она расстроилась! Врет она все, сама улыбается, а сама презирает. Или ненавидит.

— Заткнись! — сказал таким тоном, что открывшая было рот Тамара не произнесла больше ни звука. Елагин достал из кармана конверт и положил на подлокотник дивана. — Больше я сюда не приеду. За Сережей буду присылать машину. В удобное для меня время. И не вздумай что–нибудь выдумывать. У меня нет времени на игры. Я стал грубее и неразборчивее в приемах.

Из туалета раздался какой–то непонятный грохот в смеси с радостным мальчишеским воплем.

— Что там такое? — Тамара вскочила и бросилась на шум. Открыла дверь, закричала: — Саша, Саша! Нас заливает!

Проходя к выходу, Елагин негромко сказал:

— Вызови сантехника.

Когда дверь за ним захлопнулась, мокрая, кислая Тамара сказала, вытирая лицо неловкой рукой:

— Ну и что? Она к тебе все равно уже больше не вернется.

4

Дир Сергеевич тоже был в эти дни больше всего озабочен языковыми проблемами. Наташа молчала, вернее даже сказать — помалкивала, сообщая о своем отношении к происходящему равнодушным взглядом, удивленным поворотом головы, затаенным вздохом. Применяла практически всего лишь два слова: «угу» и «мабуть». «Да» и «может быть». Главный редактор, будучи большим поклонником старинного фильма «Кин–дза–дза», был в принципе не против того, чтобы все общение с красной девицей было построено на основе такой двоичной системы. Смущало, однако, что таким образом она разговаривала только с ним. Для других людей она порою не жалела слов. Он сам был невольным и незамеченным свидетелем нескольких жарких словесных схваток с участием Наташи. Один раз она схлестнулась с Ниной Ивановной на кухне, когда Дир Сергеевич находился в ванной и, по мнению Наташи, не мог ничего слышать. А он слышал, стоял полуодетый и наслаждался звуковой картиной поединка. Юная хозяйка против старой домоправительницы, живой, изобретательный суржик против надменного сленга высокопоставленной прислуги. Нина Ивановна была опрокинута и растоптана и удалилась, рыдая и неразборчиво сквернословя.

Дир Сергеевич радовался этой победе, как собственному успеху. Осваивается девочка, значит, собирается задержаться. Вьет эмоциональное гнездо.

Второй бой Наташа дала самой Марине Валерьевне в предбаннике «Формозы», куда вышла «подыхать», пока главный редактор чего–то там редактировал, срочное и коварное. Высоколобая редакционная матрона сама нарвалась. Наташа обратилась к ней с каким–то невинным вопросом, возможно немножко простецким и ребячливым, но натолкнулась на ледяную стену интеллектуального превосходства. Диканьковская официантка не поняла, чем именно ее задевают и опускают, но враждебность намерений улыбающейся «очкастой гадюки» определила однозначно. И, не раздумывая, врезала ей куда–то ниже пояса, да еще с применением своего коронного «гэканья». Марина Валерьевна потеряла дар речи и чуть не выронила авторучку, которую привычно вертела в пальцах. Присутствовавшая при стычке Ника уткнулась в несуществующие бумаги. Решила пока хранить нейтралитет, ее давно уже раздражала самоуверенность Марины Валерьевны, и можно было только порадоваться, что сверхначитанную тетку так грубо щелкнули по носу. но методы шефской пассии все же ее шокировали. Она придерживалась той точки зрения, что колоть можно хоть насмерть, лишь бы не летели брызги.

Когда Наташа с победоносным видом вернулась в кабинет, все отлично слышавший из приоткрытой двери Дир Сергеевич поинтересовался:

— Тебя обижали?

— Мабуть, — неопределенно произнесла Наташа.

Главного редактора эта история даже как бы вдохновила. Было что–то лестное в том, что носительница столь отбривающей манеры говорить в его присутствии теряет резкость речи, выглядит вполне прирученно. Как будто гуляешь по великосветскому балу с пантерой на поводке. Именно в таком вдохновенно приподнятом состоянии Дир Сергеевич принял наконец–то прорвавшегося к нему Рыбака.

— Ну что там?

Темное, усталое, разочарованное лицо, картофелина носа шевелится от напора сдерживаемых чувств.

— Катастрофа!

— Да что ты говоришь!

Лицо Романа Мироновича потемнело еще сильнее, нос сделался еще подвижнее.

— Мы, Дир Сергеевич, вышли на слишком солидных людей и отставили их слишком несолидным образом.

— Да, мне говорили. Исламская лига, как будто…

— Да, Исламская лига. Это очень серьезные, деловые люди. И после первой нашей встречи они решили, что мы тоже настроены очень серьезно.

— Так и было.

— Они уже провели некие подготовительные мероприятия, сделали определенные шаги.

Дир Сергеевич вздохнул, он страшно не любил, когда его попрекали и учили жить. Даже от брата он не всегда готов был это терпеть, а уж от подчиненного.

— Послушай, старче, ты так настойчив, что как будто сам уже заделался членом этой лиги.

Роман Миронович ничего не сказал. Ему очень не нравилась сложившаяся ситуация. Он искренне с самого начала вошел в интерес нового шефа, всерьез рассчитывая взъехать куда–нибудь повыше в структуре «Стройинжиниринга», он сам совершил некоторые неосторожные шаги навстречу Джовдету и Абдулле, как бы опережая действие шефовой воли. Прорыл каналы, которые по всем прикидкам должны были наполниться водой взаимной пользы. Отыгрывать обратно было и дорого, и опасно. А тут еще эта девчонка сидит в углу и пялится. пялилась бы, хотя бы из приличия, в журнал. Дура! И шеф, судя по всему, не просто экстравагантный инфант, но человек глубоко неумный.

— Я не заслуживаю, Дир Сергеевич, такого обвинения. Ни в малейшей степени. Я виноват лишь в том, что загорелся этой работой.

— Ну ничего… ничего страшного, хотел я сказать. ну обгорела, мабуть, чуприна чуть, да и досыть.

Наташа прыснула в кулак.

Рыбак быстро, но очень внимательно поглядел в ее сторону.

— Я могу идти, Дир Сергеевич?

— Даже ехать. Возьми отпуск, Роман Миронович. От души советую. И премию возьми. Старался ведь, знаю. Посети замечательные места своей малой родины — Украйны.

Рыбак даже зажмурился от злой обиды. А главный редактор не хотел его задеть намеком: мол, ты будешь отдыхать там, где мучается мой брат Аскольдушка. Он всего лишь хотел сделать приятное Наташе. Но Роман Миронович понял сказанное именно в первом смысле. Пока его как украинца подозревали в предательстве другие чины «Стройинжиниринга», он терпел, опираясь на доверие шефа. Теперь же все вот как оборачивается! И он кое–что затаил в сердце.

Если женщина хочет соблазнить мужчину, ей всего лишь нужно сесть рядом и не открывать рта. К такому выводу пришел Дир Сергеевич на опыте общения с Наташей. Все же удивительно, как она умеет молчать.

— Мы сейчас едем, — сказал он Наташе, в общем, и так не проявлявшей признаков нетерпения. — Я только закончу одну заметку.

Закончил — и прочитал задумчивой подруге. Автор и муза. В заметке речь шла об одном высоколобом физическом конгрессе времен еще полнокровного СССР. На трибуне царствует Нобелевский лауреат Поль Дирак, а в президиуме дурачится академик Ландау. Чуть ли не после каждой фразы выступающего он вставляет: «Дирак — дурак!» Ученый гость, закончив доклад, идет к своему месту и, минуя сидящего остряка, вдруг говорит довольно громко: «Ландау — даун».

— Замечательная история, правда? — сияя от творческого восторга, поинтересовался Дир Сергеевич. И услышал в ответ только одно: «Шо?» И сделался окончательно счастлив.

Тут надо пояснить. Дело в том, что Дир Сергеевич считал, что человек настолько свободен, насколько свободен его язык. И ему было неприятно сознавать, что Наташа держит себя в клетке искусственных речевых ограничений. Боится открыть свою словесную первозданность. Она у нее прорывается только тогда, когда это необходимо для немедленного боя. В остальное же время она в веригах дурацких запретов, ею самою на себя наложенных. Хочет выглядеть выигрышнее, отказываясь от речевых черт натуры. Он несколько раз мягко ей намекал, что не надо так, откройся, разоблачись. И вот почему он так обрадовался этому первому «шо». Проступание подлинности сквозь унылую маску ложной пристойности. Хохлушки, как ему представлялось, должны все время сыпать этим шелестящим вопросом по всякому поводу и на всякий случай. Теперь и в Наташе проклюнулась драгоценная хохлушечность, естество. Он, правда, надеялся услышать что–то вроде «Ой, мамо, рятуйте!!!» Что ж, получилось не совсем так, как желалось, но важно, что первая лаштувка взмыла.

Улыбающийся Дир Сергеевич встал с кресла. Застегнул пиджак и торжественно сказал:

— Едем смотреть квартиру!

5

Светлана Владимировна пребывала в состоянии недоуменного раздражения. Мужа своего она знала досконально, как ей казалось, отношения внутри их брака давно уже кристаллизовались, были пропитаны такой чугунной инерцией, что невозможно было даже помыслить достоверную причину их разрыва. Конечно, в первые дни Светлана Владимировна была в справедливом бешенстве. Ее оскорбил не столько факт измены, сколько форма подачи факта. В принципе она соглашалась жить и дальше с этим опереточным неудачником, догадываясь о его тайных, пугливых, пошлых изменках. Но она не желала терпеть отъявленных манифестаций неверности на территории своего жилища. Она была уверена, что Митя сам в ужасе от размеров случившейся неприятности, оглушен и раздавлен. Что он с радостью бы согласился на то, чтобы бывшее стало небывшим. Чтобы странная, явно малохольная девица с остановившимся взглядом и ненормальной улыбочкой удалилась в свое небытие. Он готов принять положенную порцию розог и с облегчением восстановить свое подчиненное положение в доме. Несмотря на все его внезапные должностные взлеты. Самое интересное, что Светлана Владимировна не очень ошибалась. В первое мгновение, в первый час, может быть, день Митя ужасался катастрофе. Но постепенно успокоился. Это легко объяснить. Мы больше боимся не того, что случилось, а того, что может случиться. И вот Дир Сергеевич снял руки, которыми в ужасе обхватывал повинную голову, и понял, что привидевшийся ему последний день Помпеи уже миновал. И будущее рисуется не серией катастроф, а анфиладой удовольствий.

Светлана Владимировна ошиблась. Ей надо было выгонять украинскую деву одну, без собственного маловольного мужа. Даже если он сильно увлекся, даже если у них с хохлушкой уже что–то сладилось, он все равно сдался бы на милость Светы. Перескулил бы в сторонке, жмурясь от занесенного над головой веника. Вот чего ему нельзя было предоставлять — свободы. Щуку из садка выбросили в реку. Тоже мне наказание, в ужасе осознавала смысл происходящего Светлана Владимировна. Не–ет, что ни говори, деньги меняют человека. На улицу выгнали не придурковатого редактора бессмысленного журналишка с двумя заначенными тыщами в кармане. Выгнали миллионера. Пусть временного, случайного, не по заслугам пользующегося чужой мошной, но все же.

Ну, как бы там ни было, делать–то что?

Набрала номер Елагина. В дружбе она с этим человеком не состояла, но и испортить отношения не успела. Она понимала, что ради нее он и из кресла не встанет, но вот фирма и Аскольд… Кажется, для этого офицера такие понятия, как ответственность, долг, имеют значение. В глазах снова загорелись злые слезинки. Она переделает медовый месяц Мити в бедовый.

— Александр Иванович?

— Я.

— Нам нужно поговорить. Вернее, мне нужно.

Уютное кафе в центре города. За огромным голым окном слякоть, мокрые крыши машин, милиционеры, укутанные по глаза в плащи. Пахнет кофе, хотя ни майор, ни декан его не заказывали. Зеленый чай, пресные крекеры. Елагин помешивает почти бесцветную жидкость в чашке. Все же трудно отделаться от мысли, что напиток этот — обыкновенное мошенничество. Чай голый! Но только попробуй сказать вслух.

— Вы знаете, что произошло?

Майор кивнул. Он знал. Даже больше, чем собеседница подозревала. Ему было немного неловко, но жалко эту белотелую, очень сердитую женщину ему не было. Объективно с ней обошлись нехорошо. Собственно говоря, он сам и обошелся. Но сопереживать ей всерьез или испытать хотя бы краткий укол реального стыда он был не в состоянии.

— Откуда взялась эта особа?

— С хутора. Близ Диканьки. Фольклорный ресторан. Остановились перекусить.

— Очнулся — гипс, — нервно хмыкнула Светлана Владимировна.

Все–таки врать очень трудно. Даже неприятному человеку. Даже во имя благого дела. Кстати, теперь майору уже не казалось с такой отчетливостью, что контакты «наследника» с бритыми агентами из Исламской лиги были чреваты неотвратимыми неприятностями. Немножко все это смахивает на дурной театр. Впрочем, лучше перестраховаться. Можно в шутку взвести курок, а потом уж достаточно случайного движения, чтобы выстрелило.

— Пьяный угар. Отчаяние, раздражение, оттого что нет возможности помочь брату. Водка. Много водки. Мелькает смазливое личико, ну дальше все понятно, надеюсь.

Светлана Владимировна кивала.

— Ну ладно: визитки, адреса, может быть, даже какие–то деньги, зазывания. Но ведь все это, как вы говорите, Александр Иванович, в дико пьяном состоянии.

— Да, — тяжело вздохнул Елагин.

— Это ладно, Митя, Дир чертов Сергеевич мне ясен. Но она–то? Пусть хутор, путь самый дикий, но она же не могла не видеть, в каком он состоянии, что это угар, бред и закончится всего лишь похмельем. Тем более, как я понимаю, у них там непосредственно ничего и не вышло.

Майор отрицательно помотал головой: да, не вышло.

— Она что, такая дура, что даже не подумала: а вдруг у пьяного московского господина жена есть, семья, дети?

— Она не производит впечатление глубоко думающего человека.

Светлана Владимировна швырнула крекер в чай.

— Объясните еще вот что: почему она на него польстилась? Он и трезвый–то внушительностью не поражает. А пьяный да отвязанный, это хилое пугало с козлиной бородкой, да и все. Вы сами говорили, да я и сама видела — смазливая, молодая, пусть и дура. Неужели там голод?! И любая хохляцкая девка готова бежать за любым москалем? Не верю, тут что–то не так!

Майор вспомнил роскошный хуторской стол, сытый воздух, плотный танец, крепкие фигуры аборигенов. Довольно искреннее, бодрое веселье. На голод было явно не похоже. Впрочем, он знал ответ на глубокое недоумение Светланы Владимировны. Только объяснить ей не мог. Как ей сообщить, что он сам еще раз наведался в Диканьку и организовал внезапный визит молодки на квартиру «наследника»? До сих пор сам поражен, до какой степени легко удалось договориться с семьей Наташи. Родитель, как только услыхал о такой возможности, пришел чуть ли не в восторг, открыл трехлитровую банку самогона. Сама виновница сидела в сторонке, в основном помалкивала, но порой и огрызалась в ответ на некоторые замечания. Мамаша, Тамила Ефремовна, только плакала, бегая туда–назад в сени и обратно с тарелками и подносами. Могло создаться впечатление, что она тоже несказанно рада возможности сбыть с рук, да подальше, дорогое дитятко. Майор, признаться, готовился тогда к тяжелым, отвратительным переговорам, настраивал себя на неизбежность скотского, почти работоргового поведения. Прикидывал размеры сумм, которые придется затратить ради осуществления своего плана.

Получилось все в сто раз легче. Отец сам вызвался поехать в Москву с «заказчиком», чтобы лично на все поглядеть и пообщаться с будущим зятем, и убедиться, что отдает дочку в хороший дом. Даже наведаться на квартиру бывшей жены согласился. Что нужно было майору для усугубления скандала.

Никто не счел себя оскорбленным, все как будто ждали его появления, принимали почти как спасителя. Это было непонятно, и поэтому немного настораживало, но не отказываться же от задуманного из–за каких–то психологических миражей. Абдулла и Джовдет были все же слишком реальны, переговоры Дира Сергеевича с ними дошли до стадии, когда уже трудно повернуть назад, и в такой ситуации был хорош любой способ противодействия безумному замыслу. Дир Сергеевич, несомненно, фигляр и пустышка, но именно поэтому он и не представляет себе всего ужаса задуманной им геополитической каверзы. Ему будет казаться, что он играет в некие шахматы, и поэтому он не остановится ни перед какими ходами. Эту партию надо было рассыпать, перебить совсем другим интересом.

По правде, Александр Иванович не слишком верил в возможность возникновения устойчивого романа между «наследником» и официанткой. Ему хватило бы простого семейного скандала. В качестве «перебивающей» силы он больше рассчитывал не на флегматичную, заторможенную Наташу, но на могучую в справедливом гневе Светлану. Дир Сергеевич, как и Германия, не был способен выдержать войну на два фронта. Сразу и с Украиной, и с супругой. Майор же рассчитывал на передышку, за время которой, может быть, удастся продвинуться в деле освобождения Аскольда.

Теперь он с немалым для себя удивлением наблюдал за разворачивающимся сюжетом. И своей собеседнице он сочувствовал не больше, чем шахматной ладье, запутавшейся в сетях враждебной комбинации.

— Вы же понимаете, Александр Иванович, этого допустить нельзя.

«Этого» — значит развода.

— Это будет катастрофа. Катастрофа для всех!

Майор кивнул. Он со всем соглашался, ничего не собираясь предпринимать.

— Может быть, мне вызвать Мишу?

— Вы думаете?

— Это его отвлечет, Александр Иванович.

— Не знаю, не уверен. Это может оказаться и отрицательным катализатором.

Светлана Владимировна вдруг вся подобралась и спросила гневно:

— На что вы намекаете?!

Майор не подал виду, что удивлен такой реакцией, но про себя отметил: вот и еще один ящик с семейным скелетом. И некогда, и неохота этим заниматься. Лучше чего–нибудь наврать.

— Я боялся, что эта ситуация может травмировать мальчика. Пусть уж лучше остается в Англии.

— Пока эта ситуация травмирует меня! Вы будете что–нибудь делать?!

— Сейчас главное — вызволить Аскольда Сергеевича. А там все само собой встанет на свои места. Я уверен.

Она фыркнула:

— Этак можно прикрыть любое бездействие.

— Думаю, я не заслужил этих упреков.

— Не сердитесь и объясните — это правда?

— Что именно, Светлана Владимировна?

— Я имею в виду эту громоздкую схему всего преступления. Мне Митя рассказывал. Сговариваются хохляцкие чины и хватают беззащитного русского бизнесмена, чтобы полностью выпотрошить. И если он не отдаст всего, то о нем больше никто не услышит. И обращаться не к кому. Такой новый теперь вид бандитизма, да?

Майор пожал плечами.

— Похоже на то.

— А если в прессу, на телевидение?

— Боюсь, это не поможет.

— Почему?

— Обвинение будет слишком абстрактным, бездоказательным, такой обвинитель будет выглядеть параноиком. Нельзя и даже вредно оскорблять целое государство, особенно не имея на руках фактов. Ехидно посмеются над нами, только и всего. Реально что–то сделать можно, лишь работая по скрытым каналам.

— Так работайте!!!

Майор вежливо улыбнулся.

— Вот допьем чай, и я сразу начну.

— Не смейте на меня сердиться! И вы должны поговорить с Митей.

— О чем?!

— О разводе, дорогой, о разводе! Внушите ему мысль, что это катастрофа. Прежде всего для него.

— Я постараюсь.

Майор уже собирался встать, полагая, что неприятный разговор закончен, но вдруг понял, что собеседница считает иначе. Она потопила в чашке чая еще один крекер, потом еще один. Как будто пыталась похоронить под хлебными плитками источник какого–то неприятного сомнения.

— Что–то еще, Светлана Владимировна?

— Нет, тут что–то не так.

Майор насторожился.

Мадам Мозгалева подняла на него свои прозрачные, широко округленные глаза старой куклы:

— Не сходится.

— Прошу прощения…

— Или у этой девицы железные нервы, или она действовала под чьим–то руководством.

Майор отхлебнул деревянного чая, решив пока помалкивать.

— Что она из себя представляет? Вы ее видели, Александр Иванович?

— Вы уже спрашивали. Пару раз я ее видел, мельком. Я уже говорил: молодка как молодка. Свежая, чуть заторможенная. Кровь с молоком. Подвернулся шанс перебраться из захолустья в столицу. Не думаю, что она искренне увлеклась Диром Сергеевичем.

— Если бы вы стали утверждать обратное, я бы решила, что вся эта комбинация — ваших рук дело.

Майор грустно улыбнулся:

— Но вы же знаете, Светлана Владимировна, не так уж и важно, как начинаются такие истории, повернуться они могут как угодно.

Госпожа декан закончила загрузку своей чашки, чай начал выливаться на блюдце.

— Вам не кажется, что она зомби, а, Александр Иванович?

— Слишком, по–моему, экстравагантное предположение.

Светлана Владимировна махнула на него пухлой барской ручкой и села к столу боком.

— Кто–то ее ведет, и этот кто–то мне ответит, когда все выяснится. А вас я попрошу сделать свою часть работы. Втолкуйте Мите, что одно дело загул и совсем другое — развод.

И ушла.

6

Но неприятности на этом не закончились. С интервалом в несколько минут до него дорвались Патолин, Нина Ивановна, Тамара и Кляев. Больше всего повезло последнему. Елагин решил отступить и выдать ему некую сумму для отправки экспедиции в Гондвану. Тем самым он как бы сокращал слишком растянутую линию обороны против наступающего хаоса. Нестор Икарович принял деньги с таким видом, как будто и не сомневался, что это рано или поздно произойдет. Радушно звал в гости, утверждал, что Александр Иванович обязательно воспользуется этим приглашением, ибо края «там воздушные и мистические».

Уже выключив телефон, Елагин длинно выругался.

Тамара жаловалась, что Сережу отказываются принимать в школу, «он так тянется к учебе».

— Хорошо, я разберусь с этим на следующей неделе.

— Извини, Саша, зачем ждать до следующей недели, заедь сейчас.

— Нет.

— Почему? Тебе все равно, будет учиться твой сын или будет шляться по улицам?

— Во–первых, потому, что я на другом конце Москвы!

— Но у тебя же машина.

— Машина не вертолет. И потом, сейчас уже половина пятого.

— Ну и что, рабочий день.

— Половина пятого и пятница.

Тамара хлюпнула носом:

— Ты хочешь сказать, что я дура и не понимаю…

— Я хочу сказать, что займусь этим на следующей неделе.

Патолина подхватили у Киевского вокзала, он еще не заезжал домой, погрузившись рядом с шефом, извинился за свой несвежий вид.

— Вася, подыми стеклышко.

— Есть, Александр Иванович.

Стекло выползло бесшумно, перекрывая салон звуконепроницаемой стенкой. Патолин массировал виски и глаза. Он отсутствовал три дня, и все эти три дня почти не спал. Если поездка майора на Украину отняла меньше суток, то помощнику пришлось покататься по территории бывшего СССР. Был на его пути Ковров, Белгород (родственники Мозгалевых), Челябинск.

— Устали, Игорь?

— Немного.

Елагин молчал, давая сотруднику собраться с формулировками. Судя по всему, что–то он там накопал на западенских и уральских территориях.

— Как и следовало ожидать, история Клавдии Владимировны не дает подлинной картины происшествия. Янина Ивановна Гирнык, сестра Сашкá Гирныка, утверждает, что не брат ее был влюблен в жену капитана Мозгалева, а, наоборот, она в него.

— Я это подозревал с самого начала.

— Мне кажется, Александр Иванович, врут, вернее сказать, сочиняют обе старушки. Один старческий маразм против другого.

— Как всегда, правда лежит где–то посередине или даже хуже — ее вообще нет.

Патолин медленно кивнул тускло поблескивающей головой. При этом освещении могло показаться, что он не белобрыс, а сед.

— Мы исходили, Александр Иванович, из того, что у них, у жены капитана и этого Сашко, был роман, и не важно, с чьей стороны было более сильное чувство. Важно для нас было то, что Дир Сергеевич может являться сыном Александра Гирныка.

— Ну и?

— То есть у Дира Сергеевича отец украинец. Это должно было смягчить его позицию в отношении…

— Я понял, понял. что показали документы?

Патолин достал из своего дипломата стопку разноцветных разноформатных бумажек.

— Перерыть пришлось уйму всяких бумаг. Родился Дир Сергеевич не в Дубно и не в Челябинске, а в Коврове. Родился он в июле шестьдесят шестого, беременность была полноценная, девять месяцев, а значит, зачатие произошло примерно через полмесяца–месяц после того, как Александра Гирныка взяли под стражу. Он не мог быть отцом Дира Сергеевича.

Майор взял в руки и взвесил стопку бумажек.

— Тут и показания белгородской родни, тетка Клавдии Владимировны приезжала в Ковров на роды младшего, Дира. Кстати, они все его зовут Дима, а не Дир и не Митя.

— Получается, Игорь, вы съездили зря. То есть, конечно, не зря. Я благодарен за работу. Теперь мы можем спокойно отказаться от версии, что наш герой наполовину украинец.

— Сказать по правде, Александр Иванович, даже если бы мы что–то и доказали, никакой гарантии, что это сыграло бы в нашу пользу. Дир Сергеевич мог бы еще сильнее озлобиться. Не думаю, что мы что–то потеряли с этой версией.

— Может, ты и прав. Слава богу, второй наш проект работает исправно.

— Что за проект?

— Как–нибудь расскажу. Работа продолжается, ее природа в том, что, сколько бы ты ее ни сделал, не означает, что работы стало меньше. Завтра вам придется встать пораньше. В девять, ладно, в одиннадцать, жду к себе с результатами анализа деятельности по всем другим направлениям, — сказал Елагин вслед вылезающему из машины помощнику.

Тот только вздохнул.

— Куда теперь? — спросил Василий, догадавшийся опустить стекло.

— В сауну, конечно. В «Сосновку».

Надо было проверить, что там за новый человек появился в окружении «наследника». По голосу Нины Ивановны, доносившей о незапланированном визите по телефону, трудно было судить о деталях.

— Ты, Вася, поезжай быстро, но не гони.

— Хотите подремать, понятно.

Начальник службы безопасности отвалил голову назад, почему–то именно в такой позе ему размышлялось лучше всего. Ничто не радовало. Даже успех с диканьковской диверсанткой. Девочка оказалась способной ученицей и неплохой актрисой. Строго выполняя указания Елагина, она выбила временного управляющего «Стройинжинирингом» из опасной антиукраинской колеи.

Майор щелкнул челюстями. Надо же было оказаться в ситуации, где даже Тамара имеет право его пнуть — работорговец! Одно дело — не подать виду, что тебе тошно, другое — по–настоящему спокойная совесть. Что ж, Наташа выполнила поставленную задачу, теперь пришло время гонорара. Ей, ее отцу, заполошной мамашке им была обещана двухкомнатная квартира для их дочки в хорошем доме. Как минимум. На тот случай, если «наследник» поиграется и бросит. Квартира была уже готова, только подремонтировать, обои, плитка, стиральная машина… Но аппетит прокрадывается к нам в еде. Не захочет ли она дополнительных бонусов? Мол, ваш Дир Сергеевич такой противный! Или попытается соскочить. Паспортина у нее с трезубцем, но собственником–то она станет полноценным. Не–ет, успокоил себя майор. Она его, майора, боится, и папаша боится. И уважает, гад. Хорошего покупателя нашел для своей дочки. Ну что за люди! Ну ладно, он негодяй по необходимости, предложил им эту поганую сделку, но они–то зачем соглашались? Ведь не пухнут с голоду, чтобы детьми торговать. Не голодомор.

История с Клавдией Владимировной тоже отдавала явной тухлятиной. Давным–давно в маленьком провинциальном городке, где не любили русских офицеров и советскую власть, завязался житейский узел, который до конца не хочет распутываться, несмотря на применение самых ловких пальцев. В кого влюблена была молодая капитанша Клава, с кем спала и от кого родила, теперь уже не дознаться. Майор рассчитывал доказать документально, что черный мститель хохляцкому врагу сам не без крови. И его враждебность к Украине «нонсенсна», как любит говорить в споре ненормальный гений Нестор Кляев. А все обернулось невразумительной чепухой. Да и вообще сомнительно, что такое разоблачение остановило бы младшего Мозгалева. Так что черт с ним, невелика потеря.

Елагин попытался сменить пластинку. Не надо выходить из роли, все эти рефлексии, они не для нынешнего его чина. Начальник службы безопасности — человек из кремня, стали и дерьма. Если он хочет хорошо сделать свою работу, он должен забыть о некоторых вещах и понятиях.

Идеальное решение выглядит просто: надо найти Аскольда! Надо освободить Аскольда!

На этом направлении успехов было еще меньше, чем на тех двух, о которых майор размышлял только что. Там помимо куч грязи имелись и какие–то блески успеха. Здесь же — глухая стена. Чтобы держать руку на пульсе общей обстановки, Елагин приходил дважды в неделю, в понедельник и четверг, на «летучки» «Стройинжиниринга». Сидел справа от председательствующего (директора выполняли эту обязанность строго по очереди) с самым сосредоточенным видом и старался понять, что же на самом деле происходит в компании. Вроде бы никаких глобальных подвижек, трещин, предательств не обнаруживалось. Но это не успокаивало. Елагин знал, что иной раз фасад сохраняется и после полного обрушения здания. Чутье подсказывало, что каждый из этих корректных, внешне спокойных людей потихоньку уводит под уздцы своего груженого верблюда из общего каравана. Ничего, конечно, он доказать не мог. Парни Патолина старались, но уже по тому, как аккуратно, но тотально блокировались их усилия, можно делать определенные выводы. Начальнику службы безопасности никто не возражал, а Кечин и Катанян так и просто рвались помочь, но он чувствовал, что по большому счету его держат за скобками процесса. С каждым днем он что–то упускает, и очень может быть, что, когда настанет день освобождения подлинного хозяина, тому останется только задать удивленный вопрос: «Где мой бизнес, Саша?!»

Елагин успокаивал себя тем, что теперь, когда демоническая воля Дира Сергеевича пленена юбкой выписанной красавицы, у него будет больше времени для борьбы с тайной стратегией разворовывания «Стройинжиниринга». Больше всего эти господа боятся возвращения Аскольда. Можно быть уверенным, если бы им стало известно, что он мертв, побежали бы открыто в разные стороны, прижимая к пузу мешки с награбленным. То, что они все еще абсолютно лояльны, косвенное доказательство, что Аскольд жив и в перспективе боеспособен. Рано пока утверждать, что вся эта украинская афера придумана кем–то из членов директората. Но не исключено, что так оно и есть.

Машина свернула на знакомый асфальтовый проселок и понеслась к далекому огоньку, разбрызгивая беззащитные лужи талого снега.

В гостиной на первом этаже злачного местечка, на диванах и в креслах, окаймлявших пространство у камина, сидела целая компания. В центре композиции располагался двухэтажный стеклянный столик с фруктами и напитками. Напитками, как мгновенно определил опытным глазом майор, пользовался один человек. Незнакомый, примерно сорокалетний, одетый в костюм настолько не от «версаче», что это обращало на себя особое внимание.

— О–о–о! — закричал Дир Сергеевич, демонстрируя радость от появления дорогого Александра Ивановича. — К нашему шалашу, прошу–прошу!

«Наследник» был не пьян, хотя вел себя как пьяный, такой казус случается с иными людьми в обстановке общего веселья. Хотя атмосферу в гостиной трудно было обозначить подобным образом. Наташа сидела в углу в кресле, нянча в руках огромное красное яблоко, выражение лица у нее было среднее между напряженным и испуганным. С чего бы?

Находился тут и еще один персонаж. Молодой парень в потертых джинсах, клетчатой рубашке, длинные худые ноги в нечистых кроссовках он с легким вызовом протянул к огню. При появлении начальника службы безопасности он их немного подогнул, как бы сокращая степень своей самоуверенности. Смотрел парнишка вокруг из–под сросшихся на переносице густых бровей и как бы немного грозил миру тремя наливными прыщами, торчащими посреди лба.

Дир Сергеевич ткнул пальцем в сорокалетнего с бокалом:

— Это Коська, Коська Кривоплясов, старинный мой приятель. Однокашники. Только я свернул с дорожки, а он археолог, настоящий. Весь в старине, весь.

— По–моему, это видно по моему костюму, — сказал археолог, поднимаясь и протягивая с улыбкой руку. — Да и не археолог я давно. Работаю в издательстве.

Елагин пожал руку и сел.

— Ты знаешь, что это за человек?! — восклицал Дир Сергеевич. — Одну только историю расскажу. Девяносто третий год.

— Речь не о Гюго, — уточнил археолог, вежливо отхлебывая коньяк из огромного бокала.

Елагин не понял смысл реплики, но поверил, что она к месту.

— Четвертое, что ли, октября девяносто третьего. Только что мы посмотрели по Си–эн–эн разгром Белого дома. Руцкого свезли в тюрьму, и надо было разобраться на пепелище. Звонок на истфак из высших сфер: нужны архивисты, люди с особой подготовкой, но чтобы много. Под рукой только мы, без всякой подготовки и с портвейном. Я зашел к Коське в отдел, как всегда у меня случается в момент мировоззренческого кризиса.

Дир Сергеевич обвел собравшихся непонятно с какой стати торжествующим взглядом. Конечно, было заметно, что старается он произвести впечатление в основном на Наташу. Но у Елагина не было уверенности, что девушка считает происходящее у нее на глазах пиром свободного духа и мечтает к нему присоединиться.

— Ну приказ есть приказ, а мне не хотелось оставаться одному, я и увязался за компанией. Пропустили нас через оцепление и прямиком в высокие кабинеты. Полы устланы государственными бумагами, из туалетов разит, сейфы раскурочены. Мы идем себе, намечаем фронт работ, бумажные мешки принесли для выемки документации. следом за нами люди с автоматами. То ли охраняют, то ли следят за нами. И тут случается поразительное. Коська находит, почти сразу, сумку кожаную, такую, знаете, через плечо. Потянул молнию, а внутри… — Дир Сергеевич бросил длинный и зачем–то лукавый взгляд в сторону возлюбленной. — Пачки, пачки, пачки иностранных денег, в основном доллары, но и другие есть. Автоматчики поотстали, никого рядом, клади сумку на дно мешка, заваливай простыми бумагами и тащи себе вон. Никто ведь не проверял, мы видели, как это делается на входе–выходе. Так нет, Коська Кривоплясов пошел с этой сумкой к ближайшему офицеру и сдал клад. И даже четвертой части себе не потребовал.

Кривоплясов смущенно уткнулся в стакан. И покраснел, то ли от гордости, то ли от стыда.

— Вот какие бывают натуры у русских археологов. А я тогда тоже поживился. Даже собирался бизнес открыть, думал, что золотую жилу нашел. В кабинете Хазбулатова. Там на полках были сотни книг с автографами. От самых–самых демократических писателей. Говорят, они уже на следующий день начали осторожненько интересоваться: нельзя ли забрать попавшие по ошибке к извергу издания? Я вывез два огромных мешка этой макулатуры и сел на телефон, чтобы начать глобальный шантаж. Я тебе твой романишко с надписью «Дорогому, любимому Руслану Имрановичу, ползая в пыли и целуя стопы…», а ты мне сумму, сравнимую с суммой гонорара, полученного от издательства. Иначе — позорная огласка.

Елагин слушал Дира Сергеевича, но смотрел на бровастого парня. Разумеется, хохол. Причем из ядреных, западенских. Такого отмыть да причесать — и вот вам выставочный вариант парубка. Да не простого, а чего–то задумавшего. И что ему здесь надо? Майору стало ясно, что именно из–за него запаниковала Нина Ивановна и срочно вызвала на дачу, а не из–за бескорыстного археолога.

Наташа поймала взгляд майора и одними губами произнесла:

— Брат.

— Да, — шумно подтвердил Дир Сергеевич, сводя свою бороду в острый клинышек нервными пальцами. — Наташин брат, Вася. он специально приехал, поможет с отделкой квартиры. Зачем ему искать работу где–то, когда можно у своих срубить!

— Не Вася, — сказал парубок, — Василь.

Дир Сергеевич махнул рукой, мол, черт с тобой, пусть будет Василь.

— Он и столяр, и маляр, сам Бог его нам послал. Он все сделает как Наташе нравится, — продолжал мажорничать «наследник».

— Я все понял, — сказал майор, поднимаясь, но тон его означал скорее «разберемся».

Кривоплясов, решив, что наступает конец приятного вечера, поспешил допить коньяк. А майор сделал вывод, что друг «наследника» не только археолог, но и алкоголик.

Василь тоже встал и произнес фразу на каком–то невообразимом наречии, вроде бы славянского рода, но ни слова не понять.

— Он з захида, — пояснила Наташа, не давая майору разозлиться.

— Ты бы его забросил, что ли, Александр Иваныч, в Братеево, — вмешался Дир Сергеевич. — Василь там будет жить, прямо на квартире. Аванс я ему уже дал. И ключи.

— Ну, тогда он сам доберется, — сказал майор. Не хватало еще ему развозить гастарбайтеров по Москве.

— Да он первый раз в городе, — попытался вступиться за «родственника» «наследник».

Василь направился к выходу с самым независимым видом, играя скулами, проигнорировав попытку Дира Сергеевича проститься с ним сердечным манером. То ли от юношеской зажатости, то ли по какой–то другой причине.

7

Следующее утро майор встретил у себя в кабинете. Переночевал на диване. Несколько раз пытался связаться с Джоан. Не удалось. Техника не только помогает общению, но и мешает. Впрочем, Елагин не обиделся. Так даже лучше. Они договорились с Джоан попробовать обойтись друг без друга хотя бы три месяца. Никаких контактов. Каприз техники не позволил ему нарушить обещание. Прошло всего две недели, а он уже ищет предлог поговорить с ней. Он спросит, почему от нее сбежала Тамара. Примет любое объяснение, ему просто хочется услышать ее голос.

В одну минуту двенадцатого в кабинет вошел Патолин. Выглядел отдохнувшим, но озабоченным.

Майор кивнул ему — выкладывай.

— Кажется, что–то удалось нащупать.

Майор опять кивнул — не тяни!

— Бурда, из ведомства господина Кечина. Два несанкционированных выезда на Украину. Оба в Киев.

— Что это значит?

— Выясняем.

— С санкции Кечина или по собственной инициативе?

— Выясняем.

Начальник службы безопасности начал вставлять голову в петлю галстука, снятого с угла плоского монитора.

— Господа–а финанси–исты. Только почему Бурда? Мне он казался всегда ботаником из мира цифр. Венчурный червь. Маскировался, что ли?! Все эти годы?!

— Выясним. За ним установлено наблюдение. Люди свежие, со стороны. Даже если он опытный человек с глубоким прикрытием, они справятся. По–моему, пока не следует делать резких движений.

Майор наконец пристроил галстук и, соглашаясь, махнул рукой — понаблюдаем.

— А что Исламская лига?

— Довольно разношерстная организация, неоднородная. Там и муфтии, и исламские публицисты–тюркологи, «рунический комитет», бензоколонки опять же. Связи действительно обширные, но в общем–то беспорядочные. Трудно определить ядро организации, чей у них голос решающий. Похоже, идет скрытая борьба за превалирующее влияние. Но международные контакты у них определенно есть.

— А кто их контролирует от спецслужб?

Патолин вздохнул:

— Разумеется, этим я занялся в первую очередь. Долго ничего не удавалось нарыть. Сначала я решил, что это очень серьезное подразделение, глубоко забетонированное, в засаде для каких–то особых государственных целей. Нам не подкопаться под их забор.

— А теперь?

— Ну никаких буквально ниточек. И тогда я решил посмотреть иначе.

— И как?

— Загадки нет и не было у ней. Бардак и раздрай в этой лиге — не маскировка, а форма существования. В этом и сила их, и слабость. Значит, действуют разрозненно, без координации. но если нет штаба, то его нельзя накрыть одним ударом или подчинить одному куратору.

Майор несколько секунд молчал, вращая карандаш против часовой стрелки на своем органайзере.

— Если я правильно понял, мы, даже если очень захотим, не сможем блокировать деятельность лиги, хоть бы и напрямую вышли на ФСБ?

Помощник развел руками:

— Боюсь, что так.

— Тогда и я боюсь.

— Но он же влюблен, и, кажется, тяжело. Ему сейчас не до мести за брата. Кроме того, стиль отношений, который он применил при контакте с исламистами, его скомпрометировал в их глазах. Такой помоечный стиль даже этих бритых ребят коробит. Вряд ли они снова пойдут с ним на контакт.

Елагин оставил в покое карандаш и ткнул пальцем в сторону Патолина.

— Влюблен, говоришь! Будет тебе тогда одно задание. Очень срочное. Василь Петрович Стефаник, Ужгородская область и так далее. Все здесь на этом листке, я проверил документы как комендант «Сосновки».

— И что?

— Надо узнать, чей он родственник. Кто его отец, дядьки, тетки, сестры. Особенно сестры!

Дверь кабинета распахнулась, и вошел Дир Сергеевич — в белой тройке, с пошлейшей гвоздикой в петлице и свернутой в трубку рукописью в руке.

Патолин тут же поднялся, засовывая листок с новым заданием в карман.

— Иди–иди, — барственно махнул ему рукописью вслед «наследник».

Майор показал Патолину указательным пальцем на циферблат своих часов: спеши!

— Что опять за гонка?

— А вы не знаете, Дир Сергеевич? Ищем вашего брата.

— Ладно, не дерзи.

— Виноват.

— Слушай, Саша, не дурачься. Я многим тебе обязан, но не надо переходить границы. Читал «Красное и черное»?

— Смотрел.

— А–а, не то. В книжке лучше, там маркиз де ля Моль дарит своему секретарю Жюльену Сорелю два фрака, красный и черный. И говорит: если придешь ко мне в черном фраке, ты мой секретарь, если в красном — ты для меня сын моего друга кардинала де Рец. Будь Жюльен пошляком, он стал бы таскать красное чуть ли не через день.

Майор серьезно кивнул:

— Я понял, немедленно переодеваюсь в черное.

Дир Сергеевич заливисто расхохотался. Настроение у него было, судя по всему, чудесное.

— У меня к тебе два дела, Саша. Даже три. Третье — я решил поприсутствовать на сегодняшнем заседании совета директоров. Желаю поглядеть в эти рожи. Есть, скажи, хоть какие–то зацепки? Ты тут верно подметил в начале разговора, ищем ведь Аскольдика. И меня мучит совесть, что плохо ищем.

— При условии, Дир Сергеевич, что вы не станете требовать от меня оперативных деталей…

«Наследник» захлопал в ладоши:

— Значит, есть, значит, есть! — Рукопись ему мешала, и он бросил ее на стол и указал на нее пальцем. — А это мое первое дело.

— Слушаю.

— Ты вчера познакомился с Коськой, с Кривоплясовым.

— Что–то такое припоминаю.

— Археолог, бессребреник.

— Да.

— Так вот, он явился ко мне сегодня в журнал к десяти утра — и уже со статьей. И хорошо бы только со статьей. Статья хорошая, как раз в духе «Формозы». Про Парфенон. Оказывается, этот всемирный пример архитектурной гармонии и прямолинейного геометризма есть сплошное надувательство.

Майор сделал большие глаза.

— Да–да, все колонны чуть–чуть наклонены внутрь, ведь если бы их поставили строго вертикально, то казалось бы, что храм разваливается в стороны. То же и с фризами: они все искривлены, чтобы выглядели идеально прямыми.

— Это поразительно!

— Да не ври, ничего тебе не поразительно. Статья, в общем. Печатать можно и надо. Марина кривит физию, но не воротит. Но это ведь не все.

— Есть еще и вторая статья? — попытался проявить сообразительность майор.

— Да нет, — вздохнул и закручинился Дир Сергеевич. — Коська хочет устроиться в штат. Жрать, говорит, нечего. Издательство его закрылось, всех выгнали на улицу. Жена ушла. Просто так он денег не берет. Хочет устроиться в штат «Формозы».

— И что?

— Как «что»? — возмутился главный редактор. — там всего лишь одно место для интеллектуального террориста. Боливар не выдержит. Он ведь, собака, большой спец на всякие прикольные хитрости. Знаешь, что он придумал однажды в молодые годы?

— Сдал клад государству.

— Помнишь? Молодец. Но это не все. Он написал дневник редактора «Правды», но не настоящей, а поддельной. Понимаешь?

— Нет.

— В тридцатые годы издавали специально номер «Правды» для Горького, откуда изымали все сообщения о казнях и заменяли невинными материалами. Чтобы буревестник не дергался. Так вот Коська изготовил якобы его дневник. Лихо! И даже тиснул в каком–то заштатном журнальчике в самом начале девяностых.

— А что, и правда была такая «Правда»?

— Да какое это имеет значение. Зацени, как придумано! Всех Коська потряс. И запил от гордости. Так вот, на фиг он мне сдался прямо под боком? Я знаю, девки сразу станут его опекать, пирожки из дома носить. Станет ночевать на работе, и кто–нибудь от него забеременеет. Мне придется или поддерживать дисциплину, что противно, или смотреть на все это сквозь пальцы, что еще противнее.

Майор развел слегка руками:

— Ну так скажите, что места нет.

Дир Сергеевич замер с выпученными глазами и выставленной вперед бороденкой:

— Коське?!

— Ну да.

— Ну ты даешь! Не могу я так поступить. Я, может, в глубине души и кровожадный монстр, но не жлоб. Выгнать друга, когда он просит о помощи… ну ты сказал!

— Я хотел помочь.

— Главное — желание, Саша. Подумай, куда его пристроить, а? Подумай. Статью его я пока возьму. В Грецию у нас многие ездят. А что такое Афины? Ялта с Акрополем. Пусть берут с собой линейки и измеряют. Камни с горки этой уносить нельзя, а измерения–то можно. Кто правильней определит наклон колонн — тому приз, например микроволновка, а?

Дир Сергеевич потребовал себе чаю и стал его пить — с наслаждением, с чувством исполненного долга и хорошо проделанной работы.

— А второе дело? — спросил дотошный Елагин.

— А?

— Было еще одно дело.

— Да, ерунда. Мне звонила Светлана.

— Да? — майор почему–то напрягся — чутье.

— А, ерунда. Чего от нее ждать, от обиженной? Она никак не может поверить, что я выполз из–под ее суверенитета. Говорит, что я ничтожество. К этому я привык. Говорит, что Наташу мне просто подложили.

— Что–что?

Дир Сергеевич поднял глаза над чашкой и с многосмысленной улыбочкой поглядел на майора.

— Что слышал. Света говорит, что не знает, кто это сделал, а я–то знаю! — «Наследник» прыснул в чашку и забрызгал пластик стола. — Она не знает, а я–то все понял!

— Да? — деревянным голосом спросил майор.

— Да. Но я на тебя не сержусь, Саша. И знаешь, как я догадался, как дошел до этого вывода?

Майор ничего не сказал, лишь сглотнул сухим ртом.

— Чудо! Не слежка, не допрос, не прочая чушь. Я размышлял, исходя из самых общих соображений. Появление Наташи — это было чудо! И само появление, и то, как оно произошло, и как парализовало Светку — а это Хозяйка Медной горы, ты знаешь. Я не верю, что жизнь способна на такие пируэты. Только дураки могут в это верить. У каждого чуда есть сценарий. И должны быть подходящие актеры. — Дир Сергеевич еще глотнул чайку. — Ты правда не бойся, я оценил. Ты старался для меня, и ты вверг меня в счастье. Может, у тебя были и какие–то свои цели, черт тебя знает. захочешь — расскажешь. Только не надо про любовь к любимому руководителю. Захочешь врать, придумай что–нибудь изысканное. Пусть будет интересно.

Майор кашлянул.

Дир Сергеевич скорчил рожу.

— Да не обязательно прямо сейчас! Прямо сейчас я переживаю состояние восторженной влюбленности. Аж трясет. Но кое–что до сих пор не могу понять. Знаешь, что самая большая загадка?

— Нет.

— Отку–уда тебе! Самая большая загадка — поведение Наташи. Она ведь сфинкс, хохляцкий сфинкс. Я понимаю, ты ее, как говорят, «попередал», предупредил, настроил, но не мог же ты сделать из нее киборга. Ведь это ужас, ад, яма — я имею в виду наш со Светой семейный скандал. Войти туда и остаться невозмутимой — какие для этого надо иметь человеческие свойства! Я не понимаю ее и, значит, восхищаюсь все сильнее. Боготворить готов. Наташа — мой тотем. И страшно, конечно, немного. Чувствую, что умна, но моим шуткам не смеется, а когда мужчина не чувствует себя остроумным, он все равно что голый. В ее уме есть что–то от рептилии, божественно привлекательной рептилии. Нет, это плохое слово, оскорбительное. Она, понимаешь ли, Галатея, но оживленная всего на девяносто пять процентов. В ней осталось немного непобедимой каменной косности. Чуточку. И это перевешивает все. — Дир Сергеевич хлебнул из пустой чашки, поморщился на нее и поставил среди капель на столе. — Думаешь, я дурак? Не понимаю, как это все выглядит со стороны? Я чувствую, что у нее помимо чувств есть и расчет какой–то. Плевать! Важна динамика. А она положительная. Захотела домком своим обзавестись. Гнездо вьет. А там птенец, и конец? Ее планы, как всё девичье, коротки. Я — глубже, я ее перелеплю, заново замешу и по–своему зажарю. А товарищ декан старается зря. Еще угрожает, будто бы у нее есть для меня стилет. Врет. Бессильная злоба. Так, вели принести мне еще чаю. И теперь я жду твоей рассказки. Для полноты картины.

Майор уже овладел собой. Дождался, когда перед шефом появится новая чашка горячего напитка. И начал с вопроса:

— Это Наташа вам все рассказала или отец ее?

— Нет. Ты их хорошо выдрессировал. Особенно папашу. Да и он не дурак в ущерб себе болтать.

— Н–да.

— Наташка тоже призналась только после того, как я сам нарисовал ей весь рисунок. Неохотно. Ты для нее авторитет.

— Н–да.

— Колись–колись, Саша.

— Чего уж, в самом деле, играть в кошки–мышки.

— Правду, правду, одну только правду!

— Разумеется. Мне не совсем понравился ваш замысел с нападением на украинский контингент в Ираке. Ни в чем не повинные парни, химзащита, у них ведь матери, дети, может быть, а мы им пулю из–за пальмы. Кроме того, я и о себе думал: столько хлопот, столько возможностей для прокола, громоздко, шумно, многолюдно. Такие дела срываются, и организаторы идут по статье.

Дир Сергеевич начал корчить рожи, снова набрызгал кипятком, даже себе на колени.

— А–ай, да понял, понял я все. Подстроил все так, чтобы я идею на бабу променял, да?

Майор промолчал.

— За результат выражаю благодарность. Но замысел твой — не только естественная опасливость, а еще узколобое, гуманитарное дерьмо. Нет ни в чем не повинных! Все зависит от способа установления вины. И виды искупительных мероприятий зависят от стиля времени, если ты способен это понять. Ты правильно сделал, что не упомянул Аскольда как причину. Дело принципиальнее. В данный момент я неспособен достаточно сильно злиться на Украину, но не перестаю обижаться за свою державу. И знаешь, Саша, кое–что придумал. Ведь не одна Малороссия предала великий государственный замысел. Есть ведь и взбунтовавшийся пляж.

По выражению майорского лица было видно, что последнего выражения он не понял.

— Берег Прибалтийского моря, эсты, латы и прочий человеческий песок. Понимая, что их скоро приберут обратно — не может же быть, в самом деле, по–другому, — вот они и пируют мстительно на своей мелкой свободе. Недавно провели в Эстонии игру, слыхал? Из времен сорок первого года. Группа гитлеровских диверсантов «Ф» высаживается на побережье, где–то под Пярну, и разрушительным парадом проходит в глубь побережья, вырезая сталинские соколиные гнезда. В конце концов их все–таки загоняют в засаду и там кончают из пулеметов. Нынешние патриотические эсты, недоросли–фашизоиды, решили превратить это в ландшафтную игру. Высаживаются с моря на дюны в соответствующей экипировке, идут рейдом, куражатся, демонстрируя боевые стати. Игра заканчивается в той самой точке советской засады. Так вот что я придумал. Принять условия игры, но во всей тогда уж полноте. Тайно устроить засаду в заведомом месте и лупануть из огнестрельного оружия времен отечественной войны по резвящимся историческим хамам. Найти на территории Эстонии десяток ППШ в рабочем состоянии и пару дегтяревых — раз плюнуть. Наши нанятые парни въезжают как простые туристы, чего проще! Вот это будет хеппенинг, а? Красиво, согласен?

Майор вроде бы как кивнул.

Дир Сергеевич задумчиво зевнул:

— Только ждать долго, аж до следующего лета. — Зевнув еще раз, «наследник» вернулся к предыдущей теме: — Знаешь что, Саша? Раз уж все разъяснилось, все кавычки мы открыли, ты доведи дело до конца, ладно?

— Хотелось бы…

— Поконкретнее? Понимаю. Сними с уст Наташи заклятие, а? Разреши ей болтать и хохотать. Роль теплокровной мумии она сыграла хорошо, и достаточно. Я впечатлен, запал, пропал! Хватит! Позволь ей не скрывать своих шумовых эффектов. Молчаливая хохлушка — это ведь лишь половина удовольствия. Пусть треплется, судачит, гыкает и гакает. Договорились?

Елагин кивнул. Несмотря на казалось бы безболезненно разрешившуюся ситуацию, он не испытывал облегчения. Что–то подсказывало, что настоящей расплаты еще не произошло.

Дир Сергеевич встал, сделал ручкой сидящему и резко направился к выходу. Исчез за дверью. Но тут же вернулся, толкая перед собой Кривоплясова. Коська смущенно и похмельно улыбался.

— Пристрой его, пристрой, Александр Иваныч! Заранее благода–а–арен! — удаляясь, прокричал «наследник», как Шерлок Холмс, падающий в бездну Рейхенбахского водопада.

Майор непонимающе глядел на подброшенного ему археолога. Тот замер в ожидании своей участи. Из–за его спины появился Патолин. Удивленно покосившись на стоящего, он, быстро шагая на своих циркулях, подлетел к столу и сел, наклонившись к майору. Зашептал:

— Стефан Тарасович Конопелько, родной брат Ивана Тарасовича Конопелько. У Стефана Тарасовича есть сын Василий. То есть двоюродный брат Натальи. Иван Тарасович живет в Полтавской области, Стефан Тарасович — в Ужгородской. Сходится. Брат.

— Спасибо, — тихо произнес майор. — Очень оперативно.

— Да, собственно, — небрежно усмехнулся Патолин, — я напрямую позвонил в Диканьку отцу Натальи. Информация от него.

— Да? — в лице майора проступило отвращение.

— Что–то не так?

— Все равно спасибо.

Археолог Кривоплясов громко, сочно чихнул. То ли хотел привлечь к себе внимание, то ли просто был простужен.

— Да, — сказал майор, — помню: желаете поработать.

Кривоплясов кивнул утвердительно, при этом чихая.

— Есть должность на свежем воздухе.

Майор порылся в ящике стола и достал визитку «академика» Кляева.

— Свяжитесь с этим человеком, скажете, что от меня. И будьте здоровы!

Когда мятый гость вышел, Патолин поинтересовался:

— Засланный казачок?

— А черт его знает. На всякий случай я его в Гондвану, к Нестору. Назвался археологом — полезай в землю. — Майор сжал правую кисть в кулак, так что привычный карандаш хрустнул.

— У меня не все, — сообщил Патолин.

Шеф искоса поглядел на него, и во взгляде его мелькнула легкая затравленность.

— Рыбак.

— Ну как же! Как же мы могли позабыть о такой важной фигуре. Что, принял ислам?

Патолин улыбнулся вымученной шутке шефа:

— Похоже, они как–то связаны. Рыбак и Бурда.

Майор попытался совместить части карандаша в месте разлома.

— Тут важно — как именно. Кто–то кого–то контролирует или работают в связке?

— Выясняем.

В кабинет заглянул Антон:

— Александр Иванович, совет директоров.

— Ах да!.. Дир Сергеевич уже там?

— Он ушел.

— Как ушел?!

8

Пешком, в расстегнутом плаще, с развевающимся шарфом. Махнул рукой на шофера, распахнувшего ему дверь кожаного салона, пересек проезжую часть улицы, не обращая внимания на удивленные гудки оказавшихся там автомобилей. Лицо его было страшно, бородка ездила вправо–влево вслед за яростно двигаемой челюстью. В глазах творилось что–то непонятное — извергали молнии разного типа. Дир Сергеевич ворвался в тихий, мокрый, абсолютно пустынный сквер и двинулся вокруг центральной клумбы, гоня перед собой замученного осеннего голубя.

Странно, но первым отчетливо осознаваемым чувством была гордость. Нет, все–таки он не хилый интеллигентишка, мелкий журнальный вредитель! Всего две минуты назад он взял буквально на раз бывалого, стреляного майора, начальника службы безопасности. Расколол. Заставил сознаться, так что тот даже не понял, в какой момент расшифрован. Да, эта белотелая змея Светлана наговорила ему кучу ядовитостей во время последнего разговора, да подло намекнула, что диканьковский подарок не просто так попал в его квартиру. Но это выглядело всего лишь как вскрик бабьего отчаяния. Так он к нему и отнесся. Не придал значения. Хотя и отметил про себя. И решил, как человек, заботящийся о своем здоровье, сдать жидкость своего подозрения на анализ, чтобы окончательно, научно удостовериться, что трястись ему нечего.

И вдруг — нате!

Дир Сергеевич сделал два полных круга, а голубь так и не додумался свернуть куда–нибудь в сторону и все отчаянно ковылял, иногда по щиколотку в талой воде.

Что теперь делать?!

Не надо пороть горячку! Хотя очень хочется кого–нибудь выпороть! Предприимчивый майор ответит за свою инициативу. Процесс не закончен, и окончательные приговоры выноситься пока не будут. Дир Сергеевич не врал майору, благодаря его за сделанное, за доставку красотки к нему в лапы. Только благодарность может оказаться временной. Если вдруг что…

Что?

Черт его знает!

Надо поговорить. С Наташей. Сделать то, что уже объявлено сделанным. Очень–очень интересным может получиться разговор.

Дир Сергеевич был, естественно, ошеломлен своим открытием, но одновременно и страшно заинтригован. Ценность переживаемого им события не уменьшилась, краски и не думали блекнуть, кровь нагревалась в жилах. Наташа как бы сдвигалась с пьедестала загадочности и морального непонятного превосходства немного в тень, но там становилась намного интереснее, телеснее, дороже. Происходило окончательное превращение идеальной статуи в сдобную девку. О, какое это счастье — иметь червоточину в предмете своего обожания! Оказывается, он не одинок со своей стариковской влюбленностью. Наша кристальная дева тоже хороша: в торги вступает и цену берет.

Дир Сергеевич захохотал настолько бешено, насколько это было возможно при его субтильности и хроническом бронхите. Но этого хватило, чтобы добить несчастную птицу. Голубь свернул к бордюру и рухнул, закатив глаза.

Надо поговорить!

Дир Сергеевич запахнул плащ и решительно пошел к машине. Сам себе удивляясь. Поступок Наташи не воспринимался им как предательство. Вообще, предательство — это поступок по итогам каких–то отношений. Тут другое. Это скорее военно–женская хитрость. Какой–никакой, но все же честный выбор. Да, это расчет. Отсюда и монументальное поведение, немигающий взгляд, угнетающе–ровное свечение души. Ничего, он стерпит, а она слюбит. Гордость?! Да при чем здесь это?! По сути–то она и не солгала. Просто подошла молча и села рядом. Товарищ майор только организовал доставку на дом. Сейчас мы поедем и обо всем договоримся. Все точки поставим, никаких запятых.

Дир Сергеевич испытал приступ радости, как будто внутри забил освежающий фонтан. Не важно, как и с чего все начинается, мы потом еще будем смеяться, рассказывая нашим новым детям, как начиналась их дорога к свету.

9

Майор сидел справа от председателя собрания. Делал пометки в блокноте. Переползал тяжелым взглядом с одного директора на другого, не меняя выражения лица. С некоторых пор ему стало казаться, будто он кое–что понимает в происходящем. Он бы очень удивился, если бы ему рассказали, что некоторые из руководителей фирмы держались такой же точки зрения, то есть считали, что начальник службы безопасности действительно держит руку на пульсе.

Информация о загадочной пропаже главы фирмы «Стройинжиниринг» Аскольда Мозгалева до сих пор не попала в желтую прессу. С одной стороны, конечно, он не Абрамович и не жил под постоянным светом софитов, но сюжет сам по себе был весьма лаком для пираний пера и пиара. Новая тема. Межгосударственный рэкет. Можно бы разразиться весьма художественным визгом. Ничего такого нет. Значит, нет внутри фирмы прямых предателей, никто не то что из высших, а даже из рядовых сотрудников не пошел на торговлю конфиденциальной сплетней. С одной стороны, можно бы радоваться. Фирма сохраняет единство рядов и общность интересов даже в ситуации сильного враждебного прессинга. С другой стороны, Елагин все время помнил об этом, такая тишь да гладь могла быть признаком того, что идет глубинная разрушительная работа, без отвлечения на копеечные диверсии. Крысы не бегут с корабля, но это еще ничего не значит.

— Вы хотите что–нибудь сказать–добавить? — спросил у начальника службы безопасности председательствующий Конрад Клаун, пухлый прибалт с белыми ресницами и ласковой детской улыбкой. Его участок работы всегда предъявлял лучшие показатели, а сам руководитель всегда возил на антенне своего авто георгиевскую ленточку. Патриот в квадрате — и фирмы, и страны проживания.

— Я хочу объявить–объяснить, — начал в тон ему майор, — что дело сдвинулось с мертвой точки. У нас появилась зацепка, ниточка, и мы уже начали за нее тянуть. Разумеется, оперативными данными я делиться не вправе. Не от недоверия к вам, господа.

— Мы понимаем, — еще ласковее, чем обычно, улыбнулся Клаун. — мы потерпим.

В кармане у майора зазвонил телефон, номер которого был известен очень небольшому кругу лиц.

— Прошу меня извинить, — майор вытащил аппарат и вышел из кабинета.

— Что случилось, Иван Тарасович? Я вообще–то занят.

— Тут мне ваш хлопец звонил.

— Да, это Патолин, и что?

— Цикавился насчет племенника моего.

— Василия?

— Да, Василя.

— Ну?

Иван Тарасович тяжело вздохнул.

— Говорите, Иван Тарасович, я правда занят. Совет директоров.

— Добре, я потом… — Наташин папаша опять вздохнул.

— Да что там у вас?! Ладно, я сейчас здесь закончу и вам перезвоню.

— Добре.

— Не отходите от телефона.

— Со мной, у кишени.

— Слушайте, что–то не так? Этот Василь — что, не Василь?

— Да не, Василь.

— Тогда он — что, не брат Наташе?

Иван Тарасович еще раз вздохнул:

— Не, брат.

— Правда?

— Правда.

— Если вы меня обманываете…

— Не, не.

— Тогда что? Может, вы пьяны, Иван Тарасович, а? Я только сейчас подумал.

— Не, я трошки… бимберу стакан… для сердца.

— Ну понятно, — заскрипел зубами майор, — перезвоню, ждите.

Майор вернулся в кабинет, сел на свое место, и у него сразу стало крепнуть чувство, что он поступает неправильно. Старик звонил не с вымогательскими целями, как подумалось в первый момент. Выпил, надо понимать, для храбрости. Но выскакивать с заседания второй раз за пять минут — несолидно.

10

Когда Дир Сергеевич вошел в свое временное жилище, встретила его не любимая, а можно сказать, ненавистная Нина Ивановна. Приняла плащ, спросила, не нужно ли чего. Почему–то она была особенно отвратительна своей предупредительностью в этот момент. Хозяину было лень разбираться в причинах этого совсем нового чувства. И пользоваться ее помощью было невозможно. А, вот в чем причина неприязни: ему хотелось во весь голос заорать: «Наташка! Где ты!» — или что–нибудь в этом роде, а присутствие этой накрахмаленной курицы стесняло. Придется искать молча. Сначала, конечно, в спальню.

Нет красавицы. В спальню номер два, там она любит поваляться с журналами. Нету. В душе пусто. И в бильярдной.

Дир Сергеевич бродил по дому, и все время на периферии сознания мелькал отвратительный белый фартук Нины Ивановны. Получалось, что Наташи нет нигде, а эта дура везде. Уже наступил тот момент, когда нельзя просто спросить: а где Наташа?

Может, вышла на территорию? А что делать поздним ноябрем на этой облетевшей территории? По магазинам? Вполне возможно, хотя собирались отправиться сегодня вместе. После совета директоров. Го–осподи, «наследник» шлепнул себя ладонью по лбу. Забыл! Неудобно! Да и черт с ним, почему это с ним должно быть всем удобно!

Однако надо как–то объяснить отсутствие возлюбленной, и именно в тот момент, когда страстно требуется ее присутствие. Не то чтобы он испугался… Дир Сергеевич вернулся в спальню и открыл стенной шкаф. Все платья на месте. Чемоданы тоже. На туалетном столике пять развинченных тюбиков, то ли помады, то ли краски. Нет, совсем не похоже на то, что она сбежала. Дир Сергеевич захихикал, он помнил, что при появлении опасности надо попытаться эту опасность высмеять. Или трусящего себя, по крайней мере.

Скорее всего, по магазинам. Просто не дождалась. Вот тебе урок: не засиживайся на советах директоров. Хотя… Дир Сергеевич бросился вниз, стараясь передвигаться так, чтобы производить беззаботное впечатление. Теперь ему страстно хотелось увидеть Нину Ивановну. Но, сволочь, пропала и она. В местах ее обычного обитания — на кухне, в столовой — нет белого фартука! Почему вдруг стали исчезать все женщины из этого дома?!

Стукнула входная дверь, Дир Сергеевич, уже не скрывая своего нетерпения, выбежал Нине Ивановне навстречу, она возвращалась с кошелкой угля для камина. Он не успел задать никакого вопроса. Она сказала, снимая дождевик:

— Наташа уехала посмотреть, как идет ремонт. Пока вы заняты на совете.

От нахлынувшего облегчения у «наследника» закружилась голова. Он хотел сразу уйти, но побоялся, что походка выдаст его внезапную слабость.

— Я раньше приехал.

Нина Ивановна едва заметно пожала плечами: ну, приехал и приехал, ваше дело. И не надо меня путать в вашу жизнь, господин работодатель. Эту оплеуху пришлось снести. Да и не до ее гордых горничных чувств ему было в этот момент. Он испугался, до какой, оказывается, степени стал зависеть от поведения этой молчаливой девчонки. Ничего–ничего, майор обещал, что она разговорится.

Часа через два максимум она вернется. И тогда мы досконально объяснимся.

Он налил себе стакан сока, жадно выпил, налил второй, выпил и второй, так и не разобрав, какой это сок. Поднялся в спальню и лег в одежде поверх покрывала. Закрыл глаза. Несколько раз повернул голову из стороны в сторону, перекатывая ее по подушке, стараясь поймать запах теплого воска, который вечно исходил от волос Наташи. Учуял. И запах этот подействовал как мгновенный транквилизатор. Тело и то, что он считал своей душой, блаженно расслабились. Как все–таки все хорошо устроено в этом мире, есть перипетии, бури и козни, но главного, самого важного, если на нем сосредоточиться всем своим существом, у человека не отнять. Через два часа Наташа вернется, и он скажет ей то, что она, молчаливая, наверняка хочет услышать: «Давай поженимся!» И пусть она будет думать, что сработал ее план. Смешная девчонка! План ее, а выигрыш мой! Всего два часа.

Дир Сергеевич разлепил веки правого глаза и поглядел на циферблат часов, висевших напротив на стене. Длинная секундная стрелка, дергаясь, перепрыгивала от деления к делению, как будто последняя живая нога от уничтоженного громадного паука. Образ вычурный, но он не оставлял сознания «наследника». Стрелка едва перемещалась, и казалось, будто каждое ее движение может оказаться последним. Секунд восемь или одиннадцать Дир Сергеевич терпел эти судороги времени. А потом взорвался страшной мыслью — два часа!!! Это же целая рота циферблатов, как можно вытерпеть, пока паучья нога ощупает каждый из них!

Дир Сергеевич сел в кровати. Надо хотя бы позвонить!

Мобильный телефон, как всегда в пиковых случаях, сначала долго прятался в складках реальности, а потом отказал в помощи. Абонент, разумеется, был недоступен. ну что ж, у цивилизации есть и другие средства — не только телефоны, но и автомобили. Через неполную паучью минуту Дир Сергеевич уже мчался в Братеево, непрерывно тыча пальцем в клавиатуру глухонемого прибора связи.

Водитель, видимо чувствуя состояние шефа, рулил рискованно и лихо, обгонял все, что попадалось по дороге, равнодушно сносил немые проклятия, что летели вслед от униженных его экстремальным вождением простых, ни в кого не влюбленных автомобилистов.

Когда они вкатили в пространство вертикально стремящегося микрорайона, Дир Сергеевич ахнул:

— Я забыл номер дома!

— Здесь, — сказал водитель, тормозя возле ничем не выделяющегося подъезда. И добавил вслед рванувшемуся наружу хозяину: — Десятый этаж.

Лифт составлял вместе с телефоном ось бытового зла. Не работал. Дыхание главного редактора и без того клокотало в груди, а при направленном вертикально вверх спринте ему не суждено было успокоиться. Взбираясь на гулкую голгофу, дыша волнующими запахами незавершенной стройки, Дир Сергеевич уговаривал себя успокоиться. Сейчас его больше всего волновала мысль не о бешено колотящемся сердце, а о том, что Наташа уже уехала домой. Так и не включив телефона. И судьбоносный сладостный скандал тем самым отложится еще на несколько часов.

После седьмого этажа Дир Сергеевич все же сумел овладеть своими чувствами настолько, что они начали подчиняться требованиям здравого смысла. Он снизил скорость бега — не надо, чтобы Наташа увидела его таким запыхавшимся и возбужденным. Лучше приблизиться к ней со спокойной улыбочкой и всепонимающим сиянием в умных глазах. Не атака с упреками наперевес, а приглашение к задушевному разговору, а потом приласкать всепрощающей ладонью по теплой восковой голове, вздрагивающей от благодарных рыданий.

Дом был еще не заселен, и поэтому никто не встретился Диру Сергеевичу на лестничной дороге.

Вот он, десятый этаж.

Надо постоять, надо постоять минут несколько, насильственно успокаивая дыхание. Не хватало только сейчас какой–нибудь стенокардической каверзы. Дышать надо тише, а то небось все слышно в гулких пустых квартирах. Кстати, этаж десятый, а квартира? Их на лестничной клетке три.

Дир Сергеевич повернулся вокруг своей оси. У всех дверей одинаково необжитой вид. Тише, дыхание, тише! За какой–то из них вьет гнездо себе Наташа. Чу! Звук! Звуки! Из–за той, несомненно, железной двери. Подслушивать нехорошо, но необходимо. Приставным, боковым шагом — так проявлялось не полностью подавленное смущение — Дир Сергеевич приблизил свое ухо к стальной створке, работавшей в силу каких–то своих физических свойств великолепной мембраной. Слышно было все очень отчетливо, и чей там слышался голос, сомнений не вызывало.

11

— Скорее, Вася, скорее! — повторял майор каждые две–три минуты. — Может, еще успеем.

Водитель его машины работал еще агрессивнее, чем тот, что вез в то же самое Братеево Дира Сергеевича.

Отвалившись в угол салона, майор устало поглядел на Патолина. Тот сидел в профиль к шефу и молчал. Он только что во второй раз пересказал шефу свой разговор с господином Конопелько, который он провел по приказу майора, занятого на заседании совета. Майор не переставал хрипеть от ярости.

— Старый черт, ну никак не понимаю, почему он сразу меня не предупредил!

— Понятная деревенская стыдливость, — сказал Патолин, не поворачивая головы.

— Вот почему он на это пошел, теперь–то все понятно, теперь–то все выстраивается в непротиворечивую конструкцию. Меньшим позором перебить больший!

— Что–то вроде того, — кивнул помощник. — Кроме того, меньший позор, что называется, не под носом, а на выезде. И есть шанс все завершить законным браком. Как отца, его понять можно. Кроме того, как он говорит, у него голова шла кругом. Ведь ситуация у них вспыхнула как порох. Пролетела искра — и ага. ну этого, как его, били оглоблей, сам Иван Тарасович ребро или два ему сломал. Еле ноги унес. Наташу накачали таблетками, она на какое–то время вроде как пришла в себя. Ну и когда вы приехали, она пребывала в состоянии что воля, что неволя — все равно! Хоть в омут, хоть в Москву!

— Отсюда и ее убийственное хладнокровие.

— Конечно.

Майор тяжело вздохнул. А потом еще тяжелее.

— Даже страшно представить, что будет с Диром.

Вздохнул даже Патолин, хотя было неясно, откуда в его плоской груди место для воздуха.

— Остается надеяться, что мы успеем раньше и как–то разрулим, Александр Иваныч.

— Пока едем — будем надеяться, а вот что делать, когда приедем и увидим, что надеяться не на что?

Помощник счел вопрос риторическим. Майор размышлял вслух.

— Самый худший вариант — меня сразу выгонят. Переживать в тишине он не умеет. Кинется извиняться перед мусульманами. Хорошо, если въедет в запой. Вся надежда на запой. У нас, кстати, есть с собой коньяк? Да есть, знаю. Если сразу же накачать его как следует и поддерживать в нужном состоянии, у нас, возможно, появится время раскрутить историю с Бурдой и Рыбаком. Уверен, они что–то там унюхали. Ведь это именно Бурду тогда кинули на три тысячи с адресом колонии.

— Я тогда еще не работал.

— Так вот я и восстанавливаю картину для совместного рассматривания. Какой–то непонятный человек в прокуратуре дал нашему Валерию Игоревичу направление: следственный изолятор на Полтавщине. Якобы там и сидит Аскольд. Это с самого начала выглядело как глупая шутка. Зачем человека тащить из Киева в Полтаву?! Но мы стояли на ушах, где уж нам было соображать трезво! Хотя именно в этом наша работа.

— Я знаю, Бурду обманули.

— Еще как, Игорь, еще как. Никакого изолятора — женская колония. Растворился.

— Надо было того парня прихватывать с собой, Александр Иванович.

— Это кто, Бурда бы прихватил?!

— Тут два объяснения, Александр Иванович. Или киевские чувствовали себя очень уверенно, даже позволили себе покуражиться. Решили задавить психологически — мол, не лезьте, ребята, слишком высокий забор.

— Или?

— Или не было никакого обманщика. Все роли сыграл сам Валерий Игоревич. И с выпученными глазами прибежал, и про три тысячи наврал, и про человека, взявшего деньги, наврал. И Сусаниным поработал — увел вашу бригаду из Киева под Полтаву.

Майор отвернул горлышко коньячной бутылки и сделал большой глоток.

— Да думал, думал я об этом. Действительно, на Бурде слишком много сходится такого, что не проверишь. А это само по себе подозрительно, почему обычный старший клерк оказался в самом центре событий.

— Ну так…

— Да не похож! Совсем, слишком! Не верю я, что человек может так перевоплощаться. Он восемь лет в фирме, и все время в виде затюканного Бурды. и вдруг расцветает целым Штирлицем!

— Но в любом случае я теперь концентрируюсь на нем.

— Да, Игорь, на нем. Вне зависимости от того, чем закончится сегодняшняя гонка. Бурда или сам все придумал, или, что вероятнее, приведет нас к тому, кто все придумал. Характерно, что Роман к нему прилип. Он падальщик, чует, откуда тянет гниленьким. И про шефа его, про Кечина, не забывай, он тот еще удав. А Кечин очень прочно связан с Катаняном.

Патолин уловлетворенно потер узкие сухие ладошки:

— Короче говоря — все на подозрении.

12

— Ой, мамо, мамо, рятуйте, мамо….

Дир Сергеевич толкнул дверь онемевшей рукой, и она охотно, по–товарищески бесшумно отворилась. Он медленно двигался в потоке этой звуковой магмы по темному коридору, приближаясь к извергающему жерлу. В каком–то смысле он уже все понял, но вместе с тем совершенно ничего не понимал. Слух желал переложить ответственность за неизбежные страшные выводы на другое чувственное ведомство, на зрение. Он двигался медленно и бесшумно, и медленнее и бесшумнее с каждым шагом. К дверному проему слева по курсу, именно из него, вместе с мучительно–бледным светом ноябрьского дня лилась столь страстная и столь отвратительная речь.

Из–за косяка Дир Сергеевич выдвинулся одним отчаянным движением, ему не хотелось выглядеть подглядывающим, он желал явиться как минимум надзирателем. Выглянул, и ничего не произошло. То есть «они» его сначала не заметили — всего лишь бледное лицо в пасмурном коридоре.

«Наследник», не произнося ни звука, отступил в темноту. Утонул в коридоре, вышел на лестничную клетку, стал спускаться по ступеням вниз, неритмично, с перебоями передвигая ноги. Миновал один пустынный этаж, другой, четвертый. И вдруг — открытая дверь. И в дверях курильщик в майке. Дир Сергеевич остановился напротив.

— Слушай, мужик, у тебя бритва есть?

Курильщик почесал живот через майку. Он был раза в три весомее худого путника, кроме того, у него с кухни слышался шум голосов веселой компании.

— Тебе какую, опасную?

— Самую опасную.

Мужик плюнул в руку, забычковал сигарету.

— Заходи.

— Где у тебя ванная?

— А тебе зачем бритва?

— Неужели не понятно?

Хозяин квартиры оценивающе оглядел несчастную фигуру:

— Бороду хочешь сбрить?

— Дога–адливый. Не то что я.

— Ну, иди, ванная там. И помазок в стакане, горячей воды только подлей.

— Спасибо тебе, друг! — искренне поблагодарил Дир Сергеевич.

13

— Подъезжаем, Александр Иванович!

Майор подумал, что Патолин стал называть его по имени–отчеству как–то слишком часто. Проникся уважением? Остается только надеяться, что это не повлияет на качество работы худосочного наемника в худшую сторону. Пока он этим качеством был удовлетворен.

— Лифт не работает.

— Значит, не надо никому оставаться внизу, — сказал майор и опять отхлебнул из бутылки.

Они начали подниматься, прислушиваясь и внимательно осматривая каждую лестничную клетку. Добрались до десятого этажа. Дверь в квартиру была открыта. Это сразу не понравилось Елагину. Почему, он ответить не смог бы.

Наташа и Василь сидели на кухне. Просто сидели на табуретках у заляпанного засохшим цементом стола. Не пили чай, не разговаривали. Сидели и смотрели в окно, на широком пространстве которого лопались капли дождя, превращаясь в извилистые полосы.

Майор остановился на пороге кухни. Василь искоса на него посмотрел, грязной пятерней убрал не слишком промытые вьющиеся волосы со лба, как бы настаивая на прыщавости своего лба. Наташа смирно смотрела себе на колени.

— Где он? — спросил майор.

— Он все бачыл.

— Когда он все бачыл?

— А вот… — махнул рукой Василь, и стало понятно: все случилось только что.

Патолин тут же набрал номер водителя.

— Вася, ты там не видел шефа? Он не выходил из подъезда?

Кудрявый парубок поморщился от этого дурацкого нагромождения Василиев.

— Нет, — отозвался Патолин, складывая плоский, как профсоюзные корочки, телефон. — Не выходил.

— А мне начхать! — вдруг заявил Василь, и было не совсем понятно, что он имеет в виду. Он не боится Дира Сергеевича, затаившегося где–то в пещере подъезда, ему плевать на осуждающий взгляд майора, которым тот его придавливает к табурету. Возможно, что–то третье.

Елагин развернулся и пошел вон из квартиры. Наташа заверещала что–то извиняющееся в четверть тона и попыталась вскочить вслед майору, но кузен цепкой рукой перехватил ее и вернул к дождливому окну.

— Н–да, — сказал Патолин, когда они с майором вышли на площадку, — что мы имеем в наличии? По правде, я не до конца верил в то, что рассказал мне Иван Тарасович. Слышал, конечно, что такое бывает…

Елагина теория случившейся катастрофы не интересовала.

— Подъезд еще не заселен. Начнем осматривать все незапертые квартиры подряд. Где–нибудь он валяется или вены вскрывает.

Заниматься этим не пришлось. Снизу донесся нестройный бытовой шум, то ли песня, то ли драка. Хлопнула дверь. Не сговариваясь, майор с помощником побежали вниз. Четырьмя этажами ниже они застали в дверях того же мужика в майке с сигаретой. Поинтересовались у него, не видел ли он тут человека в плаще и с бородой.

Курильщик отрицательно помотал головой. Нет, с бородой у него никого нет.

— А вы подумайте, пожалуйста.

Курильщика возмутило недоверие. Он явно находился в той стадии, когда хочется поконфликтовать. Из–за его спины шел множественный шум.

— Разрешите, мы войдем и посмотрим, вы могли не заметить.

— Я не заметил, кто со мной пьет, да ты… — докончить ему не удалось. Он увидел дуло пистолета, направленное точно ему в переносицу.

Патолин достал оружие мгновенно и бесшумно. Майор был ему благодарен за это решение. Не было никаких сил врукопашную одолевать стихию пьяного бреда.

— Иди и смотри, — неожиданно спокойно заявил курильщик и затянулся сигаретой.

Майор вошел внутрь. Патолин остался на лестнице с хозяином.

— Он у меня попросил бритву и ванну, — сообщил курильщик. Дуло продолжало смотреть ему в лоб.

Майор прошел на кухню, — квартира была копией той, на десятом этаже. — За накрытым столом сидело еще человек шесть разнокалиберных мужиков в майках. Некоторые из них курили. Видимо, не были такими гигиенистами, как тот у входа. Увидев гостя, они хором заорали что–то приветственное, каждый заманивающе махал одной рукой, потому что во второй был стакан. Дира Сергеевича видно не было.

— Александр Иваныч, посмотрите в ванной! — крикнул издалека Патолин.

Делать этого не пришлось. Из–за холодильника медленно, как луна из–за облака выплыла физиономия «наследника» — совершенно голая, совершенно пьяная. Он там тихо скрывался в закутке. Узнать его было непросто. Он и правда сбрил свою бородку лопаткой, и его удивительно острый и жалкий подбородок подрагивал от сильного и горького чувства.

— Са–аша, — пропел он не своим голосом, — ты нашел меня!

Украина

1

Бурда и Рыбак шли по тропинке Голосеевского леса. У заместителя майора Елагина лицо было сосредоточенное, у помощника директора Кечина — удрученное. Минуту назад он узнал, что Роман Миронович, прибывший ему на подмогу из Москвы и обещавший взять на себя весь риск операции, вынужден немедленно мчаться обратно — ввиду истерического приказа, поступившего от «наследника».

— Что там у них произошло? — в очередной раз задал расстроенным голосом недоуменный вопрос Бурда. Он уже был не рад, что ввязался в эту историю. Если от тебя не ждут инициативы, то и не проявляй ее. Те, кто не ждет, знают лучше. Первый раз финансовый «ботаник» Валерий Игоревич Бурда сделал инициативную глупость, когда разговорился в вестибюле министерства внутренних дел Украины с очень дружелюбным усатым полковником. Второй неправильный шаг — вручение трех тысяч долларов этому полковнику в обмен за нашептанную информацию о полтавской колонии. Уже этих двух попыток проявить себя было достаточно, чтобы понять: никаких других действий в том же роде совершать не надо. Пусть позор, пусть показывают пальцем, на этом все, остановись! Нет. Захотел реабилитироваться. Когда схлынули первые эмоции, очнулась память, а она у финансиста Бурды была фотографической, в том смысле, что он часто вспоминал впоследствии то, чего в самый момент наблюдения вроде как и не видел. Очнувшись как–то ночью, он, сидя в кровати, с отчетливостью увидел номер машины усатого полковника. Из министерского подъезда полковник ушел пешком. А Бурда помчался в гостиницу, где был штаб десантной бригады «Стройинжиниринга», то есть совсем в другом направлении. А спустя три минуты и совершенно случайно, переходя улицу, Бурда бросил на перекрестке взгляд, узнал в пассажире одной из «тойот» недавнего собеседника, скользнул взглядом по капоту и «сфотографировал» номер. Полковник рылся в дипломате, что стоял у него на коленях, и не видел, что его «сфотографировали».

Что бы сделал нормальный кабинетный клещ? Сообщил бы поутру кому–нибудь из силовиков фирмы: вот такая всплыла информация. Из недр памяти. Делайте с ней что хотите. Так нет, захотелось доказать, что и он, Валерий Игоревич, не калькулятор в штанах, а нечто большее. Решил, прости господи, действовать. Подгадал себе командировку в Киев. Пользуясь своими личными связями среди информированных киевлян, установил владельца машины. Но тут уж его желание действовать и иссякло. Ему только начали рассказывать об этом усатом полковнике, как тут же ему вспомнилась старинная поговорка: «Там, где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть». Римляне правы. Вернулся в расстроенных чувствах в Москву. С Елагиным говорить ему было боязно. Собственно, именно перед Елагиным ему и хотелось себя показать. Даже очень хотелось! Делиться с Кечиным он не видел смысла и не имел желания. После исчезновения Аскольда шеф финансового департамента сделался молчалив и мрачен. Кроме того, он не скрывал своего иронического отношения к тому, как проявил себя его работник на полтавских полях. Опозорил ведомство.

Но Бурда не мог носить в себе добытую информацию. Очень кстати попался ему навстречу в офисном коридоре Рыбак. Тоже временно отставленный от важных задач, тоже желающий что–то доказать. Эти двое легко поняли друг друга. Роман Миронович быстро сообразил: неловкие раскопки финансиста вполне могут вывести и к золотой жиле. И ничто не мешает ею заняться. Елагин откровенно держит его на скамейке запасных, «наследник» вообще ударил мордой об стол. Вот будет весело, если он предъявит им настоящего хозяина, Аскольда Сергеевича. Рыбак с Бурдой снова выехали в Киев и занялись частным сыском. И вот теперь по итогам их совместной киевской работы Валерий Игоревич жалобно поинтересовался:

— А может быть, как–нибудь без меня?

— Как же можно? Только ты бачил его в лицо.

Поселились в разных гостиницах, чему Бурда был даже рад — общество Романа Мироновича действовало ему на нервы, несмотря на союзность их намерений.

И вот они встретились, как шпионы, в киевском парке. Он был очень хорош, но чрезвычайно замусорен. Как будто в роскошной шевелюре расплодилась обильная перхоть. Бумажки, пакеты, бутылки, газеты, грязные одинокие кроссовки. Крадущиеся человеческие фигурки. Но чем выше поднимаешь взгляд, тем благословеннее. Разумные, устойчивые стволы, аккуратно облетевшие ветви и сияющие необъяснимым ноябрьским золотом днепровские небеса. Нигде нет такой природной красы.

— Роман Миронович, я не могу, вы поймите… Как я буду объяснять, что я тут делаю? За четыре дня я тут уже второй раз. И это Киев, вы понимаете — Киев, в свете всего случившегося!

— А ты что, докладывал куда едешь?

— Конечно.

— Зачем?!

— А как же! Я уверен, что сейчас все отслеживается. Елагин набрал новых людей, они повсюду суют свой нос, лучше уж открыто. Я придумал себе бухгалтерскую легенду, но очень, очень…

Роман Миронович подергал своим крупным, широким носом, который, несомненно, был у него чем–то вроде дополнительного органа мышления.

— Не надо преувеличивать, Валера. У нас все–таки не гестапо, чтобы каждый сек за каждым.

— Пусть, но давайте все же доведем дело до конца. Поговорите с этим полковником, или он не полковник, а только оделся тогда полковником. И потом уже поедете.

Рыбак отрицательно дернул щекой:

— Уже сегодня вечером я должен быть на докладе. Младший Мозгалев рвет и мечет.

— Да он все время рвет, мечет, а потом забывает.

Разумный нос не согласился с этим мнением. С точки зрения карьерных видов он был прав. Прежде чем выходить на след пропавшего хозяина, имело смысл выяснить мнение по этому поводу хозяина реального. Нужно ли ему это? Нужно ли ему это прямо сейчас? Братья–то они, конечно, братья…

— Тогда я тоже поеду. — Бурда даже чуть топнул каблуком.

— Нет. Я считаю, тебе лучше остаться.

И это мнение Рыбака имело под собой основание. Не надо совсем снимать руку с пульса, даже если это рука всего лишь Валерия Игоревича.

— Я прикрою, Валера. Приеду, осмотрюсь и прикрою.

— А я что? Что мне делать?!

— Так, вообще, поглядывай. Жди меня. Я там объясню, что ты занят. Прикрою.

На самом деле Роман Миронович ничего такого делать не собирался. На Бурду ему было плевать, и он считал, что финансист, пытаясь восстановить свое доброе имя, поступил как дурак. Но подтвердилась поговорка: «Дуракам везет». Только они не умеют воспользоваться везением.

— Думаю, я улажу все в Москве за день, за два. Ты пока просто наблюдай. Я оставлю тебе одного парня.

— Зачем?

— Будет за пивом бегать.

— Впрочем, конечно, пусть остается. Он будет жить в моем номере? Впрочем…

— Одно условие: никому ни слова. Это и в твоих, и в моих интересах. Любой третий все подомнет под себя.

Валерию Игоревичу было неприятно. Как–то так вышло, что человек, которого он привлек в партнеры, отнюдь, как ему казалось, не в главные, в исполнители, уже ставит ему условия и ведет себя как несомненный начальник. И самое противное, что нет никакой возможности выпрыгнуть из этой ситуации.

Москва

1

— Не плачь! — уже в пятый, наверно, раз сказал майор Наташе за последний час.

Плакала она тихо, практически беззвучно, только время от времени собирала то в правом, то в левом глазу мелкие слезинки грязным указательным пальцем. Состояние ее было майору непонятно. Неужели убивается из–за разрыва с нелюбимым, неприятным папиком Диром Сергеевичем? Вряд ли. Может, воет от привалившего простого бабьего счастья — воссоединилась с запретным возлюбленным? И на это похоже не слишком. Что–то третье, что–то темное. Совсем не хочется влезать.

Они ехали по направлению к городу в машине майора.

— Так шо мы будем робить? — заносчиво спросил Василь в самом начале путешествия. Руки у него были черные. Вид при этом гордый. Он презирал сложившиеся обстоятельства и смотрел вперед уверенно. У него к тому же были претензии к окружающим. Он сказал майору, что считает его виноватым, что заварилась такая отвратительная каша. Он явно затаил что–то и против возлюбленной, вырванной из лап мучительницы–судьбы, за то, что легла под подлую отцовскую волю, не сдюжила. Не оборонила любовь!

— Не знаю, шо мы будем робить.

Этот ответ не удовлетворил Василя. Он прямо заметил майору, поскольку тот виновник всего этого бардака, то ему и разруливать и совершать выплаты. Поразительно, до какой степени у этого парня не было никакой робости перед большими дядьками в ослепительных черных автомобилях и дорогущих костюмах, под которыми еще и пистолеты.

Но начальник службы безопасности был сейчас не в состоянии восхищаться этим проявлением независимости.

— Останови, — велел он своему Василю, шоферу.

«Мерседес» плавно и плотно припал к обочине.

— Выходите, — сказал майор.

— Что? — переспросил прыщавый Василь.

— Пошли вон! — майор распахнул дверь в мокрую траву на обочине.

— Не надо так, — прошептала Наташа.

— Пошли! — скомандовал брат.

2

Светлана Владимировна раскладывала пасьянс, когда услышала звук открывающейся двери. Она выронила карту, привстала, но тут же взяла себя в руки. Села обратно. Посмотрела на пеструю карточную шкуру, что занимала половину стола. Мельком отметила про себя, что выроненная карта легла туда, куда надо. Она ощутила укол неожиданной радости — все будет хорошо!

Дир Сергеевич медленно и задумчиво раздевался в прихожей. Прошел по коридору мимо открытой двери, пробурчал что–то похожее на «привет».

Пьян, удивилась Светлана Владимировна, а потом поняла, что зря удивляется. Все эти недавние события изменили человека. Подвыпивший хозяин вернулся в свою саклю. Хочет — напьется, хочет — бороду сбреет. Мужчина, бреясь, расстается со своим прошлым. Небось еще буянить начнет. Впрочем, этого госпожа декан не боялась.

Что делать? Во–первых, выяснить обстановку. Полез в душ? Очень кстати, успеем позвонить.

Елагин сразу взял трубку и унылым своим голосом рассказал о том, что случилось.

Господи, ехидно восхитилась Светлана Владимировна. Она ему изменяла, эта шалава. И с кем! С собственным двоюродным братом! Нет, Светлана Владимировна, конечно, желала изменщику какого–нибудь отвратительного выверта в его грязной интрижке. Но чтобы так быстро и так сочно!

Как себя вести? Хочешь управлять человеком, поступай всякий раз не так, как он ждет. Скандала, скорее всего, не будет. Чего ему скандалить здесь?

И примирения тоже не будет. Тем более что примирения ей и самой не жаждется. Пока. Пока не выяснено, на каких ему быть условиях.

Смывает грехи. Одного похода в душ для этого недостаточно.

Скорее всего, разговора вообще никакого не состоится. Сейчас добавит из горла коньяка и рухнет с руганью поперек постели. Так Дир Сергеевич вел себя в давние, романтические годы, когда ему еще позволялось победокурить.

Початая бутылка как раз стоит на кухне посреди стола. Мозгалевы не держали бара или винного погребка по понятным причинам. А эту бутылку госпожа декан купила для себя и подруги Алевтины, с которой они уже насплетничались.

Ладно, пусть напьется. Будет время раскинуть мозгами и собрать дополнительную информацию.

И тут раздался звонок в дверь.

Светлана Владимировна в нерешительности вышла в коридор.

Звонок повторился настойчивее.

Взъерошенная голова Дира Сергеевича высунулась из ванной.

— Открой, Света.

Супруга подчинилась, спросив все же, кто там. Это был Рыбак, она не очень хорошо знала, кто это, но, кажется, работает в фирме. Роман Миронович начал с массированных извинений. В такой поздний час, если бы не прямое указание Дира Сергеевича…

— Да ладно–ладно, проходите. Сюда, в кабинет. Может… выпить?

— Нет–нет, я исключительно по делу.

— Да–да, по делу! — выскочил хозяин, запахивая халат. — Ко мне по делу, по важнейшему делу.

В его тоне было столько неожиданного пренебрежения к супруге, будто она была лишь кошкой, напрашивающейся на внимание. Светлана Владимировна не выдержала. Она ждала со стороны мужа всего, чего угодно: раздражения, хамства, ядовитой иронии, насупленного игнорирования, но не вот этого.

— Ты чего бороду сбрил, дурик? — вырвалось у нее.

Уже канувший было за тяжелой дверью кабинета, муж выглянул половиной корпуса и, прищуренно вглядываясь в жену, процедил:

— Так я больше похож на ангела смерти.

И исчез.

Госпожа декан презрительно хмыкнула и пробормотала отредактированный вариант своего мнения о нем: дурак!

Но настроение ее упало. Ей сделалось дискомфортно в квартире, вроде как она не досконально защищена на своей родной жилплощади. Неужели эта позерская болтовня про ангела какой–то смерти так на нее подействовала? Приходилось признать, что в том числе и она. Светлана Владимировна сделала несколько кругов по квартире. Выпила рюмку коньяка на кухне — и словно плеснула алкоголя в костер крепнущих подозрений. Ей было необходимо немедленно с кем–то обговорить создавшуюся ситуацию. Подруги у нее были — все некрасивые доктора наук и почему–то все с мужьями, больными диабетом.

Не годятся.

Елагин!

Не слишком ли часто она к нему прибегает? Второй звонок за час! А, черт с ним, не до церемоний, потом, если понадобится, она его осадит, если вдруг посмеет намекнуть, что помнит об услугах, которые оказывал ей в момент кризиса.

— Почему вы решили, Светлана Владимировна, что он собирается кого–то убить?

Она изложила свои резоны, подозрения, наблюдения. Елагин помолчал. Кажется, он не собирался отмахиваться от ее звонка, как от глупой мухи.

— Рыбак у него, говорите?

— Говорю. Неприятный такой человек. Что у него там только в носу.

— Этого я не знаю, но спасибо за звонок.

— Но…

— Я вас понимаю, но сами подумайте, что я могу сделать в данной ситуации — поставить охранника у дверей вашей спальни?

— Я не уеду из квартиры!

— Да этого и не нужно, Светлана Владимировна. Если Дир Сергеевич что–то задумал, то, я уверен, не против вас.

— Вы так думаете?

— Я так знаю.

Светлана Владимировна смела в некрасивую кучу карты на столе, завернула плечи в кашмирскую шаль и забилась в угол дивана, глядя на экран телевизора, работавшего с выключенным звуком.

Заседание «наследника» с Рыбаком было не только тайным, но и коротким. Претендент на место начальника службы безопасности фирмы «Стройинжиниринг» стремительно проследовал от двери кабинета к выходу.

Дир Сергеевич медленно выдвинулся вслед за ним, остановился в коридоре, глядя на экран все того же немого телевизора. Там демонстрировались кадры из сектора Газа: горят машины, летят камни, пылят гусеницами израильские танки.

— Какой роскошный замысел! — сказал вдруг Дир Сергеевич. Светлана Владимировна даже поперхнулась. Говорит обычным своим манером, будто ничего и не произошло между ними. Все же будет мириться? — Убежден, евреи давно тайно договорились с арабами и теперь на пару раскручивают всю мировую демагогическую дипломатию. и доят, доят. одни — Америку, другие — Евросоюз и саудитов. Им нельзя помириться, иначе о них забудут.

Светлана Владимировна сидела как мумия, высчитывая в голове возможные продолжения этой вступительной речи. Гладко стелет. Надо ли делать шаги навстречу этой непонятной инициативе. Все–таки это он убегал к официантке за счастьем, а не она к студенту. И вообще, кто может знать, что означает его болтовня. Он всегда любил поругаться с телевизором.

Будто специально, чтобы у супруги не возникло никаких радужных предвкушений, Дир Сергеевич вдруг резко сменил тему.

— А знаешь, Света, я ведь тогда тебя обманул.

— Когда? — Светлане Владимировне вдруг на секунду померещилось, что он сейчас начнет тупо и жалко оправдываться, что, мол, никакой измены не было, а все это сплошное недоразумение. Он просто по–человечески постарался помочь человеку с братской Украйны…

— С самого начала. Когда мы белок кормили. Я никогда не любил стихов этого… забыл, черт. Я просто на пляже высмотрел его сборник на твоем покрывале, а потом взял в библиотеке. Выучил наизусть двадцать строчек, — сказав это, Дир Сергеевич развернулся и побрел к себе в кабинет.

Светлана Владимировна не могла позволить, чтобы последнее слово осталось не за ней.

— Я всегда это знала! — вслед ему крикнула она.

Дир Сергеевич на секунду задержался в дверном проеме кабинета.

— Значит, я зря все это время боялся.

3

Патолин сел напротив шефа и налил себе воды. Майор уже отметил, что он всегда так делает, но никогда ничего не пьет — ни воды, ни заказанного чая. Майор до сих пор не мог понять, нравится ему этот парень или нет. Исполнительность, толковость — выше всяких похвал. Но что у него внутри? Хотя откуда у него там место для какого–нибудь «внутри»? Пару раз Елагин звонил Бобру и Кастуеву в надежде, что старые друзья как–нибудь косвенно наградят его полезной информацией о своем выдвиженце. Напрямую задавать недоверчивые вопросы он не хотел. Зачем обижать хорошо работающего человека, даже заочно? Но вместе с тем трудно избавиться от непонятного металлического привкуса, будто работаешь в паре с роботом. Особенно сейчас, когда вдруг выяснилось, что из всех людей, бьющихся вместе с ним, начальником службы безопасности, над делом исчезнувшего короля фирмы, доверять можно только этому парню, который меньше всех других похож на нормального человека.

— Я собрался в Киев. С небольшой группой.

— Да?

— Думаю, Бурду надо брать уже в непосредственную разработку. Рыбак вернулся и сразу под крыло к Диру Сергеевичу, его мы тронуть, наверно, не можем. А уже пора задавать какие–то конкретные вопросы господам фигурантам. Я имею в виду этих трех «К».

Елагин вздохнул:

— Езжай.

— Но и вы тут, извините, поглядывайте, Александр Иванович.

— Какие будут указания?

— Мне не нравится, Александр Иваныч, этот срочный вызов Рыбака к «наследнику».

— Мне тоже.

— И сразу по нескольким причинам. Первая, конечно, мысль, что младший Мозгалев попытается возобновить отношения с Лигой.

— Конечно.

— Надо посмотреть, что мы тут можем сделать.

Майор устало кивнул:

— Да, ты прав. И надо смотреть как можно быстрее. Дир не запил, что было бы благом, он будет лечиться геополитикой. После искусственного торможения на хохлушке он попрет с удвоенной скоростью. Лучше бы я ему какую–нибудь финку привез, или итальянку, или женщину–самбо! Смесь индейской и негритянской крови. Вот кому бы он стал мстить в такой ситуации?!

Помощник все время кивал во время этой краткой и нервной речи шефа. Пережидая, когда можно будет начать говорить самому.

— Я как раз о том же, Александр Иванович. Я провел небольшое расследование. извините, что без доклада, по собственной инициативе.

— Ну говори–говори!

— Конопельки, как выясняется, не украинцы.

Майор резко выпрямился, гибкое кресло даже пискнуло под ним.

— Говори–говори!

Патолин сдержанно улыбался.

— Не знаю, что мне стукнуло в голову…

— Успокойся, Игорь, это обычная гениальность.

— Я позвонил Ивану Тарасовичу и напрямую… Они — белорусы.

— Откуда на Украине белорусы?

Патолин даже не стал усмехаться.

— Белорусы есть везде. Взаимопроникновение братских народов. Янукович, если хотите, тоже белорус.

Майор подтащил к себе телефонный аппарат, но явно не знал, что с ним делать.

— Я договорился с ним, Александр Иванович.

— С кем?

— С Конопелькой–старшим. Он должен позвонить Диру Сергеевичу и сообщить, ну, что они белорусы. Он, это его слова, думал, что все и так знают.

— Как мы могли это знать, мы же не из–под Барановичей вывезли его Наташу!

— Он говорит — говор. Язык. Белорусский язык отличается от украинского.

Майор всплеснул широкими злыми ладонями:

— Да что ты говоришь?! Как это мы не обратили внимания! Ну ладно. Ты мне скажи, он согласился?

— Неохотно, но согласился. Конечно, ему неприятно звонить после всего Диру Сергеевичу, но мне он пообещал.

— Хорошо. Может, это и капля в море, но лучше пусть будет. Ты хотел еще что–то сказать?

Патолин снова загорелся изнутри тусклым профессиональным огнем.

— Знаете, Александр Иваныч, что еще мне в голову пришло? Внезапно.

— Я уже сказал — гениальность!

— Ведь мы обязаны принимать во внимание все версии. Нельзя, по–моему, вводить систему морального алиби.

— Что это?

— Мы не должны вести работу, заведомо считая, что такой–то человек ни в коем случае не совершит такого–то поступка.

До майора медленно доходила эта витиеватая мысль. Дошла. Он неприятно хмыкнул:

— Так ты считаешь, что нам нужно и самого «наследника» подозревать? Лихо.

— Плохо, что мы не задумались об этом с самого начала. Бурда, Рыбак, финансисты, украинский государственный рэкет, все это, конечно, хорошо, но, ей–богу — ищи, кому выгоднее!

Елагин вспомнил скоростную ночную экскурсию Киев–Полтава. Длинную, пьяную исповедь Дира, как ценит и любит брата Аскольда. При желании в ней можно было рассмотреть, особенно если впиться прозрачными, рыбьими глазами Патолина, какой–то дополнительный смысл, скрытый под слоем нетрезвого бормотания. Благодарность время от времени тогда сильно напоминала надрыв. Тихий, семейный омут младшего Мозгалева был обречен. Собственно, еще и поэтому он, майор Елагин, с такой легкой решительностью отправился в Диканьку за Наташей. Нечего было сберегать в этих отношениях. Не омут, а пересохшее русло. Мальчишка их все время за границей, разрыв и для него не станет, судя по всему, травмой. По крайней мере, будем надеяться. Ведь не хладнокровные же мы разрушители браков.

— И вот какая неизбежно появляется мысль у человека, всмотревшегося в этот клубок змей: младшему Мозгалеву очень выгодно исчезновение Мозгалева–старшего. Да, Александр Иваныч. Насколько я мог понять, младший старшего не слишком–то любил, очень может быть, завидовал. И при его опеке не имел возможности развернуться как следует. Знаете, у меня приятель работает на звероферме, где содержат животных для кино.

— При чем здесь это?

— Жило в вольере там у них сколько–то волков. Два взрослых, три волчицы, молодняк. Один, понятно, вожак, второй самец ходил при нем тише воды. Такой добряк, лентяй, обаяшка. И вот однажды вожака вывезли на съемку на несколько дней. И произошло преображение.

— Понимаю. Добряк озверел.

— Да, Александр Иваныч, всех построил, такие навел порядки. И если бы он знал, как продлить командировку бывшего вожака до бесконечности, он, как вы понимаете, сделал бы это.

Майор молчал. Ему был неприятен этот разговор. Но он ничего не мог поделать с ощущением, что в словах парня что–то есть. Тем более что Патолина не было тогда в джипе и он не мог слышать истерической исповеди «наследника». Версия основана на чистой логике. Правда, взятой из животного мира.

— Вы не думайте, Александр Иваныч, что я тут же делаю сразу все выводы. Я не говорю, что Бурда с самого начала выполнял указания Дира Сергеевича по запутыванию нашего следствия. Хотя именно он увел всю команду из Киева по ложному следу. И я не говорю, что сейчас он в Киеве выполняет его волю…

Майор резко встал и быстро обошел вокруг стола.

— Хватит, хватит, пока хватит. Голова пухнет от вариантов. Такое ощущение, что веду сеанс одновременной игры вслепую.

— Извините.

— Да–да, что–то там в Киеве есть, какие–то тени наведены на плетень этого дела, надо что–то выбирать, потому не разорваться же на куски ради всех возможных вариантов.

— Возможно, причина там, на Украине. Да, собственно, почему возможно? Раз Аскольд там, значит, и корень проблемы там. Но сейчас мы в таком положении, когда нам надо разбираться прежде всего с последствиями. И здесь, в Москве. — Майор сел. — Я могу ошибаться, но пугалом номер один мне представляется возобновление контактов «наследника» с моджахедами.

— По моим сведениям, Александр Иванович, они заморожены. Самими моджахедами.

— Завтра к утру может выясниться, что уже разморожены.

Патолин поднял стакан с водой, подержал его на весу.

— Насколько я представляю, Александр Иваныч, всю эту сложную катавасию с терактом на иракской территории — да еще с выборочным, только по украинским частям, да с убедительной телеверсией — трудно организовать за день–два. Это недели и месяцы. Мы успеем разобраться с Киевом. Аскольд на свободе — решение всех проблем.

— Так–то оно так. Но Дир закусил удила. Сначала, сказать по правде, я его недооценивал. Думал, эту глупость мы купируем легко. Свежая девчонка в постель, и война с Украиной отменяется. Теперь он другой. Закалился. Такое впечатление, что пойдет до конца.

Патолин смотрел на шефа с легкой жалостью во взоре. Его терзания были ему не до конца понятны, и, по мнению помощника, начальник службы безопасности заботился совсем не о том, о чем следовало бы. Как говорится — не это главное. Но если ему очень нужно, можно и помочь старику советом. Патолин, кажется, немного привязался к шефу, по крайней мере, отчетливо чувствовал себя членом его команды.

— Александр Иваныч, ну если уж у вас такая образовалась фобия и вас не обрадует изящный выигрыш, к которому мы неизбежно идем, пусть и путаными путями, давайте махнем тесаком.

— Тесаком?

— Ну да. У вас же есть знакомые в ФСО, в ФСБ, наконец, просто в ментовке. Сообщите, что назревает вот такое дело. Выложите на блюдечке, им останется только накрыть своей крышкой. Они любят, когда всю работу делают за них.

— Что ты мне предлагаешь?!

Патолин ничуть не смутился, хотя ему явно и возмущенно намекали, что он предлагает своему шефу пойти на предательство.

— Я предлагаю просто операцию прикрытия. Вооруженный хеппенинг. Постановку с холостыми патронами. Если вас мучают эти абстрактные гуманитарные кошмары или перспектива гибели десятка украинских мордоворотов–сверхсрочников в вавилонской пустыне, решительно вырывайте эту занозу из сердца. И только не надо сейчас про предательство и про другое такое же. Завтра я выясню, где предполагается назначить эту встречу, если есть информация, что они опять стакнулись. Ваши друзья подгонят в разгар ее к нужному месту две «газели» — уже с нашими пятнистыми мордоворотами, те положат Джовдета и Абдуллу на пол, продержат в таком состоянии час–другой, и те уже никогда не согласятся ни на какие контакты с замысловатым нашим Диром Сергеевичем.

Майор думал в этот момент о том, что неплохо было бы рядом с Джовдетом и Абдуллой положить ноздрями в ламинат и самого «наследника». Двусторонняя гарантия закрытия террористической темы: испуганы и заказчик, и исполнители.

— Знаешь, Игорь, ты слишком хорошо обо мне думаешь.

— Не понял.

— Ты почему–то убежден, что я ангел и боюсь только того, чтобы не пролилась невинная кровь.

— А чего еще вы боитесь?

— Как показывает опыт, если кто и страдает по итогам операций с большим количеством трупов, так это служба безопасности. Так что я забочусь в первую очередь о себе, я нормальный человек.

— Никогда в этом не сомневался.

— Вот и езжай в Киев. Место встречи мне на стол — и езжай.

— Вас понял.

4

Ника вскочила, зацепив платьем клавиатуру, и та брякнулась об стол.

— Ой, Дир Сергеевич…

Главный редактор спокойно, но строго глянул на нее, проходя к себе в кабинет.

— Вы хотели узнать, что я сделал со своим лицом?

— Нет–нет, Дир Сергеевич, я не хотела этого спросить. Я хотела…

Главный редактор с каменным лицом открыл дверь. Замер на месте, постоял несколько секунд, вернулся к столу Ники и сел в кресло для посетителей.

Девушка покраснела, однако лицо ее оставалось непроницаемым.

— Я что, никогда раньше не приходил в редакцию в это время? — спросил Дир Сергеевич.

Ника покачала головой: никогда.

— И часто мой кабинет используется подобным образом?

— Что вы, Дир Сергеевич.

Он потер голый, все еще непривычный подбородок.

— Ну ладно, не будем им мешать. А возьмем и поработаем. Откройте у себя файл, Ника. Мы заведем в журнале новую рубрику.

— Ой, как хорошо!

— Она будет называться… она будет называться «Энциклопедия капельного знания», понимаете, что я имею в виду?

— Боюсь, что нет, Дир Сергеевич.

— Есть, Ника, такое выражение: «Капля, в которой отражается весь мир».

— Да–да, я помню.

— С информацией дело обстоит так же. Вы узнаете некий факт, и он меняет или, по крайней мере, сильно уточняет ваше представление о мире. Мы будем собирать такие факты.

— Теперь я поняла… Мне кажется.

Дир Сергеевич улыбнулся, после удаления бороды улыбка сделалась у него намного менее приятной.

— Приведу несколько примеров. Оказывается, в Коране ни разу не упоминается о верблюде, а в тексте американской конституции вы не встретите слова «демократия». О чем это говорит?

Дверь кабинета открылась. Из нее появилась Марина Валерьевна, вслед за ней семенил долговязый парень в очках, в рваных джинсах.

— Прошу меня извинить, Дир Сергеевич. Мы с моим психотерапевтом использовали для сеанса ваш диван. Другого просто нет в редакции. В это время вас обычно не бывает на месте.

— А в коридоре? — спросил главный редактор, имея в виду отличный кожаный диван в районе бухгалтерии.

— Психотерапия в коридоре?! — блестяще парировала заместительница.

Дир Сергеевич кивнул.

— Пойдемте, Сергей Борисович, — солидно сказала Марина Валерьевна, едва заметно подталкивая «психотерапевта» к выходу.

— Надеюсь, он ей не брат, — тихо заметил Дир Сергеевич им вслед.

— Что вы сказали?

— Продолжим, Ника.

— Сережа — правда доктор, — очень осторожно подтвердила секретарша.

— Придется проводить освящение дивана.

— Там же есть торшер. У правого подлокотника.

Дир Сергеевич встал, похлопал монитор секретарши вялой ладонью:

— Мы с вами, Ника, говорим, не понимая друг друга.

5

В здание «Стройинжиниринга» главный редактор «Формозы» ворвался как божья гроза. Плащ в лапы одному охраннику, дипломат под ноги другому. Собрать всех, кто на месте! Немедленный доклад по теме: «Исчезновение президента фирмы».

Многие оказались на местах. Клаун, Кечин, от департамента по строительству — и.о. Сочников. Еще три заместителя, взамен командированных директоров. Лица у всех официальные и, можно сказать, спокойные. В глаза стараются не смотреть. Только начальник службы безопасности сверлит.

— Ну что, Саша, чем похвастаешься?

Майор медленно, спокойно и подробно пересказал все, что думал о киевском следе. Не глядя в сторону Рыбака и не упомянув вслух о визите своего заместителя в этот город. Роман Миронович сидел рядом, и нельзя было не почувствовать, как напряглось под ним кресло, в подлокотники которого он вцепился.

— Бурда? Это такой носатенький и глаза слезятся? Он еще с нами тогда ездил. Но, насколько я понимаю, он не киллер у нас и не сыщик. Он из чьего ведомства?

Кечин поднял карандаш.

— Это вы его туда послали?

— Нет.

— Так чего он туда поперся? И почему вы решили ему поручить самую главную нашу проблему? Этому сморчку. Са–ша, объясни!

— Я уже говорил, Валерий Игоревич — единственный, кто видел в глаза их человека. Он наша приманка. Вы видели фильм «Мертвый сезон»?

— Кино и немцы. Это на таком уровне вы делаете дела?

Присутствующие опустили глаза, всем было приятно, что достается начальнику службы безопасности, не такой он, оказывается, и всемогущий. Майор действительно чувствовал себя в этот момент скверно. Своим подробным, но в общем–то туманным докладом он рассчитывал вывести из равновесия «наследника». Если версия Патолина о тайной конкуренции братьев Мозгалевых имеет под собой хоть немного оснований, младший должен бы заволноваться, увидев, что люди майора идут по реальному следу и, вполне вероятно, вот–вот получат результат — вызволят старшего. «Наследник» струсит и отменит свои кровопролитные планы. Ему станет не до них, надо будет думать, как отмыться перед Аскольдом за то, что уже наворочено.

Он внимательно смотрел на Дира Сергеевича во время своей речи и ничего не высмотрел. Выходило совсем наоборот. «Наследник» сам атаковал, и цель его была очевидна. Изобразить всех своих поисковиков–силовиков неспособными идиотами, действия их — обреченными на неудачу. В такой ситуации моральная оправданность его «мести» становилась неотразимой. Ведь надо же сделать хоть что–нибудь!

— Там не один Бурда, Дир Сергеевич. Туда уже улетел сегодня мой помощник Патолин с целой группой. Готов план действий, разработан резервный план. Киевский шутник будет взят со дня на день, а может, и с часа на час. Надеюсь, нам удастся его разговорить. Исходя из всей логики случившегося, этот человек не может не знать достаточно для того…

Дир Сергеевич длинно поморщился.

— Что–то мне все это… не нравится очень. Долго. Сколько вы думали, пока это придумали? Почему Бурда начал что–то вспоминать только сейчас? Почему там сразу не остались наши люди?

— Мы были уверены, что подставного полковника нет уже в живых или он настолько далеко, что все равно что умер, — вдруг открыл рот Рыбак. Явное нарушение субординации. Ясно, показывает возобновление своего особого статуса при «наследнике».

Дир Сергеевич не бросил в его сторону поощрительного взгляда и спросил, просто глядя перед собой:

— А что, больше никаких утечек с той стороны? Так никто больше и не прокололся — ни их прокуроры, ни менты?

Майор отрицательно качнул головой.

— Поразительная герметичность. Иногда мне даже кажется, что подлинные украинцы здесь ни при чем. Чтобы в их дырявом мешке утаилось такое шило — просто невероятно.

«Наследник» выпучил глаза на начальника службы безопасности.

— Это еще что, Саша?! Новая версия, совсем новая?! Может, Аскольда здесь, в Москве, грохнули и зарыли?! Он, может, и в Киев не ездил, а? Ты что пытаешься здесь молоть?! Так ездил или не ездил?

— Ездил, — опустил голову майор. Младший Мозгалев определенно не поддавался на провокации. Даже на прямые и грубые.

«Наследник» резко отвернулся от начальника службы безопасности к Кечину:

— А что скажут финансисты, купечество наше?

Валентин Валентинович Кечин солидно выждал секунду–другую и поинтересовался:

— А что вы хотите узнать, Дир Сергеевич?

— А ты не знаешь?! Хочу, чтобы ты мне сказал, не видать ли по нашим финансовым бумагам, грабят нас исподволь или нет. Уводят у нас кровное наше или еще не начали. Только не говори мне, что это затруднительно понять. Это ведь как перетягивание каната: за один конец потащили, другой пополз.

— Пока нельзя сказать, подписал ли Аскольд Сергеевич какие–то бумаги.

— Ни да, ни нет?

Кечин кивнул.

«Наследник» сардонически захмыкал:

— Не сердись, но не верю. Или ты плохо смотришь, или смотришь, наоборот, слишком хорошо.

Финансист щелкнул карандашом по лаку стола:

— Извините, Дир Сергеевич, но ваши слова очень похожи на предложение об отставке.

«Наследник» резко встал из–за стола:

— Нет, пока никого не отпускаю. Не дождетесь! Роман Миронович, на два слова.

Елагин медленно обвел взглядом физиономии сидящих за столом. Собранная таким образом информация была небогатой. Физиономии не выражали ничего. Если бы только можно было знать, сколько каждый из господ директоров тратит внутренних сил на поддержание такого впечатления. Кечин и Клаун тут же стали прощаться. Следуя их примеру, остальные тоже засобирались. Майор отметил про себя, что раньше никто не уходил, пока начальник службы безопасности не давал понять, что он больше ни в ком не нуждается. Поведение «наследника» сигнализировало, что порядки поменялись.

Но не это расстраивало майора больше всего, а то, что он перестал понимать мотивы поведения своего начальника. Слишком разительное изменение. Бурлит, всем тыкает. То он сидел как закупоренный джинн в майорской бутылке под названием «Наташа», то вдруг вырвался на свободу полной непредсказуемости. Хотя почему полной? Одно о его планах можно сказать с уверенностью и сейчас: кинется к мусульманам. Вот из этого и надо исходить.

Забулькал телефон в кармане. Посмотрев на номер, майор тяжко вздохнул.

Тамара!

Она всегда в гуще событий со своей ложкой отравы.

— Ну что тебе? Сережа пропал?

Длинный всхлип.

— Говори!

— Да.

— Что «да»?

— Пропал.

— Когда? Что? Где?

Опять хлюпанье носом и поскуливание.

— Приезжай, Саша, прошу тебя. Это все–таки и твой сын.

— Погоди, объясни для начала, что произошло. Сколько его нет? Куда ушел?

— Я только сейчас обнаружила.

— Он ночевал дома?

— Конечно, он ночует дома.

— Нет, этой ночью он ночевал?

— Да.

— Хорошо. Дальше, он пошел в школу, так?

— Он не вернулся из школы.

— А ему пора? Ты посмотри на часы! Что ты молчишь? Тамара, где ты? Что ты делаешь?

— Смотрю на часы.

— Ну?

— Это что, я спала всего десять минут?

— Проспись, Тома.

— Не надо так, Саша.

— А когда Серж вернется, пусть мне позвонит.

Украина

1

Валерий Игоревич Бурда не выходил из своего номера. И с каждым часом все сильнее жалел о том, что поддался душевному порыву, пригнавшему его на днепровские берега. Какие могут быть порывы у человека, занимающегося проведением налоговых выплат. Винил он и память свою — за предательскую точность и неистребимость. Способности человека — вот главные враги его. А с врагами надо бороться. Человек Рыбака по имени Марат, ночевавший в прихожей небольшого полулюкса, занимаемого несчастным финансистом, подсказал простой и доступный способ этой борьбы. Мини–бар. Только там всякая чепуха, пиво, сухое, мерзавчики, предупредил он и сказал, что может сходить в магазин, что через дорогу от гостиницы.

— Сколько? — спросил Валерий Игоревич.

— Не понял?

— Сколько времени это займет?

— Ну, минут десять.

— Десять?!

— Или там семь, — взял на себя завышенные обязательства Марат.

— Семь так семь.

Охранник быстро натянул пиджак, плащ, проверил состояние пистолетной сбруи. Он не верил всерьез в возможность каких–то реальных инцидентов, просто многолетняя привычка.

— Все, одна нога уже здесь, другая уже не здесь.

Валерий Игоревич закрыл за ним дверь. Потом перебежал к окну в эркере, чтобы лично и в режиме реалити–шоу наблюдать за действиями Марата. Магазин на противоположной стороне улицы. Вот коротко стриженная голова охранника появилась внизу. Повертелась туда–сюда, выбирая маршрут для пересечения оживленной улицы. Мокрые крыши проносящихся машин, извивающиеся каракули неоновых вывесок за мокрым стеклом.

Телефон!

Не мобильный!!

Валерий Игоревич с каким–то отвращением посмотрел на серое существо на журнальном столике. Даже громадная жаба неизвестного науке вида вызвала бы в нем меньшее опасение.

Не брать трубку!

Нет, так нельзя, это уже мания преследования. Могут звонить с ресепшена, могут беспокоить назойливые гостиничные шлюхи.

Очень неприятно чувствовать себя внезапно обнаруженным. Ему казалось, что он хорошо забился в нору с охраняемой дверью. С этим звонком чувство безопасности улетучилось.

Телефон равнодушно работал на полную дребезжащую мощность. Стало ясно, что своего он обязательно добьется. Если это неприятный звонок, не хотелось бы говорить при Марате. Валерий Игоревич не был уверен, что сумеет соблюсти лицо при свидетеле.

— Да.

— По голосу меня не узнаете?

Горло у финансиста перехватило, но он заставил себя выдавить:

— Нет.

— Тогда попробуем иначе. Я полковник МВД Украины, усы скобой, вестибюль… Вспоминаете?

Следующий ответ Валерию Игоревичу было произнести еще труднее:

— Да.

— Вам понравилась наша предыдущая встреча?

— Понравилась.

— Хотите еще раз встретиться?

— Я… но…

— Не мучайтесь. Я хочу с вами еще раз встретиться, и этого достаточно.

— А вы кто? — пытаясь настроить себя позадористей, спросил Бурда.

— Полковник, а вы что думали?

— А зачем я вам? Хотите долг отдать? — с развязностью обреченного продолжал москаль.

— Кстати, и долг. Ведь я вас обманул тогда. Хочу вернуть валюту. Украинские полковники, особенно полковники милиции, люди кристальной честности. Учтите это.

Валерий Игоревич прокашлялся.

— Хотите прийти?

— Прийти придется вам.

Сглатывание слюны, прошибание потом.

— А если я не соглашусь?

— Бросьте, никто не собирается причинять вам вред. Не за что. На неприятности вы не наработали. Но наработаете, если станете сейчас чудить, понятно?

— А куда?

— На старое место. Вы помните, где находится здание МВД?

Тут зазвонил мобильный.

— Извините, у меня звонит мобильный.

— Не вздумайте сейчас по мобильному…

— Хорошо–хорошо. Да, Марат. Забыл спросить, что я предпочитаю? Ты знаешь, кефир… кефир предпочитаю. Какие шутки. Все, конец связи. Я вас слушаю, полковник. Что от меня требуется?

— Сотрудничество. Это не ко многому вас обяжет. — Этот преувеличенно интеллигентный тон Валерием Игоревичем воспринимался как форменное издевательство, но он уже знал, что вытерпит все до конца. Только так можно выжить. — Вы сейчас выйдете из гостиницы, повернете направо и просто пойдете по тротуару, до пересечения с бульваром. Медленно. Не оглядываясь. Как будто наслаждаетесь красотами осеннего Киева.

— Да. Я понял. Но… со мной человек.

— Какой человек?

— Марат. Он пошел за кефиром.

На том конце провода замолчали. Решалась судьба Марата. Валерий Игоревич почувствовал себя предателем. И полным дерьмом. Слишком он быстро сменил объект лояльности. Никто не заставлял его упоминать о телохранителе. Пусть бы эти таинственные телефонные полковники сами решали эти проблемы. Подсылать ему Шарлоту Корде или что там. Нет, постарался себя успокоить финансист, они бы подумали, что я веду двойную игру. Марата все равно некуда было бы спрятать. На кой черт понадобился этот кефир!

Трубка ожила:

— Не беспокойтесь. Скажите ему, чтобы он остался в номере. Выходите минут через пять. Вас уже ждут.

— Но Марату велено не отходить от меня ни на шаг, — возразил было Валерий Игоревич, но его уже не слышали.

Он рухнул в кресло, его пронзила отвратительная мысль: вот так меня перевербовали, за две минуты и без всяких глупостей. Да, две минуты, а ведь через пять выходить. Кстати, от Марата можно просто сбежать. Валерий Игоревич бросился в прихожую своего полулюкса, на ходу сплевывая с ног шлепанцы, вбил ноги в свои мальчиковые по размеру туфли, вырвал из шкафа плащ. Бумажник с деньгами и документами у него всегда был в кармане под сердцем. Последний раз бросился к окну, чтобы проверить, что путь свободен. Увидел Марата, перебегающего улицу с двумя пакетами, очевидно, заказанного кефира, прижимаемыми к груди. Марат подумает, что подопечный сбежал!

Чепуха получится. Бурда представил себе физиономию Рыбака. Помотал головой.

Уйдем через ресторан!

Едва поселившись в гостинице, Валерий Игоревич, понимая шпионский характер своей миссии, разведал скрытый путь отступления из номера. Он уже было оторвался от окна, но краем глаза увидел, что Марат остановился внизу под эркером. Не по своему желанию. К нему подошел и взял за локоть высокий, светловолосый, сверхъестественно худой человек, где–то явно встречавшийся финансисту до этого. Где? Память, говори! Что надо этому карандашу в плаще? Просит поделиться кефирцем? — нервно хихикнуло что–то внутри у Валерия Игоревича. Но ему стало совсем не до смеха, когда он увидел, что Марат повертел головой и неохотно пошел вслед за худым господином. Влево от входа в гостиницу. В противоположном направлении от того, по которому надлежало бежать сейчас самому финансисту.

Значит, они решили сами позаботиться о Марате. И какая оперативность! Это выглядело и предупредительно, и угрожающе. Но ничего не меняло по сути.

Несмотря на удаление препятствия с его пути, Валерий Игоревич вышел все же запасным путем. Попетлял по прокисшему двору, между разгружаемыми трейлерами, перепрыгнул лужу, спугнул кошачью помолвку, и вот он уже на улице Погребиньского. Далее — направо. На мокром асфальте плавают как бензиновые пятна отсветы рекламы. Спешат мокрые зонты в обе стороны. Дерево пригорюнилось, но все–таки не так безнадежно как московское где–нибудь у памятника бульварному Гоголю. Впрочем, такие мысли Валерию Игоревичу приходили в голову во время шпионских прогулок в прежние дни. Сейчас он шел не размышляя, не обращая внимания даже на то, что правая пятка не полностью справилась с задником туфли, отчего в походке появилось едва заметное, но совершенно неуместное гарцевание. Но остановиться наклониться финансист почему–то не смел. Хотя, конечно, понятно почему.

Нет, дальше так нельзя. Он свернул чуть налево, к скамье, чтобы поставить на нее ногу.

— Садитесь, Бурда, — услышал он из открывшейся двери огромного автомобиля какой–то особой, адской марки. Столько черноты пошло на его оформление!

Забравшись внутрь, Валерий Игоревич сразу же обнаружил там полковника, только в гражданском и без усов.

— Здравствуйте.

— Здоровались.

Машина довольно решительно рванула с места, бесцеремонно виляя между мокрыми крупами менее авторитетных авто.

— Вы хотите спросить, куда мы едем?

По правде, это было финансисту неинтересно, но он сказал:

— Да, хочу.

— В аэропорт.

— Вы куда–то улетаете? — Валерий Игоревич попытался поддержать беседу.

Полковник громко засмеялся.

— Нет, я провожаю.

Наверно, меня, подумал Валерий Игоревич, и спросил:

— А кого?

Машина, метнувшись к тротуару, резко затормозила. Финансисту показалось, что такова была ее реакция на его глупость.

— Ваш паспорт, — протянул руку полковник.

Валерий Игоревич индифферентно отдал ему весь бумажник. Опытными пальцами украинский офицер выудил нужный документ, протянул шоферу. Тот, не говоря ни слова, выскочил наружу и, пригибаясь под дождем, помчался к одной из вывесок, веселивших улицу.

— А куда я еду? — осторожно поинтересовался финансист, наконец посмевший наклониться к измученной пятке.

— Еще не знаю, — равнодушно сказал полковник.

Похищенный закашлялся. Все же степень ненормальности происходящего проняла даже его.

— Как это?

— Так. Куда будет безвизовая путевка с сегодняшним вылетом, туда и отправим.

Водитель вернулся очень быстро. Паспорт с вложенными в него цветными бумажками отдал полковнику, а не пассажиру. Валерий Игоревич не стал тянуть за ним руку. Ему было сейчас не до любопытства. Заработала хваленая его Мнемозина. Он вспомнил, где видел этого худого господина, что увел Марата с кефиром. Пусть мельком, сбоку, но, несомненно, в здании «Стройинжиниринга». В том коридоре, что населяет служба безопасности.

Что это могло значить?!

Все заодно?!

И все против Бурды!

Суперджип снова вгрызся в автомобильный поток.

Украинский полковник как–то связан с Елагиным? Да не как–то, а напрямую! Значит, надо понимать, что, притащившись сюда, Бурда не столько вмешался в украинские коварные планы, сколько расстроил ходы какой–то хитроумной московской партии? То–то все это с самого начала выглядело ненормально, не похоже на обычные дела такого рода. Сплошные странности. А Рыбак? Что знает Рыбак, исходя из чего он действовал в Киеве и зачем ускакал как ошпаренный в Москву?

Ладно, успокоил себя Валерий Игоревич и действительно почти успокоился. Прямо сейчас ничего ему не вычислить, ни до чего путного не додуматься. Надо лечь на дно, отодвинуться в сторонку и понаблюдать. Сделаюсь сговорчив, решил он внутри своего недоуменного трепета. Выполню все до последнего, самого глупого требования. Главное — остаться живым, все остальное можно восстановить со временем.

— На Борисполь? — спросил шофер.

— На Борисполь, — ответил псевдополковник.

Москва

1

Место встречи Дир Сергеевич выбрал настолько странное, что Елагин даже засомневался — не дезинформация ли? Патолин заверил, что сведения точные, и улетел в Киев, пасти Бурду. Майор сел за разработку плана.

Ресторан «Сыр» расположен на Садовом кольце, у самого впадения Цветного бульвара, рядом с ревущей эстакадой. Машины в этом месте толпились как сельди в ведре. Солидные экипажи парковались по десять минут с помощью раздраженных дядек в непонятной униформе. Как ни странно, место пользовалось спросом у людей с положением. Может быть, кухня?

Для операции, задуманной майором, качество подаваемых в ресторане блюд не имело решающего значения.

Решающее значение имело то, откуда подъедет к ресторану автомобиль «наследника». Напрашивался один–единственный вариант, в силу своей естественности. По внутренней стороне Садового, со стороны Маяковки. У ливанского посольства или чуть дальше нужно поставить своих людей. Сам начальник службы безопасности собирался занять место в кафе «Чайхана» рядом с рестораном, откуда отчасти просматривались перегруженная стоянка и вход в заведение. Сидя там у окна, он будет играть взглядами в стенку со своим человеком, который будет изображать клейщика плакатов у основания эстакады.

Особо майор позаботился о машине сопровождения. В том смысле, что тихо заменил парней, сопровождающих «наследника», убрал обычных телохранителей, поставил ребят, работающих лично на него. Не вызвав при этом никаких подозрений у Рыбака. И похвалил себя за то, что никогда не подпускал Романа к тесной работе с кадрами. Ребятам было велено информировать товарища майора обо всех девиациях основного «мерседеса».

Попивая кофе с молоком за стойкой у стеклянной стены, Елагин как бы искоса наблюдал за местом действия и поигрывал пальцами по фибру небольшого дипломата, как тот однорукий пианист, для которого друг Равель написал особый концерт. В дипломате лежал козырь для сегодняшней партии. Рядом с чашкой пристроился телефон с отключенным звуковым вызовом, дабы не привлекать к себе лишнего внимания. Когда на крышке приборчика загоралось красное кольцо, майор прикладывал переговорную машинку к уху и узнавал координаты Дира на данный момент.

Если бы кто–то взял на себя труд наблюдать за майором, он бы отметил, что тот с каждой парой глотков все больше хмурится. Больше всего Елагин расстраивался, когда не понимал, что происходит.

«Мерседес» «наследника» вел себя странно. Впрочем, может быть, машина со временем становится похожа на своего хозяина? Один за другим он упускал возможность совершить правильный поворот, если собирался в конце концов выбраться на внутреннюю сторону Садового кольца. Не повернул ни на улицу Чехова, ни на Петровку. Тащится зачем–то к Трубной.

Все–таки дезинформация насчет места встречи?

В сознании майора всплыл образ самоуверенного Патолина, и в очень невыгодном освещении. Елагин понял, что парень этот ему все же совсем не нравится и он держит его при себе только ввиду его исчерпывающей удачливости. Стоит белобрысому доходяге хотя бы разок сорваться, он его без сожаления выставит.

Позвонил ребятам у ливанского посольства. Поддержал морально и нацелил на повышенную готовность. Как бы не пришлось давать отбой, если Патолина все же кинули и эпохальная встреча русских денег и мусульманского фактора состоится в другом месте. Это было опасно еще и тем, что если «они» решили Патолина обмануть, значит, вычислили его, майоров, интерес и он сам теперь практически разоблачен. В пользу этого вывода говорит, кстати, и то, что Джовдет с Абдуллой пока тоже не появились у нашего «Сыра».

Телефон призывно мигнул.

— Что?! — почти крикнул майор. Что это за выкрутасы? Он затеял какие–то коловращения в районе Сретенского монастыря!

И правда, что это значит?!

Как надоел этот кофе с молоком!

— Спускается по бульвару, обратно к Трубной?! — Поймав чей–то косой и удивленный взгляд, майор резко понизил голос.

А мусульман все нет! На часах условленное время.

Если бы «наследник» в этот момент двигался не к Цветному бульвару, а в произвольном направлении, майор с легким, хотя и тяжелым сердцем отменил бы операцию.

Повернул направо?! Однако! В общем, он делает то, что и собирался, ехал к «Сыру», только по принципу: зачем просто, когда можно сложно?

На бульваре пробка? Само собой. Эти прогулочные улицы — идеальная питательная среда для пробок. Инфаркт бульвара.

Скорость передвижения — три километра в час. Майор прищурился на циферблат телефона — минут десять еще, пожалуй, есть. Десять минут для чего, до чего? Майор не успел решить, потому что увидел, что справа, по мокрому тротуару, в потоке прочих горбящихся под дождем граждан, появились две интересные фигуры в макинтошах.

Они! Джовдет и Абдулла. Елагин видел их живьем и запомнил хорошо. Где их машина? Приехали на метро, как умные люди. Машина в центре скорее обуза, чем подмога.

Остановились. Принюхиваются. Осторожные.

Клейщик объявлений тоже их заметил и развернул плакат с изображением певицы Жасмин — условный знак. Идиот, ведь понимает, что майор все видит!

«Мерседес» «наследника» ищет, где припарковаться прямо на бульваре, явно выбирается из левого ряда?!

Не сводя глаз с двух черных, лоснящихся фигур под огромным общим зонтом, майор связался с ребятами у ливанского посольства, объяснил в двух словах новую задачу.

Теперь оставалось только ждать.

Джовдет и Абдулла остались удовлетворены видом дождливой переполненной стоянки и медленно двинулись к стеклянному, сдобно освещенному изнутри параллелепипеду ресторана. Почти в тот же момент на них налетело трое ментов, примчавшихся от посольского особняка.

Мокрые плащи остановились, слегка опустив зонт.

Бригада милиционеров промчалась дальше, в сторону горловины Цветного бульвара.

Телефон сообщил, что «мерседес», судя по всему, свернет на пятачок перед старым зданием «Литературной газеты».

Добегут? Надо не просто добежать, но и успеть «прихватить» Дира Сергеевича и Рыбака.

Джовдет и Абдулла скрылись за дверями ресторана. Майор стал следить за действиями расклейщика.

Теперь решалось, в чьей мышеловке лежит этот «Сыр».

Клейщику плакатов было видно подбежавшего к крупным гостям метрдотеля. Вот они раздеваются. Идут к столику. Неприятно удивлены, что пришли первыми, хотя и с опозданием в пять минут.

Все–таки надо признать, что место для встречи выбрано удачно. Господина Елагина никому не видно, а события развиваются перед ним, будто на сцене очень малого театра. Майор подумал, что у него появляется неприятная привычка к назойливому каламбурству. Как у Дира Сергеевича. Причем особенно это проявляется в минуты сильного нервного напряжения. Заразился, что ли, от хозяина?

Следующий звонок немного успокоил Елагина. Началась проверка документов у господина Мозгалева. Подробная, медленная, с пробиванием по базе данных.

Майор представил себе возмущенные вскрики и жесты «наследника». Каменные лица представителей закона.

Джовдет и Абдулла, судя по поведению расклейщика, ведут себя тихо. Партнера со странными запросами не видать, но они пока не нервничают. На площадку перед рестораном вышел кто–то знакомый — ба, Анатолий Федорович Бышовец! Стоит цыкает зубом, ждет, когда подгонят машину. Очень хорошо. Этот человек — бесплатный залог солидности выбранного заведения.

Дир Сергеевич наверняка истерически сует ментам деньги, и много.

Расклейщик раскатывает на колене плакат группы «Стрелки». В том смысле, что стрелки, скорее всего, не будет. Моджахеды задергались.

Невидимый Дир Сергеевич бросается на ментов с кулаками, Рыбак еле–еле его сдерживает.

Появляется плакат фирмы «Билайн». Майор улыбнулся, хотя волноваться стал намного сильнее. Наступал очень ответственный момент. Сейчас Джовдет или Абдулла набирает номер Рыбака, и человек майора должен потребовать у него трубку, спросить скучным, официальным голосом, с кем он сейчас говорит, и представиться: капитан такой–то. Не могли бы вы подойти, так как человек, которому вы звоните, задержан по подозрению… Джовдет, скорее всего, мгновенно отключится.

Момент действительно опасный.

Рыбак мог вырубить телефон, не отвечая на звонок. Мог швырнуть телефон об асфальт. Мог…

Нет, все в порядке, сработало!

Джовдет и Абдулла покидают сырное заведение. Ребятам на бульваре надо еще немного потерпеть. Вдруг воины ислама захотят проверить, что там произошло у «Литературной газеты». Это будет понятно, если они двинутся мимо «Чайханы» направо.

Не захотели ничего проверять. Пошли в сторону Петровки.

Отбой!

Гондвана

1

Мотор время от времени чихал и глох, и тогда джип догоняло пылевое облако, которое он тащил за собой как на привязи. И начинали чихать все, находившиеся внутри, несмотря на плотно задраенные двери и через силу работающий кондиционер.

— Высокогорье, — пояснял уже в пятый, наверно, раз Кастуев, сидевший на переднем сиденье рядом с молчаливым, загорелым водителем, делавшим вид, что не понимает по–русски.

Нестор Кляев и друг «наследника» Кривоплясов тряслись сзади. У них были серые лица и, похоже, черные мысли. Они не верили, что живьем доберутся до места. Лагерь экспедиции остался километрах в двадцати западнее и километрах в полутора ниже. Это если по прямой. А если по кривой, то и не сосчитаешь, сколько намотано на выносливые японские колеса здешних каменистых и пыльных верст.

На поездке настоял Кастуев, и Бобер его поддержал. Елагинские старинные друзья хорошо знали духов этих предгорий и принятые тут ритуалы. Наука наукой, но необходимо по всем правилам представиться хозяину.

Да откуда они могут знать, что мы здесь, в таком смысле выступил начальник геоэнергетической экспедиции Нестор Икарович Кляев, стоя на берегу широкой мелкой реки, щелкавшей камешками по валунам, и любуясь грандиозной панорамой строя снеговых гигантов.

— Крыша мира! — торжественно выдохнул он и вдохнул полной грудью. — Понимаю Рериха. Аж слепит, черт!

Кастуев с Бобром согласились с ним насчет крыши мира, но тут же завели разговор, что неплохо было бы позаботиться о крыше в более приземленном смысле.

— Давайте как–нибудь смотаемся. Утречком, — согласился начальник экспедиции, хотя и неохотно. — И за работу, за работу, за работу.

Бобер расстроил его, сказав, что ехать надо не «как–нибудь», а прямо завтра, что поездка займет, возможно, половину дня.

— И не меньше, чем половину всех денег, — добавил Кастуев.

Второе сообщение расстроило Нестора Икаровича. Денег ему было жалко не из жадности, разумеется, а потому что могло не хватить для успешного завершения экспедиции. Эти двое, дружки майора, его довольно сильно раздражали. Мало того, что обошлись они ему каждый в кругленькую сумму, так они еще и собираются развести его на деньги на пару с каким–то местным башибузуком. Хорошо, что он им не сказал, насколько профинансировал его майор. Нестор Икарович считал себя специалистом по обнаружению флюктуаций в естественной, а равно и человеческой природе. Именно поэтому он оказался в нужном месте в нужное время, поймал изгиб майорского настроения и получил в свои научные руки такой безвозвратный куш.

— Мы за границей, Нестор, — сказал Бобер, чувствуя шевеление сомнений в душе ученого. — Здесь лучше заплатить.

— Азия! — вздохнул Кастуев, сам будучи почти азиатом.

— Ладно, — угрюмо махнул рукой Нестор, — завтра так завтра. В смысле завтра подумаем, что делать. А сейчас пойдем разгружать оборудование.

Они все вместе направились к грузовику, в кузове которого на пыльных ящиках сидел, истекая потом из–под панамы, друг «наследника».

Место было вычислено Кляевым, но на карте опознано «наемниками» Кастуевым и Бобром. Заброшенный поселок в полусотне метров на юг от реки, которую Кляев называл Элевент, отвергая имя, данное местными жителями. Река эта была частью мистической географии Гондваны, с которой Нестор успел сродниться, и являлась, по его мнению, дальней во всех смыслах родственницей таких знаменитых водных потоков, как Лета, Коцит, Ахерон и Стикс.

Поселок был не старинный, но очень заброшенный — несколько строений с плоскими крышами, обнесенных ржавой, рваной, но колючей проволокой. Деревянная, покосившаяся вышка. Она безвредно высилась за пустой, страшно обшарпанной цистерной для воды на кривой железной подставке. В боку цистерны торчали изувеченные или выломанные краны для умывания. Повсюду валялись бочки из–под горючего, почему–то очень помятые. Что за странный гнев на них всех отыгрался?

Посреди поселка лежала обугленная покрышка от колеса механизма, который должен был бы, судя по размерам, участвовать в разработке карьеров Атлантиды. Вокруг валялись колеса поменьше. Стая с вожаком. Остальной мусор не заслуживал даже перечисления. Разве что автомобильное зеркало заднего вида. Оно висело на мачте посреди лагеря и ослепительно било по глазам отраженным солнечным лучом, как электросварка.

— Люди покинули это место, — сказал Кляев, оглядевшись. — Меня это не удивляет. Простому человеку, не понимающему смысл этого места, здесь невозможно находиться.

— Закрыли финансирование, вот все и разбежались, — поторопился высказать слишком рационалистическую точку зрения Кастуев.

Ученый бросил в его сторону мудрый и иронический взгляд.

На другом конце лагеря, сразу за провисшей колючкой, были обнаружены два куска какого–то строительного остова, сложенного из плохо обтесанных камней.

— Видите? — многозначительно вопросил Кляев.

— Ну? — поглядели на него спутники.

— Еще до советской метеостанции и автобазы здесь было поселение. И я уверен, если бы мы немножко, всего чуть, поработали археологами, то отыскали бы здесь целый слоеный пирог из поселений разного времени.

— Ну и что?

— Люди селились здесь всегда, ибо место очень удобное, так и напрашивается, чтобы тут обосноваться. Но если не умеешь пользоваться невидимой геометрией мировых энергетических влияний, то любая попытка укоренения обречена на провал.

Сообразительный Кастуев тут же поспешил использовать речевую ситуацию в своих целях. Похвалил глубокомыслие ученого и напомнил, что, кроме высших, энергетических сил, есть еще силы земные, административные, а тоже требующие уважения. В данном случае глава местной районной управы или как эта должность здесь называется. И завтра надо не начинать думать об этом, а сразу же ехать.

— Иначе мы, как и все остальные, кто тут был, не удержимся.

Кляев поморщился, ему не понравилось, что его поймали в логическую ловушку, и ему еще сильнее стало жаль денег, от которых придется отказаться в пользу какого–то невежественного местного дикаря.

— Все равно не отстанете. Едем.

Ставка «хозяина» Памира располагалась в поселении, при взгляде на которое тут же возникало в сознании слово «кишлак». Никак иначе обозначить это скопище разнокалиберных, в беспорядке расположенных, непонятно из чего построенных домиков было нельзя. Через кишлак вниз к реке Элевент на большой скорости пролетал ледяной горный ручей. Он истерически искрился на солнце от собственной холодности. Четыре карагача склонили над ним шершавые туловища, расставив в стороны голые ветви: осень. У одного из старинных деревьев грелся на солнышке джип «мицубиси», рядом с ним спал на корточках босый человек с автоматом. Эта картина служила иллюстрацией к рассуждению Кастуева о том, что в этих горах, помимо культуры традиционной, памирской, есть еще и две субкультуры. «Калашников» — калче и «паджеро» — калче. Своими познаниями Кастуев делился по дороге от лагеря экспедиции к становищу «хозяина».

Водитель гостевого джипа припарковался рядом с хозяйским.

— Наверно, у них здесь биржа автомобилей, — пошутил себе под нос Кривоплясов — единственные слова, произнесенные им за все время путешествия.

Но на них вдруг отреагировал водитель. Он повернулся к пассажирам и что–то сказал громко и непонятно. Впрочем, все поняли: выметайтесь!

Выбрались, разминая ноги и оглядываясь. Из проулка между двумя низенькими «саклями» вышли две огромные собаки и остановились, вдумчиво глядя на гостей. Порыв ветерка донес запах какой–то кулинарной гари из–за домов. Из того же проулка появился пятилетний примерно мальчик с голым загорелым животом. Он встал между псами, небрежно опершись на их загривки, как будто был с ними в приятелях. Собаки по очереди зевнули.

— Шли, — сказал водитель джипа, захлопнув дверь и пискнув противоугонной сигнализацией.

«Хозяин» встретил гостей во дворе своего дома. Здесь была приятная тень, создаваемая кронами двух приземистых, разлапистых чинар. В самом уютном углу на низеньком деревянном настиле, покрытом несколькими слоями одеял, полулежал на потертых подушках «Хозяин» в одних лишь шортах и тюбетейке. В руке пустая пиала. Под жестяным навесом в глубине двора дымились мангал и казан, возле них роилась какая–то человеческая жизнь.

Было предложено садиться. Гости устроились кое–как на пятнисто нагретых солнцем, странно пахнущих одеялах, свесив башмаки с настила.

«Хозяин» улыбался спокойно, приветливо, даже можно сказать, обаятельно. Большой загорелый мужчина с правильными чертами свежего, бритого лица, великолепными, сверкающими подлинным, не стоматологическим здоровьем зубами. Но еще лучше зубов были глаза. Очень темные зрачки, очень яркие белки. Уверенность и добродушие излучал человек, велевший называть себя Рустем.

Он собственноручно налил всем чаю в сияющие горной чистотой пиалы.

Кастуев попробовал первым и сразу же начал восторгаться: ах, какой чай, ах, какая вода!

Рустем смотрел на него, широко улыбаясь. То ли ему было смешно, то ли приятно.

Из дома во двор вышел высокий худой мужчина в пятнистой униформе, с мелкокудрявой бородой и жидкой, сладкой улыбкой на бледных губах. Он непонятно поприветствовал гостей, чуть поклонился Рустему и тоже присел на нагретый край одеяла. Естественно было ожидать, что «хозяин» представит его, явно ведь приближенный. Но улыбчивый Рустем произнес пару едва слышимых звуков, и пятнистый тут же начал улыбаться еще сахарнее и сполз с настила. Стало понятно, что чаю ему не дадут, и он исчез в доме.

Рустем крикнул что–то работникам у мангала. Оттуда сразу же выскользнула женщина с большим дымящимся блюдом. Поставила прямо на одеяло между гостями и хозяином. Он жестом указал на еду:

— Плов! — Как бы говоря: а чего вы, собственно, ждали?

Некоторое время все ели. Причем хозяин как положено — руками, гостям же деликатно предложили ложки. Кляев и Кривоплясов воспользовались ими. Кастуев попробовал подражать Рустему, который быстро и ловко скатывал маленькие колобки из жирного, сочного риса. У гостя получалось намного хуже, но в целом он стиль выдержал, хотя рот и обжег. Когда первый голод был утолен, Рустем потребовал себе рулон туалетной бумаги и стал вытирать янтарные до локтей руки. Решив, что момент настал уже вполне удобный, Кастуев начал издалека повесть о смысле их появления здесь. Научная экспедиция. Нестор Икарович большой ученый. Сделал большое открытие, теперь нужно подтвердить на земле то, что открылось в голове.

— Ваш лагерь там, где старая автобаза? — пренебрегая восточным этикетом, прервал его Рустем.

Гости кивнули.

— Это моя земля.

Кастуев кивнул еще раз, обрадованно, разговор входил в нужное русло.

— Поэтому мы и у вас. С поклоном, с просьбой. — Он сделал рукой сигнал Кляеву, и тот, вздохнув, полез за пазуху.

Кастуев перехватил пачку, завернутую в старую газету, и с полупоклоном, насколько позволяло сидячее положение, протянул Рустему. Тот принял. Развернул упаковку. Зеленые бумажки коротким листопадом просыпались на одеяло.

Москва

1

Елагин и Патолин сидели в предбаннике редакторского кабинета «Формозы». Сидели молча, поглядывая на внешне безучастную Нику и большой глянцевый календарь над ее головой с огромной улыбающейся собачьей головой. К длинному розовому языку веселой лайки были приклеены листочки с телефонами. Это зрелище вызывало неудержимое желание втянуть свой собственный язык и, вследствие этого, слюноотделение. Поэтому казалось, что посетители проголодались.

Начальник службы безопасности уже обо всем поговорил со своим помощником. Ему во всех возможных деталях была известна история побега менеджера Бурды из киевской гостиницы. Обработка Марата ничего не дала, он слишком неглубоко был посвящен в планы Рыбака, чего, собственно, и следовало ожидать. Отслеживание Бурды на турецких или египетских берегах было признано бесперспективным в силу отсутствия каких бы то ни было для этого возможностей. Решено было докапываться до тайны этого бухгалтерского деятеля с московской стороны. Все ведомство Кечина оказывалось под подозрением. Впрочем, в этом не было ничего нового. И Кечин, и все другие директора под подозрением уже давно. Только что пользы?

Во время разговора, происходившего на заре в кабинете майора, вдруг поступил звонок от Дира Сергеевича. «Что ты делаешь на работе в такую рань, Саша?» — «Да вот мы тут с Патолиным…» — «А приезжайте ко мне». — «Прямо сейчас?» — «Нет, что ты, я только еще ложусь спать. В двенадцать, в «Формозе»».

Часы, что висели рядом с языкатой собакой, показывали половину первого. Майор не сердился. Скорее наоборот. Он чувствовал, что не готов к встрече, и надеялся на каждую минуту, на которую откладывалось рандеву, — вдруг она блеснет каким–нибудь прозрением. На душе было нехорошо. Что еще придумал «наследник»? О чем, не дай бог, догадался? Он умеет быть скрытным. Ведь за столько дней ни словом, например, не обмолвился — зачем ты таскался к моей матери, Саша? Как будто этого не было.

Раздражал Патолин, хотя в глубине души майор признавал, что он меньше всех виноват в киевской неудаче. Надо было пораньше отправить парня туда, ведь он рвался, значит, что–то чуял. Вид человека, не оправдавшего твоих ожиданий, хотя бы и не по своей вине, тягостен. При этом он ведет себя совершенно независимо, ни за что не хочет становиться тише воды, ниже травы. Современная деловая молодежь, черт бы ее побрал! Нет чтобы хоть чуть–чуть угодить азиатским привычкам шефа. Хотя бы виртуально посыпать голову пеплом, когда начальнику худо. Все время пытается подмигнуть Нике. Майор опытным глазом уже понял, что худому белобрысу нечего тут рассчитывать даже на сиюминутный поверхностный флирт, и согревал себя хотя бы этим.

Телефон мягко боднул майора в области селезенки.

— Да. Я слушаю. Узнал, узнал. Мы же расстались. Вы такие гордые… Нет, не гордые? Он готов извиниться? Ах, он — нет, но зато ты… Вот что я тебе скажу… Не надо мне никакого «хиба»! И не надо, и не трэба. Кто, я виноват?! Это он тебя научил хамить?! Отмолю, я свои грехи знаю, а вот ты меня обманула!

Вторую половину неприятного разговора майор провел за пределами предбанника. Ему не хотелось, чтобы секретарша слышала его. Вряд ли она сможет реконструировать по его словам смысл ситуации, да и вряд ли она как–то сможет воспользоваться такой реконструкцией, даже если ее произведет, но береженого Бог бережет.

— Я понимаю, Наташа, что вам нечего есть и негде жить, но не надо было врать с самого начала! И отцу передай, чтобы не звонил! Запомни, я не желаю ничего больше слышать о вашем семействе.

Майор поморщился, оторвал руку с трубкой от уха и помотал ею в воздухе, как бы вытряхивая из нее неприятные слова.

— Не вой, не вой, я сказал. Кто напал?! Кто напал, я спрашиваю?! Каким ножом?! О господи! Что ты там мелешь?! У какого киоска? Ночью Василя пырнули ножом? Не до смерти? А до чего? Стой, стой, и ты считаешь, что это Дир Сергеевич мстит? Ты понимаешь, что ты говоришь?! Нанял пять байстрюков, они и пырнули твоего Василя? Не надо по ночам шляться за пивом. Ну да, не пьет! Пусть не пьет, допустим. Допустим, работает грузчиком. С чего ты решила, что Дир Сергеевич может такое придумать, чтобы нанимать каких–то бандитов с ножами?

Пережидая рыдания Наташи, майор подумал, что вполне достаточно было бы послать парочку ребят, чтобы отбить этому грузчику его здоровую печень. Без всяких ножей. Хотя разве можно что–нибудь определенное сказать про завихрения мстительной хозяйской мысли.

— Он что, умирает, что ли? Где рана–то? Врача вызвали? Ладно, я кого–нибудь пришлю. Врача, денег. Все, закрыла рот, все!

Вернувшись на свое место, майор стал смотреть прямо в темечко склоненной никиной головы. Девушка умело делала вид, что ничего, кроме клавиатуры собственного компьютера, ее не интересует. Мерзкая работа, подумал, Елагин. Абсолютно все кажется в мире подозрительным. А то, что этого Василя пырнули, может оказаться полезным. Если это Дир, то вообще радость и счастье. Поллитра молодой хохляцкой крови — этого достаточно для жертвоприношения на алтарь прекрасного замирения. Значит, кишка у мстителя оказалась тонка, и он удовлетворился ягненком вместо намечавшейся гекатомбы. И если даже это случайность, то все равно в жилу! Непременно ввернем в предстоящем разговоре. Не исключено, что «наследник» обрадуется этому боковому руслу и туда изольет свой гнев, кажущийся ему сейчас таким громадным. Только за успех собственного охранного ведомства эту историю выдать не удастся, «наследник» ни за что не поверит, что служба безопасности по собственной инициативе решила за него отомстить.

Марина Валерьевна впорхнула в предбанник с грацией гражданки, только что прошедшей хорошенький сеанс психотерапии. Впрочем, ни Елагину, ни Патолину об этой стороне жизни заместительницы ничего не было известно, они просто с тихим недоумением созерцали зрелище столь объемистой и столь счастливой дамы.

— А что Дир Сергеевич?

— Како–ой Дир Серге–евич?! — отворилась дверь из коридора в предбанник, и в проеме возник «наследник» в шубе из крашеной ламы, в красной шляпе с широкими полями, как у римского папы. Все это было густо осыпано пушистым, на глазах тающим снегом.

Он был не один. Его держала под руку крупная, на голову выше, девица. Трудно было так сразу сказать, какого она поведения, но явно вызывающего вида. Если идти снизу вверх: сапоги сорок первого размера на десятисантиметровых острых каблуках, мощные, мускулистые икры–бедра. Юбка — условность. Летчицкая кожаная куртка, схваченная на талии маленьким висячим замком. Рвущаяся сквозь куртку грудь. Копна рыжих волос под снежной изморозью. Губы как у объевшегося вампира.

— Дорогу, я веду новую рубрику! — крикнул Дир Сергеевич, и они с «девушкой» стремительно проследовали в кабинет, как будто танцевали танго.

— Это Наташа, — тихо пояснила Ника присутствующим, — она будет у нас заниматься рубрикой «Антинародные сказки».

Марина Валерьевна негромко и презрительно фыркнула.

— Зима, — сказал майор, неизвестно что имея в виду.

— Да, — зачем–то подтвердил Патолин.

Из кабинета послышался женский смех. Того особенного характера, который производится отнюдь не в ответ на остроумную или начальническую шутку.

Марина Валерьевна фыркнула еще раз и ушла к себе.

— Как ей психотерапевта — так можно, а как Диру Сергеевичу — так стыдно, — выдала ей вслед Ника не всем понятную и немного неприязненную фразу.

Елагин с помощником переглянулись. Секретарша им пояснила:

— Да вы ничего не думайте. Они ничего не делают. Дир Сергеевич ее просто щекочет кисточкой из косметички.

— А ее правда зовут Наташа? — спросил Елагин.

— Да, — вздохнула Ника.

Не прошло и десяти минут, как смех и громкие придыхания прекратились. Раскрасневшаяся от имитационных усилий «рубрика» вышла из кабинета и, сказав секретарше: «Я буду у себя в кабинете», уцокала по коридору, даже не взглянув на Елагина и его человека.

Ника снова вздохнула и кивнула им.

— Входите.

Патолина «наследник» с порога отправил обратно в предбанник. Майор попробовал возражать, мол, звали ведь обоих.

— А ну его! — махнул рукой хозяин кабинета. — Мне он не нравится.

На диване лежала мокрая лама рядом с мокрой кожаной курткой.

— Садись, Саша, садись. Доложи, если чего–нибудь хочется доложить.

Елагин рассказал о киевских гонках.

— Бурда, этот мышонок, сбежал?!

— Да, — развел руками майор.

— Врешь. Не верю. Зачем ему? Ты меня путаешь, негодник. Ты, наверно, думаешь, что мне можно впарить любую репу. Ты решил, что у меня потек чердак после этой официантки и теперь со мной можно делать все, что захочется?

— Да нет.

Дир Сергеевич погрозил Елагину пальцем:

— Нет, я не такой валенок и неврастеник, как многим думается. Я историк. Даже больше тебе скажу — историософ. Знаешь, что такое историософия? Это тебе не антропософия.

Майор кивнул, ибо почему бы и не кивнуть.

«Наследник» задумался, массируя все еще непривычно голый подбородок.

— Ты знаешь, Саша, пока Аскольд трудился, рос: боец стройотряда, инструктор райкома комсомола, секретарь райкома комсомола, кооператор, бизнесмен, миллионер, да, я же тебе уже… так вот, я в это время мыслил. Он практик и доказал, что он хороший практик. Настоящий деловой, дельный, сдельный ум. А я, понимаешь, историософ. Но поверь, это не только болтовня. Кое–что из понятого я отобразил на бумаге. Помнишь, я читал тебе статью о матриархате и патриархате?

— Помню.

— Ты удивишься, но это не единственная моя статья.

— Я догадывался.

— Да–а? ну тогда для тебя не станет сюрпризом то, что я сейчас сделаю. А я прочту тебе еще одну статью. Или даже две.

Дир Сергеевич навалился грудью на стол, продвинувшись максимально в сторону слушателя.

— Понимаешь, Саша, мне бы очень хотелось, чтобы ты понял — я серьезный человек.

— Я…

— Молчи. Ты еще не слушал статью. Ты еще не можешь судить. В тебе говорит вежливость, а мне на нее плевать.

Дир Сергеевич полез в ящик стола, достал из него стопочку тонких рукописей, старинных, машинописных, скрепленных архаичной гнутой скрепкой.

— Я это не вчера написал, Саша. Видишь, скрепка даже заржавела, видишь след на бумаге? О чем это говорит? О том, что работа выполнена целый ряд лет назад. А это в свою очередь о чем говорит?

— О чем?

— Не хами. Это в свою очередь говорит о том, что идея статьи возникла у меня давно и если я до сих пор решаюсь читать все это — значит мысль выстраданная, из нутра, и от времени не потеряла актуальность.

— Я понимаю.

— Надеюсь, Саша. Плод моих размышлений. Колька, Аскольд то есть, коровники громоздил, длинный рубль выматывал из Нечерноземья, а я сосредоточивался, мыслил. Он взносы выжимал из молодежи, доклады строчил, а я строчил совсем другое. Он получал поездки в Венгрию и квартиры без очереди, а я получал насмешливые ухмылки жены, ее подруг и знакомых. Впрочем, что это я — жалуюсь?

— Да нет.

— Жалуюсь. Какой ты лживый, Саша. Видишь, что человек жалуется, а говоришь «да нет». Тебе бы отказать в доверии, а я не откажу. Знаешь, почему? Пожимаешь плечами? Знаешь, наверно. Остальные еще хуже. Еще лживее, чем ты.

— Спасибо.

Дир Сергеевич махнул рукой: да ну тебя.

— Итак, читаю. «К понятию «империя»». Такое название — чтобы выглядело научно, понимаешь? Хочешь послушать?

— Хочу.

— Да? Тогда ничего не услышишь. Что–нибудь другое прочту.

Дир Сергеевич перебирал бумажки.

— Вот это интересно. Настоящее открытие, если глянуть непредвзято. Но большинство глядит предвзято. Называется статья «Четвертая Пуническая война». Ты, конечно, помнишь, поскольку учился в школе, что войн этих Пунических было ровно три. У меня речь идет о других временах. Не о Риме и Карфагене, а о Москве и Новгороде. Москва, как известно, Рим, хотя и третий, а Новгород в переводе на финикийский означает — именно Карфаген. Согласись, налицо острота исторического прозрения. Война между этими державами имеет полное право называться Пунической. Правда?

Майор с трудом удержался, чтобы снова не бросить взгляд на часы.

Дир Сергеевич углубился взглядом в рукопись и продолжил говорить, только слова произносил такие, каких ни за что не могло быть на пожелтевших страницах.

— Мне бы надо было тебя выгнать, Саша. В самом еще начале. Поверишь ли, я уже тогда все про тебя понял. Был бы ты хоть лежачий камень, нет, ты активный, ты изобретательный, только вся активность почему–то направлена мне в ущерб. Тебе категорически не нравится все то, что я придумываю и намереваюсь провернуть. Почему?

Дир Сергеевич поднял глаза, а майор свои опустил.

— После истории с Наташей любой другой на моем месте тебя бы не просто выгнал, а как–нибудь очень жестоко наказал. Не знаю, почему я этого не сделал. Просто я не любой, наверно. А патруль на Цветном бульваре? Я даже не буду добиваться у тебя подтверждения, что это твоя работа. Кому бы еще такое могло прийти в голову?

«Наследник» вернулся взглядом к рукописи, и могло показаться, что он опять начнет про четвертую Пуническую войну.

— Сначала я, конечно, разозлился. Рвал и метал. И довольно долго. Часа три, наверно. А потом стал размышлять. И пришел к такому выводу: я ошибся с Рыбаком. Я думал подкупить его своим доверием, перспективой служебного роста, и он сделается предан мне всей душой. Он мать родную продаст, чтобы мне угодить, но дело в том, что мне совершенно не нужна его мать. Мне нужно, чтобы он придумал, как провернуть одно оригинальное и кровопролитное дельце. А он, даже желая этого изо всех сил, не может придумать, как это сделать. Он не умеет, у него не получается.

Тяжелый вздох прошелестел над историческими страницами.

— Рыбаку мешают талантливее, чем он планирует. На какое–то время я расстроился, был даже близок к прострации, но выход нашелся. Простой и естественный, как всякий выход из беспросветного на первый взгляд тупика. Ты не хочешь узнать, Саша, что это за выход?

— Говори, Митя, я слушаю.

— Я решил прогнать Рыбака.

На лице майора не выразилось никакого отношения к этим словам.

— И взять тебя.

— Но я и так уже, если мне не изменяет память, на тебя работаю.

«Наследник» захихикал так же противно, как в добрые старые времена.

— Нет, ты работал против меня. А теперь будешь «на». Ты сам, и в кратчайшие сроки, разработаешь операцию, разработаешь, и проведешь, и покажешь по телевидению. Что это за операция, ты знаешь не хуже меня. Мне нужно, как минимум, два десятка украинских военнослужащих трупа на иракской земле. Я удвою финансирование, развяжу тебе руки, если они почему–нибудь связаны. Но в итоге — и это главное в моем задании — я спрошу с тебя, Саша. Можешь специально не интересоваться — это угроза. У тебя, как и у всякого человека, есть уязвимые места. Я уже сообразил, как их использовать самым эффективным образом. Тебя не шокирует это заявление?

Майор вздохнул и покачал головой:

— Нет. Догадывался, что до этого может дойти рано или поздно.

— Ну и что скажешь?

Елагин развел руками.

— Что это значит, Саша?

— Это означает, что я согласен.

— И что, без всяких условий?

— Условия обычные в таком случае. Если уж мне поручается все, то никто не лезет ко мне с указаниями, не торопит, не пихает в спину.

Дир Сергеевич усмехнулся:

— Ты надеешься затянуть время, выгадать месяц–другой? На все радости тебе двадцать дней. Других указаний не будет. Через пятьсот часов, считая от сегодняшнего разговора, сюжет о том, что иракские сунниты вырезали украинский взвод химзащиты, должен пройти по всем каналам.

— Почему именно пятьсот часов?

— Потому что не пятьсот дней, я тебе…

— Понял.

— То–то. И никаких корректировок плана. Ни географических, ни хронологических. Извини, что выражаюсь умно.

— Ничего.

— Я имел в виду, что не надо надеяться, что Ирак удастся заменить на Эстонию, а хохляцких воинов — на эстонских почитателей диверсионной группы «Ф». Никаких переносов на лето. Пятьсот часов на все. Количество минут можешь подсчитать сам.

Майор вместо этого кивнул.

— Встречаться мы с тобой больше не будем — чтобы ты не начал задумываться о том, что убрать одного московского невротика легче, чем тридцать украинских химзащитников. Все, Саша, иди. До встречи на голубых экранах!

2

Майор вытащил телефон, едва выйдя из помещения «Формозы», но не успел никуда дозвониться, дозвонились до него.

— Александр Иванович, я только что получила страшную бумагу.

— Кто? Вас не слышно! — попытался изобразить неполноценную связь майор.

— Все вы прекрасно слышите, Александр Иванович.

— Да–да, теперь вроде бы лучше…

— Это извещение, я должна явиться в суд.

— Что вы такого натворили, господи?

С той стороны донесся гневный взвизг:

— Оставьте ваши шуточки!

— Я и не думал шутить.

— Он тоже, кажется, не думает шутить.

Майор наконец сумел переключиться с ситуации на ситуацию:

— Дир Сергеевич собрался с вами разводиться?

— А вы этого не знали! Что вы молчите?

— Думаю, что можно сделать.

— Надо это прекратить!

— Светлана Владимировна, я не специалист по прекращению таких дел!

— Прекратите немедленно! Вы заварили всю эту кашу, вы и думайте, как все это сломать. Жду ваших советов! Но не до бесконечности! Если вы мне не поможете, я стану помогать себе сама, и это никому не понравится! Уж вы мне поверьте, — пообещала Светлана Владимировна в завершение беседы.

— Черт! — сказал Патолин, открывая перед шефом дверь машины. Ему была отлично слышна большая часть разговора.

— Она что–то знает о моих хитростях с официанткой?

— Или догадывается.

— Что одно и то же. И на то и на другое мне наплевать.

Отъехали. Майор назвал адрес, который ему сообщила Наташа. По дороге пересказал содержание разговора с ней.

— Чепуха! — отмахнулся Патолин.

— Думаешь — случайность?

— Какой–то нож, ночью, у киоска… Этот Василь — парень противный, из тех, что вечно нарываются. Уверен — он сам виноват. Мне кажется, Александр Иванович, мы зря туда едем. Зачем ввязываться в такие дела! Материал отработан и безвреден. Если бы даже они захотели нам гадить, то никто им не поверит, ни единому слову. Диру Сергеевичу они тоже звонить не посмеют, побоятся.

— Ты лучше подумай, как у нас обстоят дела с доктором.

— С каким?

— С неболтливым.

— Все–таки решили ехать?

— Да, решил, и тема, стало быть, закрыта.

И они синхронно стали набирать телефонные номера.

— Кто это… сынок? Очень хорошо. Почему хорошо? Ну хотя бы не пропал, дома сидишь. Где мама? Не может, значит, болеет, значит. Давно болеет? Спит? Ну, понятно. Ты знаешь, Сереж, я хотел у тебя спросить… тебе обратно в Америку не хочется?

Майор поймал краем глаза необычное выражение лица помощника.

— Ну вспомни, тебе так нравилось, Сереж. Там у тебя и друзья, ты сам рассказывал. Нет, ненадолго. А потом я сам к вам приеду. На машине покатаемся или какие у них там еще развлечения. Хочешь в «Диснейленд»? Дыра? Ну, не знаю. С мамой, конечно, сынок, с мамой. Одного тебя и не выпустят, а мне некогда по Америкам. В связи с этим я тебя и попрошу. Вырви листок бумаги из тетрадки и напиши крупными буквами: «Мы — то есть вы — едем в Америку». Покажи это маме, подержи у нее перед носом, и пусть она мне позвонит! Нет, она перестанет болеть, я сделаю так, что перестанет. Вырвал? Пиши! Только не из дневника, ладно?

— С доктором все в порядке, Александр Иваныч, доктор наготове.

— Вот и хорошо, скоро подъедем.

Патолин выждал паузу, раздумывая, очевидно — может, и совсем ничего не спрашивать, но все же не удержался:

— Он что, угрожал?

— Кто, Дир наш Сергеевич? Ты знаешь, Игорь, можно это назвать и так. Говорил о моих слабых местах. То ли это была фраза вообще, то ли на что–то конкретно направленная фраза. Лучше подстраховаться. Понадобится еще один доктор, нарколог.

— Понимаю.

Майор попробовал позвонить Джоан. Нарвался на автоответчик. Вежливо попросил его сообщить хозяйке, что ее разыскивают по одному важному делу, хорошо бы ей дать о себе знать.

Снег мельтешил перед окнами, лип на все окна, превращение осени в зиму представляло собой неприятное зрелище. Сразу и не скажешь, почему именно. Майор без особой связи с наблюдаемыми картинами подумал о том — а хотел бы он присутствовать при родах своего ребенка. Ответа у него не было. К тому же он не знал, как ему относиться к тому, что отдельные православные священники начинают окормлять гомосексуалистов. И в совсем уж неясном свете выставлялась перед ним проблема эвтаназии. Может быть, нормальнее всего не иметь мнения по всем этим поводам. Нет, вот с «голубыми» там все более–менее определенно.

Машину тряхнуло на невидимом ухабе. И сильно.

— Эквивалентно пятидесяти граммам тротила, — пошутил Патолин.

Водитель Вася осуждающе поглядел на него в зеркало.

— Знаешь, что? — сказал ему майор. — Поезжай ты к нашим хохлам сам. Разберешься. Дашь денег. Но немного. Только чтобы… Парню лучше вообще на глаза не показывайся. Пошел он к черту со своим прыщавым гонором.

— Они белорусы.

— Да, забыл.

— А вы как без машины?

— А я пройдусь.

Гондвана

1

Нестор Икарович Кляев увлеченно работал. Проверял показания приборов, амперметр за амперметром. Главный — «лабораторный» корпус был расположен в приземистом помещении без окон, с одним дверным проемом без двери, где в ужасающей духоте, пропахшей испарениями древних горюче–смазочных материалов, трудилось полтора десятка приборов, расставленных на покосившемся верстаке, перевернутых ящиках, а то и прямо на земле. Сюда сползались провода со всего поселка. Они тянулись от многочисленных датчиков секретной конструкции, расставленных Кляевым в порядке, соответствующем его теории «неявных энергетических взаимодействий».

Сделав все необходимые записи в своем ноутбуке, Нестор Икарович отправился к «энергетическому цеху» — солнечной батарее, выложенной прямо на берегу реки. Проверил подключения, согнал с поверхности несколько шаров перекати–поля, неизвестно откуда и зачем явившихся в эти безжизненные места, где пропитание могла себе найти только самая современная наука.

Внимательное обследование территории поселка дало возможность говорить по крайней мере о трех культурных слоях, составляющих его прошлое. Шерстобитная мастерская, автобаза геологической партии и метеоцентр. Трудно сказать, в каком порядке шли эти превращения. Что было раньше — изготовление кошм или поиски урана. Господина Кляева радовал сам факт такого насыщенного прошлого у выбранного места. «Людей всегда сюда тянуло, — повторял он. — Люди — очень интуитивные животные», то есть и таджики–ремесленники, и советские геологи, и советские же предсказатели погоды чувствовали особое качество этого места, устремлялись с его поверхности вверх, к небесам, или же в глубь земли, но не сумели разгадать подлинной тайны места сего.

Что ж, прагматизм, переходящий порой в косность, — участь большинства стандартных современных умов. Именно в таком окружении оказался исследователь сердца Гондваны. Спутники–помощники не проявляли даже притворного энтузиазма. Бродили по лагерю как усталые тени, вяло резались в карты, дрыхли в палатках и беседовали только о возможных скорпионах. Не скорпионов надо бояться, а потери смысла жизни, не раз говорил им Нестор Икарович. Они отвечали, что при таком климате: днем плюс тридцать, а ночью минус двадцать — думается плохо. Самое неприятное — они умудрялись болеть в этом предельно здоровом климате, где никогда не водилась палочка Коха. Нестор Икарович лично демонстрировал способ закаливания: двадцать минут сидишь на открытом солнце, потом на двадцать секунд бросаешься в ледяной кипяток горной реки. Орешь, естественно, потому что температура воды градусов пять. Но с криком вылетает вся возможная зараза. И Кастуев, и Бобер, и друг Дира Сергеевича отказывались от такой профилактики. Шутили как–то странно. Кривоплясов сказал, что горная река — это эскалатор, работающий только на спуск. «Это не эскалатор и не элеватор, а Элевент», — поправил его Нестор Икарович. Кстати, друг «наследника» был наказан за неуместное остроумие: на веках у него вдруг высадилось целое семейство ячменей. «Хоть виски гони», — тоже попробовал шутить Кастуев. Веки распухали с каждым днем все больше. Все попытки столкнуть его в холодную воду для радикального лечения к успеху не привели, и, когда он сделался совсем уж похож на Вия, решено было отправить его в ближайшую больницу, а находилась такая очень далеко. Вызвали транспорт. Вместе с больным туда набились все остальные участники экспедиции, у каждого нашлось срочное дело на «большой земле».

Нестор Икарович иронически наблюдал за этой эвакуацией. Ему не впервой было ощущать себя брошенным, непонятым, гордым одиночкой на путях раскрытия истины.

Только немного было жаль денег, что пошли на незапланированный расход бензина.

Обещали вернуться «дней через три» — по словам таджика Сашки, уезжавшего в город к невесте, которая, собственно, и заслала его в гондванную глухомань на заработки.

Предоставленный одному себе и любимой работе, Нестор Икарович не скучал, даже напевал, поигрывая маленьким гаечным ключом, подтягивая и без того подтянутые гайки.

И вдруг — пылевое облачко. С той стороны, где горы, где угнездился «хозяин Памира». Приближается джип. Первая мысль — опять поборы! Надо было сразу оговорить, на какой срок действительна выданная главному аборигену сумма. У людей западных и восточных очень различны представления о том, как считать время и как считать деньги.

На джипе, в сопровождении двух меднолицых охранников, прибыл брат улыбчивого Рустема — Тахир. Тот самый, что был унизительно изгнан со встречи старшего брата с гостями. «Хочу посмотреть», — объяснил он свое появление. Даже энтузиаст научного подхода к жизни Нестор Икарович не поверил в искренность этого интереса и все ждал, когда тот заведет разговор, ради которого реально прибыл. Ждал и мысленно пересчитывал схороненные в особом месте зеленые бумажки. Когда на экспедицию обрушиваются два бедствия сразу — жестокий конъюнктивит и жадный абориген, экспедицию можно считать погубленной.

Тахир не спешил. Он ходил по лагерю. Не улыбался, как брат. Задавал вопросы, призванные свидетельствовать, что он не дикарь, а начитанный человек. Что–то насчет сотового роуминга и прочее. Что здесь удивительное место для таких дел, как будто прямо над лагерем повешен спутник связи. Заявил, что ему приятно было бы дружить с человеком науки, даже лестно. После этого заявления Нестор Икарович понял, что деньги придется отдать все, а то, не ровен час, пристрелят или сплавят вниз по горному эскалатору. Он уже было собрался сам задать сакраментальный вопрос «сколько?», как Тахир, брат Рустема, сказал, что в знак предлагаемой дружбы он готов показать господину ученому что–то очень интересное.

— Пошли? — спросил Тахир.

Нестор Икарович угрюмо смотрел на него: длинный, худой, узко посаженные глаза, горбатый нос, длинная, свивающаяся в сосульку борода. Редко встретишь братьев, столь не похожих друг на друга, как Тахир и Рустем.

— Ну, пошли, — согласился начальник экспедиции. Он рассчитывал, что абориген покажет ему какую–нибудь безделицу на территории поселка. Но тот подвел его к своему «паджеро».

— Садись.

— Но–о… — Кляев повел рукой, подразумевая оставляемое без присмотра оборудование.

Тахир объяснил, что его «человек» присмотрит за всем ценным. «Человек» тут же сел в тени «лабораторного» здания и поставил «калашникова» между коленями.

«Сейчас отвезут куда–нибудь подальше и пристрелят, а оборудование размонтируют и стырят» — так думал начальник экспедиции, усаживаясь на горячее переднее сиденье японской машины. Он сам бы не мог ответить, чего ему не хотелось больше, первого или второго.

Тахир погнал машину вдоль реки, метров через сто резко взял руль вправо и бросил ее прямо в бушующий поток. Брод, догадался Кляев. И тут же почувствовал себя ужом на сковородке. Ударился головой в потолок, виском в боковую стойку, левым локтем в ухо водителю, опять головой — только теперь непонятно, обо что именно! И вот уже другой берег. Тахир что–то весело кричал, потирая ушибленное ухо. Мотор ревел, взбираясь на берег разорванной колесами реки.

Путешествие оказалось коротким. Буквально несколько сот метров. Подарок находился недалече и представлял собой невысокий, неравномерно раздвоенный серый скальный вырост, не бросающийся в глаза из лагеря на фоне серого основания снеговых вершин. Разве что если специально присматриваться.

Нестор Икарович еще не перестал опасаться за свою жизнь — может быть, у аборигенов принято расстреливать ученых в каком–то конкретном месте? У серой скалы, например.

— Пошли, — сказал Тахир.

Телохранитель остался на водительском месте. Это казалось хорошим знаком. Грязную работу принято поручать слугам.

Подойдя к скале вплотную, Кляев увидел что–то вроде вырубленной в камне лестницы, очень грубо, ступени не сплошь, а только в тех местах, где это необходимо. Тахир уже запрыгнул на первый камень и делал энергичные жесты — за мной, за мной!

Вершина скального выступа оказалась плоской, полунакрытой сверху выступом скалы, на манер крыши современного стадиона. В стене зияли две неодинаковые по размеру черные дыры. Нестор Икарович огляделся. Если глядеть из–за естественного бруствера, окружавшего площадку, лагерь, река и пространство вокруг оказывались как на ладони. Естественная наблюдательная площадка.

Любопытно, только зачем мне это, подумал начальник экспедиции.

— Пошли! — продолжал приглашать Тахир в пещеру, что побольше.

Нестор Икарович вздохнул и последовал за ним. Первое, что бросилось в глаза при входе, это был фонарик Тахира. Луч сновал по стенам, по полу, выхватывая изображения. Ну конечно, кострища. Вряд ли интересные. Туристы их обычно запаляют там, где жгли еще неандертальцы. Кости? Клянусь, это не саблезубый тигр, а прошлогодний баран, усмехнулся ученый.

Тахир двинул лучом вверх по стене.

— Мумие? — предположил Нестор Икарович.

Да нет, летучие мыши висят там и гадят. Тысячи лет. Только вопрос, как у них получается это в висячем вниз головой положении?

— Не мумие, — лаконично возразил Тахир, остановив свет своего фонаря на одном из относительно гладких кусков каменной стены на уровне глаз.

Нестор Икарович вгляделся, подошел поближе, зачем–то старательно втягивая воздух ноздрями. Да, это не мумие, это, несомненно, какой–то рисунок. Если только не новодел, то это ведь могло быть…

Возвращались под музыку. Джип оглашал пространство звуками бесконечной восточной мелодии. Тахир продолжал говорить о дружбе, набивал себе цену, утверждая, что у него есть «свои люди» и в Хороге, и даже в Душанбе, что означает, что с ним дружить очень полезно. Брата Рустема он любит, но может делать дела и сам. Со своими друзьями.

Под конец он доказал, что они с Рустемом очень не похожие друг на друга люди. «Хозяин Памира» взял с Нестора Икаровича две тысячи долларов, а вот его брат не только ничего не взял, но еще и сделал возможно ценнейший научный подарок.

Начальник экспедиции, провожая гостя после импровизированного ужина, состоявшего из разогретой тушенки и шоколада, уже искренне радовался, что у него появились свои люди в Гондване.

Москва

1

Сын ехал к матери. Ему просто некуда было больше поехать после разговора с начальником своей службы безопасности. Этот майор высасывает все силы — и моральные, и физические. Совершенно бессовестный, можно даже сказать, бесчеловечный человек. Дир Сергеевич всегда себя плохо чувствовал даже после непродолжительного разговора с этим удавом в пиджаке. Зачем держать такого субъекта рядом с собой, в опасной близости от своей неврастении? Во–первых, он с самого начала слишком плотно и многообразно был задействован в истории с поисками Аскольда. Убрать его означало бы, что младший брат не слишком желает возвращения старшего. У майора был слишком большой авторитет среди менеджмента и охранного аппарата «Стройинжиниринга». Пусть отчасти людоедский, но тем не менее. Кроме того, только майор и Рыбак были посвящены в «план великой мести». Никому ведь больше об этом не расскажешь, не объявишь как официальную цель деятельности фирмы, а то еще сдадут в психушку. Во–вторых, с течением времени стало понятно, что его безопаснее держать при себе, чем на выселках. Все–таки под каким–то контролем. И в–третьих, была все же надежда, что майор найдет председателя. Найдет и «вытащит». Если, конечно, не он сам все это устроил. Имеется в виду похищение. Может, это уже и не похищение. Может, Аскольд валяется где–нибудь в лесу под Киевом на пару с головой Гонгадзе, приконченный подручными майора. А все представлено так, что это заговор злонамеренных украиноидов.

Когда мысль начинала описывать слишком вычурные виражи, Дир Сергеевич одергивал ее. Не хватало еще стать рабом своего воображения. «Ведь не Врубель же я», — вспоминал он фразу своего одноклассника с художественными способностями и без малейших способностей к самоорганизации.

Не полностью снято подозрение и с банды директоров. Что в них человеческого, если всмотреться? Кечин, Клаун, Катанян. Да и все прочие, проклятые еще Прудоном. Аскольд держал их всех в неперегрызаемой узде. Душил боковые корыстные инициативы. Давно должен был им надоесть. В его небольшой, но полнокровной империи неизбежны были сепаратистские мечтания в головах приближенных. Даже при Наполеоне его маршалам снились компактные провинциальные короны. Почему бы не подумать о сговоре денежных маршалов «Стройинжиниринга»! Да надоел им неодолимый дядя Коля. Если человека нельзя обирать по мелочи, его надо убирать по–крупному.

Нет, не будем подводить никаких умозрительных мин под главную идею компании — виноваты хохлы! И перед семьей Мозгалевых виноваты, и перед семьей славянских народов, и перед идеей всемирной, но абсолютно мирной, православной государственности.

Что же так гложет внутренности после разговора с майором? Опять она — Наташа! Стало так больно, что «наследник» закрыл глаза и заскулил. В общем–то он с помощью горячей, кипучей ненависти держал под контролем эту выгрызающую внутренности тоску, заслонялся от нее свирепой деятельностью, но временами в защите вдруг образовывались дыры, и тогда вдруг его всего внутри ошпаривало. Наташа — дрянь!!! Сволочь!

Дир Сергеевич ворочался на заднем сиденье машины. Раздражало все. Даже снегопад, обычно врачеватель внутренних ран. Кто угодно, только не она! Тупо упремся в другое. Майор, майор! Пусть хоть майор! Да не только майор, но и сын! Мишка! Точно! Тут ведь реальная проблема!

Как–то так обнаружилось, что с ним невозможно связаться. Света, с ныне окаменевшим лицом, всегда сама подносила к уху супруга распахнутую телефонную пасть, чтобы отец пообщался с отпрыском. Это ее манера во все времена. Всегда она умудрялась что–то просунуть между ними. Да, пока ребенок был бесполым, орал и пускал пузыри, Света чахла над ним практически одна. Молодой историк был весь в устремлениях и судорожных порывах ума. Все время что–то доказывал брату, все время что–то доказывал себе. Но что в этом ненормального?! Женщина какое–то время самой природой придвинута к младенцу ближе, чем отец. Но вот когда Мишель подрос и стал похож на личность, выяснилось, что у отца к нему больше нет доступа. Все пути заслонены обожающей матерью и объявлено, что в отцовских добавках никакой уже нужды нет. Придуманы и внедрены материнские заменители. «Я воспитала его как сироту», «У него никогда не было отца, зачем он ему теперь?».

Конечно, не надо было пасовать и отступать. Надо было вгрызаться, бороться, пускаться на хитрости, но проколупать нору к Мишкиному сознанию. Боялся, не смел! Да и не очень хотел. Безответственность — в конце концов, большое бытовое удобство. Сам виноват. Но от этого не легче. Ощущение такое, что их с сыном разделили, как сиамских близнецов, посредством очень длительной, почти безболезненной и самое ужасное, что успешной операции.

И теперь они практически чужие, надо честно признать, люди.

И вполне нормально, что у него нет даже телефона и адреса, по которому он мог бы связаться с сыном.

Все умные люди говорят, что в своих несчастьях надо винить прежде всего себя. Но никто ведь не говорит, что винить надо «только» себя, «исключительно» себя. Никуда не уйти от ощущения, что его отцовская небрежность, эгоизм, лень, пьянство, философические метания по большому счету устраивали товарища декана. Это позволяло и отца держать в стороне от сына, и обвинять его в том, что он там держится.

Да, отвратительно усмехался себе Дир Сергеевич, так что даже водитель, заметив эту усмешку в зеркале, нервно сглотнул слюну. Да, я сам во всем виноват, но при этом полное ощущение, что меня обманом ввергли в это состояние.

И все–таки самое гнусное — майор! Ведь он враг! Вредитель! Непрерывно вредящий вредитель. Одна Наташа–молчунья чего стоит! Тут сознание «наследника» опять начало заволакивать таким жгучим туманом, что он схватился за голову и уперся ею в переднее сиденье.

Надо поехать к маме. И как хорошо, что он уже едет. Мама старенькая, она ничего не поймет, и это самое главное. Не поймет, но пожалеет.

Клавдия Владимировна своему младшенькому беззаботно обрадовалась. По всему было видно, что об исчезновении старшего сына ей ничего не известно. Когда у нее пропала кошка Калинка, то вся квартира пропахла корвалолом. Есть и более очевидные признаки: если бы она хоть на секунду что–то заподозрила, то замучила бы звонками. «Свово Колю» Клавдия Владимировна не просто любила, но и, как бы это сказать, выделяла. Давным–давно уже Митя почувствовал, что главная материнская ставка делается на старшего брата. От него больше ожидалось, на него больше возлагалось. По первым годам Митя был даже доволен своей тихой, уютной заброшенностью в тени высокого братского авторитета. Это потом он стал догадываться, что строгость и требовательность, обращенные на Аскольда, это высшее семейное отличие, а балование Дира, потакание ему идет от жалости, этого мягкого вида родительской лени. Как говорится, кому много дано, с того и спросится много. С кого не спрашивают ничего ничем и не является. Сломать эту схему Митя пытался, и неоднократно, но всякий его бунт и порыв оканчивался попаданием впросак. То вырвет себе право колоть дрова и рубанет по пальцу, то настоит на том, что пойдет платить за квартиру, а у него хулиганы отнимут деньги. И великолепный Коля идет и выручает сумму из подлых лап, так же как до этого справлялся с дровяными кубометрами.

В какой–то момент Дир решил, что его ошибка в том, что он хочет превзойти Аскольда по Аскольдовой линии, и это глупо. Надо чтобы Дир навязывал миру свое Дирство. Лозунг нового времени был: «Стань непохожим на брата!» То есть почти как Володя Ульянов на Ульянова Сашу. И эта борьба растянулась на годы. Какие только авантюры и заковыристые проекты не прорастали из недр Дирова характера, и главное в них было то, что они всегда должны были располагаться перпендикулярно к линии жизни брата. Но тут к испытывателям жалости в его адрес прибавилась и супруга. Мать и жена одна сатана. Что–то жуткое было в совпадении их отчеств. Две Владимировны на одного неубедительного бунтаря. С содроганием вспоминал он годы своего бесплодного, аляповатого самоутверждения.

Согласие возглавить «Формозу» Дир Сергеевич внутренне определил как свою полную капитуляцию. А что тогда означает его регулярное редакторское самодурство? Не надо себя обманывать, он ведет себя как проститутка, которая капризничает, отлично зная, что ее могут употребить в любой момент, и самым унизительным образом.

Исчезновение Аскольда, надо прямо сказать — какое–то странное, невразумительное — Дир Сергеевич конечно же принял как большой подарок судьбы. Как возможность рассчитаться с вечно победительным братом за все его благодеяния в свой адрес! При этом он больше всего не хотел окончательного исчезновения Аскольда. Рассчитаться с ним можно было только одним образом: спасти его. И спасение в данном случае лучший вид мести. И если не удастся отомстить самому Аскольду, то уж тогда отомстить хищной Украине и вырвать ближайшего родственника из щербатой пасти. Тут уж были некоторая путаница мотивов и нарушение логики, но Дир Сергеевич ощущал свою сердечную правду в этом вопросе. И был предельно серьезен. И считал хохляцких хлопцев под Багдадом уже обреченными. Пусть руками мрачного майора, но дело будет доведено до логической крови.

— Здравствуй, мама, здравствуй!

Сел за стол на кухне, покрытый кристально чистой скатертью, подивился особой аккуратности и порядку вокруг. И вместе с тем уловил неистребимый стариковский запах, не перебиваемый никакой личной чистоплотностью: жир с карамелью.

— У меня блинчики с мясом. Разогрею.

Клавдия Владимировна нависла над плитой. Когда женщина кормит кого–то, она неуязвима. А сказать ей про Аскольда придется. Господи, поймал себя Дир Сергеевич, что уж и к матери у него появляется какое–то мстительное чувство! Урод! Действует на нервы ее непробиваемая беззаботность? Ты для чего к ней приехал?! Надоело слышать ее спокойный голос в телефоне? Выверт все того же комплекса: если мать не знает, что Коля в плену, то Митя тем самым остается по–прежнему на втором месте? Но с другой стороны, если она узнает обо всем, то ее чувства к Аскольду возрастут в сто раз. Возрастут–то возрастут, но это будут жалостливые чувства. Вот чего хочется Мите — хочется, чтобы стали жалеть наконец не его, а великого удачника Аскольда. Проколовшегося Аскольда, давшего слабину Аскольда. И еще одна подлость: если он, Митя, спасет брата Колю, то Клавдия Владимировна никак не отметит в своем сердце Митю, если не будет знать, что Коля пропадал.

— Со сметанкой? — спросила Клавдия Владимировна, уже навалив на блины сметану. Вот так всегда, его выбор никогда не принимали всерьез, даже когда им интересовались.

Очень хорошо, что блины оказались вкусными и можно было есть, ни о чем не разговаривая. Ведь выяснилось, что разговаривать–то не о чем. Нет тем, раз нет проблем. Об Аскольде надо помалкивать, если только ты не моральный урод, единственное удовольствие которого — созерцание материнского горя. И о второй Владимировне надо молчать: о твердо задуманном разводе опять–таки не поговоришь по той же самой причине.

Кончался уже третий блинец, а темы все не возникало.

Дир Сергеевич с ужасом почувствовал, что сейчас ляпнет! Не удержится, сейчас скажет: «А знаешь, мама, Кольку–то нашего — того». Понимая, что все равно не удержится, бесенок, сидящий в сердце, все равно что–то тявкнет на братскую тему, Дир Сергеевич сначала заткнул себе рот непроглоченным куском блина, а потом страшным усилием воли столкнул неудержимый разговор с самого неприятного направления на боковое. Первое, что ухватил из памяти:

— А помнишь, мам, тот случай?

Клавдия Владимировна подняла очки на лоб:

— Ты что, сынок?

— Я говорю, помнишь, как Колька отчебучил, еще когда мы в Челябе жили?

— А? — Взгляд сделался совсем уж недоуменным.

— Мы все сидели за столом — ты, я, Колька, соседка тетя Зина, дочка ее, Катя кажется, — и Колька вдруг схватился за горло и упал со стула. Все к нему кинулись: «Что случилось?! Что случилось?! Воды! Воды!» грохот, стулья падают. А он полежал с полминуты, а потом глаза открыл, хохочет! Теть–Зинина дочка, да, точно, вспомнил, Катька, сказала: «Дурак» — и ушла, а ты все вздыхала, вздыхала. Пила капли. Что ты так на меня смотришь? А, мам, чего ты? Или не помнишь?

— Помню. Только это был не Коля.

Дир Сергеевич даже засмеялся от неожиданности.

— А кто?

— Ты.

— Что я?

— Это ты упал тогда понарошку. Коля так никогда не делал. Сам подумай. Это все твои штуки такие были. Коля мальчик серьезный всегда, сам же знаешь.

Дир Сергеевич опустил голову. Не было никакой возможности смотреть в эти выцветшие, но монументально убежденные глаза. Светятся тихим огнем святого идиотизма. Бедный Митя был в очередной раз раздавлен, но вместе с тем и успокоился. Ему стало ясно, что ничего он про исчезновение брата матери не скажет. Лучше уж прямо дать ей яду. Страшная вещь, репутация. В Древней Греции все умные мысли приписывали Сократу, зарекомендовавшему себя первым мудрецом. Он, бедный Митя, перетягивает в свой адрес все семейные глупости, потому что зарекомендовал себя первым идиотом.

— Я поеду, мам, если что, сразу звони. Блины были замечательные.

Клавдия Владимировна покорно вздохнула:

— Вот, а ты никогда не поблагодаришь.

2

Майор Елагин с Патолиным шли по глубоко ноябрьскому лесу, топча слоеный настил из облетевших листьев, присыпанных тонким слоем снега. Пахло сыростью и какой–то предсмертной свежестью. Над торчащими в небо голыми кронами пролетали двухцветные серо–белые облака, то скрывая, то открывая истерически голубые небесные полыньи. То справа, то слева обрушивались на лес краткие очереди невидимого дождя, твердого, как град. Окаменевшая от любопытства белка провожала гостей булавочным глазом.

— Мы правильно идем?

— Да, Александр Иваныч, да вон, уже видно.

Они сделали еще несколько непреднамеренно пружинистых шагов, и сквозь штриховку голых веток стали проступать очертания крупного строения. Здание, вернее, то, что от него оставило время, стояло на большой поляне. Двухэтажная обшарпанная руина с очень толстыми стенами, но без крыши, перекрытий и оконных переплетов.

— Это их стадион, — пояснил Патолин.

— А я думал — штабквартира.

— А может, и штаб.

— А где тут вход?

— Да везде, я думаю.

Майор с помощником собрались было двинуться к зданию, как из его дырявого нутра донесся довольно сильный и довольно стройный крик.

— Что это? — спросил майор.

— Клич, я думаю.

— Они кричат «Вася». Может, зовут моего шофера?

Патолин хихикнул.

— Нет, они кричат: «Бо сеан!» Это тамплиерский клич, с ним рыцари ходили в атаку.

— О господи, — пробормотал майор и картинно перекрестился.

— Я же вам рассказывал, идемте.

Проникнув внутрь, гости увидели интересную картину. Внутри заброшенное здание представляло собой что–то вроде театральной сцены. Облупленные стены увешаны белыми полотнищами в красных крестах и красными полотнищами в белых. Утоптанную площадку занимали несколько групп молодых людей, одетых странно и, главное, неудобно. На них сидели картонные короба, на ногах носатые сапожищи, к плечам прицеплены простыни, опять–таки с красными крестами. В руках они держали копья, увитые белыми, но уже грязными лентами, и мечи, вероятнее всего деревянные.

— Бо сеан! — громыхнула одна группа.

Вторая сделала коллективный шаг вперед и ответствовала:

— Не тебе, не тебе, но имени твоему!!!

После этого раздался истошный одновременный крик всех собравшихся, и две группы набежали друг на друга, опуская копья и поднимая мечи, и стали без всякой скидки молотить деревом по картону.

— И что, все украинцы? — спросил майор.

Патолин помотал головой:

— Да нет, конечно. Ведь нам это и не обязательно. Переоденем в украинскую форму, и все. Будут кричать «рятуйте!» перед телекамерой, и хватит.

Майор кивнул.

— Пожалуй, ты прав. — Наверно, ум уже заходит за разум, подумал начальник службы безопасности, слишком уж включился в логику Митиного бреда. Как будто он и в самом деле сейчас подбирает, кого придется пристрелить.

— Здесь человек шестьдесят–семьдесят, — сказал Патолин, наклоняясь к уху шефа. — Нам достаточно и половины.

— Согласятся?

— За сто долларов в день согласятся. Это ведь временно. На наших харчах.

— Понятно. Ну, мы их переоденем, а вот это все, я имею в виду снег, ноябрь?

У Патолина все уже было, видимо, продумано.

— Разумеется, рванем на юг, скажем, мыс Казантип, это азовский Крым. Что касается северной Месопотамии, это ведь местами самая настоящая степь.

— Не пустыня?

— Нет–нет, Александр Иванович, степь, и каменистая. В крайнем случае вкопаем пару пальм в кадках, для особого кадра, и все.

Их обнаружили. Полсотни вооруженных, мрачноватого вида парней повернулись, невольно направляя в сторону неожиданных гостей хоть и бутафорское, однако все же оружие.

— Это мы! — крикнул Патолин, и, хотя в этом сообщении не было никакой новой информации по сравнению с самим фактом их появления, в толпе тамплиеров, кажется, поняли.

Сразу трое рыцарей отделились от массы и направились к гостям, выдыхая клубы боевого пара. Главным, видимо, был молодой мужчина лет тридцати в сапогах с острыми загнутыми носами, стриженный под бокс, с настоящим, глупо склепанным шеломом на правой руке. Он не слишком–то походил по форме на те рыцарские головные уборы, которые можно видеть в фильме «Александр Невский» под музыку Прокофьева.

— Это вы мне звонили?

— Да, — сказал Патолин.

— Меня зовут Танкред.

Майор и помощник представились настолько же не своими именами, как и мужчина с шеломом.

— Если я вас правильно понял, вам нужна массовка?

— Да, Танкред.

— Для кинофильма?

— Да, — опять кивнул помощник майора.

— Тридцать человек?

— Да, нужен примерно взвод.

— Срок неделя?

— Примерно. Может, больше — может, меньше. Оплата сто долларов в день.

— Каждому! — Рыцарь поднял палец.

— Само собой. Плюс проезд и питание.

— И проживание, — уточнил Танкред.

— Да–да.

— И не сто долларов, а три тысячи рублей.

Патолин кивнул:

— Понимаю, вы патриоты.

— Патриоты, — с веселым вызовом согласился Танкред.

Рыцари, стоявшие ошуюю и одесную, шумно подтвердили слова главного.

— А скажите, — вступил в разговор Елагин, — как это вот все называется? Извините, я просто не в курсе.

Танкред переложил железный головной убор с руки на руку:

— Это называется — ролевая игра. Мы берем какой–нибудь, как сейчас говорят, культовый рыцарский роман и представляем его вживую. Если говорить конкретно о сегодняшнем действе, то это роман Октавиана Стампаса «Цитадель». Не слышали?

Гости синхронно отрицательно покачали головами.

— А зря. Этот дед еще хоть и жив, но уже вошел в историю. Каталонский аристократ. Пишет сразу на трех мертвых языках: тосканском вульгаре, старопортугальском и лингва–франка.

— И вы читаете на этих языках? — с невольным уважением в голосе спросил майор.

Танкред хохотнул — сочно, по–тамплиерски:

— Нет, конечно. Есть очень хорошие русские переводы.

— Понятно.

— Чтобы стало еще понятнее, в двух словах объясню, в чем суть интриги этого романа.

Майор вспомнил лекции «наследника» и затосковал. Но рыцарь оказался на редкость лаконичен.

— В основе лежит вражда двух великих орденов — ордена рыцарей святого храма Соломонова и рыцарей ордена святого Иоанна. Тамплиеры провожали паломников под охраной от палестинского побережья до Иордана, а иоанниты, по–другому — госпитальеры, лечили тех, кто устал и заболел в дороге. Говоря современным языком, проводники и врачи не поделили доходы.

— Понятно, — кивнул майор. Патолин, судя по всему, и так был уже знаком с темой.

— Надеюсь, у нас с вами проблем в финансовой сфере не будет?

— Не будет, — пообещал Патолин и посмотрел на шефа, потому что на один шаг пролез поперед батьки. Но майор только кивнул.

Танкред обернулся к толпе своих и поднял шлем на острие деревянного меча. В ответ раздался дружный, хотя и не вполне стройный рев:

— Бо сеан! Бо сеан! Бо сеан!

— Александр Иваныч, — прошептал на ухо майору незаметно подкравшийся шофер Василий, — там пришло сообщение на ваш компьютер.

— До свиданья!

— До свиданья!

Когда двигались обратно по заснеженному лесу, майор спросил у помощника, как дела у раненого Василя.

— Шкуру порезали на боку. И ребро помяли. В общем, на заказную акцию совсем не похоже.

— Боится?

— Наоборот, храбрится. Парень, по–моему, дурной. Девчонка — та боится. Все время ноет: спрячьте, найдите работу.

Майор потопал ногами, выбираясь с лиственного наста на асфальтовую дорожку.

— И спрячем. И найдем работу.

Патолин отрицательно помотал головой.

— Не получится. Я дал им адрес Кляева, денег, но сумасшедший этот Василь послал меня. Я даже с трудом сдержался.

Майор брезгливо выпятил губы:

— Тогда что ж, и мы его пошлем. Хватит нянчиться с дураком. Больше о нем при мне не упоминать.

— Понял.

Елагин сел на заднее сиденье, открыл крышку ноутбука. Пошелестел пальцами по черным клавишам. Некоторое время сидел задумавшись. Потом опустил крышку:

— Погоди.

Патолин осторожно сел рядом:

— Что–то случилось, Александр Иванович?

— Похоже.

Украина

1

Роман Миронович Рыбак, Регина Станиславовна Гирнык и мэр местечка Дубно стояли на маленьком пустыре, который с одной стороны ограничивался двухэтажным каменным зданием довоенной постройки, а с другой излучиной большого ручья, невидимого за ивняком. Сеялся мелкий, какой–то московский дождь, отчего и здание, и заросли выглядели неприятнее, чем могли бы. Мэр городка, ярый западенец и националист, как выяснилось к началу описываемого разговора, носил немного неуместную в данном раскладе фамилию Коновалов, но беседу вел на столь густой мове, что это снимало все вопросы. И даже, наоборот, рождало — по крайней мере у Рыбака, чье сознание было изрядно замусорено ввиду долгой жизни и работы в русскоязычной среде, — чувство неловкости. Многих слов он не понимал, оставалось удовлетворяться улавливанием основного смысла. Сам он предпочитал говорить по–русски, если нельзя было промолчать и отделаться кивком. Москаля не станут стыдить за то, что он не знает «ридной мовы».

Смысл состоял в том, что стоят они трое сейчас на том месте, где раньше располагались большой деревянный амбар и сарай для сена. Сюда местные крестьяне свозили с незапамятных времен пшеницу и подсолнечник, потому что, помимо маслозавода с масличным жомом, имелась на ручье и запруда с мельницей. Минуло время расцвета этого единоличного предприятия, а затем и колхозного его загнивания. Была у маслозавода и патриотическая слава — здесь до трех суток скрывался от тупой сталинской облавы Антон Гецько, хорунжий, раненый герой, выданный НКВД каким–то безродным скотом с партбилетом.

Мэр, крепкий, квадратный мужчина в джинсовом костюме с большим националистическим значком на кармане куртки и мобильным телефоном в указующей руке, говорил сочно, с наслаждением, испытывая редкий вид интеллектуального наслаждения, достающийся на долю переделывателя истории. Хотя бы в голове одного–единственного слушателя. Регина Станиславовна была уже вполне просвещена в свете новейшего национального знания.

На обозреваемом месте, где и состоялось пронзение вилами народной мести пьяного оккупанта Мозгалева, предполагалось отцами городка строительство мемориала. Объявлен конкурс проектов, и есть уже очень интересные работы. И что важно — местных талантов производство. Значит, в народе жива память о своих героях и заступниках. Есть очень хорошие работы. Не надо думать, что все слишком уж примитивно и прямолинейно. Лежит на соломе москальский офицер с вилами в груди, а рядом парубок возносит Богу благодарственные молитвы. Никакой пошлости и натурализма. Высокие, художественные решения.

Одно пока препятствие, в этом месте бойкий мэр заметно помрачнел: финансирование. Антинациональные киевские власти не спешат с принятием закона, который обязал бы соответствующие правительственные структуры в полной мере финансировать увековечивание памяти борцов за свободу Украины. А собственным, поселковым бюджетом такого дела не осилить. Всякие ехидные голоса советуют: а ты пройдись по дворам с шапкой, нехай туда накидают гривен от самостийного сердца, кто сколько сможет. Но он, как мэр, как политически уже мыслящий человек, отвечает им: а почему бедный украинец должен из своего дырявого кармана финансировать то, что обязано поддерживать деньгами родное его государство? Один раз оно уже собрало подоходный налог, теперь хочет собрать налог с каждой совести?

— А Канада? — спросил Роман Миронович, лишь бы показать, что вникает в тему.

Мэр сказал, что над этим они работают.

— У меня дядя в Канаде, — сообщила Регина Станиславовна.

С мэром Роман Миронович столкнулся на кладбище, куда они пришли с Региной Станиславовной на могилку совсем недавно почившей Янины Ивановны. Глава городка что–то инспектировал в этот момент на городском погосте. Почуяв в спутнике учительницы солидного иностранца, он тут же навязал себя в экскурсоводы. Отказаться было трудно: гостеприимство вещь мускулистая. Да и невежливо — человек от всей души горит на своей работе. Кроме того, Роману Мироновичу надо было подумать. У него было вполне конкретное задание шефа: встретиться с Яниной Ивановной и выспросить все–все про те давние мятежные дни. Без истины, к тому же письменно заверенной, ему не велено возвращаться. Смерть объекта, конечно, хорошая отговорка, но что–то подсказывало Рыбаку, что для укрепления своего положения в фирме неплохо бы проявить и что–то вроде инициативы. Начальство любит корпоративный патриотизм, неформальное отношение к делу. Такое, например, как у местного мэра. Только ведь всякая инициатива опасна своей возможной неугодностью. К размышлениям побуждало и сообщение Регины Станиславовны, что к ней уже приезжал один московский гость — по описанию легко вычислялся новый помощник Елагина. Какую информацию увез этот товарищ по работе? Если только эскизы памятников богатырю с вилами, то ладно, а если что–нибудь более интересное?

После завершения экскурсии состоялся обед.

— Это очень старое кафе, — пояснила Регина Станиславовна, — еще довоенное. Здесь польские офицеры играли на бильярде.

Сводчатый беленый потолок, крепкая деревянная мебель, кристальной чистоты скатерти и посуда, улыбчивая обслуга. И ни одного посетителя. Словно угадав наблюдение гостя, мэр сообщил, что постоянный клиент собирается к вечеру.

Покушали хорошо. Гороховый суп с копченостями. Мэр прерывисто, между ложками, объяснял, чем здешний рецепт отличается от венгерского, что бытует под Ужгородом. Затем подали жареную свинину с мелкой обжаренной картошкой. Ей также сопутствовали культурно–кулинарные пояснения. Пили отличную яблочную водку.

— А вы думали, что украинская кухня это только борщ с пампушками, вареники да горилка? — вдруг спросил Коновалов на чистейшем русском языке, сверля иностранца проницательным зрачком.

— Я бывал в гостях на Черниговщине, там именно так, — отвечал Рыбак не моргнув глазом.

В этом месте все проявили чувство юмора, столь свойственное богатому украинскому характеру. Посмеялись.

Роман Миронович полез в карман за бумажником. Мэр гневно ухватил его за кисть: мол, не обижайте хозяев!

— Вы меня не поняли, — объяснил Рыбак, — я хочу внести лепту в строительство будущего памятника герою–освободителю Дубно. Пусть эта скромная сумма заграничных денег ляжет в основу и так далее…

Наконец они остались с Региной Станиславовной одни. Коновалов, сделав вид, что заметил, какими они обмениваются взглядами, гостеприимно удалился.

Роман Миронович заказал еще кальвадоса — в самом деле замечательного.

Выпили, в основном гость.

Помолчали.

— Может, вы все–таки расскажете, для чего приехали? И кто вы? При чем здесь Черниговщина?

— Черниговщина ни при чем.

— А зачем вам моя мама?

Роман Миронович напрягся, он уже решил работать напрямик, и сейчас ему показалось, что шансы на успех отнюдь не пятьдесят на пятьдесят. Но не рисковать было уже нельзя.

— Я приехал по просьбе сыновей капитана Мозгалева.

Регина Станиславовна молчала, глядя на рисунок, вышитый на скатерти, не уступавший в своем роде качеством кальвадосу.

Сейчас встанет и молча уйдет. А может, еще и какую–нибудь гадость скажет.

Роману Мироновичу трудно было сидеть в неподвижном ожидании. Он потянулся к графину.

— Хорошо, — сказала Регина Станиславовна, — пойдемте.

— Они просто хотят выяснить, что же на самом деле тогда произошло. Мать не хочет им ничего толком объяснить. Или не может.

— Пойдемте, — повторила Регина Станиславовна.

Дома она сварила кофе, отправила дочку в дальнюю комнату и велела погромче включить телевизор. Принесла деревянную шкатулку с красивыми перламутровыми выкладками. Вынула оттуда конверт. Все это — вздыхая и нервно подкашливая.

— Что это? — спросил Рыбак, хотя и так почти все было ясно.

— Это письмо, — ответила хозяйка. — Адреса здесь нет, но это письмо. И понятно кому. Прочтите.

— Оно же не мне.

— Прочтите. И сами решайте, везти его в Москву или нет.

Роман Миронович, как и все люди его профессии, особой щепетильностью не отличался, приходилось и подсматривать, и выкрадывать чужие бумаги по долгу работы, но сейчас ему стало как–то непрофессионально на душе.

— Вы считаете, что мне нужно прочитать это?

— Я не хочу одна брать грех на душу.

Роман Миронович взял в руки конверт, повертел его в руках, потом кинулся к кофе — все–таки легальная отсрочка принятия решения.

— Хорошо, я прочту. Но вы дадите мне слово, что никто не узнает, что я это читал.

Регина Станиславовна вдруг хмыкнула:

— Вы слышали сами, что только что сказали?

— Я всегда говорю то, что хотел сказать. Обещайте!

— Странно. Вы, насколько я могу понять, что–то вроде адвоката…

— Я курьер. Гонец. Гонцу с плохой вестью отрубают голову. Здесь, — он потряс конвертом, — плохая весть?

— Прочтите и узнаете. Повторяю, я не хочу брать грех на душу одна. Мама не успела перед смертью дать распоряжение, как поступить с этим. Мне обидно за нее, за то, что с ней сделали, но я не знаю, имею ли я право так уж мстить.

Роман Миронович вздохнул и открыл незапечатанный конверт.

Москва

1

Майор Елагин спускался по Столешникову переулку в сторону Петровки в прохладном полумраке московского вечера. Слева и справа витрины изливали разноцветный свет на мокрую брусчатку, заставляя тускло переливаться ее камни почти полудрагоценным блеском. Ему предстояла встреча, на организацию которой ушла не одна неделя. Все контакты «Стройинжиниринга» в верхах до такой степени оказались заверстаны лично на Аскольда Сергеевича, что обойти эту схему было чрезвычайно трудно. Узнать, что могло произойти с главой фирмы, можно было, только разгласив для начала, что с ним что–то произошло. Получался замкнутый круг. Кажется, теперь эта ситуация преодолена.

Елагин волновался. Он хотел ясности в этом деле — и боялся ее. Ясность могла оказаться и ошеломляющей, и отвратительной. Может статься, что все эти недели он, начальник службы безопасности, валял ерунду или вообще предавался преступной халатности.

Переулок кончился, майор остановился на берегу Петровки, глядя на здание Сената, возвышавшееся на той стороне. Один влиятельный господин из этого учреждения согласился помочь тайным поискам главы «Стройинжиниринга». Майор глубоко вдохнул и медленно выдохнул сырой, холодный воздух. и услышал сбоку громкий шепот:

— Александр Иваныч!

Повернул голову. Справа от него стояла низенькая легковушка, а за ней виднелся солидный, весь переливающийся от светящихся капель на шкуре «лендкрузер». Задняя дверца приоткрыта, откуда виднелась подманивающая рука.

Майор подошел, расстраиваясь по дороге. Заглянул внутрь, и настроение у него окончательно испортилось. Да, это был господин сенатор, но способ его действий был слишком уж негосударственного уровня.

— Садитесь, Александр Иваныч, покатаемся.

То есть его, представителя фирмы «Стройинжиниринг», не хотят принимать официальным образом в именном кабинете. Неужели история до такой степени перепачкана? Кровью? Но ехать необходимо.

— Здравствуйте! — сенатор пожал руку майора. Ладонь у него была узкая, жесткая, сухая. Внутри стальной кареты пахло хорошим табаком и стильным парфюмом.

Тронулись по Петровке, остановились в короткой пробке между ремонтирующимися зданиями ЦУМа и Большого театра. Водитель включил музыку.

Майор молчал.

Сенатор набивал трубку так, словно набивал себе цену, хотя все финансовые расчеты по оплате его услуг были уже произведены.

— Вот что я вам должен сказать, Александр Иваныч… Вы извините, я курю в машине, это вам никак?

— Никак.

— По моей просьбе этим занимались очень серьезные люди, из трех очень серьезных ведомств.

— Понимаю.

— Вам может показаться, что я… В общем, бывает так, что большая проделанная работа выглядит так, словно никто даже пальцем не пошевелил. Вы меня понимаете?

— Нет.

Сенатор сильно затянулся:

— Ладно, не буду расписывать, сколько всего мне пришлось совершить, предпринять, на чем и где настаивать, кого просить… Сразу — результат. Ни одна официальная структура в Киеве ничего не знает о местопребывании Аскольда Сергеевича Мозгалева, ничего не знает о том, что с ним могло случиться на территории Украины. Обман с их стороны я в данном случае исключаю. В других случаях они сколько угодно врут, а здесь я исключаю. Вы меня понимаете?

— Мне одно неясно: как это понять?

— Что?

— Ни одна структура на Украине ничего не знает. Как это понять? Ведь Аскольд Сергеевич поехал именно на Украину, с ним были люди, они видели, как он входил в министерство финансов, в Министерство внутренних дел… Криминальные каналы мы проверили с самого начала. Как все это понять?

Салон наполнился дымом до такой степени, что заглушил собой запах дорогого одеколона. Сенатор закашлялся. Ему явно было неловко.

— Мне не хотелось бы вас… но, с другой стороны, вы служба безопасности. По моему мнению, если только Аскольд Сергеевич действительно добрался до Киева, — а вы утверждаете, что так оно и есть, — то его уже нет в живых. Сами рассудите, просто так никто никого не похищает, ради развлечения. Аскольд Сергеевич не молоденькая девочка в черных колготках, чтобы приманить рядового маньяка. Он богатый человек, самое интересное в нем — его деньги. Правильно? Если хотите, можете разрабатывать версию с инопланетянами.

— Мы не будем разрабатывать версию с инопланетянами.

Сенатор опять втянул длинную порцию питательного дыма:

— Ко мне, надеюсь, претензий нет. Вы мне верите?

— Я вам верю.

— Не письменный же отчет мне вам предоставлять.

— Не надо. До свидания.

Майор открыл дверцу машины и выскочил в начавшийся мокрый снегопад. Ему надо было подумать, это лучше у него получалось в движении. Сенатор что–то крикнул ему вслед, но это уже не имело значения. Майор поверил сенатору. Нет, разумеется, надо было иметь в виду, что избранник малого сибирского народа мог просто его кинуть — в манере нынешнего обнаглевшего чиновничества, когда взятки берут, а просьб и не думают выполнять, но чутье подсказывало: этот старался.

Но что тогда? Что, если правда старший Мозгалев мертв? Как это влияет на течение дел? Интересно, знает ли об этом «наследник»? Догадывается ли, если не знает?

Майор попытался восстановить в памяти картину поведения «наследника» в последнее время. Резкий перепад в настроении младшего брата мог бы означать реакцию на смерть старшего. Нет, это ложный путь. Поведение Дира Сергеевича скорее подчиняется перепадам его неврастении, а не реальному изменению ситуации.

И как быть теперь с «тамплиерами»? Нужны они еще или послать к чертям, куда им и дорога? Если Аскольд мертв, исчезают все моральные преграды, все обязательства Елагина перед «Стройинжинирингом» и можно спокойно звонить в прокуратуру и сдавать «наследника» со всеми его параноидальными идеями. И это не будет предательством. Единственное, что скверно, — нечего реально предъявить! Пока он никого не убил, любая прокуратура сочтет, что параноик не он, а доносящий на него начальник службы безопасности.

Что–то голова плоха, надо посоветоваться с Патолиным.

Майор огляделся. Охотный ряд и все примыкающие улицы забиты, машины тускло дымились, отсвечивая мокрыми крышами, как лежащие стада моржей. Когда все это стронется с места? Васю он отослал, собираясь вызвонить, когда закончит дела в Сенате. Сейчас, как же, вызвонишь. Что же, пешком? Его внимание привлекли огромные, болтающиеся туда–сюда двери. Метро! Господи, я отвык, даже выпало из сознания, что есть такой вид транспорта, с веселым стыдом подумал майор, ныряя в приоткрывшуюся дверь. Сейчас, раз–два–три — и демократично домчим.

Первое, чем встречает метро жителя городской поверхности, это запах. Воздух, пережеванный вагонными колесами в туннелях, и настоянный на испарениях похмельных попрошаек и несчастных или же хитроумных «мадонн» с картонками и замызганными детишками.

В метро нужен билет, вспомнил майор. Но в кассу — очередь человек двадцать пять. Вот тебе и демократичная скорость передвижения. К растерянно и недовольно оглядывающемуся господину в конце очереди тут же подрулил тихий парень и предложил билет на две поездки за сорок рублей.

Спрос еще даже ничего не спросил, а предложение уже вот оно. Еще одно наблюдение сделалось само собой. Все, кто звонил по мобильному в метро, были в состоянии явного и сильного ужаса. Все они хватались обеими руками за голову и страшно кричали.

В вагоне было жарко и душно, Елагин смотрел на свое смутное отражение в оконном стекле и пытался сосредоточиться. Это хорошо получалось, потому что сознание как бы текло в русле гудящего, ноющего, дребезжащего звука, вместе с туловищем тускло освещенного поезда.

Нет, от задуманной инсценировки отказываться не следует. Надо снять сцену на Казантипе и держать кассету в единственном экземпляре под рукой. Пора звонить «тамплиерам».

Поезд вдруг начал тормозить и остановился в тоннеле. Разумеется, не последовало никакого сообщения по радио. Но майора поразило не это, а тишина в вагоне. Когда опал главный механический шум, пропитывавший весь объем вагона, выползли на поверхность насекомые звуки: шепоты, покашливания, словечки, фразочки, смешки — и оказалось, что толпа пассажиров стоит как влажный лес, в кроне которого есть целая своя жизнь. И еще — общее состояние некоторой неловкости, оттого что скрытая от посторонних шумом движения беседа вдруг стала почти всеобщим достоянием.

Поезд, опять–таки без всякого объявления, тронулся и стал набирать ход, и тогда майор почувствовал, что его вызывают. Достал телефон, прижал к правому уху.

— Что? Что ты говоришь?! Да?! Что?! — крикнул Елагин и тут же прижал левую ладонь к левому уху, то ли потому, что ничего не было слышно, то ли потому, что сообщение было ужасным.

2

— Алевтина, открывай!

— Кто там?

— Не притворяйся, что не узнала. Или ты не одна?

За дверью явно ощущался приступ опасливого смущения, но Дир Сергеевич стал колотить кулаком в дверь — в знак того, что от него сегодня не отделаться.

— Я одна, но, может, в другой раз…

Кулак у «наследника» был не богатырский, но очень самоуверенный, такому не откажешь. Алевтина Ниловна Кусачкина, сослуживица Светланы Владимировны по институту и крестная мать Миши Мозгалева, звякнула цепочкой и впустила шумного гостя. Имелась еще и третья особенность у кандидата исторических наук Алевтины Ниловны, выгодная для Дира Сергеевича. Когда–то, еще на заре их знакомства, он ей нравился и, зная об этом, пытался подло завязать с ней роман, собираясь подтвердить народную мудрость, что все подруги твоей жены — твои потенциальные любовницы. Алевтина была редкой души девушка. Она через силу отвергла ухаживания, которых втайне жаждала, переболела свою любовь. У них с Митей установились ровные, явно приязненные отношения, но с каким–то все же не до конца исчерпанным подтекстом. Как будто под толстым слоем пепла оставался тонкий слой чего–то огнеопасного. Дир Сергеевич в минуты неудач, особенно таких, в каких стыдно признаться жене, сваливался в квартирку Алевтины пьяный или напивался, уже приехав. Он не жаловался, но любил, когда она его жалела, выпивала рюмочку с ним и подолгу, до самых микроскопических деталей разбирала с ним очередную неудачу, стараясь доказать ему, что он на самом деле был великолепен, а его просто взяли подлостью, обманом, задавили бесчеловечностью.

Дир Сергеевич страшно радовался, что у них с Алевтиной не случилось в прошлом никакой неуместной постели, что позволяло общаться полноценно, почти не ощущая себя моральным альфонсом, и называть эти отношения дружбой. Он являлся в эту квартирку на улице Королева за повышением своей самооценки и всегда получал его. Но сегодня целью визита было нечто другое.

Дождавшись чаю и момента, когда худенькая, большеглазая, вся зачесанная куда–то назад Алевтина сядет напротив и подопрет щеки ладонями, изготовляясь слушать очередную несусветную историю из жизни нелепого интеллигента, Дир Сергеевич сказал:

— У меня к тебе дело, Аля.

— Дело?

— Важное. Только ты мне можешь помочь.

— Я помогу… если смогу.

— Поможешь, если захочешь.

Алевтина почему–то смутилась, и отвернулась к газовой плите, и переставила чайник с конфорки на конфорку, хотя в этом не было никакой нужды.

После того несостоявшегося романа с Митей она так и не вышла замуж. Что вызывало у всех ее знакомых тихое недоумение. Ее пытались знакомить с приличными молодыми людьми, но она сбегала с подстроенных встреч, а потом мягко пеняла организаторам. И ведь не уродка. Немного пресновата, не хохотушка, не кровь с молоком, но умница, с отдельной квартирой, со степенью, хотя не все считают это достоинством. Со временем все объяснилось — религия. Алевтина Ниловна сделалась мирской монашкой. Оставаясь хорошим товарищем, хорошим работником и никому не навязывая своих духовных открытий, никого не заманивая в катакомбу своей укромной веры. На работе даже не замечали, что она постится. Когда родился Мишель, никакой другой кандидатуры на роль крестной и не рассматривали. Именно тогда первый и последний раз Алевтина поинтересовалась у Мити, почему он сам не крестится, раз уж так деятельно участвует в крещении сына. Стало быть, видит в этом пользу, а не вред. Начитанный Митя ответил тогда, что у него комплекс Константина — того самого византийского императора, который, по легенде, согласился креститься лишь на смертном одре. Он исходил из трезвого рассуждения, что ему в должности императора лучше оставаться некрещеным, ибо ведь сколько жестокости и кровопролития потребует от него логика властвования. Сколько грехов! Вот перед смертью они ему все и отпустятся.

— Я, конечно, не император, но грешник страшный.

— А вдруг несчастный случай? — серьезно спросила Алевтина. — Если не успеешь? Как же тогда?

— «Если смерти — то мгновенной, если раны — небольшой!» Не хочется верить, что я такой уж беспросветный неудачник, что рок меня до такой степени не помилует.

— Ты что, не веришь в Бога?

— Как тебе сказать… я на него надеюсь.

— Несчастный.

Митя запомнил этот приступ сугубой веросерьезности Алевтины и потом частенько над ней подтрунивал по какому–нибудь богословско–церковному поводу. Вычитает что–нибудь этакое у редкого автора и подсунет с ужимками. Например: «Несчастные вы люди, христиане! И здесь не живете, и там не воскреснете» — из Цельсия, что ли. Алевтина никогда не отвечала ему — видимо, жалея, а его эта жалость развлекала.

— Я хочу поговорить с Мишей.

Алевтина вздохнула, она все поняла еще тогда, когда он колотил кулаком в дверь.

— Пей чай.

Дир Сергеевич поднял чашку и выпил одним огромным, неаккуратным глотком. Обжег рот, облил рубаху, рукав пиджака.

— О господи! — кинулась к нему Алевтина с полотенцем.

Он отстранил ее, зажмурившись и шипя. Из обожженного рта капало, лицо было перекошено, он был очень нехорош в этот момент.

— Нисего, нисего, пройдет, не такой уш и горяший у тебя сиек.

— Митя, ну ты что?!

— Не вздумай реветь, ненавижу!

— А что мне делать?

— Дай телефон крестного сына.

— Извини, правда, извини, но… Почему у тебя у самого нет?

— Что?! — Дир Сергеевич промокнул рот поданным полотенцем.

— Почему у тебя нет его телефона?

— Интересный вопрос.

— Да.

— Что «да», ты что, Светку не знаешь? Она над ним как орлица, меня и на шаг не подпускает! Как в дикой природе, как будто я его съем! Не львы же! Плохо влияю, пьян, криклив, неудачник!

— Ты не неудачник.

— Да мне теперь плевать! Я с сыном хочу поговорить. И ты, крестная мать, дашь мне его. Да, я мало уделял… внимания, да, я был занят собой, эгоист, до такой степени, что у меня даже нет телефона собственного и единственного сына. Но что я могу поделать, Светка всегда давала мне трубку, чтобы я с ним поговорил, мне даже в голову не приходило…

Алевтина вздохнула и потупилась.

— Вот видишь.

— Что я вижу?!

— Не кричи. Ты сам видишь, что у тебя нет телефона Миши, потому что ты и не хотел его иметь. А теперь вдруг захотел. Вдруг! Это каприз.

— Ну и что, Аля? Я поговорю с ним, может быть, поеду к нему. Да, наверняка поеду. Мне на все уже здесь наплевать, как выясняется, у меня ничего здесь нет — ни жены, ни матери, ни брата.

— У тебя истерика.

— У меня и истерики нет. Не увиливай, Аля, лучше скажи, что Светка тебе запретила давать мне телефон. Да? Что ты отворачиваешься? Светка! О чудо–юдо женской природы, это же хозяйка Медной горы, мумия и Снежная королева в одном флаконе. Я ее улыбающейся не видел уже год.

— Она сделала себе ботокс.

— Да хоть синус–косинус, но я хочу видеть сына. Давай, Аля, давай, ну пожалуйста, пожалей несчастного, всеми брошенного отца.

— Не паясничай.

— Я не паясничаю, Аля. — У Дира Сергеевича навернулись слезы, самые настоящие.

Алевтина встала, отошла к окну, ее мучила обязанность участвовать в этой беседе.

— Ну представь, ты в таком состоянии к нему являешься Ты же травмируешь мальчика, ты даже не чувствуешь, какая от тебя идет…

— Хорошо! — вскрикнул Дир Сергеевич и съехал со стула коленями на пол. — Я грязен морально и душевно, но помоги мне, я хочу креститься, прямо сейчас.

Алевтина болезненно поморщилась:

— Прекрати!

— Я правда хочу, Аля, мне это поможет, я почувствовал, я не придуриваюсь!

Он двинулся на коленях вокруг стола, перебирая ладонями по столешнице. Глаза полны слез…

— Встань! Зачем ты все передразниваешь?!

— Я ничего не передразниваю, я правда хочу креститься. И прямо сейчас. Мне очень плохо, Аля.

— Лучше выпей!

— И это ты мне говоришь?

— Встань. Хорошо, завтра мы пойдем в церковь.

— Ой, не увиливай, Аля, катехизиса не знаешь? Священник и церковь не всегда нужны.

— О чем ты?

— Для конфирмации нужен епископ, для соборования — священник, брачующимся никто не нужен — объявили прилюдно супругов перед Богом, и все. А крестить может всякий христианин — всякого желающего креститься. У тебя воду не отключили?

— Перестань!

Дир Сергеевич положил голову на ладони, продолжая стоять на коленях.

— Значит, не дашь телефон?

— Нет, — жестко отвечала Алевтина Ниловна, — не дам. Вижу, что Светлана была права. Я ей не верила, думала, что наговаривает, а теперь вижу — не наговаривает.

Дир Сергеевич несколько раз судорожно вздохнул:

— А я тогда, знаешь, что сделаю? Я к Маховскому поеду! Он крестный отец как–никак. Позвоню и поеду. Или Светка и его обработала?

— Он в больнице, ему вшивают сердечный клапан, никто его не обрабатывал. Что ты за человек!

— Значит, он мне скажет.

— Не смей, Митя, не смей! Я тебя заклинаю!

Дир Сергеевич уже бежал на четвереньках в коридор, схватился за ручку туалетной двери, поднялся в полный рост в несколько шагов, как на многофигурной иллюстрации превращения обезьяны в человека. В глазах Алевтины Ниловны шло, судя по всему, обратное превращение старого друга Мити в зловредное, мерзкое чудовище.

— Я ничего не сделаю его клапану, я только спрошу, как мне позвонить сыну, — крикнул Дир Сергеевич уже в дверях.

3

Патолин ждал у больницы, на крыльце под козырьком, куда иногда заносило волну мокрого снегопада, и тогда он втягивал голову в плечи и натягивал поглубже кожаную кепку. Очередной порыв нервного снежного ветра выбросил на берег больничного крыльца майора.

— Александр Иваныч, наконец–то.

— Ты с врачом говорил?

— Еще бы, сейчас и пойдем к нему. Вон туда, к лифту. Третий этаж. Реанимация.

— Как ты узнал?

— Дочь позвонила. Собственно, она его и спасла. Случайно вернулась. Увидела, что отец лежит в странной позе, подбородок в слюне. Сначала подумала, что приступ, эпилепсия, он страдал в юности и теперь еще пьет лекарства. Догадалась вызвать «скорую». Вот сюда, по коридору.

Толстый, мягкий, усталый доктор отложил бумаги, когда они вошли. Он был уже осведомлен о важности пациента.

— Ну что я могу сказать… Жизни, оказывается, уже ничто вроде бы не угрожает. Промывание желудка и все, что нужно, уже сделано. Сейчас больной спит, и проспит, видимо, до утра.

— Это самоубийство? — напрямик спросил майор.

— Это попытка самоубийства.

— Случайная передозировка?

— Исключено. Два полных блистера. Интеллигентный больной, ни капли алкоголя в крови.

— То есть попытка удалась бы, если бы не промывание?

— Да.

— То есть он… Хорошо. Он что–нибудь сказал, я имею в виду — может быть, бредил?

Доктор трагически поднял густые брови:

— Только мычал и хрипел. Идентифицировать эти звуки не представляется возможным.

— Дочь? Что рассказывает дочь?

— А вы с ней сами можете поговорить. Она пьет чай на посту с медсестрами. Ей самой нужна была помощь.

— Спасибо. — Майор полез в карман.

Доктор улыбнулся:

— Со мной уже рассчитались.

Елагин сделал шаг к выходу.

— Так вы говорите, он проспит до завтра?

— Как минимум. Все, что нужно сделать для него, будет, разумеется, сделано.

Майор с Патолиным вышли в коридор.

— Какая–то совсем дурная история. Конрад Эрнстович — и вдруг такое. У меня пока никаких версий. Может быть, семейное?

— Сейчас узнаем. Где тут пост?

— Видите, лампа горит.

Нира Конрадовна сидела на продавленном диванчике и держала в руках пустую чашку. По обеим сторонам от нее располагались две крупные, белые, добродушные медички. Они охотно болтали в стиле «а вот еще был случай». Увидев Елагина, Нира вжалась в диван. Белые сестры недоверчиво посмотрели на подошедших мужчин.

— Нам надо поговорить, — сказал Елагин тоном, не признающим возражений.

— Я не могу встать, — тихо пожаловалась девушка.

— Ничего, я сам к вам сяду.

Медсестры деликатно встали, одна пересела на дежурное место к телефону, вторая вообще удалилась.

— Это нервы, Нира.

— Я знаю.

— Расскажи, что случилось. Извини, сама понимаешь, служба. Когда такой человек, как господин Клаун, внезапно… обязательно нужно разобраться.

— Я понимаю.

— Вы живете вдвоем?

— Втроем. Еще мой уж, Джо, но он сейчас на гастролях.

— Понятно.

— Нет, еще домработница Саша. Она часто у нас остается. Почти всегда.

— В этот раз ее не было?

— Нет.

— Конрад Эрнстович вел себя как обычно?

— Как обычно.

— Какие–нибудь подозрительные звонки, визиты?

— Нет.

— У него раньше такое случалось?

— Никогда.

— Но он пил таблетки?

— Он пил таблетки много лет, и никогда такого не случалось.

Майор помолчал.

— Как он себя чувствовал, когда вы уходили?

— Он ел. Суп. Саша сварила суп. С креветками.

— Сколько вас не было в квартире?

— Я вернулась с дороги, я забыла ключи от студии Джо. Меня не было минут сорок.

Елагин помассировал виски.

— Ничего другого не остается, — сказал Патолин. — Кто–то позвонил ему в эти сорок минут.

— Где телефон Конрада Эрнстовича?

— Не знаю.

— Пойду расспрошу сестричек, — вызвался Патолин. — Но могли ведь и по городскому.

— Могли. А ты свяжись–ка с другими директорами, с Катаняном, с Цыбулевским, с Кечиным. Я почти уверен, они что–то знают.

Помощник ускакал, в его должности естественно быть ретивым.

— Так, Нира, я понимаю, как вам тяжело, но все же попытайтесь восстановить в памяти события последних дней. Меня интересует все, любая мелкая деталь — необычная, я имею в виду. Что–то вас настораживало, удивляло в поведении отца?

Девушка посмотрела в чашку, словно пересчитывая оставшиеся на дне чаинки. Так еще гадают на чайной гуще.

— Вы сказали — Катанян, Кечин?

— И что?

— Они были у нас позавчера и в пятницу.

— Это необычно?

— Они никогда раньше у нас не бывали.

Это было уже нечто. Майор почувствовал прилив легкого волнения — сейчас пелена спадет.

— А о чем они говорили с отцом?

— Не знаю.

— Угу. Понятно. А вели они себя как? Нервничали? Ругались? Смеялись?

— Никак.

— То есть не нервничали, не ругались, не веселились.

— Да.

По коридору послышался стук каблуков. Патолин появился из полумрака, он нес на весу, как драгоценную находку, мобильный телефон.

— Ну? — спросил майор.

— Да, есть звонок. Я наизусть не помню, но убежден — это номер одного из них. Катаняна, кажется.

— Позвони, разузнай.

— Уже. Я уже все набирал — и работу, и дом, а мобильные выключены.

— Понятно, — тихо выдохнул майор.

— Никто — ни жена, ни дети, ни секретари не знают, где сейчас члены совета директоров Кечин и Катанян.

Начальник службы безопасности не успел ничего сказать. Из коридорной полутьмы раздались непонятные звуки, тупые мягкие удары, шлепки, вздохи и, наконец, длинный, сиплый вой. Все вскочили, кроме Ниры, еще сильнее вжавшейся в диван. По коридору плелся на четвереньках, припадая на правую руку, член совета директоров «Стройинжиниринга» Конрад Эрнстович Клаун. Он крикнул еще раз, но теперь уже значительно слабее, потерял равновесие и мягко повалился на правый бок.

— Это очень плохо! — раздался голос за спиной у майора. Это был добрый доктор. — Случай тяжелее, чем я предполагал.

— Он умрет?

Доктор смущенно покашлял:

— Во всяком случае, к завтрашнему дню он не придет в норму.

На этом неприятные сюрпризы этого дня не закончились. Когда майор с помощником выходили из больницы (Нира категорически отказалась ехать домой), кто–то позвонил Патолину. Он удивленно сказал в трубку:

— Вы? — И протянул аппарат шефу. — Он говорит, что вы постоянно недоступны.

Это был Дир Сергеевич.

— Как наши дела? — поинтересовался «наследник» напряженным тоном. — И почему ты от меня прячешься, Саша?

— Ни от кого я не прячусь. А дела наши очень даже нехороши.

— Помни, у тебя уже меньше пятисот часов.

— Дир Сергеевич, сейчас не до этого. Клаун пытался покончить с собой, Кечин и Катанян исчезли.

— Что значит — «исчезли»?

— Никто не знает, где они. Клаун наглотался своих лекарств, и его еле откачали. Даже еще и не совсем откачали. Он ничего не говорит, не может ничего объяснить.

— Думаешь, это как–то связано с делом Аскольда?

Елагин покрутил свободным пальцем у виска, Патолин охотно кивнул.

— А с чем же еще! На ворах загорелись шапки. Нам надо все силы бросить на раскручивание этого дела. Я уже распорядился оставить людей у палаты Клауна. Если кто–то захочет, чтобы он замолчал навсегда…

— Это все хорошо, Саша. Но ты напрасно думаешь, что вся эта суета и директорская беготня снимают с тебя главную обязанность.

— Я не могу разорваться.

— Учись! А лучше — брось ты этих самоубийц или поручи помощнику. У него телефон работает, в отличие от твоего. Рыбаку поручи. Это дело простое, техническое, незачем тратить на него всю твою изобретательность. Никаких возражений я не принимаю. Мне нужны тридцать хохляцких трупов к первому числу. Все. Отбой!

Возвращая трубку Патолину, Елагин длинно и отвратительно выругался.

— Совсем с ума сошел? Да, Александр Иванович?

— Нет, думаю, нет. Он явно не хочет, чтобы мы раскрутили дело Аскольда, и, когда конец замаячил, он стал давить. Пусть теперь мне кто–нибудь скажет, что Дир не виноват в исчезновении брата! Ну что ж, хочет — устроим! Бойню номер пять. Будет ему пленка. Ищи, Патолин, площадку на юге, что–нибудь пустынное, гористое, под Северный Ирак, вызванивай Танкреда. Ищи, Игорь!

— Я только сомневаюсь — что нам даст эта инсценировка? На телевидение ее не возьмут: выяснить, что это подделка, — раз плюнуть.

— Да плевать! На телевидение как раз возьмут. А то, что очень скоро выяснится, что это лажа, не важно. Скандал, крик будет. Всем именно этого хочется. Время мы выиграем, я найду Аскольда. Живого или мертвого. Три недели — это много. А то, что Митя поймет, что я его в очередной раз обманул, меня через месяц уже не будет волновать.

Патолин кивнул:

— Вы очень плохо выглядите.

— Я и чувствую себя очень плохо. Трясет, ломает.

— Грипп?

— Только этого мне сейчас… наверно, грипп.

— Вот, выпейте.

Елагин повертел в руках маленькую капсулу. Открыл, высыпал на ладонь кучку мелких крупинок.

— Гомеопатия. Вытяжка из печени барбарийской утки. Рассосите и в постель.

— Гомеопатия? от гриппа? Не верю я во все это.

Наглотавшись утиного лекарства, подкрепив его двумя таблетками аспирина, начальник службы безопасности забрался под одеяло и попал в объятия страшного колотуна. Измерил температуру — 39,3°. Ничего себе! От аспирина прошиб чудовищный пот. Лежа в его луже, Елагин опять подвергся телефонной атаке. Звонил Кастуев — с Памира. С сообщениями такой степени неважности, что майор даже заскулил:

— Оказывается, этот дуб Кляев ведет себя по–дурацки, зачем–то заигрывает с младшим братом тамошнего авторитета Рустема, и это может плохо кончиться. Восток — дело все же тонкое. Приходится сидеть на заброшенной автобазе в горах, вокруг ни души на тридцать верст. Река, снеговые вершины, и все. Хоть ты ему, Кляеву, скажи что–нибудь, Саша! Оружия нет, в случае чего и отбиться нечем. А места чудесные. Лагерь стоит на берегу реки, очень быстрой, холодной реки, и горы такие высокие, и вершины похожи на облака, неподвижные белые облака. Воздух такой, что, когда шепчешь, кажется, будто вершины слышат этот шепот, а ночью бывает серьезный морозец, звезды висят так низко, что невольно пригибаешься, чтобы не уколоться, и пар от дыхания не рассеивается полчаса и кажется туманностью между привычными созвездиями. А утром снова искрится на солнце река, перекатывая свои камни, причем все с разной скоростью. Большие — медленно, те, что с кулак, быстрее, а мелкую гальку — со скоростью летящей воды. Но сколько камней ни уносилось водой, их меньше не становится, потому что на их место являются из верховий новые. Кляев говорит, что река ему напоминает действующую модель электрического провода под током: сколько бы электронов ни пронеслось по нему, он остается всегда полон ими.

Дальше уже пошел настоящий, бесформенный бред, и сознание начальника службы безопасности потонуло в нем. Может, и к лучшему.

Утром Елагин проснулся с абсолютно ясной головой, хотя и сильно ослабленный. Тут же вытребовал себе звонком помощника.

— Что ты мне вчера дал, Игорь?

— А, это, запоминайте, а лучше запишите: оциллококцинум.

— Ладно, наверно, у меня был не грипп, просто сильная простуда, да, еще нервы. Не в этом дело.

— Я слушаю.

— Крым отменяется. Полетишь в Таджикистан.

— Куда?

— Вот именно. Записывай телефоны. Кастуев, Бобер, братья Савушкины, они уже в курсе, помогут.

Синай

1

Валерий Игоревич Бурда сидел на пластиковом лежаке с поднятой спинкой, плотно завернувшись в полосатое купальное полотенце. Вид у него был загорелый, но несчастный. Досаждал береговой ветер. Нарушал состояние укромного уюта. И вообще он всем мешал. Волновалась поверхность темного моря, волновался длинный синий понтон, по которому купальщики добирались до глубины через колючий коралл. Хотелось выпить, Валерий за последние две недели очень сжился с системой «все включено» и частенько требовал, чтобы ему смешали с чем–нибудь джин или водку. Но сейчас тащиться к барной стойке не хотелось: холодно на ветру. Еще больше ветра досаждал итальянский крик из фанерной будки, где трудились два курчавых полуголых массовика–затейника. На песчаной отмели стояли кружком итальянки всех возрастов, взявшись за руки, и под радиокоманды: «Уно, дуэ, тре» — прыгали и приседали. Бурда смотрел на них с тоской. Он знал, что вода очень теплая, градусов двадцать восемь, но его похмельная мысль все равно содрогалась при виде этих бодрых водных процедур.

Это был «итальянский» отель, то есть здесь превалировали гости с Апеннин, и это Валерия устраивало. В окружении соотечественников он чувствовал себя неуютно. Он вообще старался не разговаривать, показывал бармену пальцем на нужную бутылку, и все. Самое неприятное, что он не знал, сколько ему придется здесь находиться. А вдруг это пожизненное заключение?! Не Сибирь, конечно, но не хотелось бы.

А еще он старался все время быть на виду — если не в запертом изнутри номере, то на глазах у как можно большего количества людей. Он понимал, что это наивно. Если его захотят убрать, то никто и ничто не поможет. Он уже устал себя проклинать за неуместную, кретинскую предприимчивость, приведшую его аж сюда, на ветреный край земли. Сидел бы себе за стеклянной стенкой над умеренно замызганными клавишами своего компьютера, пил кофе из пластикового стаканчика, читал бы дома вечерами Вудхауса или Акунина: он теперь ценил тихое, ровное, повседневное счастье.

Заметил за собой одну неприятную и все более развивающуюся особенность: стал расстраиваться, ну просто по всяким пустякам. Недавно вычитал в рекламном проспекте, что глубина Красного моря около шести километров, и после этого перестал купаться. Спрашивается, какая тебе разница — шесть или, скажем, два? Однако нет, больше Бурда на понтон ни ногой. Маска для ныряния так и пылится на телевизоре в номере. Ведь сколько он сквозь нее увидал разных рыбок разноцветных, как радостно захватывало дыхание во время первого обрушения в воду с понтона. Все иллюзия, никакие природные виды не могут сгладить страх, засевший в верхней части желудка.

Все время думал: как именно это произойдет? Ворвутся в номер? Схватят за ноги водолазными руками и утянул к муренам? Подсыплют чего–нибудь в еду? Подставят ножку во время подъема на Синайскую гору? Но ведь он в море больше не суется, в столовой шведский стол, а они не станут травить пол–отеля ради него, менеджера средней руки, хотя и повышенной осведомленности. А то, что он из отеля ни ногой, ни на какие сомнительные экскурсии, он решил для себя еще в первый день. И на ночь придвигал тумбочку к входной двери. Хотя ведь это смешно.

Но с другой стороны, зачем им его убирать? Он не так уж много знает. Да, собственно, что он вообще знает? Ничего! И если бы его хотели убрать, то тюкнули бы по глупому темечку уже там, в мокром Киеве. Зачем было везти его сюда, кормить–поить две недели? Бурда вздохнул, прикидывая, как начать ему разворачиваться из полотенца, ведь как ни крути, а к бармену идти надо. Просто так лежать нет больше сил.

И в этот момент он понял, как именно от него решено избавиться. Прямо здесь, на пляже, невзирая на наличие целой кучи пляшущих итальянок, на двух читающих соседей, на зоркого бармена. Его убьет вот этот человек в черном костюме с галстуком и в соломенной шляпе. Какое отвратительное сочетание! Валерий Бурда был не в силах бороться, он продолжал лежать полосатой мумией, покорно следя красными, несчастными глазами за приближающейся фигурой киевского полковника. Тот шел по пляжу, утопая лаковыми ботинками в мелкой гальке, вода мелкого прибоя замирала с шипением у его каблуков. Он медленно поворачивался всем телом, как корабль, прокладывал себе новый курс после каждой остановки и следовал дальше.

Увидел подопечного. Улыбнулся.

Полковник подошел вплотную. Встал в ногах, снял шляпу, обмахнулся ею и сказал:

— Собирайся.

— Куда? — пискнул Бурда.

— В Москву.

— В Москву? Зачем?

— Там спросишь.

— У кого?

— У меня.

— Понятно. Там спрошу.

Валерий Бурда давно уже решил для себя, что только полная покорность судьбе и безымянному полковнику дает шанс выжить.

Россия

1

Дир Сергеевич сидел на своем редакторском месте и считал ворон на ветке мокрого дерева за окном. Их там было всего две, так что это занятие не занимало главного редактора целиком. Он еще и кое над чем размышлял и кое–чего ждал. Ждал, когда востроносая Ника отыщет ему горящую туристическую путевку в Великобританию. И в самом деле — зачем валяться в ногах у непреклонных Алевтин, вымаливая право поболтать с собственным сыном, когда можно просто–напросто к нему отправиться? Небо, самолет, мальчик. Хотя какой уже мальчик — студент, оболтус, пивоман, но все же родная кровинушка, а с некоторых пор и единственная родная душа на всем пространстве глобуса. Дир Сергеевич неплохо себе представлял расположение того английского университета, которому он платил за отлучение сына от родной культуры. Город Кембридж. Отыщется же хотя бы один человек, понимающий по–русски! Он будет нанят за любые деньги ради родственных поисков. На свой английский «наследник» не надеялся, хотя именно его учил в школе.

Кроме того, он размышлял и о состоявшемся только что докладе Елагина. Кажется, угрюмого дядьку удалось заставить работать. Только выбор Афганистана немного смущает. Ничего не приходилось слышать о том, что украинские вооруженные силы участвуют в войне против талибов. Выясняется, что участвуют. Найдено их становище сразу за пограничной таджикской речкой. На редкость удачное расположение. Абсолютно отдельный хохляцкий взвод. То ли метеонаблюдения, то ли обеспечение спутниковой связи. У людей Елагина уже есть контакт с местной администрацией. «Отличная будет резня!» Майор загорелся. Все же в нем сидит и не глубоко зарылось настоящее боевое животное. Запах потенциальной крови коснулся рваной ноздри. Этот себя покажет, ну и пусть показывает. А мы пока в Британию. И в смысле алиби полезно. Дир Сергеевич никогда не думал на эту тему, но все же, если абсолютно честно себе признаться, замысел геополитической мести не казался ему по–настоящему осуществимым. Все удовольствие питалось игрой в приближение к его реальному краю. Шли–шли к Рубикону, волновались — а как оно все будет? Возмущались: почему так долго его не видать! И вдруг он уже позади. Тут уж не радость, а скорее состояние легкой прострации. Нет, эта история уже не на первом плане его чувств. На первом — Британия. Кому–то дан приказ на восток, а кому–то — в противоположном направлении. Тут пути расходятся. Дир Сергеевич снова представил себе, как он будет смотреть по Си–эн–эн репортаж из афганской горячей точки, растерянные лица Ющенки–Тимошенки, заламывание рук тернопольскими мамашами. «Воем воет украинка, ничему никто не рад!» Он очень хорошо представил себе эту картину и не остался в уверенности, что сделается в этот момент счастлив.

Еще меньше он размышлял о самоубийстве Клауна и бегстве двух других директоров. Что за жуткая тайна внезапно разлетелась на три куска? С самого начала было ясно, что все эти невозмутимые ребята в дорогих костюмах быстренько обирают фирму, пока глава в ауте. Видимо, так набили карманы, что захотелось перепрятать. А может, Елагин действительно близко подобрался к разгадке? Скорее всего, дело именно в этом. Побоялись, что им предъявят труп Аскольда? Другого объяснения быть просто не может. Непонятно только, почему двое скрылись, а один отравился? Да нет, и это чудо не великое. Прибалты — они такие. Вспомним Пуго. В общем, идите вы все! Я к сыну еду! А это, так и знал, Марина Валерьевна!

— Разрешите, Дир Сергеевич?..

— Опять утеснять начнете, дорогуша?

— Что?

— Ничего–ничего.

— Вы назвали меня «дорогушей».

— Ну не волокушей же. Не обращайте внимания. что у вас?

Марина Валерьевна не села за стол, обозначая этим, видимо, какой–то особый статус предстоящего разговора. Дир Сергеевич даже слегка заинтересовался, хотя в настоящий момент мало был способен к проявлению живых чувств.

— Тем несколько.

— Тем лучше.

— Во–первых, ваша протеже.

— Я понимаю, о ком вы.

— Она же, простите, ни черта не делает.

— Она ведет рубрику «Антинародные сказки».

— Да ни черта она не ведет, а точнее, ведет антиобщественный образ жизни, разлагающий редакцию.

— Что, использует мой диван?

Марина Валерьевна вывернула шею и побледнела.

— Я уже объясняла вам, это был мой психотерапевт!

— Да ладно, пусть так.

— Почему это — пусть? Это так и есть!

Дир Сергеевич устало кивнул:

— Ладно. Что–то еще?

— Да. Эта мадемуазель предложила совсем уж дикую рубрику: «Проколы сионских мудрецов».

— Что?

— И она утверждает, что это ваша идея.

— Не помню, моя ли, но, согласитесь, хороша.

Марина Валерьевна все же села и произнесла проникновенным голосом, наклонившись всем бюстом к шефу:

— Это же бред собачий. Вы не могли придумать такую чушь. «Протоколы сионских мудрецов» — это доказанная фальшивка!

— Вы думаете?

— Господи, да всякий ребенок это знает, куча работ. Роман «Биарриц», вышедший в Вене в 1867 году, прусский учитель Гетше — кажется, именно оттуда все и взято, даже не потрудились переделать дикий стиль бульварного текста.

— Но, насколько я понял, имеются в виду не «протоколы», а «проколы».

— Это же еще хуже, Дир Сергеевич, в том смысле, что если не было «протоколов», то не может быть и «проколов».

— То есть сионские мудрецы работают без проколов?

Марина Валерьевна отпрянула и набычилась. Вид у нее был крайне озадаченный.

— Бог с вами, вы смотрите на меня так!

— Вы что же, Дир Сергеевич, антисемит?

Главный редактор длинно вздохнул:

— Знаете, я вообще людей недолюбливаю.

Заместительница выверенно поправила челку на вспотевшем лбу:

— Уж не знаю, что и сказать, Дир Сергеевич.

— А мне наплевать. Я к сыну еду!

2

Прибытие в Москву совершалось с какой–то роковой стремительностью. Поскольку у Бурды не было с собой никакого багажа, он мгновенно прошел зеленым коридором вместе с улыбчивым, молчаливым полковником. Их подхватило желтое такси, и они мгновенно выскочили с аэропортовской стоянки и полетели по шоссе сквозь редкий, бессильный снегопад, не встречая пробок, и так до самого Белорусского вокзала. Такое вот ненужное чудо. Все это время Бурда помалкивал, подражая спутнику, любопытство, смешанное с сосущим страхом, изводило его, но он терпел. И только когда машина начала описывать медленную петлю по площади Белорусского вокзала, как будто попав наконец в подлинно московскую вязкую транспортную среду, а потом нацелилась повернуть на одну из Брестских улиц, он осторожно поинтересовался, куда это они едут.

— Как куда? — хлопнул его по колену полковник. — На работу.

Внутри у менеджера средней руки что–то кувыркнулось — несчастное нервное сердце. Финансовый офис «Стройинжиниринга» и вправду был поблизости.

— Но ведь уже девять почти часов.

— Норма–ально, все, кто нам нужен, ждут.

— А кто нам нужен? — не удержался Бурда и тут же пожалел, что не удержался. Высунулся краешком из принятой манеры поведения.

Но полковник не рассердился и охотно прояснил:

— Сам увидишь.

Увидел Валерий Бурда Романа Мироновича Рыбака, стоявшего скалой в коридоре между двумя стенами стеклянных дверей. Чего от него ждать, менеджер совершенно не представлял. Одно можно было сказать определенно — Рыбак не удивился, увидев синайского гостя. И не удивился, увидев полковника. Из того, как они поздоровались, можно было заключить: эти двое отлично друг друга знают и, возможно, даже сотрудничают.

Прошли к лифтам. Поднялись на пятый этаж. Этаж, на котором трудился Валерий Бурда. В коридорах было почти темно: экономя свет, здесь вырубали с окончанием рабочего дня почти все лампы. Поэтому было очень хорошо видно открытую дверь в кабинет, там допреж располагался член совета директоров Валентин Валентинович Клаун.

— Ключ с собой? — спросил Рыбак.

— Да, — кивнул менеджер. Ему еще в первый день велено было пуще глаза стеречь длинный, острый, весь как бы изъеденный жуком–металлоедом ключ от главного сейфа департамента финансов «Стройинжиниринга». Это приказание чуть согревало оледенелую душу Бурды — он верил: пока ключ у него, с ним, Бурдой, самого ужасного, может быть, не случится. Значит, он еще рассматривается в чьих–то планах в качестве живого персонажа. А что же теперь? — вдруг заволновался менеджер.

Дошагав до открытой двери, Рыбак заглянул внутрь:

— Ось, дывитесь, все в сборе.

Бурда осторожно вошел. На его месте за столом и на подоконнике сидели такие же, как он, менеджеры средней руки Гуркин и Шахов, обладатели таких же важных ключей. В отсутствие шефа департамента Кечина и его зама главный сейф могли отпереть эти трое, собравшись вместе и вставив в запорный механизм свои три ключа. Бурде ситуация активно не нравилась, до такой степени, что он чуть было не стал выяснять, что тут происходит. Где Кечин, где Катанян? Но благоразумие победило, он промолчал.

Вошли в кабинет Кечина. Сразу бросились в глаза следы обыска, бумаги на полу, раскрытые папки с документами, вырванные из стенных шкафов ящики. Покосившийся эстамп над главным креслом с изображением храма Христа Спасителя. Рядом дразнящийся Эйнштейн. На чьей стороне хозяин — понять было трудно.

Обладателей ключей подвели к сейфу, процедура заняла немного времени, бесшумно отвалилась толстая дверь, и Бурда сразу понял, что в нем больше здесь не нуждаются. Он отошел в сторонку. Постоял там, наблюдая, как извлекается из нутра железного ящика груда лакомых для какого–нибудь следствия бумаг. Документы, пачки американских и европейских денег. Валерий Игоревич вышел из кабинета и сел за свой стол. Мавр сделал свое дело. Хотелось уйти. Хотелось домой. Или хотя бы позвонить жене. Ему, правда, обещали, что родственников успокоят, но ему не верилось, что они спокойны.

Может, сбежать? Его ведь никто, совсем никто не сторожит.

3

К свиным отбивным с грибами, зеленым горошком и мелкой круглой обжаренной картошечкой сразу же подали холодную аппетитную водку.

— Принеси, братишка, еще груздей в сметане, — потребовал Джовдет. — Шампиньоны — это, конечно, хорошо.

— Рыжики есть, — виновато улыбнулся официант ресторана «Астрель».

— Но со сметаной! — погрозил пальцем Абдулла.

Наполнили граненые рюмки, подняли их, и тут, конечно, зазвонил телефон. Абдулла махнул рукой Джовдету, мол, брось, не отвечай, ну их к шайтану. Но тот выпил, большим пальцем свободной руки сковыривая крышку аппарата.

— Да. Ах, господин Мозгалев, это опять вы?

Абдулла скорчил презрительно–свирепую физиономию и замахал на партнера пустой рюмкой и вилкой, гони ты его, урода гяурского.

— Что вы говорите? — продолжал петь Джовдет в трубку. — Что? Прямо сейчас? Сколько–сколько?! И прямо сейчас?! Вот так прямо? Кэшем? Где мы встретимся? А вы приезжайте сюда. Я вам сейчас расскажу. Нет, один, приезжайте. Один, один, совсем один. Ждем.

— Ты что, Василич! — просвистел Абдулла. — Ведь решили: никаких больше контактов с этим придурком!

— Тихо, Артурчик, что–то мне подсказывает — это может быть очень интересный номер.

— Подстава, как в «Сыре».

Носитель псевдонима Джовдет погладил слегка ступенчатую лысину.

— Нет. Чую, нет. Да и потом, на своей территории мы в безопасности. Скажи ребятам, чтобы проследили за подъездными путями. А теперь давай выпьем, он будет через полчаса, не раньше.

Два бритоголовых мусульманина родом из Тулы и Туапсе снова разлили водку по рюмкам.

Гондвана

1

При первом осмотре показалось, что работы тут невпроворот и чтобы превратить развалины старой метеостанции–автобазы в пункт дислокации взвода украинской химзащиты, понадобятся месяцы. Но правильно говорится: глаза боятся — руки делают. Проблему рабочих рук помог решить Рустем, на взаимовыгодной основе. Парням из его кишлака и тем, что он контролировал, сидевшим без работы, весьма понравилась идея заработка практически у стен собственного дома. Хорошего заработка. Патолин привез на вертолете не только подлеченного Кривоплясова и братьев Савушкиных, старинных знакомцев майора, не только рулон колючей проволоки и сорок комплектов натовского обмундирования, но и сумку с деньгами. Загорелые горцы схватились за лопаты, и очень скоро замусоренный лагерь потерял свой заброшенный вид.

— «Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, и один таджик с лопатой заменяет два солдата», — декламировал Бобер, прогуливаясь по стройплощадке.

Выровняли столбы по периметру лагеря, натянули колючку, выгребли из всех построек вонючий мусор, побелили их снаружи и внутри, и стало похоже на то, что тут можно жить. На мачте, воздвигнутой посреди лагеря, вывесили флаги ООН и Украины.

— Кино будете снимать? — спросил Рустем, приехавший проведать друга Юрика Кастуева.

— Ага. Твои парни еще у меня моджахедов сыграют. За отдельную плату.

Рустем улыбался и весело вертел головой.

С приборами Нестора Икаровича поступили почти как с мусором — вытащили наружу из «лаборатории», но он не спорил и не отчаивался, все его мысли были заняты теперь надписями, открытыми ему Тахиром. Все свои научные упования он переместил к пещере, шансов на действительно эпохальное открытие там было больше. Именно необыкновенная гибкость интеллекта, умение не зацикливаться на одном варианте решения проблемы, способность сделать крутой поворот в ходе опытов — все это делало его истинно свободным ученым. «Никаких шор, только мыслей простор!» — вот был его девиз.

Никто и не возражал, изучение доисторических надписей могло дать человечеству не меньше, чем замеры геометафизических всплесков в месте столкновения древних материков. Кастуев был даже рад, что удаление Нестора Икаровича со стройплощадки произошло без эксцессов. Но обнаружилась и ложка дегтя. Контакты Кляева с Тахиром. Подозревая скрытый конфликт между таджикскими братьями и не желая быть втянутым в него хоть каким–то образом, если конфликт примет горячую форму, Кастуев пытался образумить ученого. Древние надписи — это, конечно, очень здорово, но ведь есть и живая, воспаленная современность, чреватая всякими подводными камнями. Восток, он и есть Восток. Станет ли Рустем покровительствовать со своими автоматчиками подозрительному строительству, если узнает, что отсюда подпитываются корни измены в его собственном доме?

Нестор Икарович морщился, бил себя ладонью в чахлую грудь и клялся, что у него с Тахиром исключительно научный контакт. Парень очень любознателен, тянется к свету истинного знания, ум у него живой, хотя характер и горячий.

— Вот видишь, Кляев.

Но эта горячность лежит только в области добычи чистого знания, уверял ученый. Комиссар экспедиции ему не поверил и решил принять свои меры. Поехал с осторожным визитом к Рустему. Провел очень тяжелый разговор. Не хотелось, чтобы то, что он сообщит, выглядело как донос, все же Тахир ему лично и экспедиции в целом ничего плохого не сделал.

— Пойми, я очень ценю твое отношение к нашему делу и т. д., поэтому хотел бы предупредить, что твой младший брат заводит связи среди моих людей с непонятной целью. Желательно, чтобы ты, Рустем, знал об этом. Пойми меня правильно.

— Думаешь, Тахир замышляет против меня, Юрик?

— Я этого не сказал.

— Но хотел, чтобы я так подумал.

— Я хотел, чтобы ты знал, что я не одобряю такое развитие событий.

Рустем усмехнулся:

— Ты считаешь Тахира опасным?

Кастуеву было очень неловко.

— Не мое дело тут что–нибудь считать.

— Я считаю тебя серьезным человеком, Юрик. — «Хозяин Памира» помолчал. — Я зарежу Тахира.

Кастуев замахал руками:

— Я не для этого…

— Помолчи. Хорошо, что ты приехал. Мне есть чем тебе ответить на твою заботу.

— Только я не хочу, чтобы ты…

— Помолчи, говорю еще раз. И слушай меня. Мне сказал один серьезный человек. Кто–то ищет в Хороге вертолет. Настоящий, с боезапасом, понимаешь?

Кастуев честно сказал:

— Нет.

Рустем протянул гостю руку ладонью верх:

— Посмотри, сколько линий, и все имеют смысл, и все что–то значат, и невозможно перепутать и ошибиться. Хотя тут ведь заключено тайное знание о человеке.

Гость с трудом перестраивался на восприятие урока хиромантии, в голове у него сидело «зарежу»!

— Карта моей страны мне знакома так же, как моя ладонь. И если я вижу, что вот здесь появился непонятный новый след, я начинаю думать, что бы он мог значить. Понял меня?

Кастуев медленно кивнул, потом все–таки преодолел смущение и спросил:

— Не совсем понял, растолкуй.

— Я уже все сказал. Появился человек. Не наш. Даже два человека. Они ищут вертолет с полным вооружением. Не грузовой вертолет. Это не бензовоз с соляркой, хотя мне становится известно и про каждый бензовоз. Это вертолет. Теперь иди. Время намаза.

Кастуев встал:

— Учти, про Тахира я тебе ничего не говорил.

Рустем расплылся в очаровательной улыбке.

Когда машина Кастуева отъезжала от селения, сзади раздались одиночные автоматные выстрелы, как во время упражнения на стрельбище. Намаз по–памирски, подумал гость.

Москва

1

Войдя в квартиру, Алевтина тихо спросила:

— Он здесь?

Светлана Владимировна ответила так же тихо:

— Нет. Он теперь редко бывает дома.

— А если бывает?

— Ты знаешь, очень странно. Никаких скандалов, никаких выяснений отношений. Почти совсем не разговариваем. Как бы не о чем. Уже как бы чужие люди.

— Значит, все–таки разводитесь? — спросила гостья, усевшись за стол на кухне.

— Мне так объявлено. Я этого не хочу. Или, по крайней мере, чтобы все это протекало не так. Конечно, жить вместе мы не сможем. Не будем.

Алевтина отрешенно смотрела на поданный чай.

— Непонятно.

— Что тебе непонятно?

— Разводиться ты не хочешь и жить вместе не предполагаешь…

Светлана Владимировна поморщилась и тут же рассердилась, морщиться ей было неудобно — спасибо пластикхирургам.

— Что тут непонятного, Аля? Я не хочу с ним жить, но и не хочу, чтобы он меня бросал!

— Это как–то связано с деньгами?

— Нет, в любом случае я получу, что положено. Дело в психологии.

— Теперь понимаю.

— Тогда пей.

— А у тебя нет чего–нибудь покрепче?

— А–аля!

— Коньяку, например.

Хозяйка несколько секунд изучающе смотрела на подругу, потом открыла стенку шкафа:

— И тебе налью, и сама выпью. Только с одним условием. За здоровье Мити Мозгалева мы пить не будем.

— Не будем.

— А говорить, значит, будем все–таки о нем?

Алевтина осушила рюмку, зажмурилась, но больше ничем не показала, что ей плохо.

— Не только.

Светлана Владимировна тоже выпила. И вместе с глотком «мартеля» в ее сознание проникла и новая мысль.

— Не только? Аля, так, может, о нем и о тебе? Ты за этим пришла? Знаешь, что я тебе скажу? Забирай! Ничуть не обижусь. Вся обида перегорела, когда я узнала об этой официантке. Ядреная, тупая молодуха. Знаешь, как это бьет по нервам женщины в ботоксе? Меня будто в деревенском туалете утопили.

— А если я твоя подружка, то не так страшно?

— Не группируйся, я ведь не обидеть хочу. Сделаем друг другу доброе дело. Моя заноза уменьшится, и ты наконец заживешь с суженым. А что ножки кривоваты и пузцо пивное, так чего уж в нашем–то возрасте носом вертеть. А деньги у него я не все отберу. Да и нет у него по большому счету ничего. Пока ситуация с Аскольдом не прояснится, все в подвешенном состоянии.

— Это ты так за меня радуешься?

— Брось, давай еще выпьем.

— Давай, только теперь за другое.

— За какое?

— Знаешь, Света, а ты сейчас говоришь совсем как Митя.

— То есть?

— Он всегда, вспомни, к каждому слову цеплялся, все время пытался скаламбурить.

— Это заразно, признаю. Но ты давай тостуй, подруга.

Выпили все же без слов. Отдышавшись, Алевтина сказала:

— Пусти ты его к сыну!

— Кого? Э нет, подруга, и не тостуй за это, и не говори. Никогда!!

— Почему?

Светлана Владимировна, нахмурившись, вышла с кухни, тут же вернулась с уже зажженной сигаретой во рту. И такая же нахмуренная.

— Понимаешь, Миша мой сын.

— Этого никто не оспаривает.

Выдохнув клуб дыма, курильщица раздвинула его вертикальной ладонью, чтобы лучше видеть собеседницу.

— Тебе не мешает?

— Немного, но я потерплю.

— А я не потерплю, чтобы в мои отношения с сыном кто–либо вмешивался.

Алевтина помолчала:

— Это ты мне?

— Нет. Это я ему. Митеньке.

— Но он…

— Он сволочь!

— Да, но…

— Неудачник, трус, слабак и ничтожество!..

— Пусть так, Света, но он еще и отец…

Светлана Владимировна вдруг захохотала и выпустила изо рта столько дыма, как будто затягивалась сразу десятком сигарет.

— Какая ты дура, Аля!

— Я тоже неудачница, я трусливая, я дура… Но что Миша — сын Мити, ты отрицать не можешь!

— Могу!

Наступило туповатое молчание, в основном в исполнении Алевтины. Светлана надменно дышала на нее дымом.

— Ну, говори, Аля! Что ты хочешь этим сказать? «Света, какой ужас! Кто настоящий отец?» Теперь ведь начинается самое сладкое. Самая сочная часть будущей сплетни. И вот что отвечу: я не пошутила. Митя за всеми своими увлечениями, пьянством несусветным, порывами–полетами во сне и наяву не заметил даже, что мальчик–то не его. И это был не всплеск, не курортный роман, как ты, наверно, подумала. Не молодой практикант, и не моложавый начальник, и не научный руководитель. Это все можно было бы забыть. Чего в жизни не бывает. Изменила, отряхнулась и наплевала. Не–ет. Что молчишь?

— Я все поняла, — глухо сказала Алевтина, поднимаясь.

— Что ты поняла? Надеюсь, понятно, почему я не хочу, чтобы Митя встречался с Мишкой? Это не каприз. Не желаю травм — хотя бы сыну.

— А Миша знает?

— Ты что — дура?! Ты куда?

— Я все поняла.

— Ты что в пол смотришь? Да куда ты?

— Я пойду, пойду. Я никому ничего не скажу, можешь не волноваться.

— А я и не волнуюсь. Надоело волноваться. Если он еще раз сунется с вопросами, я сама ему все расскажу. Аля, стой, что ты поняла? Может, какую–нибудь ерунду взяла в голову? Расскажи, посмеемся!

Дверной замок защелкнулся с безапелляционным звуком.

2

Нина Ивановна Малютина пребывала в полнейшей растерянности. Как всегда, не зная, что ей делать, она мыла посуду. Уже дважды мытую. Ей лучше думалось, когда руки были заняты делом. В загородном бардаке «Стройинжиниринга» посуды припасено было много и, сколько ее ни били разгульные гости, оставалось всегда достаточно. Так что у сестры–хозяйки было сколько угодно времени для размышлений. Времени было достаточно, но не хватало еще чего–то, чтобы разобраться в происходящем.

А происходило вот что: вчера поздно ночью в «Сосновку» явился Дир Сергеевич. Он был уже пьян и потребовал, чтобы ему дали еще выпить. Конечно, дали. И сколько угодно. Как и следовало ожидать, это не пошло на пользу. Он и в самом начале визита говорил странно, а потом уж и совсем впал в полную бессвязность. Можно было, правда, догадаться, что ему плохо, чем–то он очень расстроен. Все знакомые его — видимые и невидимые — были названы предателями и ничтожествами. Особенно доставалось «жирной змее» и ее подруге «вобле», наиболее густой яд был излит в их адрес. Идентифицировать этих гражданок Нина Ивановна не смогла. За строем обличаемых «нелюдей» мелькал светлый образ сына Миши. Многажды было объявлено, что поездка к нему состоится! Кто бы и что бы ни мешали!

Нина Ивановна была осведомлена о том, что ребенок четы Мозгалевых учится за границей, но для нее было новостью, что между сыном и отцом пролегло не только расстояние, но и злое недоразумение. Если не сказать решительнее. У Нины Ивановны тоже был сын, и он тоже в настоящий момент был вне дома, так что она, как никто другой, понимала родительскую горечь разлуки. Впрочем, шеф был человеком экстравагантным, можно было себе представить, как от него натерпелись близкие, хотя бы в последнее время. Одна эта официантка чего стоила. Не только Светлане Владимировне, но даже и ей, простой горничной. Так что, понимая Дира Сергеевича, Нина Ивановна не переставала его осуждать. А пьяный бред его — в силу той же экстравагантности — не более чем бред, набор пьяных слов, никак не связанных с реальным положением трезвых дел.

— Я останусь здесь! — вдруг внятно объявил «наследник» посреди потока своего словесного поноса.

— Сейчас приготовлю ваш номер.

— Я останусь здесь и не поеду домой.

— Да–да, я поняла.

— Но я не пойду в свой, в «наш» номер. Меня вырвет!

— Но как же быть, второй отдельный люкс занят, есть только обычные спальни в крыле для обслуживающего персонала.

— Я не обслуживающий персонал.

— Разумеется, еще бы, Дир Сергеевич, я попробую поговорить насчет люкса, хотя уже поздно…

— Нет, — сказал «наследник», стеклянно глядя на горничную, — я буду спать у тебя.

— Как у меня?

— Объяснил же, дуре: не могу я в тот номер. В «ту» постель — это значит в твою. Отведи.

Перемещение тела состоялось. Дир Сергеевич уснул уже в процессе падения на подушку и замер: нос в одну сторону, галстук в другую. Чувства Нины Ивановны вообще не могли выбрать никакого направления, все клубилось у нее в голове. Она не знала, что ей думать и что делать. Неприятный, но богатый мужчина вдруг сваливается прямо в ее кровать. Прямо в кровать, но в невменяемом состоянии. Она, конечно, всего лишь горничная здесь, но отлично знает, что нравится мужчинам в свои ухоженные, строгие тридцать восемь. А кто его знает, а вдруг и сам «наследник» задумался о чем–то подобном. Жена — обрюзгшее прошлое с претензиями, любовница — безмозглая зоологическая молодость. А тут вспоминается вариант номер три. Умница, моральная чистюля, хорошистка по внешности. А английского мальчика — усыновим! Будет два мальчика в семье.

Конечно, Нина Ивановна тут же попыталась вылить ушат трезвости на свой песочный замок. Во–первых, сам Дир Сергеевич, если брать его как мужской экземпляр, до такой степени не подарок, хоть с бородкой, хоть без нее, хоть в запое, хоть в повседневной своей неврастении. Потом, он не сказал все же ничего настолько определенного, чтобы так воспарять в помыслах. Подождем мудрого утра. Что делать с телом? На какие действия дает право факт его нахождения в ее постели? Наверно, можно снять с него плащ и пиджак. Разумеется, туфли. Туфли, но не носки. Кстати, ноги у него пахнут отвратительно. Надо бы снять галстук, расстегнуть ворот рубахи, как бы не задохнулся, но для этого придется совершать слишком ответственные прикосновения к шейно–головной части лежащего. Нина Ивановна заставила себя это сделать. Нехорошо, чтобы человек, пусть даже и пьяный, так мучился. В конце концов, она ему не жена, чтобы мстить за появление на бровях.

Кажется, все. Она открыла форточку и набросила на полураздетое тело покрывало. И отправилась в проклятый люкс.

А утро одарило матерым снегопадом. И автомобильным сигналом у ворот. Он был какой–то странный, как будто тяжелые хлопья налипали на звук во время его распространения. Из снегопада появился мрачный Рыбак. Потребовал себе яичницу и сто граммов горилки. О цели визита заявить не захотел. Нина Ивановна с некоторым вызовом сообщила, где и в каком состоянии находится Дир Сергеевич, она и хотела, и не хотела, чтобы о ней что–нибудь такое подумали. Роман Миронович пожелал взглянуть: «Может, уже проснулся?» Заглянули в цокольный этаж. Нина Ивановна открыла дверь. Роман Миронович спросил почти сразу, как увидел лежащего шефа:

— Что это с ним?

Дир Сергеевич лежал на спине, содрогаясь и пульсируя всей верхней частью тела, по очереди хватаясь вялыми ладонями за грудину.

Они бросились к нему.

— Переворачивай! — скомандовал Рыбак. — Воды, нашатыря!

Вскоре у постели «наследника» уже собралась целая толпа обслуги.

Роман Миронович помылся и сел за стол. Происшествие не отбило у него аппетита.

— Еще две минуты, и мы бы его хоронили! — подытожил он, ни к кому не обращаясь, хотя напротив него за столом сидел Валерий Игоревич Бурда.

За пару дней до этого его выставили из дому, куда он явился с непреднамеренным, но крайне подозрительным своим загаром и совершенно невразумительными объяснениями по поводу своего многодневного отсутствия. Оказывается, семью никто так толком ни о чем не предупредил. Коллеги! Податься было некуда, и он подался в «Сосновку». Чувствовал он себя настолько несчастным, что даже не испытывал никакой неуютности в присутствии Романа Мироновича, у которого должно было скопиться немало вопросов по поводу его, Бурды, поведения. Рыбак просто мрачно ел. Много, с каким–то озлобленным аппетитом. Выпил больше чем полбутылки водки, но это абсолютно никак не сказывалось на его отношении к миру и к Бурде. Он только поинтересовался, как там шеф. Желудок ему промыли, самого обмыли, переодели, даже особого похмелья не наблюдалось. Выпил две таблетки фенозепама, смотрит в потолок. Рыбак налил себе еще водки. Выпил, сжевал огромный соленый груздь и сказал:

— Пойду.

— Куда? — спросил зачем–то Валерий Игоревич.

— Пусть делают со мной что хотят, только я все ж таки не садист.

— Да?! — опять некстати удивился менеджер — получалось, что он всю жизнь считал Романа Мироновича именно садистом.

Но тот не заметил двусмысленности. Слишком сильное чувство терзало крупную фигуру охранника.

Младший Мозгалев лежал все там же, в комнате Нины Ивановны, он и в трезвом виде подтвердил свое нежелание вернуться на место своего короткого, болезненного счастья. Глаза у него были полузакрыты. Из–под налитых приятной тяжестью век он увидел фигуру в дверном проеме.

— Это ты? — Он не знал, у кого он это спрашивает, и ему было все равно.

— У меня письмо.

— Мне?

— Получается, что да.

— Зачем мне письмо?

Решимость Романа Мироновича, собранная невероятным усилием, здесь опешилась. К подобным вопросам он не был готов.

— Не знаю, просто письмо.

— От кого?

— От одной старушки.

— Ты же видишь, что я ничего не вижу. Как я буду читать?

Роман Миронович растерянно молчал.

— Может, ты сам мне прочтешь? Садись на стул тут рядом и читай.

Рыбак остолбенел: одно дело — вручить, сунуть, всучить, подбросить отвратительное письмецо и совсем другое — стать исполнителем главной роли в мерзком спектакле, которым, несомненно, станет чтение.

— Так что ж ты? Садись. Читай!

— Я… не умею читать… — признался Роман Миронович.

— Да–а? — искренне удивился лежащий. И кажется, начал раздумывать, как выйти из положения. Но помогла, как всегда, старушка жизнь: за воротами раздался автомобильный сигнал, еще более искаженный мощью падающего снега.

— Кто–то приехал, — задумчиво произнес «наследник».

— Схожу посмотрю, — охотно ухватился за представившуюся возможность увильнуть от чтения письма Роман Миронович.

— Посмотри, а я подремлю.

— Лучше бы ты захлебнулся, — тихо, но от души пожелал Рыбак, выходя вон и запихивая письмо во внутренний карман.

Сквозь стекла веранды он увидел медленно вползающий в распахнутые охранниками ворота белый «лексус». Машину можно было рассмотреть только благодаря работающим дворникам, остальное сливалось со снегопадом. Из нее выбрался совершенно лысый человек и спокойно направился к веранде, ни в малейшей степени не пытаясь защитить голую голову от налегающих хлопьев.

— Как о вас доложить? — преградила ему путь Нина Ивановна.

Лысый усмехнулся и прищурился:

— Вы хотя бы поинтересуйтесь, к кому я. — он говорил с едва заметным, да и то непостоянным акцентом.

— Вы разве не к Диру Сергеевичу?

— Нина Ивановна, — вмешался Рыбак, — скажите шефу, что приехал Джовдет.

Гость вытер голый череп широкой рукой в перстнях — и как только не поцарапает кожу!

— Вот видишь, — сказал он Роману Мироновичу, — то ты за нами ездил, а теперь мы сами к вам.

Роман Миронович ничего не стал говорить. Закурил. Хотел было приоткрыть дверь, чтобы выпустить дым наружу, но пожалел его, не отдал на расправу снегопаду.

— Дир Сергеевич очень удивлен, но… ждет. Пойдемте.

Джовдет подмигнул Рыбаку, тот не нашелся, чем ответить. Сигарета сгорала сама по себе, Роман Миронович то и дело похлопывал по карману с письмом. Он чувствовал себя отвратительно, как и все последние дни. И никак не мог решить, что же ему делать. Будучи от природы человеком в высшей степени осмотрительным, основательным, презирающим порывистость и всякие резкие движения, он все время ловил себя на внезапно обостряющемся желании послать все к чертовой бабушке и забиться куда–нибудь в угол потемнее с бутылкой водки и без телефона. Наверно, легче кого–то застрелить — какую–нибудь вредную враждебную гадину, — чем участвовать во всем этом. Он считал себя человеком без нервов — и так, возможно, оно и было прежде. Но теперь — они начали прорастать, что ли?

Едва успели закрыть ворота, как опять гости! Роман Миронович забычковал недокуренную сигарету и вытащил новую. Это еще как понимать — Ника?! Сама за рулем по такому бурану?!

— Здравствуйте, Роман Миронович.

— Угу.

— Дир Сергеевич встал?

— Он лежит, но уже не спит. И у него человек.

— К нему, значит, нельзя?

— Слушай, дивчинка, не задавай таких умных вопросов!

— Знаете, Роман Миронович, когда вы говорите на мове, я млею! — парировала Ника и решительно проследовала внутрь.

Рыбак скорчил ей вслед страшную рожу.

Нина Ивановна проводила девушку на кухню, где продолжал не знать, что ему теперь делать, Валерий Игоревич. Пить он уже не мог, ехать домой не мог, оставаться в неподвижности не хотел. И, несмотря на то что странности в его судьбе, кажется, кончились, продолжал чего–то бояться. Только наладились попить кофейку, как раздался пронзительный хозяйский крик. Дир Сергеевич выскочил в гостиную в развевающемся халате. Зацепился шлепанцем за ковер, упал, одним движением поднялся, влетел на кухню.

— Дайте мне, Нина Ивановна, молока кружечку — пищевод горит.

Ника радостно встала, расстегивая свою сумочку.

— Дир Сергеевич, виза, билет — все в порядке. Завтра, «дельта», Гантвик.

— Спасибо, Ника. Но судьба, понимаешь ли, играет человеком. — «Наследник» поставил пустую кружку на стол, но к протянутым документам не притронулся. — Ты покупаешь билет на аэроплан в Англию, а мне–то нужно, как выясняется, отправляться совсем в другую сторону.

— Это тот, лысый, сбил его с толку, — прошептала Нина Ивановна Валерию Игоревичу.

Дир Сергеевич задумчиво, зажмурившись, тер себе щеки.

— Вылетим в любом случае не сегодня — нелетность погоды налицо. К тому же надо кое–кого разыскать. Рыбак!!!

Появился мрачный курильщик.

— Где твой начальник?

— Вы мой начальник.

— Елагин, Елагин где? Найти, а пока я приму бассейн. Всех вон оттуда, Нина Ивановна.

— Там и нет никого.

— Эх, жаль, я бы с таким удовольствием выгнал!

Через пару минут Рыбак, шагая по краю бассейна, докладывал медленно, уютно скользящему под отблескивающей поверхностью «наследнику», что Елагин сидит в больнице у постели Конрада Эрнстовича Клауна и ждет, когда тот заговорит.

— Скажи ему, что завтра вылетаем.

— Он говорит, что с Клауном дело серьезное, в любую секунду он может прийти в себя и все рассказать. Оставлять его в таком состоянии опасно.

— Могут убить? — весело фыркнул Дир Сергеевич.

— Елагин говорит, что могут.

— Пусть сажает там какую угодно охрану.

— Он говорит, что снимает с себя всякую ответственность.

— А ты не намекнул ему, куда именно мы вылетаем?

— Я и сам не знаю.

— Правильно, никто не знает. Скажи ему, что вылетаем мы, для начала, в Душанбе.

— Угу.

— Кстати, ты тоже летишь.

Рыбак так вздохнул, словно рассчитывал поднять волну в бассейне.

— Я думал, как всегда, за отъездом Александра Ивановича я принимаю здешние дела.

— Фиг тебе, полетишь со мной!

Роман Миронович вторично за утро пожелал шефу захлебнуться, только теперь уже совсем беззвучно.

3

Майор был еще слаб, грипп не грипп, но однодневная хворь выпотрошила его, вырвала язык аппетита и заставляла поминутно обливаться потом. В таком состоянии еще можно сидеть в предбаннике больничного бокса в ожидании прояснения в голове самоубийцы, но тащиться на горный край света в обществе сумасшедшего начальника — это уже слишком. Он, видите ли, сам хочет полюбоваться, как оно там все будет устроено. Собирался ведь лететь к сыну, истерически рвался, не повидает Мишку — ему конец! И в секунду перестроился! Будь «наследник» человеком более естественной конструкции, майор решил бы, что такая перемена намерений произошла конечно же ввиду вмешательства со стороны. Кто–то вполз с доносом и взбесил неврастеника Митю. Кто? Да хоть Кривоплясов, старинный дружок. Господи! Да не специально ли он был послан с экспедицией, не тайное ли это с самого начала государево око?! Не–ет, вяло одернул себя майор. Когда пристраивали Кривоплясова, и в замысле не было никакой инсценировки в Гондване. Так вот, возвращаясь к характеру Дира Сергеевича — с него вполне станется взять и передумать на совсем пустом месте. Ни с того ни с сего. Заподозрил что–то? Трудно сказать.

Если заподозрил… Получается, людоед в нем сильнее отца. Слаще втоптать в грязь хитроумничающих подчиненных, чем обнять отдаленного ребенка.

Или это отвлекающий маневр? Всем ныл в подол и в лацкан: к сыну, к сыну на остров, а сам тихо готовил капкан для майора. И теперь, когда там, на берегу речки, телевизионная декорация наконец развернулась во всей красе, он объявляет выезд на природу.

Нет, в возможность такого провала Елагин все же не верил. Это пораженчество. Провал возможен только через предательство. Кастуев? Бред! Патолин? Вероятно, но не обязательно. Собственно, это первое, что напрашивается. Это до такой степени элементарно, что даже… Но человек пришел от Кастуева и Бобра. Перекуплен? Перепродался? Дойдя до этого места в размышлениях, майор почувствовал, что становится фаталистом. Если предательство добралось даже сюда, то в сопротивлении нет никакого смысла. Легче просто позвонить «наследнику» и во всем признаться. Никуда не надо лететь, можно лечь и закрыть глаза. Хотя бы до завтра.

Пришлось силой встряхиваться, хлебать крепкий кофе из китайской баклажки: «Это не я рассуждаю, а простуда».

Связался из машины по спутниковому телефону с Патолиным. Изложил ситуацию. Узнал, что часть «людей» на месте, подгоняют обмундирование. Разрисовывают все, что можно в «жовто–блакит». Две телекамеры наготове. Патолин сразу понял, до какой степени усложняется ситуация. Надо как–то организовать границу. Достаточно будет, чтобы пару раз в день проходил вдоль течения наряд пограничников. Рустем поможет с таджиками и собаками.

Майор поинтересовался, нельзя ли устроить побоище прямо сегодня, не дожидаясь прилета московской инспекции. Нет, слишком много недоделок, метеостанция ну никак еще не напоминает блокпост сил коалиции, да и людей маловато. Остальные прибудут только завтра днем. Через сутки надо ждать и «наследника». Суета и спешка могут все испортить. Кроме того, обязательно вызовут подозрения.

— А почему это «тамплиеры» прибывают по частям?

— Это не «тамплиеры».

— А кто? Что там у тебя происходит, Игорь?

— Танкред и его люди отказались. Выяснилось, что Октавиан Стампас приезжает в Россию.

— Кто это?

— Их гуру.

— И где ж ты нашел замену?

— Пришлось попотеть.

— Ты скажи, кто они?

— Долго объяснять. Приедете — все расскажу.

Елагин еще отхлебнул кофе — хорошо бы в него добавить коньяку — и подумал: как все сложно, как все обрастает ненужными деталями, похоже на речь во сне: говоришь–говоришь, а сказать не можешь!

— Он открыл глаза, Александр Иванович, он открыл глаза! — Медсестра легонько тряхнула майора за плечо. Он, оказывается, действительно заснул. Хорош кофеек!

— Что? Глаза?!

Елагин резко встал и прошел в палату, поправляя на плече съехавший халат. Конрад Эрнстович глядел на него огромными несчастными очами, трагизм взгляда очень подчеркивался кристальной белизной подушки и простыни. Директор был похож на мумию в снегу.

Майор встал прямо над ним, с трудом удерживаясь, чтобы не сказать: «Ну?!»

— Я банкрот, — сдавленным шепотом признался Конрад Эрнстович и тут же снова смежил очи.

Гондвана

1

Нестор Кляев был в бешенстве. Он считал, что над ним издеваются. Мало того, что его выжили из лагеря вместе с многочисленной, уникальной аппаратурой, прервали цепь непрерывных замеров электронной ауры срединной материковой точки, его теперь выживают и отсюда, из древнего пещерного становища. Кастуев и явившийся из Москвы худощавый хлыщ объявили, что здесь, в пещерах, будет место дислокации «штаба». Установили черный электронный ящик с пультом и тремя трубками — пункт спутниковой связи. Чушь! На самом деле они хотят его уесть, демонстрируя, насколько их аппаратура современнее своры его древних амперметров. Что за детский сад! Какой еще штаб?! Теперь стало понятно, зачем к нему приставлен этот въедливый осетин. Комиссар–шпион! Ему было велено следить за всеми движениями проникновенного ученого интеллекта и в тот момент, когда замаячат реальные научные результаты, отодвинуть первооткрывателя и наложить руку на нащупанные им результаты. Да, надо было задумываться раньше. Не просто так Елагин дал деньги. Никто не дает деньги просто так, все их вкладывают. Всякий купец–фабрикант думает именно о выгоде, даже когда строит церковь. Контракт капитала с работником, особенно научным, это заведомый взаимообман. Идиллия в данном случае и невозможна, и неуместна.

— Может, вы хотите, чтобы я совсем отсюда убрался?! — вскричал Кляев, но не увидел ни тени смущения на лицах хлыща и осетина. Конечно же, они хотели именно этого, и были теперь ужасно рады, что неуемный ученый сам произнес нужные слова. Сам отворил дверь. Сам намылил петлю и вырыл могилу. Нестор Икарович испугался — вот, оказывается, как далеко зашло дело.

— Мы дадим вам джип, — предложил Патолин.

— Не нужны мне никакие ваши джипы! — опять вскричал ученый, и опять во вред себе. Этим восклицанием он хотел заявить, что не тронется с места, подсовывание транспорта он считает провокацией. Его же поняли совсем иначе: будто бы он готов тащить свои амперметры через перевал в рюкзаке на собственном горбу.

Оставалась последняя линия обороны. Нестор Икарович заявил, что сюда его прислал Елагин и только Елагин имеет право попросить его отсюда. Белобрысый гость устало вздохнул и сообщил, что просьба к ученому очистить площадку исходит именно от Александра Ивановича Елагина, главы службы безопасности «Стройинжиниринга».

— Причем это не прекращение экспедиции, — вступил деликатный Кастуев, — это просто перенос сроков. Не на очень большой срок. Александр Иваныч так и сказал. И обещал.

Почему–то именно внезапное косноязычие Кастуева, в совершенстве владевшего русским языком, оказалось тем окончательно убеждающим аргументом для Нестора Икаровича, после которого сопротивление его угасло.

— Вы скоро сможете вернуться и к измерениям в лагере, и к надписям в пещере, — в унисон подтвердил Патолин.

Кляев нахмурился и задумался, хотя про себя уже все решил. Про приезд Дира Сергеевича он ничего не знал, да если бы и знал, это мало что изменило бы. Они не были знакомы. Высшей инстанцией для ученого был майор.

— Я напишу ему записку.

— Конечно–конечно! — в один голос согласились Патолин и Кастуев, даже не спросив, о ком идет речь. И отправились по своим делам.

Еще не все было готово к приезду высокой комиссии. На естественном каменном бруствере, ограждавшем площадку, служившую прихожей для двух пещерных образований в скальном теле, была установлена аппаратура для видеонаблюдения. Два сухопутных рогатых перископа. Припав к их окулярам, можно было в довольно мелких деталях разобрать, что происходит в лагере на «афганской» стороне реки. Перепад высот между пещерной площадкой и плоскостью лагеря был небольшой, и вид открывался не столько сверху, сколько сбоку. Это было устроителям декорации на руку: не нужно насыщать натуральным военным представлением всю территорию лагеря, достаточно охватить авансцену. Пыльную, каменистую площадку, выходящую к берегу бешеной речки. Тут было место для общего построения, сюда была вынесена мачта с жовто–блакитным флагом и флагом коалиции. Тут стояли оба разрисованных соответствующим образом бронетранспортера — подарок за немалые деньги лучшего друга Рустема. Мимо, между берегом и колючкой, обязаны были дефилировать туда–сюда раза четыре за день трое таджикских пограничников с пограничной собакой и «калашниковыми» через плечо. Украинскому контингенту полагались «М–16». Рустем и с этим помог. У него, видимо, был целый склад разного боевого реквизита. Особенно много пришлось возиться с формой. Обмундирования завезли достаточно, и конечно, все не по размеру. Чем американская армия, хотя бы по внешнему виду, заметно отличается от нашей родной: форма на бойцах сидит как влитая. Никогда ничего не висит, все застегнуто, обтянутые сеткой каски сидят как положено — никакого набекреньства. Патолин долго с этим бился, но мало чего добился и теперь был близок к отчаянию. Один взгляд «наследника» в окуляр, и он все поймет. Глаз регулярного телезрителя слишком «набит», тысячи раз он видел фигуры америкосов в иракских репортажах. Особая, цивилизаторская походка с прикладом на сгибе локтя, все эти тыканья стволом вправо–влево, передвижение в полуприседе. Бондарчук в «Девятой роте» попытался все это скопировать, получилась лажа. Шурави и пиндосы двигаются по–разному. Традиционные боевые телодвижения — как артикуляция, складываются столетиями. Высадка союзников в Нормандии: разухабистый морпех лихо, с разбегу рушится на европейскую дюну, отбрасывая башмаками кучи песка и вонзая «ноги» своего пулемета в континент. Переправа русских через Днепр: тихие, согнувшиеся фигурки на плотах, поведение сдержанное, укромное — ничего показного, сверхчеловеческого. Почти покорность судьбе, но уж вы только дайте добраться до вражеского горла.

— Наглее, наглее, ребята! — требовал режиссер Патолин от своего «контингента», но результат его все никак не устраивал.

Разумный Кастуев его успокоил:

— А что ты так убиваешься?

— Ну какие это натовцы!

— Так это и не должны быть натовцы! Мы расстреливать будем «хохлов», а их как ни одень — все равно будут хохлы. И Мозгалев твой отлично это знает и именно этого хочет.

Патолин понял. Усмехнувшись, кивнул. Выходило, что недостаток можно обернуть в достоинство.

— Ты прав. Ющенко ведь совсем недавно объявил, что Украина может послать войска в Афган. Они еще не успели нахвататься американских привычек.

— Ну хотя бы так. И еще. Скажи, чтобы меньше зубоскалили и дергались. По той же причине: слишком западная манера.

— Да–да, — снова кивнул Игорь. — Только это особый контингент.

— Понял, — вздохнул Кастуев.

— Понимаешь, ролевики–толкиенисты в последний момент отказались лететь. Я уж и цену набивал! Заклинило! Нет, говорят, и все! Для них встреча с их «создателем» Стампасом важнее. Так что пришлось хватать, что под руку попало. Из КВНского рассадника, какой–то подмосковный кубок, шпана из пятой лиги, с подольского фестиваля. Им не дают подурачиться по телевизору, там у них своя иерархия, как в… В общем, набрал я аутсайдеров «для массовки». Это, понимаешь, не наевшиеся еще, острят постоянно. «Круглошуточно», как говорят. И это — страшно! Я ведь летел с ними. Пить я запретил — сухой закон, но говорить же не запретишь! И они начали. За сутки я чуть брюнетом не стал.

— Почему? А–а! Тоже «шутишь».

— Извини, Юра. Знаешь, кажется, если бы их всерьез стали расстреливать, я бы почти не возражал.

Кастуев хихикнул.

— Пойдем подгоним Кляева.

— И что характерно — ни одного хохла. В каком–то смысле это даже красиво! Полнейшая подтасовка, стопроцентная.

На этих словах Патолина из пещеры номер один появился Кривоплясов. Зевнул, сунул в рот папиросу, неодобрительно огляделся. Роль однокашника Дира Сергеевича в деятельности «штаба» была и скромна, и непонятна. Он помалкивал, полеживал, покуривал и позевывал. Ни во что не лез, не требовал себе фронта работ, не встревал в разговоры, хотя охотно, дружелюбно отвечал, когда к нему обращались, надолго пропадал в скалах, где занимался в основном тем, что читал толстую, затрепанную книжку, которую в другое время таскал за поясом. А подпоясывался солдатским ремнем с зеленой латунной пряжкой, отчего вид у него был партизанский. Против запрета на спиртное не бунтовал, хотя был явно не дурак выпить. В общем, оставался фигурой практически незаметной. До такой степени, что Патолин не считал нужным упоминать о нем в своих докладах майору. Елагин за всей навалившейся гриппозной суетой тоже выронил из памяти факт его существования. Так что, когда о нем вспомнилось, он сразу превратился в острую проблему. Что делать с парнем? Кривоплясов настолько не понимал начавшиеся в его адрес тонкие намеки — мол, неплохо бы вам убыть, Константин, что могло показаться, — он делает это специально. Отсюда следовало неизбежно: «приставлен!», «соглядатай!». Это подозрение не вязалось с добродушной, безобидной повадкой Кривоплясова — ну не похож он на шпиона! Впрочем, хороший шпион и не должен быть похож.

Нет, пытался отмахнуться Патолин от этих мыслей. Паранойя! Неужели Дир Сергеевич мог знать заранее, что именно сюда, на памирские склоны, в конце концов переместится место решающей операции! Он вообще, скорее всего, не ведает, что Кривоплясов здесь. Ни разу ведь не интересовался.

Сегодня утром выяснилось, что откладывать вскрытие этого нарыва уже нельзя. «Наследник» не просто прилетает сам, он прилетает уже через несколько часов. Даже если он не присылал сюда старого друга, то, увидев его здесь, непременно захочет поболтать с ним о том, что здесь происходит. Или же сам старинный товарищ невинно пожелает поделиться впечатлениями от увиденного.

Собственно, план «высылки с позиций» Кляева был отвлекающим маневром. Сам по себе Нестор был неопасен, потому что так и не сообразил, что приготовления ведутся там, за рекой. Зато его «вынужденный» отъезд можно было выставить как удобный повод для отправки Кривоплясова: мол, есть попутный джип, а ему ведь надо показаться офтальмологу. Зрение для любителя чтения — это ведь все.

Но случилось непредвиденное. Друг «наследника» в ответ на дружелюбное предложение прогуляться вон из лагеря ответил мягким, улыбчивым отказом. Ему и здесь хорошо: еда, воздух… Глаза, кстати, совсем прошли. К тому же Дир приезжает, он удивится, если друг Константин исчезнет. Патолин и Кастуев отступили в некоторой панике: значит, «наследник» знает, что Кривоплясов здесь?

Связались с Елагиным. Тому явно неудобно было говорить: кто–то сидел рядом, скорее всего «сам». Но майор смог, не выдавая себя, дать указание: «друга» надо нейтрализовать. Стали думать — как? Отправить к Рустему? Поговорить напрямую? Интернировать в связанном виде за реку в один из бараков декорации? Согласились, что самый экономный путь — договориться. Если уж упрется, тогда вязать и прятать.

— Кто будет говорить с ним?

— Оба, Юрий Аркадьевич, оба будем говорить.

Увидев, что здешние командиры направляются к нему, Кривоплясов присел на скальный выступ и затянулся папиросой как можно глубже, как будто рассчитывая обрести какую–то внутреннюю опору в потребленном дыме. Явно что–то чует, и теперь уже все равно, что именно. Раскрывать придется всю картину, иначе нельзя.

— Есть разговор, — сказал Кастуев, подойдя вплотную.

— Да, — подтвердил Патолин.

— Говорите. — Кривоплясов опять затянулся.

— Мозгалев прилетает.

— Ну?

— Скажу так: он не знает, чем мы здесь занимаемся.

— А чем вы здесь занимаетесь, Юрий Аркадьевич? — Кривоплясов усмехнулся, и смешок получился нехороший.

— Мы хотим обмануть Дира Сергеевича, — решительно взялся за дело Патолин и в таком же напористом стиле изложил всю предысторию здешнего горного маскарада: и про захват Аскольда украинскими властными бандитами, и про вспыхнувшее в Дире чувство мести, и про Наташу, и про Джовдета с Абдуллой.

Кривоплясов курил, мрачнел, курил, поглядывал на собеседников снизу вверх.

— Вот почему вы не подпускали меня к перископу?

— Да, — признался Патолин, — поэтому.

Кривоплясов в последний раз затянулся:

— Вас послушать — выходит, что Митя сумасшедший. Только псих мог задумать такое.

Кастуев протянул открытую пачку своих сигарет, видя, что папиросы у него кончились. Кривоплясов сделал вид, что не видит подарка.

— Мы не знаем, вменяем Дир Сергеевич или нет. Мы не можем рисковать, понимаете? — Патолин присел рядом, на другой выступ. — Мы пошли на этот блеф, чтобы обмануть его. Он будет думать, что месть осуществилась, и быстро уедет — ведь это будет инцидент на границе. Через некоторое время получит пленку. Телекамеры готовы.

— Но если он сунется с ней на телевидение, все сразу всплывет!

— Не сразу. Сразу будет только скандал. Опровержение от Ющенки или Тимошенки — мол, украинские силы только готовятся к посылке в Афганистан, заявление экспертов, что такое нападение невозможно, и все это время непрерывная истерика в прессе и на всех каналах. Именно этого, в конце концов, ему и хочется. Пока будут разбираться, что к чему, много воды утечет, злость перегорит… Митя, вы же знаете, переменчив. К этому времени разъяснится история с Аскольдом, там уже многое продвинулось в Москве, обнаружились виновники. Вообще, может быть, Дир сам сюда мчится, чтобы успеть провернуть дело до освобождения Аскольда. Одним словом, мы похороним под этой мишурой чудовищный замысел Дира Сергеевича.

Кривоплясов поглядел на Патолина очень внимательным взглядом:

— То есть вы хотите выставить Митю дураком?

— Дурак, по–моему, лучше, чем убийца. Он сам еще потом нам спасибо скажет. Неужели, чтобы поддержать его бредни и притязания на значимую роль в истории, в самом деле позволить расстрелять несколько десятков человек?!

— Молодой челове–ек… — вздохнул неопределенно Кривоплясов.

— Что вы хотите сказать? — напряженно улыбнулся Патолин.

— Ничего.

— Вам и не надо говорить. Только промолчать, если начнутся вопросы с его стороны.

— Думаете, я сумею? — засомневался Кривоплясов.

Кастуев нервно кашлянул и предложил:

— Можно, конечно, напиться или притвориться пьяным, пролежать пару дней в пещере.

Кривоплясов отрицательно мотнул головой:

— Если выпью, точно проболтаюсь. Лучше я уеду, молодой человек, как вы и предлагали.

Кастуев и Патолин обнадеженно переглянулись.

— Не хочу я влезать во все это дерьмо.

Кастуев всплеснул руками, давая волю восточному темпераменту:

— Разумеется, не надо, не надо предавать друга!

— И не стоит поддерживать друга, если его намерения преступны, — поддержал Патолин. И добавил: — Вы бы разрывались, пытаясь сделать выбор. А это очень тяжело, и даже мучительно.

Кривоплясов вдруг закашлялся, мешая кашель с нездоровым смехом.

— Только не надо из меня Гамлéта лепить. — Ударение он, естественно, поставил на букве «е». — Уеду–уеду, сейчас же уеду. Машину дадите?

— Конечно! — Кастуев опять воздел руки.

— И денег. Денег у меня нету. Тут мне полагались одни харчи.

— И денег, — кивал, соглашаясь на любые условия, Патолин.

Кривоплясов встал, снова зевнул и убрел в пещеру — видимо, собирать пожитки.

Кастуев перекрестился. Патолин с усмешкой достал бумажник из нагрудного кармана своего комбинезона — здесь все были одеты по–военному — и проверил, сколько осталось денег.

— Пойдем поторопим Кляева, — сказал он, засовывая бумажник обратно.

Нестор Икарович все еще писал, скорчившись, держа блокнот на коленке. Выяснилось, что слово «записка» он подразумевал в научном значении и теперь готовил целый аргументированный отчет в адрес Елагина. Ему важно было убедить майора, что ни одна денежная бумажка не потрачена зря.

В разгар лингвистических экзерсисов прибыл друг Кляева Тахир, по обыкновению, загадочно и нехорошо улыбающийся. Прямо–таки воплощенное восточное коварство. В данном случае он был очень кстати, ибо взял на себя все хлопоты по вывозу Нестора Икаровича на «большую землю». Вместе с основными научными материалами. Можно было сэкономить экспедиционный джип. Наблюдая за погрузкой манаток экспедиции в потертый «паджеро» рустемова брата, Кастуев протирал все время потеющую ямочку на подбородке и рассуждал:

— Что–то тут не так, не нравится мне все это.

— Что не нравится? — раздраженно переспросил Игорь.

— Слишком ладно все складывается.

Патолин не отмахивался от него и не спорил, хотя и считал, что байки Рустема о боевом вертолете, якобы нанятом неизвестными людьми, всего лишь байки. У него хватало конкретных — не фантастических забот. Вид превращенной в блокпост метеостанции его не радовал. Ему все казалось, что достаточно одного внимательного взгляда, чтобы разоблачить эту грубую, торопливую подделку.

2

Всю дорогу из заснеженной Москвы в солнечный Таджикистан Дир Сергеевич и Александр Иванович были неразлучны. Сидели в транспортных креслах рядом или напротив друг друга. Ели одну и ту же еду, пили из одной бутылки. И вели длинные–длинные и, самое главное, отвлеченные разговоры. Говорил в основном шеф, начальник службы безопасности произносил ровно столько слов, чтобы было видно — он не только слушает, но и понимает, о чем идет речь. Младший Мозгалев касался самых различных тем, перескакивая с одной на другую без всякого ощутимого плана. Говорил, прислонив голову к обшивке самолета, одним глазом глядя в молоко, холмящееся за стеклом. Длинно рассуждал о ценности человеческой жизни. О том, как низко она упала в последнее время.

— Современные газетные плакальщики, идиоты, все трындят: «Как нравы испортились!» Мол, за сто рублей убивают! Да это всегда так и было! Это у Достоевского мочат с терзаниями и за три тысячи! А ведь на Руси сплошь и рядом резали и за медный крест. Убивали всегда одинаково. Эпохи различаются тем, как хоронят. Советская Россия — это территория, где валяются миллионы небрежно погребенных тел. Могила — упаковка для передачи останков личности в другую, так сказать, высшую инстанцию. А если считать, что ее, высшей инстанции, нет, то и стараться не к чему. Никто не спросит за небрежность. У нас похороны или пышные, или убогие. За гробом или идет вся страна, или никто. Лучшим — мавзолеи, рядовым — яма в безымянном поле. Нет спокойной, трезвой регулярности в отношениях с потусторонним миром. Отсюда все и растет — вплоть до трудовой этики. Как хороним, так и живем.

Елагин, слушая, вспоминал довольно часто цитируемые телевидением кадры похорон президента Кеннеди и зеленое поле Арлингтонского кладбища, попытался сформулировать мысль о том, что и у «них», в общем, то же самое: и помпа иной раз, и… Дир Сергеевич ухватился за слово «телевидение» и опять потянул в свою сторону:

— Помнишь, мы обсуждали, почему нам не жалко убитых в телесериале?

— Да, помню. Они потом воскресают в рекламе.

— Примерно так. Их не жалко, их жизнь — условность. Невозможно, например, вообразить себе кладбище телеперсонажей. Они в кадре едят, любят и ненавидят, предают и жертвуют собой, умирают и тут же воскресают. Ничто не окончательно. Жители суррогатной вечности. Телеэфир незаметно, через зрительскую привычку, распространил это свойство не только на сериальных героев, но и на героев документальной съемки. Пусть это землетрясение, вылазка террористов, цунами, главным героем события, помимо вида стихии, становится количество пострадавших. В первые часы после нападения на небоскребы в Нью–Йорке говорили, что погибло, скорее всего, несколько десятков тысяч человек, а потом уточнили: всего три тысячи с половиной — и знаешь, я был разочарован. Нет, абстрактно я за то, чтобы никто не умер, но при этом хочется полакомиться и солидной суммой потерь. Где–то тут пролегает линия разделения. Человеческая жизнь не цельное понятие, у него есть ракурсы.

— Извини, Митя, ничего нового. Бог знает когда замечено: одна человеческая смерть — горе, а тысяча — статистика.

— Да, согласен. Да! — кивнул, корябая ногтями щеку, Дир Сергеевич. — Только ты не дал мне договорить. Тут все дело в обратной связи. Понимаешь?

— Нет.

— Мое ноу–хау в том, что можно повлиять. Одно дело — утолять сенсорный голод путем созерцания информационных трупов, и совсем другое — самому участвовать в их производстве. Наш случай. Да, мы убьем два–три десятка украинских добровольных предателей славянского дела. Вроде бы ерунда, почти рядовое событие. Но сюжет этот, пройдя по всем каналам, бесконечно размножит количество жертв. Мир увидит миллионы зарезанных и растрелянных. Понимаешь?! Причем война — их же подлым оружием! Я перехватываю эфес. Они сумели из десятка албанских трупов (может, и не албанских вовсе) устроить мировое телешоу под названием «Сербы — звери». Я отвечаю им на их же языке. Они не сразу поймут, в чем дело. Думают, что только им можно, и не верят, что их тоже можно «поджарить». Пущу судорогу, пущу! И тогда испытаю восторг восстановленной справедливости.

— Извини, Митя, но я не понимаю. — майор сделал большой глоток минеральной воды.

— Чего?

— Зачем ты туда летишь?

— А что?

— Ты нарушаешь чистоту эксперимента.

— Чем же?

— Своим присутствием. Если б ты остался у телевизора в Москве, отдал приказ и получил экранный результат, тогда — да, все чисто. Эти несчастные украинские парни были бы для тебя всего лишь информационными единицами. А так ты увидишь их кровь, их судороги, агонию, даже ощутишь запах, если захочешь. Но при этом ты уже вовсе не геополитический дизайнер, а обыкновенный мясник.

Дир Сергеевич довольно долго молчал, потом вдруг просиял, ему явился отличный ответ:

— А ведь я не для себя стараюсь, Саша. Пусть я лишусь своего личного, мелкого удовольствия. Все, что я сделаю, все для людей! Для россиян. Если хочешь, для москалей. Ты смотришь так, Саша, будто тебе все это не очень нравится.

— Я никогда этого не скрывал.

— Это правда. Ты вообще, если вдуматься, не москаль.

— А кто же я? — усмехаясь, поинтересовался майор.

— В лучшем случае — москвич.

— Есть заметная разница?

— Да, Саша, есть. Объясню на градостроительном примере, если ты не против. Вспомни Калининский проспект, ныне Новый Арбат.

— Вспомнил.

— Так вот, москвичи презрительно называют его «вставная челюсть», а для москалей, увидевших его в те времена, когда он только–только был воздвигнут, Калининский представлял собой символ современности, продвинутости, приобщения к мировому архитектурному мейнстриму. Москвичи тряслись из–за своих хваленых переулков, а москалей грело, что их столица ни в чем не уступает заокеанским бродвеям. Кстати, большинство москалей живут совсем и не в Москве. Раньше их называли московитами. Москали не обязательно русские по крови. Беринг и Багратион были именно москали. Москали, а не москвичи построили державу, если хочешь знать. Москвич сыт и бесперспективен.

Майор слушал и не слушал разглагольствования шефа. Слушал, потому что надеялся, что сквозь необязательный, прихотливый треп прорвется ненароком какая–нибудь полезная деталь, и не слушал, потому что непрерывно вертел в сознании ситуацию там, на берегу Элевента. Во время последнего разговора Елагин обещал Игорю, что сделает все возможное, чтобы взгляд «наследника» был запорошен предваряющей информацией об объекте. Этим майор и занялся во время подлета «МИ–4» к району предполагаемых кровавых событий.

— Где Афганистан? — спрашивал Дир Сергеевич, прилипая носом к стеклу. — Вон там, за рекой? Это Вахш или как его, Пяндж?

— Это не Вахш и не Пяндж, — терпеливо объяснял майор. — Это один из притоков Вахша, то есть Пянджа. Ты запутал меня, Митя. Граница не везде проходит строго по этой реке.

— Эти горы — еще Таджикистан, а там уже…

— Правильно, Афганистан. Мы сейчас летим вдоль границы. Забираемся в горы. Слышите, как изменился звук мотора? Высокогорье…

Дир Сергеевич кивал, хотя не был уверен, что уловил указанное изменение.

Река внизу переливалась, будто сплетенная из нитей расплавленного серебра. Пепельно–серая каменистая равнина разлеглась и на юг, и на север от нее. Лишь кое–где, как кусочки свалявшейся шерсти, виднелись скопления серой растительности. Сзади и слева от стрекочущей скорлупы с мотором дышали сознательной белизной горные вершины. Воздух был чище, чем это требовали нужды зрения, отчего сердце время от времени робело и как–то беспредметно спохватывалось, обнаруживая себя в центре такой разреженности и прозрачности.

— И ни человечка. Здесь никто не живет, — удивлялся Дир Сергеевич.

Но это было не совсем справедливо. Они видели и поселение в четыре дома без крыш, то есть заброшенное, и одинокий грузовик, непонятно как забравшийся в эти места.

— Грузовик с вершины Килиманджаро! — шептал московский гость–инспектор.

Заканчивалось большое путешествие, стартовавшее в Домодедове двое суток тому назад. Майор ввалился в салон в последний момент, ему даже думать не хотелось, что могло бы быть, опоздай он. Впрочем, он однозначно решил для себя: если не успеет, то просто позвонит Диру и расскажет все открытым текстом. С каждым шагом и днем эта история все больше начинала напоминать Вавилонскую башню — грандиозно, сложно и бессмысленно. Уже находясь на борту, Елагин, выпив коньяку, решил, что он сознательно «расколется», если «наследник» хотя бы намекнет, что о чем–то догадывается. Сам его внезапный порыв в сторону Памира говорил о многом. Еще один ехидный, намекающий звук, и со всей этой ерундой можно будет завязывать.

Чем это грозит начальнику службы безопасности? Он перестанет быть начальником службы безопасности, только и всего! Тоже мне потеря!

Моральный долг перед Аскольдом? Он уже не ощущался так остро. Тем более после неудачного самоубийства Клауна. Стало ясно, что все разрешится и без его, майорова, внимания. Стена непроницаемости рухнула, теперь нужно просто разобрать обломки, и суть обнажится сама собой. Дело до конца доведет и Рыбак, и Патолин, и любой третий товарищ. И уже все равно — жив старший Мозгалев или нет.

Так зачем тогда вообще тащиться с младшим Мозгалевым в эту дурную турпоездку? Просто привычка доводить все до конца? Чепуха! Есть ли рациональные причины не торопиться с саморазоблачением? Или просто влечет за собой простая инерция уже начатого дела?

Ну узнает «наследник» прямо сейчас, что его в очередной раз собираются надуть, — его действия? Ладно, разозлится, закусит удила и устроит побоище реальное, а не подставное? Опять–таки — чепуха. Не станет же он расстреливать ни в чем не виноватых третьесортных КВНщиков. Нельзя же убивать людей только за то, что они бездарны. Честно говоря, просто нет сил для резких движений. Объяснений с Диром, саморазоблачений. Нет сил для элементарного предательства, то есть для звонка каким–нибудь местным начальникам, если они водятся в здешних горах.

Как ни удивительно, самое простое — это довести до конца план мистификации. Если все будет как следует разыграно перед глазами и под носом «наследника», он надолго удовлетворит свою извращенную жажду. Он станет соучастником преступления, и угрозой разоблачения его можно будет удерживать от других подобных дел. Да и выиграна будет уйма времени, а время меняет расклады.

В ходе полета постепенно выяснялось, что Дир Сергеевич ни сном ни духом о затеянном против него обмане. Внезапную перемену островных планов на горные он объяснял со свойственным ему легкомыслием — неуправляемым движением души. Сын не один год ждал его отцовского порыва и еще подождет недельку.

Елагин старательно готовил шефа к восприятию «картинки», которая ожидала его на месте действия. Рассказал об особенностях обустройства таджикско–афганской границы. Показал фальсифицированные распечатки из интернета по поводу тайной отправки украинских подразделений в Афганистан в угоду союзническому долгу. Этим бумажкам легко было верить, потому что телевидение неоднократно крутило репортаж с выступлением Ющенко на европейском сборище, где он определенно обещал участие своей страны в умиротворении Афганистана. Он обещал это в будущем, но на самом деле тайно уже людей отправил. И надо же, чтобы так повезло! Американское командование расположило взвод своих новых военных друзей на дальнем севере страны, на максимальном удалении от мятежного юга, и откуда командованию было знать, что это дорога в самое пекло!

Диру Сергеевичу нравились такие рассуждения, он улыбался с угрюмым блаженством и потирал ладошки.

Постепенно у майора начала крепнуть уверенность, что удастся «проскочить». Во время последних спутниковых переговоров с Патолиным и Кастуевым — уже из Душанбе — Елагин утвердил план операции. Она произойдет на закате, чтобы после всех положенных взрывов, трассирующих трелей в вечереющем небе поляну накрыла немедленная тьма, и у «наследника» не было бы ни возможности, ни желания наведаться на место событий. Майор даже начал думать, что это даже и хорошо, что Дир Сергеевич многое увидит собственными глазами. Находясь в Москве или в Кембридже, он наверняка бы поддался подозрениям — слишком уж быстро и гладко все произошло. А тут — сам свидетель как–никак.

Организовать радиопереговоры с помощниками оказалось совсем не просто. Для этого необходимо было хотя бы на какой–нибудь час естественным образом разлучиться с «наследником». А тот, как назло, ходил за своим главным охранником как привязанный. Понятно, что не из особой любви к Александру Ивановичу, а из подозрительности и недоверия. Когда враг все время у тебя на глазах — на душе спокойнее, завещал еще дон Корлеоне. Но майор не был бы майором, когда бы не решил этой проблемы. Во время общего заседания в чайхане он изобразил отравление, его тут же отправили в местную больницу, где ему промыли желудок для снятия подозрений. Сколько понадобилось изобретательности, чтобы улучить необходимые для своих дел полчаса, и теперь он очень гордился собой: как ловко ему удалось обвести вокруг пальца всех, кто мог бы за ним наблюдать. Дал необходимые указания Патолину и Кастуеву, уточнил детали плана. Майор был бы очень озадачен и расстроен, если бы узнал, что происходило в чайхане после его отъезда в больницу.

«Наследник» встал и вышел в заднюю комнату заведения, где уже была сервирована совсем другая встреча. На кошме, опираясь на ковровые подушки, держа пиалы в растопыренных пальцах, сидели трое: Джовдет, Абдулла и полковник — тот самый, что выпил в Киеве столько невинной крови Валерия Игоревича Бурды.

— Сразу к делу, — потребовал Дир Сергеевич, оглядываясь. Он не мог ведь знать, сколько продлится отсутствие майора.

Рыбаку, оставленному на стреме, было велено условно шуметь при угрозе его появления. При этом ему не полагалось знать, чем занимается хозяин вдали от чужих глаз. Роман Миронович и не стремился, он был в скверном расположении духа, весь в тайных терзаниях, и чувствовал себя неподдельно — не то что майор — отравленным. Украинское письмо жгло ему ребра.

— У меня есть то, что вам нужно, — сообщил полковник Диру Сергеевичу. — Машина в полном порядке. Четыре ракеты. Там колючки живой не останется.

— Деньги вам передали?

— Половину, — встрял Джовдет, — вторая после всего на этом же месте.

Дир Сергеевич кивнул:

— Теперь вот что: мне нужна прямая и очень надежная связь с вами и с пилотом. Прямая и надежная. Чтобы без всяких там сбоев. Я хочу полностью контролировать ситуацию.

Полковник дружелюбно кивнул. Судя по всему, его очень радовало участие в этой истории. А Дир Сергеевич заметно нервничал.

— И действовать вы должны только по моей команде, понятно?!

— Чего тут не понять?

— Только по моей команде, и строго по целям, которые я назову.

— Цель известна — метеостанция на берегу реки.

— Да, — кивнул Дир Сергеевич, — но без моей команды огня не открывать.

— Само собой!

Полковник полез в кофр, стоявший рядом с подушкой, достал оттуда небольшую черную рацию и передал заказчику.

— Ничего не трогайте. Тут всего одна волна, ошибиться или не понять невозможно: нажимаете — я на связи или, наоборот, вы на связи. Понятно?

Дир Сергеевич попробовал.

— Действительно, очень просто. Ну ладно, я пойду. — Перед тем как покинуть ковровую нору, он спросил у Джовдета: — Вы что–то подсыпали в плов Елагину?

— Нет.

— Значит, повезло?

Абдулла усмехнулся:

— Мы в любом случае нашли бы способ с вами переговорить.

Когда изможденный, но довольный собой майор вернулся к столу, Дир Сергеевич уже спокойно попивал чай, ведя медленную, беспредметную беседу с замкнутым, неестественно сильно потеющим Рыбаком. Роман Миронович несколько раз порывался вручить послание собеседнику, но каждый раз что–то его останавливало. Совесть! Откуда у меня совесть? — удивленно думал Роман Миронович. Дир Сергеевич поглядывал по сторонам, на широкой веранде, кроме них, находились еще две компании, все почтенных бородатых людей с загорелыми лицами. Они помалкивали, сомкнув очи, держа у виска чубуки своих кальянов. Журчал невидимый арык, верещала невидимая пичуга. По скудно мощенной улице, переваливаясь с колеса на колесо, пробирался старинный советский грузовик. Можно было бы сказать, что время остановилось, но Дир Сергеевич не согласился бы. Ему казалось, что оно, наоборот, невидимо набирает свой неумолимый ход.

— Скажи, Саша, а тебе не кажется, что за нами следят?

— Нет, Митя. Кому тут за нами следить? И зачем?

— И верно. А что ты такой грустный, тебе все еще нехорошо?

— Немного нехорошо, — сказал майор, и это было правдой.

Дело в том, что, поговорив с Кастуевым и Патолиным, он решил заодно отзвониться в Москву Тамаре. Застал ее в обычном ее состоянии. Сережи дома не было, а супруга не могла толком объяснить, что там у них происходит. Нет, майор не стал пороть горячку, не вообразил, что с Сережей что–то обязательно случилось, он просто расстроился. Для уверенного, спокойного руководства замысловатой операцией ему желательно было бы удостовериться, что все в тылу в порядке. Когда еще будет случай укромно позвонить в Москву! В присутствии Дира делать этого не хотелось. Ибо если майор откуда–то и ждал неприятностей, то со стороны «наследника».

3

Патолин с Кастуевым нервничали, как режиссеры перед премьерой. Кажется, все было предусмотрено, обо всем позаботились, но вместе с тем точила мысль: а вдруг не все? Бог знает, на что может обратить внимание въедливый московский шеф. Его зрение может оказаться настолько же вывернутым, как и его характер. Раз за разом они подходили к «перископу», подолгу наблюдали за немой, неторопливой жизнью «блок–поста». Вроде бы все натурально, но вдруг «он» припадет глазом к отличной немецкой оптике и заорет: «Не верю!»?

Бобер с братьями Савушкиными прочно обосновался в кишлаке Рустема, там они занимались примерно такой же дрессурой группы артистов, какой занимался здесь Патолин. На их совести были и убедительные пограничники, и «банда террористов». Исполнителей поставлял, как уже говорилось, Рустем. И очень веселился, наблюдая за военно–театральной муштрой. Местных парней учили подкрадываться так, чтобы было видно, что они старательно подкрадываются, в тот момент, когда на них падет взгляд Дира Сергеевича. Плохо, если, как обычно, подкрадутся скрытно и московский инспектор их совсем не увидит. Вообще–то общая роль «банды» предполагалась короткой. Пробежать по открытой местности метров двести, засесть за камнями так, чтобы было хорошо видно из штаба, и начать пальбу из подствольных гранатометов. Для соответствующих взрывов в лагере все было готово. Даже если синхронизация будет не идеальной — ничего, детали канут в общей канонаде и пожарах. Для них тоже все готово. Патолин глянул на часы, а Кастуев сказал:

— Часа через полтора, я думаю. Они вылетели с рассветом.

Берега реки занимало на редкость прозрачное, даже для этих незамутненных воздушных пространств, утро. Кажется, стоит только заговорить с горами, даже шепотом, и они охотно ответят.

Полчаса назад укатил Кляев с Тахиром и Кривоплясовым. Патолин и Кастуев прохаживались по каменной площадке перед штабными пещерами. Все команды были отданы, дальнейшее внимание могло только разнервировать исполнителей.

Пережить бы этот денек, и можно в отставку, такая примерно мысль бродила в головах «режиссеров».

Кастуев в очередной раз не удержался и подошел к окуляру «перископа». Патолин хотел было сделать ему ядовитое замечание по поводу перестраховки, но вместо этого присел рядом. Все было как всегда. Искрится неровная поверхность проносящейся воды, дальше ряды кое–как натянутой, но все же колючей проволоки, белые приземистые бараки–казармы, мачта с флагами, что повисли так, что и не разберешь, в чью честь повешены. У мачты — открытый джип, с такого расстояния не догадаешься, что это лишь экспонат. Голые по пояс бойцы чистят зубы у цистерны с десятью сосками. Перебрасываются фразами, тыкают друг друга локтем под бок. Тут же неподалеку открытая столовая — гордость Патолина: никаких тебе супниц на столах и ломтей черного хлеба; у каждого бойца поднос, и перед ним пять судков, откуда длинными ложками надо накладывать всякую дрянь, вроде маринованной кукурузы, цветной капусты и т.п.; отдельно, так, чтобы нельзя было не увидеть, кувшины с апельсиновым соком — известно, что американские войска и их союзники без него не воюют. Это как горючее для танков.

— Как думаешь, Игорь, Дир умеет читать по губам?

— А что?

— Много болтают. Кажется, я даже угадываю слова.

— Да пусть хоть матерятся. Солдатня! Стой–стой–стой, а это что за тип?

Кастуев чихнул.

— Кого ты имеешь в виду?

— Вот этот, что хлещет воду прямо из кувшина?

Кастуев опять чихнул.

— Да, немного не подстрижен. Будем считать — тыловая часть, скажем — подразболтались ребята.

— Откуда он здесь? — спросил Патолин внезапно севшим до невозможной степени голосом.

— Тахир привез. Парень у Кляева подрабатывал, потом попросился в массовку. Руки у парня — золото, сам наладил генератор, а то бы…

Громко выругавшись, Патолин подскочил на месте:

— Что с тобой, Игорь?!

— Его надо немедленно оттуда убрать. Звоните, Юрий Аркадьевич, кто там дежурит, только немедленно!!!

— Да почему?

— Это Василь, Дир его отлично знает.

— Видел?

— Ой, видел! Звоните! Пусть они его спрячут!

— Может, я лучше съезжу, вывезу его обратно к Рустему?

Патолин не успел ответить — донесся треск со стороны гор, и на белом фоне появилась большая черная точка.

Поздно!

Кастуев кинулся к пункту связи, расположенному тут же, между входами в пещеры, начал набирать нужный номер, и он, как всегда в таких случаях, капризничал.

— Только не паникуйте, Юрий Аркадьевич, и не распространяйте панику. Пусть вежливо, спокойно объяснят господину этому Василю, что он должен сегодняшний день провести за кулисами и ни в коем случае не вылезать на первый план. Чтобы его видно не было! Иначе я его лично!.. — вдруг взвизгнул Игорь. Угроза при его худобе выглядела комично, но Юрий Аркадьевич не засмеялся, он, тяжело дыша, мурлыкал длинную инструкцию в ухо дежурного «натовского хохла».

4

Вертолет приземлился километрах в пяти от «границы», так требовалось по легенде. Кастуев выехал навстречу на одном из джипов. Группа встречаемых товарищей оказалась обширнее, чем предполагалось. Дир Сергеевич, Елагин, ну Рыбак зачем–то, но Кривоплясов! Увидев его среди прилетевших, Юрий Аркадьевич немного смешался и даже не сразу выбрался из–за руля.

Как археолог попал на борт вертолета?! Что это значит?! Неужели разоблачены?! Но «наследник» и майор стоят рядом и даже о чем–то переговариваются. Как себя вести в этой ситуации? В любом случае лучше помалкивать. И делать вид, что ничего особенного не происходит.

Гости погрузились в машину. Кастуев старался не глядеть в глаза Кривоплясову, и это ему удавалось. Тронулись.

— Однако дороги у вас здесь… Покруче, чем в России–матушке. Интересно, ведь и дураки должны быть соответствующие, — почти сразу же высказался Дир Сергеевич.

— Это не дорога, — ответил Кастуев, крепче вцепляясь в баранку.

Машина шла по склону под огромным наклоном, так что разговор о «крутизне» был вполне уместен.

Настроение у «наследника», судя по всему, было великолепное, его можно было понять — приближался момент осуществления его заветной мечты. Все собравшиеся в салоне, может, и понимали его, но, кажется, никто не радовался вместе с ним. И это его ни в малейшей степени не смущало.

Кастуев поймал в зеркале заднего вида взгляд Елагина, майор придал на мгновение своему лицу особенное выражение — то ли это был ответ на немое вопрошание друга, то ли реакция на каменную кочку, попавшую под колесо в этот момент. Водитель так и остался в неведении.

Добрались до лагеря. Патолин, неожиданно для напарника, абсолютно не удивился появлению Кривоплясова. Что, такое владение собой?

— Вас что, по дороге подобрали, дядя Костя?

Однокашник «наследника» смущенно кивнул. Он понимал, что не этого от него ждали, но поделать ничего не мог.

Дир Сергеевич активно осваивал территорию.

— А–а, это отсюда мы будем все наблюдать, да? Ну–ка, посмотрим–посмотрим. — Он направился к «перископу». — Покажите, что тут нажать? А! Ничего не надо нажимать?!

— Я ничего ему не сказал, — тихо сообщил Кривоплясов.

— Все остается в силе, — еще тише произнес Елагин, проходя к «перископу». Ему тоже не терпелось посмотреть на работу своих подчиненных. И желательно бы видеть то, что и Дир Сергеевич.

Рыбак, явно не желая ни в чем участвовать, сел на камень у пещеры и закурил.

— Что это, Саша, посмотри! — раздался неприятный возглас Дира Сергеевича.

На мгновение все находящиеся на «штабной» площадке словно окаменели. Кастуев матерился одними губами, Патолин прищурился. Майор, чувствуя слабость в ногах, припал к окуляру.

— Что это?

— Это баскетбольное кольцо, Митя.

— Стритбол, — закричал подбежавший Патолин им в затылки. — Входит в комплект обустройства американских военных частей. Здесь раньше был их блокпост.

— Да я не про это. Как скверно играют, просто смотреть смешно.

— Так ведь хохлы, Митя. Вот если б боевой гопак…

Дир Сергеевич отлип от зрелища. Сладко зевнул.

— Что у нас еще на сегодня?

Оказалось, что предполагается поездка в кишлак к Рустему. Именно там сейчас находится группа талибов, которой и предстоит совершить акт священной мести.

Дир Сергеевич внимательно оглядел соратников.

— А мне зачем туда ехать? — Непонимание, выразившееся на лицах соратников, развеселило «наследника». — Что смотрите? Тут предполагается кровищи пролить три бочки, а я ведь заказчик. Так зачем мне обнаруживаться перед исполнителями?

Патолин и Кастуев опустили глаза. Для них сверхзадачей было убедить «наследника», что все происходит всерьез. Он же рассуждал как человек, который в этом не сомневается. Явно прокололись! Причем дважды. И как организаторы реального нападения, и как организаторы имитации.

— По–хорошему — мне и вас–то всех полагалось бы шлепнуть, как свидетелей, после всего, чтобы концы вон в ту быструю воду.

— Это от усердия, Митя, — вступился майор. — Ребята хорошо потрудились, охота похвастаться.

— Да ну вас! Коська, пойдем погуляем, расскажешь мне все, как есть, ты же тут торчал не просто так, а как мой шпион.

Дир Сергеевич лукаво–игриво поглядел на «ребят», как будто говорил не всерьез.

— К реке нельзя, Дир Сергеевич, — глухо предупредил Кастуев.

— А что, стрелять начнут? Они же не знают, кто я и зачем здесь. А на этой стороне Таджикистан, для них заграница. международный скандал.

— Посмотри туда, Митя, — посоветовал майор.

Слева направо вдоль берега реки шла группка людей, предводительствуемая собакой. Три человека в камуфляже, с автоматами и овчарка, равняется — пограничный наряд.

Дир Сергеевич фыркнул:

— Я думал, и эти куплены. Трудно представить, что они просмотрели все это ваше хозяйство прямо у себя под носом. С вертолетами, машинами.

— Они куплены, — кивнул Кастуев, — но мы обязались соблюдать приличия. Мы, по легенде, научная киноэкспедиция, мы исследуем древние надписи в этих пещерах, и никого не провоцируем.

Дир Сергеевич легко согласился с выдвинутыми аргументами:

— Хорошо, мы погуляем в другую сторону.

Он взял Кривоплясова под руку, и они двинулись по каменистой тропе в сторону вертолетной стоянки. Эта пара выглядела забавно. «Наследник» был одет в дорогой, абсолютно белый горнолыжный костюм, огромные альпинистские ботинки, на лице — черные, мрачно отсверкивающие очки. Друг был в пятнистых, засаленных штанах, старинном офицерском кителе без погон, да еще подпоясанном простым солдатским ремнем с позеленевшей пряжкой. За пояс у него была заткнута толстая книжка, ей он отдавал все свободное время последних дней.

Проходя мимо застывших в неровном строю Патолина, Кастуева и Елагина, Кривоплясов несколько раз стрельнул в их сторону несчастным взглядом. Кажется, он хотел сказать: не волнуйтесь, не проболтаюсь! При этом он приложил ратопыренные пальцы левой руки к заветному тому, как бы давая клятву: вот мой живот, в смысле — жизнь!

Дир Сергеевич тоже глянул на своих перепуганных подручных, но по его взгляду ничего, естественно, прочитать было нельзя. Он улыбался, отлично сознавая и радуясь, что треплет нервы тем, кто остается. Он также уделил внимание и заветной книге друга, хлопнул своей ладонью по его руке, как бы сгоняя ее с охраняемого объекта.

— О, Коська, ты все с Розановым обнимаешься! Слушай, а ты вообще читал когда–нибудь что–нибудь другое? Ну ладно, ладно, там есть хорошие местечки, несмотря на все эти забитые поры русской жизни. Именно местечки. Помнишь, русский человек посмотрит на русского человека одним глазком — и все, они поняли друг друга. Примерно так. Причем «русский» — обязательно через три «с». У Розанова действует именно такой русский. Вот у Пушкина и Толстого всегда два «с» в этом слове, а у Достоевского — чуть ли не четыре.

Примерно с этого момента произносимая Диром Сергеевичем речь стала уже не слышна оставшимся на «штабной» площадке господам. Но их нисколько не успокаивало, что старые друзья удалились, увлеченные беседой о литературе.

— Почему вы не отправили Кривоплясова сразу же, как я вам позвонил?

Патолин и Кастуев опустили головы.

— Мы намекали, настаивали, но он так упирался, как будто и правда шпион Дира, — попытался объяснить Патолин. — Удалить силой — значит все провалить.

— Мы поговорили с ним. Он знает, что в голове у Дира. Он обещал нам помочь, — поддержал напарника Кастуев.

Майор дернул щекой.

— И мы же все–таки успели, — сказал Патолин. — Откуда он взялся в вертолете?

— Дир позвонил старому другу, оказалось, что он как раз проезжает под нами, посадили вертолет…

— Я не знал, что у Кривоплясова есть телефон, — пожал плечами Кастуев.

— Погодите, Александр Иваныч, а с Кляевым Дир не разговаривал во время этой посадки?

Елагин отрицательно мотнул головой:

— Некогда было. Даже винт не останавливали. Кривоплясов перебежал к нам.

— А он? — Кастуев ткнул подбородком в сторону Рыбака, причем тот все отлично слышал.

5

— И правда, чего ты держишься за Розанова, ведь, если вдуматься, все его построения или бред, или полный бред. Волга — «русский Нил»! Идиот! Нет двух менее похожих рек. Нил — центровая река, хребет страны, Волга — пограничная, за ней вечно враждебная нашему лесу степь. Без Нила Египта просто нет, без Волги на Руси и воды, и корабельных путей, и речных видов до черта. Представь берег русской реки: никогда это не голый, дикий берег Волги. Нил течет на север, в бесконечность античного мира, Волга — на юг, в тупик бандитского казачьего озера. Ну все наврал! Волга, как и Енисей с Байкалом, — это больше советские объекты. Одолеть, освоить! Могучие магистрали, а за ними «склады пространства». Только не надо мне про «обонятельное и осязательное», тут на меня уже одна мадам смотрела удивленно.

— Да, Митя, да, — вздохнул влекомый под руку старый друг, категорически не понимающий, как ему себя вести.

— Значит, убедил. Хорошо. А вообще, это очень по–нашему, по–русски, я бы даже сказал, по–москальски, в таких вот запредельных местах рассуждать все об одном и том же — о литературе.

Картина и в самом деле была «этакая»: камень, снег и вечность, интересный, но бессмысленный разговор.

— Знаешь, Константин, что такое москаль?

— Ну–у…

— В том–то и дело. А я, между прочим, открыл целую москальскую цивилизацию. Прямо в вертолете и открыл.

6

Роман Миронович вяло махнул огромной потной лапой и дернул бесформенным носом:

— Говорите что хотите, мне не до этого. Мне противно!

Все посмотрели на него с интересом. Таких слов никем не ожидалось от такого человека, как Рыбак, от такого человека, как заместитель начальника службы безопасности довольно крупной фирмы. Противно ему! Такие чувства по должности ему никак не полагаются.

— Что ты хочешь этим сказать, Роман? — спросил майор.

— А вот, — сказал Роман, доставая из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Что это?

— А ты прочти, Сашку.

Елагина немного озадачил этот «Сашку», никогда ничего подобного Рыбак себе не позволял. Может, наступает что–то вроде последних времен и всякая чувствующая натура преображается в ожидании конца и ищет защиты хотя бы в родном языке? Майор порывисто шагнул к нему, словно опасаясь, что тот передумает.

7

— Знаешь, Коська, а мне не очень–то нравится Азия. смотрю вокруг — нелепое место, голая геология, но очень по–русски было взять все это да и присоединить. Нам надо где–то испытывать свой дух. Нам бы на Луну! Ты знаешь, я убежден, если бы наши вожди не смутились, не пожадничали, а отправили бы туда кого–нибудь из космонавтов, он бы там непременно остался как Александр Матросов.

— Как это?

— Да вот так. Сказал бы: «Не хочу обратно! Остаюсь хозяином Луны!» Не в том смысле, что там рай, а из–за масштабности натуры и потребности в испытании.

— Розанов бы не остался.

— Вот–вот, понимаешь. Тому бы ложку сметаны в пасть и уткнуться носом в прокисшие домашние тряпки. Я как–то задумался: такой вид русскости, домашней, пахучей, застольной, как у Розанова…

— Это ты о чем?

— Да ладно, это так — вбок, как пишут в пьесах. Главная моя мысль — недовольная.

— Чем?

— Взять хотя бы тебя, Константин.

Кривоплясов развел руками: мол, бери — для дела я и себя отдам.

Россия

1

— Аля, ты?

— Да, я. Чего тебе, Света?

— Почему голос не твой?

— А у тебя тон дурацкий. Простыла я.

— А я в ужасе.

— Что случилось?

— Знаешь, Аля, а он ведь улетел.

— Кто? Митя? Куда улетел? В Англию? Откуда ты знаешь?

— Секретарша сказала. Знаешь, что? Я решила действовать. Пока не поздно. Пока я еще могу как–то повлиять на Мишу! Объяснить ему все.

— Что ты хочешь ему, мальчику, объяснить?!

— Иначе я его потеряю!

— Свет, погоди, ты хочешь ему сообщить, что Митя не его отец?

— Не только. Я не хочу потерять сына.

— Ты скорее потеряешь его, если втянешь в эту, в эту…

— Втяну!

— Я тебя прошу, Света!

— Я тебя слушаю и знаешь, что тебе скажу?

— Скажи.

— Ты не на моей стороне, Алечка.

— Я сейчас ни на чьей стороне, выясняйте свои отношения с Митей, хоть загрызите друг друга, но мальчика–то зачем пытать?

— Ты зря не взяла его себе.

— Кого, Света, ты рехнулась?

— Чего ты не взяла его себе, этого ненормального Митеньку?

— Ты опять за старое. Ты знаешь прекрасно, что это он меня не взял.

— Ладно, Аля, ладно. Пока, мне нужно позвонить.

— Если ты сделаешь это — прощай!

Гондвана

1

— Вот ты говоришь, тебя выгнали из издательства.

— Это издательство со мной вместе выгнали, — сказал Кривоплясов, пытаясь остановиться, правду он предпочитал говорить, чувствуя крепкую опору под ногами.

— Да–да, помню. Вы снимали этаж у какого–то большого патриота, а он вас выгнал.

— Этот патриот, наоборот, нас терпел, а мы его обманывали, мы не платили аренду полгода, у нас казаки были в начальниках, вешали ему лапшу: мол, мы свои, развернемся — и уж тогда… а когда…

— Да плевать я хотел на это, терпеливы не только патриоты, и опять–таки не в этом дело. Я про то, что вы там издавали.

Кривоплясов опять остановился:

— Да, издавали.

— Согласись, и не обижайся, издавали вы странную литературу.

Кривоплясов продолжал стоять, сопротивляясь попыткам друга увлечь его дальше по кремнистой тропе.

— Чем же странную? Русскую.

— Ну кого вы там издавали… Я придумал название для всего того шершавого чтива, что ты выпускал в свет, обманывая патриотического мецената. Это племенная литература.

— Племенная? Как это? На развод?

Дир Сергеевич остановился и сильно, со злостью помотал головой.

— Не остри, тебе не идет. Племенная — значит литература русских как племени.

Кривоплясов неприязненно молчал.

— У каждого народа есть такие авторы. Больше всего у поляков. Все эти Жеромские, Тетмайеры, Ожешки, Реймонты — нобилиат. Кстати, и у хохлов: Стельмах, Загребельный, Иван Франко, Украинка Леся, Панч, только не журнал, а Петро Панч. Они есть везде, у всякого народа. У всякого племени есть певцы, у каждого племени есть набор комплексов, страхов и упований, и они у всех примерно одинаковы. Вся тайна в том, почему Шекспиры и Сервантесы, к примеру, это не только племенная, но и мировая литература! Вот почему у каждого народа может быть свое государство, но не у каждого может быть своя империя.

— Ты мне лекцию читаешь, Митя?

— А хотя бы и? Прежде чем обижаться, постарайся понять.

2

Елагин закончил читать. Автоматически сложил письмо по сгибу, попробовал засунуть в конверт, оно зацепилось краем и не пошло. Майор так и отдал его в потные пальцы Рыбака.

— Ну? — спросил тот, в свою очередь пытаясь владить лист в конверт.

— Кто тебе его дал?

— Дочка. Дочка этой бабки, Янины Ивановны Гирнык. Регина Станиславовна.

— Нет тут какой–нибудь… Короче, не выдумка? Не подлог какой–нибудь?

Рыбак медленно пожал плечами, словно ими и думал в этот момент.

— А на кой ей подлагать?

Елагин встал было, но снова сел.

— Значит, правда. Хотя слишком как–то… — Он повернулся к Патолину. — Ты ведь тоже ездил? Как она тебе? И почему сразу не отдала?

Игорь вытер ладони о комбинезон:

— Старуха еще была жива. Они, конечно, хотели отмыть память своего мужа и отца… Да и я тогда в этом направлении не копал. Для меня было главным — установить, чей ребенок Дир Сергеевич. От капитана Мозгалева или все же от любовника Клавдии Владимировны, этого хохла, который вилами заколол капитана. Я выяснил, что не от него — ну вы помните, там было несовпадение по срокам. Мы решили, что вдова нагуляла второго сына уже в Челябинске или где там.

Патолин продолжал вытирать руки. Кастуев, все это время нехорошо облизывавшийся, тоже вступил в разговор:

— Что–то я не верю!

— Во что ты не веришь, Юрко? — спросил со смешком Роман Миронович.

Кастуев даже не посмотрел на него.

— Не верится, вот и не верю. Представьте, Западная Украина, крохотный городишко, все всех знают, есть четыре друга, к одному из них неровно дышит жена москальского офицера. Офицер идет разбираться с парубком, его закалывают вилами на пустыре за мельницей. Парубка тут же арестовывают, судят и сажают.

— Ну?

— Мне не верится, что после такой развязки трое закадычных друзей парубка не зарываются в землю, не сидят ниже травы, а начинают по очереди навещать несчастную вдову. Наша западенская бабушка утверждает, что вдовушка чуть ли не сама их зазывала. Клиника какая–то.

— Почему клиника? — не согласился Патолин. — Сама! Извращенное чувство вины. Если, как утверждает западенская бабушка, Клавдия Владимировна сама добилась Сашка, то мужа, значит, не любила и себя считала виновницей всего, что произошло.

— Странный способ возмещения убытков, — заметил Кастуев.

— В жизни, хлопцы, и не такое бывает, — высказался и Рыбак.

— А нам–то ты зачем письмо показал? — набросился на него Елагин. — Нам–то зачем это знать?

— Одному знать тяжело. А я и отдать не могу. Что хотите со мной выполняйте — не могу.

Кастуев снял с пояса флягу и крупно отпил из нее.

— Так что же это получается? Что Дир Сергеевич у нас хохол?!

3

— Вот я и пытаюсь понять, когда и почему племенная мысль переходит в мировую. Почему одним народам дано в своей коллективной душе переварить свои почвенные кошмары в величайшие, общезначимые идеи. Хотя как первооснова нужны именно племенные бредни: ведь мировые книги прежде всего насквозь национальны. Ты же знаешь, я занимался генеалогией империй, и вот вывод: явный размер государства — далеко не всегда гарантия такой возвышенной мутации национального творческого гения. Крохотная Греция и здоровенная Персия, но побеждают греки, и грек же пишет трагедию «Персы». А через сколько–то лет выясняется, что именно Греция была империей по сути и лишь со временем конвертировала внутреннее содержание в размеры мирового влияния. Сначала голова, потом тело. То же у англичан. Сначала Шекспир, потом империя, над которой не заходит солнце. У римлян, наоборот, несколько сот лет механического военно–административного расширения и только потом какой–то Гораций–Овидий. Мы развивались по римскому образцу, не по греческому. Ползли, ползли вширь, почти безмозгло, а потом шарах — XIX век! За что нам Пушкин с Толстым, не успели заслужить ведь, нам как будто искусственно впрыснули гениальность в национальный генотип, чтобы уравновесить внезапную геополитическую гигантскость. Еще за поколение до «Онегина» у нас было «Екатерина Великая, о! Поехала в Царское село!». Надо, чтобы бесконечное внешнее усиление было уравновешено достаточной внутренней глубиной. И почему я уже полчаса распинаюсь перед лучшим другом, а он никак не соберется меня предупредить, что тут свора ничтожных ублюдков задумала сыграть со мной отвратительную шутку!

4

— Так кто тебя надоумил ехать в Дубно? Или велел? Сам бы ты ни за что не полез в это дело.

Роман Миронович медленно сложил из пальцев правой руки фигу и вяло показал ее майору.

— Что это значит?

— Это значит, Сашку, что я все расскажу тебе завтра.

Кастуев и Патолин напряженно наблюдали за этой сценой, одновременно поглядывая в сторону горной прогулки Дира Сергеевича и Кривоплясова.

— А никакого «завтра» не будет, — проронил майор. Никто не понял, что он имеет в виду, да он и сам почувствовал, что загадочная фраза нуждается в расшифровке. — «Завтра» не будет, потому что не будет «сегодня». Мы отменим вечернее шоу. Скажу честно, я перестал понимать, что тут у нас происходит, даже Рыбак знает что–то такое, что мне неведомо. И ничего не расскажет, хоть пытай. Правда, Роман?

Рыбак вздохнул и понурился.

— А в такой ситуации лучше ничего не предпринимать. Да и противно как–то. Игорь, позвони Бобру. Отбой! Всю ответственность беру на себя. Когда они вернутся, — Елагин махнул в сторону гуляющих друзей, — я сам расскажу Диру все. Убить меня он не убьет, что он вообще может сделать мне или кому–то? Как все могло дойти до такого бредового состояния?! Жуткая, тупая инерция, шаг за шагом — и ты уже по горло в болоте. Надо было все отменять, уже когда он только захотел сюда прилететь. — Майор подошел к спутниковому телефону. — Только вот сделаю один звонок.

Майор приложил трубку к уху. Сигнал долго добирался до московской земли.

— Алё, кто это? Кто это, спрашиваю?! Где Тамара? Спит? А вы кто? Подруга? Какая еще подруга?! Где Сережа? Что значит нет? Где он? Послушай, подруга, я сейчас подъеду и ноги тебе выдерну! Разбуди Тамару. Позови Сережу. «Кого–кого»? Сына. Тамариного! Куда пропал, что значит пропал?! Я знаю, как он пропадает! Скажи, чтобы он мне позвонил. Номер останется на трубке. Почему это не позвонит?! Слушай, подруга, ты налей себе еще и выпей, может, протрезвеешь, ты… Кто звонил? Сережа у них? Так и сказали? Женским голосом? Сказали, чтобы я не дергался? Так и сказали? Погоди. Погоди! Ты где?!

Елагин еще раз набрал номер.

Потом еще раз. Было понятно, что это напрасная трата сил.

Майор медленно пересек площадку, сел на камень спиной к Рыбаку. Никто не решался нарушить молчание. Майор заговорил сам. Он уже овладел собой.

— Я должен был это предвидеть. Если он решился расстрелять целый взвод народу, что ему стоит похитить мальчишку? Как раз накануне нашего отъезда. По идее, я должен был узнать об этом еще вчера. Просто Тамара потонула в своей водке, и, если бы не эта подруга, никто бы и не позвонил. Ай да «наследник», недооценивал я тебя! — Майор растерянно и жалко усмехнулся. — По правде — не знаю, что теперь делать. Я в капкане!

— Да ладно! — свирепо фыркнул Кастуев. — Свяжем сейчас, ствол ко лбу — и он все отменит. Он же кретин, Саша, так никто не делает. Он взял твоего сына, но и сам наш заложник. Небось себя–то он любит. Да если нажать…

Патолин схватил Кастуева за предплечье, словно пытаясь погасить пораженческие настроения, и высказал свою точку зрения:

— На самом деле для нас ничего не изменилось с этим звонком. Я имею в виду, мы можем продолжать то, что начали. Шоу пойдет своим чередом. Мы не подадим виду Диру, что все знаем. Вечером Бобер постреляет, все тут же снимемся — и домой, у него не будет никаких оснований вредить мальчику. А если его схватить и начать прессовать, то, может, у него есть какой–то особый сигнал для тех, кто похитил…

— Ты как–то очень уж озабочен тем, чтобы мы не навредили Диру, не обидели его.

— Юрий Аркадьевич, не говорите ерунды! Не хватает нам теперь друг друга подозревать!

Майор сидел неподвижно, тупо уставившись в камень под ногами. Он был не в состоянии свести в единую картину происходящие события, и это его совершенно обескровливало.

5

— Хорошо, что ты мне все рассказал, Коська. — Дир Сергеевич сорвал черные окуляры с лица, маленькие, некрасивые глаза его сияли. — Не мрачней, дружище. Никого ты не предал, никому непоправимо не навредил. Думаешь, я до твоего признания ничего не знал? Ну за кого ты меня принимаешь? И вообще, как это наши умники рассчитывали провести втайне такую громоздкую операцию? Это же почти как высадка на Луну. Даже у американцев ничего не получилось, все теперь знают, что не было никакого Армстронга, а был Кубрик и Голливуд. — Дир Сергеевич снова нацепил очки и сделался серьезнее и отрешеннее. — И вторая, а может, первая их ошибка, я имею в виду майора и его бобиков: они поверили, что я кровожадный маньяк. Видимо, я был все же очень убедителен в своих речугах, они затрепетали, гуманисты хреновы, была целая борьба, они мешали, изобретательно мешали мне и под конец, когда я сам приехал проконтролировать дело, решили путем ловкой, как им кажется, инсценировки не допустить страшного кровопролития, которого я, по их убогому мнению, страшно жажду. Это до какой степени надо не разбираться в людях, чтобы всерьез во все это поверить! Майор — кретин, это очевидно. Кретин, начисто лишенный какого бы то ни было артистизма и воображения. Кровожадность моя чисто условного характера. Да, я мечтал, чтобы кто–нибудь грохнул по хохлам или по полякам в Ираке или Афгане, чтобы бушевы союзнички умылись кровушкой, но при этом, конечно же, я хотел, чтобы никто не погиб. Понимаешь мысли изгиб?

— Так, значит, ты не собирался…

— Ну конечно! — Дир Сергеевич радостно хлопнул себя по ляжкам. — Я просто хотел бы произвести впечатление на самодовольную малороссийскую аудиторию. С помощью жуткого телесюжета. Такую пленку покажут, обязательно покажут по телевизору или хотя бы разместят в интернете. Будет шок, паника, на два дня, на три, потом все, конечно, разоблачат, и черт с ним! Зато и Украина, и Россия переживут вживе это событие. Все будет абсолютно по–настоящему, только без настоящих смертей. Какова выдумка, а? Сложно, но гениально!

Кривоплясов расслабленно улыбался. Глаза его увлажнились чуть не до слез. Он испытывал огромное облегчение.

— Конечно, никто не будет убит, но я хочу, чтобы майор и майорские ребята наложили в штаны. Поэтому выстрелы будут. Я нанял вертолет с боекомплектом. Дорого, но надо. Он прилетит уже через час–полтора. Они–то, Елагин с бандой, ждут вечера для своей инсценировки, а тут среди бела дня — такая фигня! Парочка ракет впритирку с «блокпостом», много шума, очень много, и много бледных от ужаса рож.

— Рискованно.

— Ничего не рискованно. Все под контролем, у меня прямое радио с пилотом, ему обещан хороший бакшиш по окончании праздника. Скандала никакого не будет, я же знаю, что до границы тут несколько еще десятков кэмэ. Маленький бордельеро с фейерверком. Что опять загрустил? Никто не пострадает. Посмотри на меня: разве я способен убить? Ты ж меня тридцать лет знаешь!

— Двадцать.

— Да, этого мало. Так вот, воткнуть какую–нибудь пакость в чье–нибудь самодовольное рыло — это я да. А так… Только официанток не люблю, особенно провинциальных, и их родственников.

— Что–что?

— Пойдем чего–нибудь съедим, — беззаботно махнул рукой Дир Сергеевич. — Надеюсь, ты меня не сдашь? Ладно, шучу.

6

«Наследник» вступил на территорию «штаба» в отличном расположении духа, походкой приплывшего с Эльбы Наполеона, то есть в уверенном ожидании наступающих успехов. Кривоплясов тащился за ним с виноватой улыбкой, он знал, что прав, но, несмотря на это, ему было совестно. Майора, с его сумасшедшими подозрениями, нельзя было не обмануть, но от этого обман не сделался для бывшего издателя приятным делом.

— Господа, мы как–никак на Востоке! — громко воскликнул Дир Сергеевич. — Но я не наблюдаю никакого гостеприимства!

Кастуев с Патолиным смотрели на него коровьим, непонимающим взглядом. Майор и Рыбак вообще отвернулись, занятые перевариванием своих тяжких дум.

— Что смотрите? Где плов и всякое такое, хурма–бастурма или как оно тут называется? Где барашки–фисташки хотя бы, а?

— Вы хотите поесть? — спросил наконец самый молодой.

— Конечно. Только не говорите, что питаетесь всухомятку, чтобы дымом костра не пугать наших геополитических противников на той стороне речки.

— Да, — немного неуместно кивнул Патолин.

— Что — «да»?

— Сухомятка, Дир Сергеевич. Костров не жжем.

Кастуев нырнул в ближайшую пещеру, вышел оттуда с консервной банкой и отнюдь не консервным ножом. Одним движением вспорол крышку. Воткнул нож в тушенку и передал шефу. Вместо хлеба полагались галеты.

— С хлебом тут тоже проблемы.

Дир Сергеевич притворно покачал головой:

— Ай–яй–яй! Благородные мстители практически голодают, а эти предатели славянства принимают ванны из апельсинового сока. И всего лишь в трехстах метрах отсюда. Коська, иди сюда! Бери нож и иди.

Лицо друга мучительно исказилось, он, извиняясь, развел руками и, встав на четвереньки, пополз в глубь меньшей пещеры. Ему невыносимо было оставаться под вопросительными взглядами майора и его людей.

— Сок и у нас есть, — сказал Кастуев.

Дир Сергеевич не обратил внимания на его слова. Выколупнул из банки кусок мяса, не удержал на кончике ножа, добыл второй, пожевал, но проглотить не смог. Подошел к брустверу и выплюнул в сторону «блокпоста». Нервный организм не принимал пищи. Дир Сергеевич поставил банку на камень, положил рядом нож и припал к «перископу», словно затем, чтобы проверить, какое действие произвел в стане врага его плевок.

— У–у, как интересно!

Все, кто находился на каменном пятачке, напряженно смотрели ему в спину. Кастуев и Патолин быстро переглянулись. Они ждали вопроса: «А кто это?» Вдруг этот диковатый Василь не подчинился приказу, вдруг «там» не вполне поняли приказ и этот упертый хлопец демонстративно бродит сейчас перед вооруженным взором «наследника», обрушивая весь сложнейший замысел? С другой стороны, если этот дурень действительно вылезет на первый план, все может обернуться и к лучшему. Бог с ним, со спектаклем. Вся вытканная с ненормальным тщанием пелена сама собой рассеется. Наверно, будет много крику, но и громадное облегчение. Уже не надо будет притворяться. Да, сын майора. Но вряд ли Дир навредит ему, в этом уже не будет никакого смысла.

Дир Сергеевич, мурлыкая, подкручивал верньеры на корпусе «перископа». Раз так долго вглядывается, значит, видит что–то интересное. Никто не смел подойти и проверить, что именно.

Так–так–так… Колючая проволока, белые приземистые казармы, мачта с флагами, окаменевший джип, разморенные мягкой зимней жарой постовые, навес кухни–столовой, сакраментальные кувшины с фантой, имитирующей фреш–сок, стритбольный овальный щит. Кольцо с железной сеткой. Одинокий мяч на пыльном каменном паркете. Как это щемяще выглядит — баскетбольный мяч у подножия Памира!

А теперь рассмотрим тыловую часть лагеря. Деревянная вышка с дощатой коробкой под дырявым навесом, почти полностью загороженная высокой ржавой бочкой. Странно, по гарнизонной логике здесь должен был бы располагаться человек с американской винтовкой, прищуренными на юг глазами высматривающий подкрадывающегося врага. А так торчит в воздухе деревянный ящик без всякого дельного использования.

Впрочем… Он уже совсем было собрался ослабить резкость своей всевидящей оптики, как вдруг за невысокой загородкой промелькнула женская головка. Раскрасневшиеся щеки, спутанные волосы. Наташа! Следом показалась и исчезла еще чья–то лохматая шевелюра. Василь! Дир Сергеевич не располагал возможностью рассуждать логически. Он только мог зажмуриваться и открывать глаза. Сделал таким образом две нестираемые фотографии на память. Примерно минута ушла у него на то, чтобы не выдать своих чувств. Он вернул «перископ» в первоначальное положение. Надел очки, закусил слегка нижнюю губу, дабы держать под контролем свою мимику. Но очень скоро, уже через несколько секунд, ему стало ясно, что сохранить лицо ему вряд ли под силу. Тем более под воздействием напряженного внимания со стороны «коллег». Слишком сильный удар получила его психика, она в нокдауне и сейчас рухнет на каменный пол, разбрасывая бесполезные кулаки.

— Смотрите! — крикнул Патолин, и этот возглас отвлек всех. Даже Дир Сергеевич посмотрел, куда указывали.

Это был не вооруженный вертолет, слава богу. Потрясенный «наследник» в данный момент еще не знал, как ему вести себя по отношению к нанятому механизму, как использовать его ракеты, ибо ему уже не казалось, что он годится только для демонстрационных целей.

Почему только пугнуть?! Тут ведь есть те, для кого «пугнуть» — слишком условное наказание. И, кроме того, с кого спросить — почему эти кузены оказались здесь? И с какой целью? Ведь не просто же так! За тысячи километров кто–то же доставил сюда эту сладкую парочку — и зачем? Не по своей же воле они здесь! И еще вопрос: считается, что майор задумал устроить здесь инсценировку для глупого начальника, тогда зачем он встроил такой дефект в декорацию? Он не мог не предполагать, что москальский гость в любом случае захочет глянуть на сооружение. Что тут вообще происходит? Какой спектакль и кем разыгрывается?

— Это Рустем! — снова воскликнул самый молодой и глазастый, Патолин.

Внутри пылевого облачка, на пределе зрения, показалось какое–то подвижное, твердое зерно.

— Что ему надо? — неприязненно поинтересовался майор.

Патолин и Кастуев были удивлены этим вопросом. Елагин ведь сам приказал звонить в кишлак Рустема с приказом об отмене операции. Вот «хозяин Памира» и едет разбираться.

Майор наконец сообразил, что может означать этот визит, стрельнул взглядом в «наследника», соображая, что ему придется сейчас объяснять и как это лучше проделать.

Чертовы таджики, что им не сидится в своих кишлаках! Вид у запутавшегося майора был дурацкий.

Несмотря на мучительную внутреннюю судорогу, Дир Сергеевич вдруг развеселился. Ничего не получается у кретинов! Вся их надуманная обманная орясина разваливается под собственным весом. В этом было даже какое–то облегчение для души: нарастающая абсурдность ситуации смягчала конкретику боли. Хорошо–хорошо, господа! Полюбуемся! Сковородка поставлена на огонь, сейчас вы начнете вертеться по–настоящему! Что бы вы ни задумали — последнее слово останется за вертолетом!

— Дир Сергеевич, вас к телефону.

Дир Сергеевич увидел перед собой крупный, несчастный нос и тоскливые глаза Рыбака. Отмахнулся:

— Какой еще телефон?

Роман Миронович приставил трубку к уху, проверил:

— Вас. Сын.

Отвернувшийся было в сторону назревающего интересного события, Дир Сергеевич замер:

— Кто?

— Сынку ваш, Михась.

Майор глядел на «наследника» со жгучей завистью во взоре.

Тот медленно протянул руку к прибору, словно собирался ощупать шаровую молнию. Еще держа трубку на некотором расстоянии от уха, он уже услышал: «Папа, папа, это я, папа!» На него никто не смотрел, в этот момент главным ньюсмейкером представлялся несущийся по каменной пустыне джип Рустема. Господа помощники истерически соображали, как им выходить из ситуации.

— Здравствуй, сынок, — сказал Дир Сергеевич почти нормальным голосом.

— Наконец–то! Это я, папа.

— Я понял, сынок. Ты откуда?

— Отсюда, из Кембриджа.

— Как учеба?

— Учеба? А, учеба, хорошо. Короче, нормально, я чего хотел.

— Чего, сынок?

После некоторого затрудненного молчания, изменив немного голос, студент произнес:

— Мне тут мама звонила…

— Мама?!

— Да.

— И что, что она сказала?

— Понимаешь…

— Понимаешь, Миш, я хотел к тебе приехать.

— Она сказала…

— Но не смог я сейчас… я в горах сейчас, я объясню потом, ты понимаешь?

— Да, ладно.

— Я приеду, я обязательно приеду. Уже скоро. Я тебе позвоню и приеду.

Сын, после некоторого молчания, попытался продолжить:

— Знаешь…

— Что?

— Мама сказала…

— Что она тебе сказала?!!!

— Ну…

— Не бойся, говори, я тебе все объясню.

— Сначала она сказала, что приедет и все расскажет. А потом перезвонила и…

— И что? Ну что? Что?!

Сын несколько раз тяжело вздохнул:

— Она говорит, что ты не мой отец. Что ты не отец. Что ты молчишь?

— Да, сынок, да.

— Она говорит, что не хочет меня расстраивать. Она скоро приедет, и все будет хорошо. Но ты не мой отец. Я тебе не сын. Она так говорит.

— А кто?

— Что «кто»?

— Кто отец? Кто твой отец?

Внимание собравшихся на каменной полянке разделилось. Они не знали, за чем интереснее следить — за джипом или за разговором.

— Ну уж ты не молчи, Миш, если ты знаешь, должен знать и я, — уговаривал Дир Сергеевич ненормально ровным голосом.

Сын проговорил быстро, как перебегают по камешкам ручей, чтобы не свалиться, остановившись.

— Мама говорит, что мой отец — дядя Аскольд.

Дир Сергеевич зачем–то кивнул.

— Что ты молчишь, папа?

— Я не молчу.

— Ты молчишь, папа!

Дир Сергеевич потянулся, чтобы снять очки, но раздумал.

— Папа, я все равно тебя люблю, ты все равно мой отец. Я не верю. Мама на тебя обиделась и зачем–то это говорит. Она уже скоро приедет, и я ей скажу… Я не хочу! Так не бывает!

Глотнув несколько раз непокорный воздух неловко открытым ртом, Дир Сергеевич пообещал:

— Я тебе позвоню, — и зашвырнул трубку в направлении горной гряды. В этот момент ему были отвратительны и высокая неподвижность, и кристальная белизна.

7

То, что Дир Сергеевич претерпел сокрушительный разговор с сыном, поняли все, хотя никто, конечно, не знал деталей. И никто не понимал, как себя вести. И в каких действиях вообще есть теперь потребность.

Кривоплясов выглядывал из каменной норы, стоя на четвереньках, и, кажется, собирался отступить поглубже внутрь горы, чтобы там укрыться от необходимости участвовать во всем этом мутном кошмаре.

Майор продолжал переживать по поводу своего сына. Родительские проблемы «наследника» как бы спутались с его собственным отцовским ужасом, отчего все сделалось и непонятнее, и болезненнее. Майор переводил взгляд с одного из присутствующих на другого и с воющей тоской в сердце понимал, что так и не может понять, что же ему теперь делать. Не делать же ничего — было невыносимо!

Рыбак почесывал подбородок уголком письма и тоже страшно тосковал, что наступивший момент еще меньше годится для передачи послания, чем все предыдущие. А ведь уже почти не осталось времени, и у него угрожающие указания на этот счет.

Патолин пил теплую воду из пластиковой бутылки, закрыв глаза. Кастуев стоял с протянутой к бутылке рукой.

И тут в самый центр немой и перенапряженной сцены прилетает пыльный грузовой джип с тремя озабоченными господами, двое в кабине, один с автоматом в кузове.

— Где Тахир? — крикнул Рустем недовольно.

Всем было не до него и, конечно, не до его брата. Кастуев, более других посвященный в семейную ситуацию «хозяина Памира», взял объяснения на себя:

— Тахир уехал.

— Как уехал?

— На своей машине. С Кляевым.

— С ученым?

— Да, с ученым.

Рустем размазал по лицу полосы потной грязи, в которую превратилась пыль:

— Зачем ты его отпустил?!

— Кого?

— Тахира, кого?!

Бобер, сопровождавший «хозяина», наклонился к утолившему жажду Игорю и тихо пояснил:

— Рустем считает, что Тахир ненормальный, над ним все смеются в кишлаке, ему нельзя уезжать.

— Ты что, не понял, у него плохая голова? — Рустем непреднамеренно навел на Кастуева свой «калашников».

Только этой радости еще не хватало, подумал Патолин. О том же подумал майор, но как–то отстраненно, как сквозь пыльное стекло воспринимая происходящее. «Наследник» просто был в ступоре, стоял выпучив маленькие красные глазки на непонятную, болезненно ненужную сцену.

В этот момент опять запиликал узел связи. Все невольно посмотрели в его сторону. Вторую оставшуюся в наличии трубку взял Рыбак, оказавшийся ближе всего к аппарату. Выслушал, поскребывая ногтем большого пальца обширный свой нос.

— Ну? — был обращен к нему общий немой вопрос.

— Звонил некто по фамилии Конопелько.

— И?

— И просил передать вам, Дир Сергеевич, что он белорус. И все дети его — белорусы.

Елагин и Патолин, конечно, поняли, о чем речь, но Игорь не видел, как приступить к объяснению, а майору было плевать, будет что–нибудь объяснено или нет.

— И это не все, — вдруг бодро отрапортовал Роман Миронович, — вам еще и пакет. Письмо, Дир Сергеевич.

В этот момент младший Мозгалев тоже добрался своим оглушенным сознанием до сути сообщения и резко подбежал к пункту связи, чтобы нанести по нему мстительный удар — у него не было уже никаких сил терпеть состояние нарастающего бреда. Рыбак сунул ему письмо, думая, что «наследник» стремится немедленно приступить к чтению. Дир Сергеевич матерно выругался в трубку и швырнул ее в еще большей ярости, чем давеча первую. Она расколошматилась о свод пещеры, в которой ховался Кривоплясов.

— Смотрите! — крикнул кто–то.

— Это вертолет! — первым сообразил Бобер.

— Это Тахир возвращается? — цепко схватил Кастуева за предплечье Рустем.

— Какой еще тут может быть вертолет? — удивился совершенно растерянный Патолин.

— Это не ваш? — спросил майор Рыбака.

И тут на первый план выступил Дир Сергеевич. Облик его был нелеп и грозен.

— Это наш вертолет. Второй наш вертолет. Настоящий вертолет. Военный. С боезапасом. Представление начнется не вечером, Саша, представление начнется сейчас. Прямо сейчас! И мы всех этих юмористов и белорусов… А я пойду полюбуюсь — на бережок. Кто тут съемочная группа, пошли со мной! Не хотите? Как хотите! Я сам!

Дир Сергеевич наклонился к своему кофру, расстегнул его и вынул компактную видеокамеру.

— Ну хватит, — мрачно и решительно сказал майор, шагнул к «наследнику» и взял его за правое запястье.

Кастуев синхронно овладел левым.

— Игорь, достань у него рацию. Во внутреннем кармане.

Вертолет был уже недалеко, через минуту–другую ему предстояло пройти над «штабом», а там уж буквально триста метров и до лагеря.

— Говори, Митя, как нам с ними связаться и какую дать команду, чтобы отменить всю твою дичь.

Дир Сергеевич шипел, извивался.

— Да он ничего плохого не задумал, — крикнул из–за спин навалившихся Кривоплясов, — никакой стрельбы по лагерю не будет. Это все шутка.

— Какая шутка?! — прошипел Елагин.

— Ну вы хотели его разыграть, а он тоже захотел. Ерунда это все, не надо драться!

— Идиот! — взвыл в ответ Дир Сергеевич. — Ты все испортил, дурень издательский!

— Значит, что–то там все же… — Елагин свободной рукой взял младшего Мозгалева за горло. — Говори, товарищ начальник, что происходит. Придушим ведь, никто и следов не найдет, как и брата твоего.

Дир Сергеевич продолжал ворочаться в тисках многочисленных враждебных пальцев, ему невыносимо было признать свое полнейшее поражение после всего того, что на него обрушилось за последние двадцать минут.

— Можете меня душить, можете строгать, а только сейчас от вашей шайки там, на берегу, ничего не останется, и от этой официантки с братиком.

— Что?! — Майор яростно поглядел на помощников, Патолин и Кастуев отвели глаза. — Они здесь?!

— Кто мог знать? — прошептал Игорь, мучительно глядя в сторону. — Накладка.

Рустем, сообразивший, что он ничего не понимает, отошел в сторону, сел на камень, поставив рядом с собой автомат. До сего момента ему казалось, что он видит этих московских придурков насквозь. Кажется, все не так прозрачно.

— Все равно, как бы там ни было, надо это прекратить. Потом разберемся! Как эта штука включается? — Майор снова сдавил горло Дира Сергеевича.

— Очень просто, — продемонстрировал Патолин.

В аппарате что–то пискнуло, и из трубки полился очень ровный, приятный и, главное, всем знакомый голос:

— Митюша, братик мой, здравствуй!

Звук этого голоса произвел разительное действие на все собрание. Все сначала замерли, потом стали переглядываться, кривя физиономии. Руки разжались, Дир Сергеевич рухнул вниз, хватаясь за почти сломанное горло.

— А вот и я. Не ожидал, Митька, знаю, что не ожидал. А я тут как тут. Ты хорошую придумал штуку с этой заставой. Узнаю почерк и стиль. Тебе всегда раньше не хватало размаха. Как той корове рогов. Ты правильно понял свою роль. Только у тебя все равно ничего не получилось бы. Ты не умеешь работать четко, ты умеешь хорошо выдумывать, а я — практик. Поэтому я решил тебя подстраховать, братишка. Твои помощнички все равно обвели бы тебя вокруг чего хочешь, но не меня. Сейчас мы подлетим и хорошенько продерем огоньком вашу съемочную площадку.

Дир Сергеевич выхватил из рук Патолина рацию, переключил и сразу начал орать, перебарывая хрип:

— Слушай, ты! Не смей, я не этого хотел! Это ерунда, шутка!

— Хороши шуточки: боевой вертолет, сорок тысяч долларов, а потом, ты же не знаешь, что мне пришлось пережить… Такое не прощают!

— Но это не украинцы, Коля, это безобидная юмористическая шпана, я даже не знаю, откуда они родом…

— Ты сейчас готов мне рассказать любую сказку, лишь бы было по–твоему. Я отлично вижу, что это воинская часть.

— Аскольд Сергеевич, ваш брат говорит правду… — рванулся к трубке Елагин.

— А ты вообще молчи, майор, ты уволен. Специалист хренов. Митя, не волнуйся, я все сделаю как надо. Сегодня мы, Мозгалевы, за все рассчитаемся — и за отца, и за мать, и за Россию. Я люблю тебя, брат! Все, конец связи!

Общее молчание продолжалось всего несколько секунд. Дир Сергеевич заорал:

— Звоните в лагерь, пусть разбегаются!

Кастуев и Патолин кинулись к пункту связи.

Вертолет был уже отлично слышен, а по бокам корпуса отчетливо видны заточенные бревна реактивных установок.

— Мы не можем позвонить! — сообщил Кастуев.

— Тогда стреляйте!

— Как?!

Дир Сергеевич бросился к грустному, кажется, все понимающему Рустему, схватил автомат, стоявший у его ноги, отскочил к брустверу, передернул затвор — сказался автоматизм, когда–то давно наработанный в армейском карауле, — и сделал несколько гулко–трескучих выстрелов в сторону заречного лагеря. Почти сразу же стало понятно, что все это совершенно бесполезно. Таким способом не организовать там настоящей паники. Но не стрелять же по казармам или цистернам — слишком опасно!

Дир Сергеевич завыл от бессилия, крутнулся на месте, потрясая автоматом.

— Делайте же что–нибудь! Он не блефует, он сейчас начнет стрелять!

Патолин и Кастуев смотрели на него недоверчиво, все же трудно было поверить…

— Может быть, он шутит? — трезво поинтересовался Рустем.

Дир Сергеевич тоскливо заскулил.

— Ну этот не знает, но вы то знаете, что Аскольд не умеет шутить! Кто его знает, может, его там пытали, на Украине… мать, отец… он отомстит! Да делайте же что–нибудь!!!

— Что?! — крикнул майор, согласный делать.

И сразу стало ясно, что делать–то, собственно, нечего. Впалая грудь «наследника» вздымалась. Он переводил безумный взгляд со своих людей на опасное железное насекомое в небе, стукнул в отчаянии себя автоматом по ноге. Опять заскулил, дернулся к «перископу», обратно.

— Коля, Коля, Николаша, брат, братишка!

Дир Сергеевич на мгновение замер, глаза его вдруг остекленели, наполнились решимостью. Он снова перехватил «калашникова», задрал ствол в небо, выбежал на край «штабной» поляны и стал лупить короткими очередями в сторону надвигавшегося вертолета.

— Брат, братишка, Колька, я тоже тебя люблю! Я очень тебя люблю. — Из глаз его по красному лицу текли с разной скоростью две огромные слезы. — Я люблю тебя, брат, братишка, я люблю тебя!

Отчаянные действия Дира сразу дали результат, вертолет начал сильно забирать вправо.

— Испугался, забоялся, братишка! — срывающимся голосом заорал Дир, прыгая как придурочный на месте.

— Он хочет зайти из–за реки, — сказал Рустем и, подойдя к Диру, попытался отнять у него автомат, считая, что спектакль окончен. Но наткнулся на такой яростный отпор, что вынужден был с удивленной, извиняющейся улыбкой отступить.

— Надо всех разогнать оттуда! — крикнул майор.

Он припал к «перископу», в лагере царило стоячее недоумение. Звуки автоматных очередей доходили и собственным грохотом, и горным эхом к лагерю, так что беззаботным КВНщикам было ничего не понятно. В такой ситуации подлетающий боевой вертолет мог оказаться достаточным поводом для паники. Может быть, КВНщики и запаниковали, но никуда бежать не собирались.

Все «штабные» стали дурным хором орать им, мол, убирайтесь, уходите, разбегайтесь, но звуки человеческого голоса не умели так распространяться, как звуки выстрелов.

— Поехали туда! — первым сообразил майор. Это было, несомненно, лучшее решение: вертолету, чтобы полностью себя обезопасить, надо было совершить довольно приличный круг.

— Заводи! — крикнул Рустем, подбегая к машине.

За ним бросились несколько человек. На ходу они переваливались в кузов через низкий задний борт. Подпрыгивая задними колесами на диких камнях, как взбесившийся осел, джип понесся вниз, к реке.

Вертолет не собирался отказываться от своих намерений, он совершал вираж, показывая круглый, бледный блин на своем загривке, он заходил для атаки и смотрелся устрашающе и неумолимо. Особенно стало тревожно после того, как он отстрелил две отвлекающие тепловые ракеты. Это выглядело как последний вызов.

— Ты помнишь, где тут брод? — кричал майор Рустему, колотясь головой об обшивку.

Дир Сергеевич, Патолин, Бобер и боец Рустема подпрыгивали на четвереньках на грязном и жестком металле кузова.

— Для меня везде брод! — заявил свирепо Рустем, ворочая баранкой.

— Он приближается! — ткнул майор пальцем в ветровое стекло. В этот момент джип уже съехал в реку, естественно, сбрасывая скорость. Этим воспользовались Дир Сергеевич и боец Рустема, они поднялись на полусогнутых, неустойчивых ногах и стали стрелять в подлетающее с юга страшилище.

Японская машина памирского хозяина дралась как лев с потоком и мокрыми камнями в бурливой воде, ворочалась, взвывала, совершала рывки и броски, получала огромные водяные оплеухи, но упорно продвигалась вперед. Еще пара содроганий — и вот уже противоположный берег.

Вертолет не выдержал лобовой битвы земля–воздух, снова свернул, собираясь с соображениями относительно новой атаки.

— Стреляйте! — кричал Рустем в окно. — Стреляйте в воздух, пусть убегают.

Джип промчался вдоль колючей ограды, вывернул к воротам автобазы, затормозил. Все повыскакивали вон. Навстречу им неуверенно выбежали два растерянных солдата, держа наперевес незаряженные американские винтовки.

— Уходите! Уходите! — кричали внезапные визитеры, размахивая руками. — Все уходите! Убирайтесь! Сейчас вас будут убивать!

Боец Рустема высмотрел в воздухе стрекочущую угрозу, присел на одно колено и стал нашупывать его парными выстрелами. Именно эта стрельба убедила участников военизированного карнавала, что дело серьезное.

— Куда бежать? — крикнул какой–то толстяк, теряя очки и ошарашенно оглядываясь.

— Да куда хотите! — командовал майор. — Вправо, влево, в разные стороны!

Поднялась суматошная, многоногая беготня, но людей на площади «блокпоста» не становилось меньше.

— Нам тоже лучше свалить, Сань! — высказался Бобер, неуютно оглядываясь.

— Да. Врассыпную! — скомандовал майор.

— Они садятся, — сказал Рустем, сохранявший наибольшее хладнокровие.

Вертолет, заходя опять–таки с юга, резко сбросил высоту, утрачивая угол атаки, и теперь приземлялся на другой окраине лагеря, уже была видна пыль, поднимаемая его винтами. А с крыши той самой вышки сорвало несколько ветхих досок, и они, кувыркаясь, улетели в неизвестном направлении.

Майор остановился, состояние паники вдруг резко спало.

— Сели, — сказал Рустем уже совсем спокойным голосом, поглядывая вправо и влево, вслед разбегающимся «натовцам».

Они выворачивали головы и колотили прикладами по камням. Бросать оружие не решались, каждому было сказано, что за дорогой инвентарь будет спрошено.

Майор и Рустем вошли в лагерь, оглядывая следы беспорядка. В «столовой» пылился на выдаче обед и сидел, забившись в угол между холодильниками, повар. Это был не единственный оставшийся.

— Смотри, — сказал Рустем, указывая рожком от автомата в сторону одной из «казарм».

В дверном проеме стоял Василь, а за его спиной явно еще кто–то прятался.

Из–за полуразрушенной вертолетным вихрем вышки показались две фигуры, одетые очень уж странно. Они придерживали свои фуражки, потому что вихрь у них за спиной еще не полностью угомонился.

Узнать этих господ было нетрудно. Особенно шедшего впереди и ослепительно улыбающегося.

— Здравствуйте, Аскольд Сергеевич, — сдержанно поприветствовал шефа майор.

Мозгалев–старший коснулся указательным пальцем козырька американской генеральской фуражки.

Он вообще был одет во все генеральское. Причем в парадную форму, выглядевшую здесь, среди голых камней, чересчур театрально. Его спутником был киевский полковник, опять начавший отпускать усы.

— Здравствуй, майор. Не ожидал? Знаю, не ожидал. Как я вас!.. Как пацанов! Сердишься? Зря. — Хищно, но дружелюбно раздувая ноздри, возглашал на всю округу Аскольд Сергеевич Мозгалев.

Елагин угрюмо пожал плечами, мол, что тут скажешь.

— Вы зачем стрельбу–то затеяли? Вы что, правда купились? Все вы тут без меня с ума посходили.

— Так точно.

— Ничего, я быстро вправлю всем мозги.

Майор наклонил голову, как бы говоря: вправляйте. Рустем с улыбкой поглядывал на все это. «Генерал» Мозгалев подмигнул ему и снова обратился к майору:

— А где Митя? Где этот историк?

Елагин обернулся: младшего Мозгалева нигде не было. Из–за угла ближайшего барака выбежал, спотыкаясь, боец Рустема и стал шептать что–то на ухо своему командиру. Тот нахмурился.

— Где Митя? — спросил старший Мозгалев внезапно осипшим голосом.

Рустем покосился на бойца, пожал плечами:

— Говорит, унесло рекой…

8

Аскольд Сергеевич курил, стряхивая пепел в перевернутую генеральскую фуражку. Александр Иванович сидел напротив, за дощатым столом в столовой «блокпоста». Между ними стояли почти пустая бутылка водки и наполовину пустой кувшин с уже теплой апельсиновой водой, рядом лежал мокрый, мятый конверт с расплывшейся надписью.

Стояла плотная южная ночь, так что лицо старшего Мозгалева освещалось только огоньком сигареты. На берегу речки, за колючей проволокой горело несколько костров, возле которых двигались человеческие фигурки. Шла приглушенная жизнь и на территории лагеря, совершенно невидимая генералу и майору.

— А что касается моего исчезновения… В каком–то смысле — сам виноват. Потерял форму, расслабился, слишком доверился некоторым людям. То дело, которым я занимаюсь, не терпит такого отношения. Так что Клауна и компанию я даже не очень виню. Природа бизнеса не терпит пустоты. Эти ребята протянули руки к тому, что, как им показалось, плохо лежит. Я вовремя очнулся. Вернее, не вовремя. Обычными средствами уже было не обойтись. Пришлось выкидывать фортель. Пойти на большой и, главное, длительный блеф. Нервы у них в конце концов не выдержали. Они начали грызть друг друга. Мне очень помог Петя Нечипоренко — он правда полковник украинского МВД. И если бы не такой… финал, могла бы получиться интереснейшая и веселая история.

Аскольд Сергеевич поднял бутылку и выплеснул остатки водки себе в стакан. Поднял его, посмотрел сквозь него на громадные здешние звезды, потом разделил дозу со стаканом майора. Выпил, не чокаясь, и не предлагая тоста. И тут его прорвало:

— Знаешь, я рад, что Митя не прочитал этого письма, с него довольно и всего остального. Трудно представить, но, если бы он его прочитал, мне было бы намного хуже, чем сейчас. Это ведь я направил Рыбака в Дубно. Я знал, что он должен оттуда привезти. Правда, не предполагал, что это будет именно собственноручное послание. Думал, сообщение на словах. Вообще, сейчас плохо представляю, как собирался воспользоваться этой историей. Кого хотел обжечь? Мать, что ли? Всю жизнь на нее обижался за отца. Я ведь все отлично помню. Знаешь, я Митьку стал ненавидеть за то, что он живет без этого груза. Что он ничего не знает. Как будто у них с матерью отдельная от меня семья. Я мечтал отомстить за мать, но и за отца тоже. Так все сплелось. Я ведь и не женился из страха перед тем, чем может оказаться семья. Со временем как–то подзабылось, затушевалось в душе, потом опять разгорелось. Причем из–за него, из–за Митьки. Вся его жизнь была как плевок в мою сторону. Я все тащил на своем горбу — не только заработки, но всю семейную телегу, со всем родимым навозом. А он порхал, философ! Невозможно представить себе более беззаботной жизни. Да еще и презирал меня, и не скрывал, что презирает. Ну как я мог с ним сквитаться? Его жена брала у меня деньги, а он упорно не замечал ничего. Не притворялся, что не замечает, это бы меня устроило, а действительно не замечал. Этого я вынести не мог. Пришлось, черт побери, соблазнить Светлану. Но даже это никакого не дало облегчения, потому что мне на нее было плевать. Кстати, ей я не рассказал, что со мной ничего не случилось. Тут же бы раззвонила. А мама знала. Однажды я даже звонил ей, когда ты там сидел, Александр Иванович. Да–да. Какова выдержка у старого кадра, у Клавдии Владимировны!

Майор поднял стакан и выпил, можно было понять, что за бабушкину выдержку.

— А когда родился Мишка… Это стало совсем невыносимо. Первые пару лет Митя не обращал на него никакого внимания, и я практически не ревновал. Но потом произошло самое страшное — мой сын жутко привязался к моему брату. Сыновья редко так любят своих отцов. Все мои подарки, все мои ухищрения — все коту под хвост. Я ни в малейшей степени не мог его заинтересовать, как бы Светка ни подпихивала нас друг к другу. А Митька витал, болтал, не замечая, что творится у него под носом, и был счастлив и обожаем моим ребенком. Светка все время порывалась уйти ко мне, только я не давал ей этого сделать. Мишу пришлось отправить учиться в Англию, на нейтральную территорию, пусть поотвыкнет.

— Он звонил ему. Вашему брату.

Аскольд Сергеевич протянул руку в темноту и достал еще бутылку.

— Понимаю, это жуть, конечно, но с этим ничего уже нельзя было сделать. Все равно бы узнал. Света не сдержалась бы.

Аскольд Сергеевич медленно, задумчиво откупоривал бутылку, свинтил пробку, но не заметил и отрешенно все проворачивал и проворачивал пробку на горлышке.

Майор слушал этот цыплячий звук и радовался, что вокруг так темно и генералу не видно его лица. Всего пару часов назад, в самый разгар поисков тела Дира Сергеевича, унесенного потоком куда–то вниз по течению, до него дозвонилась Джоан и сообщила, что с Сережей все в порядке, что он у нее и очень этому рад и что она не собирается в ближайшее время никуда уезжать из России. А Тамара лежит в хорошей клинике и сладко спит под капельницей. Майор слушал пьяную исповедь старшего Мозгалева, и радость перемешивалась в его душе со стыдом: ну невозможно же, чтобы одному человеку было так хорошо, когда другому настолько плохо!

— Давай выпьем, Александр Иванович. Остается надеяться, что смерть его была безболезненной.

— Тонуть, говорят, не больно, — поддержал майор, пытаясь хотя бы чуть–чуть облегчить душевную ношу собеседника.

Выпили, закусили теплой фантой.

— Он ведь стрелял в меня, Александр Иванович, стрелял. Нет, ты не подумай, что я как–то хочу что–то смягчить, оправдаться. Просто горюю, до какой степени он меня не знал, своего родного брата. Он ведь всерьез думал, что шарахну ракетами по этим дуракам. На борту даже пистолета не было. Он так распушил перья, так разыгрался, что я решил его как следует щелкнуть по носу.

— А вы что, все знали?

Аскольд Сергеевич засмеялся, потом сразу же закашлялся:

— Ну конечно. Как думаешь, такой болтун и фанфарон, как Митя, мог скрыть столь замысловатую многофигурную композицию? Кроме того, у меня везде были свои люди. Его собственная секретарша Ника все мне исправно и толково докладывала. Когда подошел нужный момент, я связался с бритыми ребятами из мусульманской лиги, заплатил, они наняли вертолет. Изобразили все так, будто по своей инициативе сработали: придумали шутку с вертолетом — хотели, мол, отомстить тебе, Александр Иванович, за ту историю на Цветном бульваре. И Митя загорелся. Для него в жизни главное — всем доказать, что он умнее всех. И не подумал: ищешь врага — загляни в себя. Джовдет и Абдулла закинули сюда и кузенов этих шальных, Рустем помог спрятать их до времени. В общем, все это было довольно просто. На удивление просто. Только кончилось плохо. Я–то хотел как? В тот самый момент, когда все планы Дира обрушатся, когда он узнает основные тайны своей семейки, когда весь мир его пойдет кувырком, — тут и являюсь я, генерал из вертолета, как последний аккорд. Беру его за ушко да на солнышко. И спрашиваю: «Ну что, братишка?» Искусственный семейный кризис, а дальше — как получится, зато без вранья. Возможно, мы бы разбежались до конца дней, но это все равно лучше того, что у нас было. Справедливо! Но уж смерти его я не хотел, поверь.

— Верю, — сказал майор.

Вместо эпилога

Нестор Кляев и Тахир добрались до большой научной земли, и их доклад произвел фурор в самых серьезных академических кругах. Оказалось — они нашли на стенах пещеры не окаменевший мышиный помет, а самые настоящие следы древнейшего, кажется, рунического письма. Нестор Икарович весьма и весьма подчистил ауру своей научной репутации назло узколобым и близоруким коллегам, неоднократно высмеивавшим его из–за предыдущих афер. Тахир засел за написание диссертации, оказалось, что к моменту знакомства с Кляевым у него уже был диплом солидного истфака. Мужественный брат Рустем совершенно напрасно считал его недоумком.

Женщины, связанные по жизни с Диром Сергеевичем, по–разному пережили его кончину.

Клавдия Владимировна вскоре захворала и умерла. Впрочем, тут мог сказаться просто–напросто весьма преклонный ее возраст.

Марина Валерьевна три дня не выходила на работу, пила и рыдала дома. Мало кому было известно, что шеф–самодур был предметом ее сильной, длительной страсти. И производственные их сражения, на самом деле были видом изощренной любовной игры. Став главным редактором «Формозы», она тут же изгнала вульгарную Наташу номер два. Но той каким–то образом удалось овладеть роковой квартирой в Братеево.

Для Светланы Владимировны ударом явилась не гибель Дира Сергеевича, а открытие, что Аскольд Сергеевич ни в коем случае не собирается узаконивать свои отношения с ней, и единственное, о чем мечтает и за что готов и дальше платить деньги, так это за право регулярно видеться с сыном Михаилом. Денег, судя по всему, придется платить много, потому что сын отнюдь об этих встречах не грезит, и к природному отцу искренне равнодушен. Так что, когда Светлана Владимировна говорит, что встречу устроить трудно, она не врет.

Как к этой истории отнеслась Алевтина Ниловна Кусачкина, сказать трудно.

Тетя Луша и тетя Таня, те, что с Приколотного, поминая Дира Сергеевича, в один голос жалели, что такой человек пошел в горы, а там «втоп и вмэр». И все родственники разделяли их мнение. Еще бы, и за лук деньги отдал с запасом, и на билеты дал. Кроме того, тетки сумели толкнуть свой лук оптовику на Дорогомиловском рынке по доброй цене. Так что вообще получилась у них не просто поездка в Москву, а чудо какое–то!

Content

Михаил Попов
Москаль

Украина

1

2

3

4

5

Москва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Украина

1

Москва

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Украина

1

Москва

1

2

3

4

5

Украина

1

Москва

1

Гондвана

1

Москва

1

2

Гондвана

1

Москва

1

2

Украина

1

Москва

1

2

3

Синай

1

Россия

1

2

3

Гондвана

1

Москва

1

2

3

Гондвана

1

2

3

4

5

6

7

Россия

1

Гондвана

1

2

3

4

5

6

7

8

Вместо эпилога