Николя Барро

УЛЫБКА ЖЕНЩИНЫ

Счастье — это алый плащ с дырявой подкладкой.

Джулиан Барнс

1

В ноябре прошлого года книга спасла мне жизнь. Понимаю, что это звучит неправдоподобно. Многим такое заявление покажется преувеличенным или чересчур сентиментальным, но тем не менее это так.

Не думайте, однако, что увесистый том Бодлера в кожаном переплете преградил путь пуле, как это бывает в кино. Я не веду столь бурную жизнь, а мое глупое сердце к тому времени уже и так ранили. В один прекрасный день, на первый взгляд ничем не отличающийся от других.

Я прекрасно помню, как это случилось. Последние гости ресторана: довольно шумная группа американцев, вежливая японская пара и компания о чем-то горячо спорящих французов — как обычно, засиделись. Американцы все еще охали и ахали, облизывая губы после пирожных «Шоколадный замок».

Подав десерт, Сюзетта, как всегда, спросила меня, нужна ли она мне еще, после чего, довольная, удалилась. А Жак, по своему обыкновению, пребывал в плохом настроении. Закатывая глаза, он с грохотом забрасывал пустые тарелки в посудомоечную машину. На этот раз его возмутили манеры туристов.

— Ох уж эти американцы! Что они понимают во французской кухне? Ровным счетом ничего! Съели все, даже украшения. Почему я должен готовить для варваров? Такая работа только настроение портит. Как мне хочется все это бросить!

Он снял передник и пробурчал свое «доброй ночи», прежде чем запрыгнуть на велосипед и исчезнуть в холодной ночи. Жак — замечательный повар, и мне он очень нравится, несмотря на то что вечно потчует нас своим брюзжанием, словно супом буйабес. Он работал во «Времени вишен», когда этот маленький ресторан со скатертями в красно-белую клетку, расположенный в стороне от оживленного бульвара Сен-Жермен на улице Принцессы, еще принадлежал моему отцу. Папа любил песню о времени вишен,[1] которое так прекрасно и мимолетно, этот жизнеутверждающий и в то же время печальный старинный шлягер о влюбленных, нашедших и потерявших друг друга. И хотя французские левые сделали его своим неофициальным гимном, символом прогресса и наступления новой эпохи, полагаю, ресторан обязан своим названием не столько Парижской коммуне, сколько личным воспоминаниям моего отца.

Я выросла в том самом доме. После школы я обычно делала уроки на кухне, среди грохота кастрюль и сковородок и множества соблазнительных запахов, так как была уверена в том, что Жак приберег для меня какое-нибудь лакомство.

Жак, точнее, Жак Огюст Бертон — выходец из Нормандии, где местность просматривается до самого горизонта, воздух имеет вкус соли и не за что зацепиться глазу в бескрайнем море, над которым ветер никогда не прекращает своей игры с облаками. Не раз Жак повторял мне, как он любит глядеть вдаль, в бесконечное пространство. Иногда Париж казался ему тесным и шумным, и его снова тянуло на побережье.

— Ну скажи мне, как вдохнувший хоть раз воздуха Кот-Флери[2] может чувствовать себя нормально среди парижских выхлопных газов! — восклицал он.

Помню, как он крутил в руках нож для разделки мяса, презрительно глядя на меня большими карими глазами, а потом нетерпеливым движением смахивал со лба прядь темных волос, в которых с годами — я замечала это не без некоторого волнения — мелькало все больше серебряных нитей.

Прошло немало лет с тех пор, как этот коренастый человек с большими руками впервые показал четырнадцатилетней девочке с длинными русыми косами, как готовить настоящее крем-брюле. И это было первое блюдо, которым я когда-то удивила своих подруг.

Жак, конечно, не профессиональный повар. В молодости он работал на знаменитой ферме Сен-Симон в Онфлёре — маленьком городке на побережье Атлантики с его удивительными маяками,[3] прибежище художников и других деятелей искусства. «Стильное место, дорогая Орели…» — вспоминал он.

Сколько бы Жак ни ворчал, я только улыбалась про себя, потому что знала: мне никогда это не выйдет боком. Так оно было и в ноябре прошлого года, когда небо над Парижем имело цвет молока, а люди на улицах кутались в толстые шерстяные шарфы. В самом холодном из ноябрей, которые я провела в этом городе. Или мне так казалось?

За несколько недель до того умер мой отец. Внезапно, без предупреждения, просто потому, что в один прекрасный день его сердце решило, что с него хватит.

Жак обнаружил его, когда открывал ресторан после обеда. Отец лежал на полу в окружении продуктов, купленных им с утра на рынке: бараньей ноги, свежих овощей, зелени и морских гребешков.

Он оставил мне ресторан, несколько умных изречений о жизни, а также рецепты своего знаменитого «меню любви», якобы не без помощи которого он когда-то завоевал сердце моей матери. Ее не стало, когда я была совсем маленькой, поэтому мне никогда не удастся выяснить, дурачил ли он меня. Отцу было всего шестьдесят восемь лет. Но люди, которых вы любите, всегда умирают рано, независимо от того, сколько им лет.

«Количество лет не имеет значения. Все дело в их содержании», — сказал однажды отец, положив букетик роз на могилу матери.

Той осенью, решительно, хотя и не без некоторой робости, ступив на его тропу, я сразу ощутила свое полное одиночество.

Слава богу, у меня был Клод. Он работал сценографом в театре, и на огромном письменном столе у окна в его студии, располагавшейся в квартале Бастилии, вечно громоздились груды чертежей и масса крошечных картонных фигурок. Иногда он получал особенно большой заказ. И тогда появлялся у меня, чтобы объявить: «Следующую неделю я недоступен». Это означало, что он ни в коем случае не снимет трубку и не откроет дверь, как бы бешено я ни звонила.

Спустя некоторое время Клод снова возвращался как ни в чем не бывало. Он возникал, красивый и далекий, как радуга на небе, покровительственно целовал меня в губы, называл своей малышкой, и солнечные зайчики играли в прятки в его золотистых кудрях. Потом он хватал меня за руку и тащил за собой, чтобы с горящими глазами продемонстрировать свои шедевры.

Комментарии были излишни.

В первые месяцы нашего знакомства я допустила ошибку, когда однажды, склонив голову набок, принялась рассуждать вслух о том, что можно улучшить в его работе. Клод уставился на меня как безумный, его водянисто-голубые глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит. Решительным движением руки он смел со стола все: краски, карандаши, бумагу, стекло, кисточки. Клочки картона закружились в воздухе, как конфетти. Филигранно проработанная декорация к пьесе Шекспира «Сон в летнюю ночь» разлетелась на тысячи кусочков.

С тех пор я оставляю свои замечания при себе.

Клод очень импульсивен, переменчив, нежен. Он особенный. В нем всего чересчур. Хорошо темперированная посредственность — это явно не про него.

К тому времени мы были вместе уже около двух лет, и мне никогда не приходило в голову разорвать отношения с этим сложным и в высшей степени своеобразным человеком. Ведь если приглядеться, у каждого из нас можно найти свои странности и капризы. Есть вещи, которые мы делаем, а есть и другие, которые не будем делать ни в коем случае или лишь при определенных обстоятельствах. И люди смеются над нашими привычками или удивляются им.

Я, к примеру, собираю мысли. Фиксирую их, чтобы они не улетучились от меня в своей мимолетности. В моей спальне на стене прикреплено множество бумажек, заполненных ими. Это мои замечания о подслушанных разговорах в кафе и о важности ритуалов, о поцелуях в ночном парке и о человеческом сердце, о гостиничных номерах, садовых скамейках, фотографиях, секретах и тех, кто их выдает, о фонарях на деревьях и времени, которое иногда останавливается.

На фоне светлых обоев мои замечания похожи на тропических бабочек. Это запечатленные мгновения, не служащие никакой другой цели, кроме как всегда оставаться со мной. Когда я открываю дверь на балкон, и по комнате пробегает легкий ветерок, они трепещут крылышками, словно хотят улететь.

Клод в недоумении поднял брови, когда впервые увидел мою коллекцию:

— Что это? — Он с интересом оглядел стену и прочитал несколько изречений. — Ты собираешься писать книгу?

Я покраснела и отрицательно покачала головой:

— Нет, ради бога! Я делаю это, чтобы… — На некоторое время я задумалась, но так и не смогла найти убедительного объяснения. — Понимаешь, я просто делаю это. Без всякой причины. Ну, как другие, например, фотографируют…

— Малышка, может, ты немного того? — спросил Клод, засовывая руку мне под юбку. — Ну, ничего страшного, я сам чуток повернутый… — Он провел губами по моей шее, и мне стало совсем горячо. — На тебе…

Через несколько минут мы уже лежали в постели. Мои волосы разметались в живописном беспорядке. Солнечные лучи проникали сквозь неплотно задернутые гардины и рисовали на деревянном полу маленькие дрожащие круги. Когда все закончилось, я могла бы прикрепить на стену еще одну записку, о любви в послеобеденное время. Но не стала этого делать.

Клод хотел есть, и я поджарила для нас омлет. Он сказал, что девушка, которая умеет так готовить, может позволить себе любую прихоть.

Кое-что я себе действительно позволяю. Например, каждый раз, когда чувствую себя несчастной или на душе тревожно, я покупаю цветы. Разумеется, я люблю их и когда мне хорошо, но в плохие дни они для меня — знак начала новой жизни, того, что отныне все будет в порядке, что бы ни случилось.

Я ставлю в вазу несколько голубых колокольчиков и замечаю, что мне полегчало. Или сажаю цветы на своем каменном балконе, который выходит во двор. Это занятие приносит мне чувство удовлетворения, как будто я делаю что-то действительно имеющее смысл. Я увлеченно разворачиваю газетные обертки, достаю растения из пластиковых контейнеров и помещаю их в горшки. А когда потом набираю в руку влажной земли, жизнь кажется совсем простой. Моим несчастьям противостоят целые каскады роз, гортензий и глициний.

Я не сторонница разнообразия. Каждый день я хожу на работу одной и той же дорогой и всегда выбираю одну и ту же скамейку в парке Тюильри, которую втайне считаю своей. Поднимаясь вечером в свою квартиру, я всегда чувствую, будто за мной следит кто-то, готовый схватить меня, лишь только я оглянусь. Поэтому я никогда не оборачиваюсь на темной лестнице.

Кстати, об этой своей особенности я тогда не рассказывала никому, даже Клоду. Думаю, и он кое-что скрывал от меня.

Изо дня в день мы с ним шли каждый своей дорогой. Я не всегда имела четкое представление о том, чем он занимается вечерами, когда я работаю в ресторане. А может, просто не хотела этого знать. Но по ночам, когда на парк опускалось одиночество, закрывались последние бары и лишь немногие прохожие бродили по улицам, дрожа от холода, мне было уютно в его объятиях.

В тот вечер, погасив свет и прихватив с собой коробку макарон с малиновым наполнителем, я отправилась домой, не подозревая, что найду свою квартиру такой же пустой, как и только что оставленный ресторан. И это был, как я уже говорила, день, который ничем не отличался от остальных.

За исключением того, что Клод попрощался со мной в трех предложениях.

На следующее утро я сразу почувствовала: что-то не так. К сожалению, я не из тех, кто просыпается в одно мгновение, и это странное ощущение возникло еще до того, как в моем сознании начали появляться какие-то определенные мысли. Я лежала на мягкой, пропахшей лавандой подушке, а снаружи доносился приглушенный шум. Где-то плакал ребенок, слышался успокаивающий голос его матери, звук тяжело удаляющихся шагов, потом с визгом захлопнулись дворовые ворота. Я моргнула и повернулась на другой бок. Вытянула руку, еще в полусонном состоянии, пытаясь нащупать рядом того, кого там не было.

— Клод? — пробормотала я.

И тут же вспомнила, что Клод меня бросил.

То, во что еще вчера ночью верилось с трудом, а после нескольких бокалов красного вина и вовсе казалось игрой воображения, стало неоспоримым фактом с наступлением ноябрьского утра. Напрасно я вслушивалась, лежа в постели без движения: квартира была пуста. Из кухни не доносилось ни звука. Никто не сновал там больше с массивной темно-синей чашкой, никто не проклинал вполголоса убежавшее молоко. Не было ни бодрящего запаха кофе, ни тихого жужжания электробритвы, ни единого слова.

Я повернула голову и посмотрела на балконную дверь. Легкие белые занавески не были задернуты, и сквозь стекло пробивалось холодное утро. Я плотнее укуталась в одеяло и вспомнила, как вчера вошла в пустую квартиру со своими макаронами. Только на кухне горела черная металлическая лампа. Некоторое время я, ничего не понимая, смотрела на странный натюрморт на столе: листок бумаги, на нем банка с абрикосовым джемом, который Клод обычно намазывал на свой утренний круассан, вазочка с фруктами, наполовину сгоревшая свеча и две салфетки, небрежно скомканные и заткнутые за серебряное кольцо салфетницы.

Клод раньше не писал мне записок. Когда планы его менялись, он звонил мне или присылал сообщение.

— Клод? — позвала я, все еще надеясь на ответ.

И тут у меня внутри все сжалось от страха. Руки опустились, а макароны стали выскальзывать из коробки на пол, как в замедленной съемке. На мгновение у меня закружилась голова. Я присела на один из четырех стоявших на кухне деревянных стульев, осторожно, как будто еще что-то могло измениться, взяла записку и поднесла ее к глазам.

Снова и снова перечитывала я несколько слов, начертанных на листке крупными буквами. В конце концов мне послышался хриплый голос Клода, шепчущий мне в ухо, словно во сне:

Орели,

я встретил женщину своей жизни. Мне жаль, что это произошло именно сейчас, но когда-нибудь такое должно было случиться.

Береги себя.

Клод

Первое время я сидела неподвижно. Только сердце колотилось как бешеное, и пол под ногами словно куда-то исчезал. Сегодня утром Клод простился, поцеловав меня в коридоре. Необыкновенно нежно, как мне показалось. А это был поцелуй Иуды. Какая низость! Ложь!

В приступе бессильной ярости я скомкала записку и швырнула ее в угол. Однако через некоторое время бросилась за ней, громко всхлипывая, и опять расправила. Выпила стакан красного вина, потом еще один. Снова и снова доставала я из сумочки телефон, чтобы позвонить Клоду. Я извергала страшные проклятия и отчаянные просьбы. Я слонялась по квартире из угла в угол, время от времени прикладываясь к стакану, чтобы придать себе мужества, и кричала в трубку: «Немедленно позвони мне!» Я сделала это по меньшей мере двадцать пять раз, пока мое сознание не без помощи алкоголя прояснилось и я наконец поняла, что все это бессмысленно. Клод уже отдалился от меня на расстояние в несколько световых лет, и мои слова до него не доходили.

Голова раскалывалась. Я встала и снова принялась бродить из угла в угол, как сомнамбула, в ночной рубашке, — собственно, это была верхняя часть пижамы Клода в бело-синюю полоску, которую я, по-видимому, надела на себя ночью.

Дверь в ванную была открыта. Я заглянула туда, чтобы окончательно удостовериться в случившемся. Электробритва пропала. Так же как и зубная щетка, и туалетная вода «Арамис». В гостиной я не обнаружила бордового кашемирового пледа, который когда-то подарила Клоду на день рождения, не хватало и его темного пуловера, обычно небрежно брошенного на стул. В гардеробе слева от входной двери не оказалось его плаща. В коридоре я рванула дверь платяного шкафа. Пустые вешалки несколько раз ударились друг о друга с приглушенным стуком. Я глубоко вздохнула. Он ничего не забыл. Вспомнил даже о носках в нижнем ящике. Судя по всему, он тщательно спланировал свой уход, и я спрашивала себя, как могло получиться, что я ничего не замечала. Совсем ничего. Я не видела ни того, что он влюблен, ни того, что собирается меня бросить, ни того, что, целуя меня, думает о другой женщине.

В коридоре над комодом висело зеркало в золоченой раме. Сейчас оно отражало мое заплаканное лицо в окружении подрагивающих русых прядей, бледное, как луна. Я смотрела на свои длинные, разделенные посредине пробором волосы, взъерошенные, словно после дикой ночи любви, но в этой ночи не было ни крепких объятий, ни нежных обещаний. «У тебя волосы сказочной принцессы, — говорил мне Клод. — Ты моя Титания».[4]

Я горько усмехнулась, вплотную подошла к зеркалу и смерила себя полным отчаяния взглядом. Под глазами лежали глубокие тени, и я подумала, что в эту минуту больше похожа на безумную из Шайо.[5] Справа от меня в зеркале отражалась наша с Клодом фотография, которая мне очень нравилась. Она была сделана на мосту Искусств в один из сонных летних вечеров. Тогда нас щелкнул дородный африканец, торговавший там всякой всячиной. Мне запомнились его неправдоподобно огромные руки, в которых моя камера казалась игрушечной. Не с первого раза удалось ему нажать на кнопку.

На снимке мы оба смеялись на фоне темно-синего неба, мягко обрамляющего силуэты парижских зданий. Неужели фотографии лгут? В горе поневоле начинаешь философствовать. Я сняла наше памятное изображение со стены и обеими руками прижала его к темному дереву комода.

«Да будет так! — смеясь, сказал тогда чернокожий африканец. У него был низкий голос и раскатистое „р“. — Да будет так!»

Я заметила, что мои глаза снова наполнились слезами. Они стекали по щекам и падали, словно тяжелые дождевые капли, на нас с Клодом, и на наши улыбки, и на Париж со всеми его любовными глупостями, пока наконец все это не размылось до неузнаваемости. Я выдвинула ящик комода и зарыла снимок между шарфами и перчатками.

— Так, — сказала я себе. И потом еще раз: — Так.

Задвинув ящик, я принялась размышлять о том, как, в сущности, просто вычеркнуть человека из жизни. Клоду хватило нескольких часов. И получалось, что эта полосатая сорочка от пижамы — единственное, что у меня осталось от него. Вероятно, он просто забыл ее под моей подушкой.

От счастья до несчастья один шаг. Можно сказать иначе: счастье порой выбирает замысловатые, окольные пути. Если бы Клод не оставил меня в тот пасмурный ноябрьский понедельник, я, вероятно, встретилась бы с Бернадетт, а не слонялась по Парижу, как самый одинокий человек в мире. Я не стояла бы в надвигающихся сумерках на мосту Луи Филиппа и не глядела бы на воду, преисполненная жалости к самой себе. И не убежала бы от того обеспокоенного молодого полицейского в маленький книжный магазин на острове Сен-Луи. И не нашла бы ту книгу, которая превратила мою жизнь в захватывающее приключение. Но обо всем по порядку.

Было очень любезно со стороны Клода оставить меня именно в воскресенье, потому что понедельник в ресторане выходной. В этот день я всегда делала себе что-нибудь приятное. Например, шла на выставку или часами бродила по «Бон марше» — моему любимому магазину. Или встречалась со своей лучшей подругой.

С Бернадетт мы познакомились восемь лет назад в поезде, когда ее маленькая дочь Мари, размахивая чашкой, налетела на меня и облила мое кремовое трикотажное платье какао. Пятна так и не сошли, но за время короткого путешествия из Авиньона в Париж и нашей в общем безуспешной попытки уничтожить пятна с помощью бумажных платочков в туалете мы очень сблизились.

Бернадетт была совсем не такая, как я. Очень стильная и всегда в хорошем настроении, она казалась не подверженной никаким влияниям извне. Проявляя завидное самообладание, она воспринимала вещи такими, каковы они есть, и пыталась извлечь из них максимальную пользу. Она сразу же наводила порядок в том, что виделось мне невероятно запутанным, и все расставляла по своим местам.

— Милая моя Орели, — говорила она, весело глядя на меня своими темно-синими глазами. — Чем ты себе голову забиваешь? Все ведь так просто…

Бернадетт жила на острове Сен-Луи и работала учительницей в начальной школе. Однако она с успехом могла бы быть психологом.

Глядя в ее чистое, красивое лицо, я часто думала о том, что Бернадетт — одна из немногих женщин, которым действительно идет скромный узел на затылке. А когда она распускала свои светлые, до плеч, волосы, на нее оглядывались мужчины.

Бернадетт громко и заразительно смеялась и всегда говорила то, что думает.

Именно поэтому я и не хотела встречаться с ней в то утро. Клод не нравился ей с самого начала.

— Урод, — объявила она мне после того, как я познакомила их за бокалом вина. — Знаю я этих типов. Эгоцентрик и никогда не смотрит в глаза.

— Мне смотрит, — с улыбкой возразила я.

— Этот не принесет тебе счастья, — настаивала она.

Тогда замечание Бернадетт показалось мне чересчур скоропалительным, однако сейчас, наливая кипящую воду в чашку с растворимым кофе, я не могла не признать, что она была права.

Я послала ей эсэмэску, отменив нашу встречу в невнятных выражениях. Допила кофе, надела пальто, шарф и перчатки и вышла в холодное парижское утро.

Иногда мы выходим в город, чтобы куда-нибудь прийти. А иногда — просто чтобы бродить, пока не рассеется туман, не улягутся сомнения или мысль не додумается до конца.

В то утро я не преследовала никакой цели. Голова казалась до странности пустой, а сердце таким тяжелым, что время от времени я неосознанно прижимала ладонь к грубой ткани пальто. На улицах было еще малолюдно, и я слышала одинокий стук своих каблуков по мостовой, пока не оказалась возле каменной арки, соединяющей улицу Ансьен-Комеди с бульваром Сен-Жермен. Как я радовалась четыре года назад, когда удалось найти квартиру в этом районе! Мне нравился маленький, оживленный квартал, протянувшийся от широкого бульвара, с его косыми улочками и переулками, овощными, устричными и цветочными ларьками, кафе и лавочками, до берега Сены. Я жила на четвертом этаже старого дома с видавшей виды каменной лестницей. Из моего окна был виден знаменитый «Прокоп», ресторан, которому не одна сотня лет и в котором, по-видимому, расположена старейшая в Париже кофейня. Туда захаживали знаменитые писатели и философы: Вольтер, Руссо, Бальзак, Гюго, Франс. Великие люди, чье незримое присутствие чувствуют и нынешние посетители, уютно расположившиеся в красных кожаных креслах под огромными люстрами.

— Тебе повезло, — заметила Бернадетт, когда я показала ей свое новое жилище.

В тот вечер мы устроили себе настоящий праздник в «Прокопе» и ели действительно замечательную курицу в винном соусе.

— Только подумать, кто здесь сидел… И ты живешь всего в двух шагах. Здорово!

Бернадетт восхищенно озиралась по сторонам, а я, поддев на вилку пропитанный вином кусочек мяса, смотрела на него и думала: «Какая я все-таки мещанка!»

Здесь появилось первое в Париже мороженое, и этот факт, честно говоря, больше поражал мое воображение, чем какие-то бородатые мужчины, излагавшие на бумаге свои умные мысли. Но моя подруга, вероятно, меня не понимала.

В квартире Бернадетт было полно книг. Они стояли на занимавших всю стену полках высотой не менее метра. Они лежали на обеденном и письменном столах, на журнальном столике, на прикроватной тумбочке. Даже в ванной я, к своему удивлению, обнаружила несколько книг на маленьком столике возле унитаза.

— Не могу представить себе жизнь без книг, — призналась мне как-то Бернадетт.

И я кивнула, слегка пристыженная.

В принципе я тоже интересовалась литературой. Но не только. И если у меня был выбор, я всегда предпочитала прогуляться на свежем воздухе или испечь абрикосовый пирог. Распространяющиеся по квартире ароматы муки, масла, ванили и сливок будили мое воображение и навевали мечты. А может, все дело в декоративной металлической тарелке, украшенной изображениями двух роз и поварешки, которая до сих пор висит на кухне в моем ресторане? Помню, еще в начальной школе, складывая из отдельных букв осмысленные слова и выражения, я стояла перед этой тарелкой и разбирала выгравированную на ней надпись: «Строго говоря, только один вид литературы умножил на земле человеческое счастье. Это поваренные книги».

Мысль принадлежала некоему Йозефу Конраду, и долгое время я нисколько не сомневалась в том, что за этим именем скрывается великий немецкий повар. Каково же было мое удивление, когда много лет спустя мне в руки попал его роман «Сердце тьмы». Я купила его, отдавая дань детским воспоминаниям, однако так и не прочла. Название, во всяком случае, вполне соответствовало моему мрачному настроению в тот день. «Может, пришло наконец время открыть эту книгу?» — с горечью спросила себя я.

Но когда мне плохо, я не читаю. Я занимаюсь цветами.

По крайней мере, так я думала в тот момент, не подозревая, что той же ночью буду как сумасшедшая листать страницы романа, который, если можно так выразиться, свалился на меня как снег на голову. По сей день не верю, что это была случайность.

Я кивнула Филиппу, официанту из «Прокопа», который приветливо помахал мне рукой через стекло, равнодушно прошла мимо мерцающих витрин небольшой ювелирной лавки «Арем» и свернула на бульвар Сен-Жермен.

Начался дождь, и от проезжавших мимо машин во все стороны летели брызги. Закутавшись поплотнее в шарф, я упорно продолжала идти вперед.

Почему самые кошмарные и печальные события всегда происходят именно в ноябре? В моем понимании это самый неподходящий для тоски месяц, время, когда выбор цветов, которые можно сажать, так ограничен.

Я пнула ногой пустую банку из-под колы, которая загремела по мостовой и наконец улеглась в сточной канаве.

«Плывет кругленький камешек, мгновение тому назад плыл…» Все как в той невероятно трогательной песне «La Chanson de Toute Seule» Анн Сильвестр про речную гальку, которая только что перекатывалась под волнами и вот уже покоится на дне Сены.

Все меня покинули. Папа умер, Клод исчез. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

И тут зазвонил мобильник.

— Да?

У меня перехватило дыхание при мысли о том, что это может быть Клод, и я ощутила в теле прилив адреналина.

— Что случилось, мое сокровище? — Бернадетт сразу перешла к делу.

Рядом с визгом затормозило такси. Водитель как сумасшедший засигналил велосипедисту, нарушившему правила дорожного движения. Это прозвучало как трубный глас.

— В чем дело, моя хорошая? — кричала Бернадетт в трубку, пока я приходила в чувство. — Все в порядке? Где ты?

— Где-то на бульваре Сен-Жермен, — услышала я свой тоскливый голос.

На некоторое время я остановилась под навесом возле магазина, в витрине которого красовались разноцветные зонтики с ручками в виде утиных головок. С моих волос стекала вода, я чувствовала, как меня накрывает волна жалости к самой себе.

— На бульваре Сен-Жермен? — переспросила Бернадетт. — Бога ради, что ты там делаешь? Ты мне писала, у тебя неприятности?

— Клод ушел, — ответила я сквозь слезы.

— Как ушел? — В голосе Бернадетт послышалось нетерпение, как всегда, когда речь заходила о Клоде. — Этот идиот опять скрылся и не объявляется?

Я имела глупость рассказать Бернадетт о привычке Клода время от времени исчезать, и она не нашла в этом ничего веселого.

— Ушел навсегда, — всхлипывая, объяснила я. — Он бросил меня. Я так несчастна!

— Ах, моя хорошая, — ответила Бернадетт, и голос у нее был теплым, как объятия. — Ах, моя хорошая, моя бедная Орели… Но что произошло?

— У него… у него другая… — прорыдала я. — Вчера, когда вернулась домой, я не нашла в квартире его вещей. И там лежала записка… записка…

— Так он даже не объяснился с тобой с глазу на глаз? Вот козел! — оборвала меня Бернадетт и с шумом втянула в себя воздух. — Я всегда говорила, что твой Клод — козел. Всегда. Записка! Это последнее дело, дальше некуда…

— Прошу тебя, Бернадетт!

— Что?! Ты еще защищаешь этого идиота? — (Я молча тряхнула головой.) — Слушай меня, дорогая, — продолжала Бернадетт.

Я зажмурила глаза. Это «слушай меня» обычно играло у Бернадетт роль прелюдии к одной из ее фундаментальных сентенций, которые часто оказывались правдой, но у меня не всегда хватало сил их выслушать.

— Забудь этого придурка как можно скорее! Конечно, тебе сейчас плохо…

— Очень плохо, — продолжая всхлипывать, поправила я.

— Ну хорошо, очень плохо. Но он был невозможный тип, и в глубине души ты это знала. А сейчас попробуй успокоиться. Все будет хорошо. Я уверена, что скоро тебе встретится очень приятный, душевный мужчина, у которого хватит ума по достоинству оценить такую женщину, как ты.

— Ах, Бернадетт… — вздохнула я.

Хорошо ей было говорить, будучи замужем за действительно добрым человеком, мирившимся с этой ее маниакальной прямотой.

— Слушай меня, — повторила Бернадетт. — Сейчас ты возьмешь такси и поедешь домой. А я, как освобожусь, тут же отправлюсь к тебе. Все не так страшно, я тебя умоляю. Нет никакой трагедии.

Я сглотнула. Разумеется, очень мило со стороны Бернадетт, что она хочет приехать и успокоить меня. Но у меня возникло неприятное чувство, что ее понимание утешения слишком отличается от моего. Нужно ли мне сегодня весь вечер слушать лекцию о том, что Клод — самый отъявленный негодяй всех времен и народов? Так или иначе, но я жила с ним вплоть до вчерашнего дня, и сейчас Бернадетт могла бы проявить ко мне чуть больше сострадания.

Однако моя милая подруга, как всегда, выстрелила поверх мишени.

— Вот что я скажу тебе, Орели, — продолжала она голосом учительницы, не терпящей возражений. — Я рада, и даже очень, что Клод бросил тебя. Настоящая удача, если хочешь знать мое мнение. Ты бы ни за что не решилась первая. Я знаю, тебе неприятно, но все-таки скажу: то, что этот идиот наконец ушел из твоей жизни, — повод для праздника.

— Что ж, радуйся, — резко оборвала я ее и почувствовала, как взбесило меня внезапное осознание того, что моя подруга не так уж неправа. — Знаешь, что я скажу тебе, Бернадетт? Празднуй. А мне дай несколько дней погоревать, если тебе такое под силу. Оставь меня в покое.

Я сделала глубокий вдох и выключила телефон.

Что ж, прекрасно, теперь я еще и с Бернадетт поссорилась. С навеса вода потоками лилась на тротуар, я, дрожа, вжалась в угол здания и подумала о том, что сейчас действительно было бы разумно поехать домой. Хотя меня и пугало возвращение в пустую квартиру, где не было даже котенка, который мурлыкал и терся бы об меня, пока я пальцами ласкаю его шерстку.

— Смотри, Клод, разве не прелесть?! — воскликнула я, когда однажды соседка мадам Клеман принесла нам корзину, в которой возились котята тигрового окраса.

Но у Клода была аллергия на кошек, и вообще, он не любил зверей.

— Я не люблю животных. Только рыб, — сказал он как-то еще в первые недели нашего знакомства.

Уже тогда я должна была все понять. Я, Орели Бреден, вряд ли когда-нибудь смогу обрести счастье с человеком, который любит только рыб.

Я решительно толкнула дверь магазина и купила себе голубой зонт в белый горошек с ручкой в форме утиной головы цвета карамели.

Это была самая продолжительная прогулка в моей жизни. Через некоторое время рестораны и модные магазины по обе стороны бульвара сменились мебельными салонами и разного рода лавочками. Потом исчезли и они, а я все продолжала идти сквозь дождь, мимо огромных каменных фасадов песочного цвета, которые притягивали взгляд и, несмотря на сумбур в душе и мыслях, наполняли меня стоическим спокойствием.

В самом конце бульвара, упирающегося в набережную Орсэ, я свернула направо и перешла по мосту к площади Согласия. В центре ее, как темный указательный палец, высился величественный египетский обелиск. Он довольно странно смотрелся в окружении крохотных суетливых автомобилей.

Когда человек несчастен, он либо вообще ничего вокруг не замечает и жизнь для него опрокидывается в пустоту, либо, наоборот, видит необыкновенно ясно и все вокруг него вдруг обретает смысл. Даже самые привычные предметы, например светофор, получают особое значение, и мигающий свет — красный или зеленый — может стать знаком, показывающим путь.

Через несколько минут я уже гуляла по Тюильри. Маленькая печальная фигурка под зонтиком в горошек медленно и слегка покачиваясь вышла из пустого парка в направлении Лувра и замаячила на правом берегу Сены, когда на город уже опускались сумерки. Потом среди фонарей, зажигающихся один за другим, миновала остров Сите, Нотр-Дам и оказалась на небольшом мосту Луи Филиппа, ведущем на остров Сен-Луи, где и остановилась.

Темно-синее небо над Парижем напоминало кусок бархата. Было почти шесть, дождь постепенно прекращался. Чувствуя себя немного уставшей, я оперлась о каменные перила старого моста и задумчиво уставилась на Сену. Свет фонарей дрожал на темной воде, волшебный и мимолетный, как все красивое.

Мне понадобилось блуждать восемь часов, сделать тысячи шагов, передумать тысячи мыслей, прежде чем я дошла до этого спокойного места. И так много времени мне потребовалось, чтобы понять: тоска, камнем лежавшая у меня на сердце, объяснялась не только тем, что Клод меня бросил. Мне было тридцать два года, не первый раз в моей жизни рвалась любовная связь. Уходила я, оставляли меня, мне были знакомы мужчины куда привлекательнее Клода.

Я подумала, что причиной моего состояния стало, скорее всего, чувство, что все вокруг распалось и изменилось, что люди, державшие меня за руку, вдруг исчезли навсегда, из-под ног ушла почва и у меня не осталось ничего общего с этой огромной вселенной, кроме небесно-голубого зонтика в белый горошек.

Однако эта мысль не принесла мне облегчения. Одинокая, я стояла на мосту, а мимо проезжали автомобили. Ветер трепал мне волосы, и они падали на лицо. Я еще крепче сжала ручку зонтика, как будто он мог улететь.

— Помогите, — прошептала я и, шатаясь, приблизилась к каменным перилам.

— Мадемуазель? О боже, нет! Подождите, остановитесь!

Услышав шаги за спиной, я испугалась. Зонтик выскользнул у меня из рук, сделал пол-оборота вокруг своей оси, отскочил от перил, закружился в воздухе и с тихим плеском опустился на воду.

Я растерянно оглянулась и встретила обеспокоенный взгляд молодого полицейского.

— Все в порядке? — заметно волнуясь, спросил он.

Очевидно, он принял меня за самоубийцу.

— Да, лучше не бывает, — кивнула я и вымученно улыбнулась.

— Я не верю вам, мадемуазель, — возразил он, подозрительно подняв брови. — Я давно наблюдаю за вами. Вы не похожи на женщину, у которой все в порядке.

Я смутилась и молча уставилась на зонтик в белый горошек, уютно покачивающийся на волнах. Полицейский посмотрел туда же.

— Знакомая история, — продолжал он. — Знаю я эти мосты. Совсем недавно мы выловили из ледяной воды девушку. Вовремя успели. Если кто-то долго здесь торчит, можно не сомневаться: или влюблен, или собирается сигануть. Никогда не понимал, чем так притягивает этот мост самоубийц и влюбленных… — Он закончил свои размышления и подозрительно посмотрел на меня: — Вы, похоже, немного не в себе, мадемуазель. Но ведь вы не станете делать глупости? Такая красивая женщина… На мосту…

— Не стану, — заверила я его и объяснила: — Иногда нормальным людям тоже нравится стоять на мосту и просто любоваться рекой.

— Но у вас такие печальные глаза… — не сдавался он. — Вы как будто вот-вот собираетесь прыгнуть.

— Что за вздор! — возмутилась я и поспешно добавила: — Просто у меня слегка закружилась голова. — Я инстинктивно приложила ладонь к животу.

— О! Простите! Извините меня, мадемуазель… мадам… — неловко развел он руками, — я и представить себе не мог… Вы беременны… В таком случае, вам тем более следует беречься, если позволите дать совет. Может, проводить вас домой?

Я покачала головой и чуть не рассмеялась. Нет, я не была беременна.

Он склонил голову набок и галантно улыбнулся:

— Вы уверены, мадам? Защита французской полиции была бы вам сейчас кстати. Не хватало только выкидыша! — Он озабоченно посмотрел на мой плоский живот. — Когда он родится?

— Послушайте, месье, — твердо сказала я. — Я не беременна и в обозримом будущем не планирую ничего подобного. У меня слегка закружилась голова. Вот и все.

«И неудивительно, — подумала я, — я же с утра ничего, кроме кофе, в рот не брала».

— О, мадам… я хотел сказать, мадемуазель… — Сильно смутившись, полицейский отступил от меня на шаг. — Тысяча извинений. Я не хотел быть бестактным.

— Это хорошо, — вздохнула я, ожидая, когда же он наконец исчезнет.

Однако мужчина в темно-синей форме и не думал уходить. Он принадлежал к тому типу парижских полицейских, который был мне знаком по участку на острове Сите: высокие, стройные, привлекательные мужчины, всегда готовые к флирту. Этот, похоже, решил взять на себя роль моего ангела-хранителя.

— Ну, в таком случае…

Я прислонилась спиной к перилам и улыбнулась, намекая, что пора прощаться.

Проходивший мимо пожилой мужчина в плаще посмотрел на нас с любопытством.

Полицейский приложил два пальца к фуражке:

— Ну, если я больше ничем не могу вам помочь…

— Нет, правда, нет.

— Тогда берегите себя.

— Постараюсь.

Я сжала губы и несколько раз кивнула. Это был единственный мужчина, обративший на меня внимание за последние двадцать четыре часа.

Я махнула ему рукой, отвернулась и облокотилась на перила. Мое внимание привлек Нотр-Дам, поднимающийся из темноты острова Сите подобно средневековому космическому кораблю.

Позади меня послышалось покашливание, и мышцы спины напряглись, прежде чем я снова повернулась.

— Да?

— И что теперь? — в свою очередь спросил он, улыбаясь, как Джордж Клуни на рекламе кофе «Неспрессо». — Мадемуазель или мадам…

О боже! Мне хотелось погоревать в одиночестве, а со мной флиртовал полицейский!

— Мадемуазель. Что еще? — ответила я, решив спасаться бегством.

Колокола собора уже звонили. Я быстро зашагала по мосту и вышла на остров Сен-Луи.

Именно этот кусочек земли, на который можно попасть только по этому мосту и который расположен совсем рядом с гораздо большим островом Сите, многие считают сердцем Парижа. И это старое сердце бьется очень медленно. Я редко бывала здесь и каждый раз поражалась царящей в этих кварталах тишине.

Свернув на главную на этом острове улицу Сен-Луи, вдоль которой мирно выстроились в ряд маленькие магазинчики и кафе, я краем глаза заметила, что высокая, стройная фигура в форме следует за мной на почтительном расстоянии. Ангел-хранитель не сдавался. Что, собственно, он себе вообразил? Что я решила повторить попытку на другом мосту?

Я ускорила шаг, почти побежала и рванула дверь ближайшего магазина, в котором еще горел свет. Это оказалась небольшая книжная лавка. Когда я, споткнувшись, переступила ее порог, мне и в голову не могло прийти, что этот шаг изменит мою жизнь.

Сначала мне показалось, что в магазине никого нет. В действительности помещение было настолько завалено книгами и заставлено разной мебелью, что я не сразу заметила хозяина, склонившегося в другом конце салона над старомодным кассовым столиком, на котором также высились шаткие пирамиды книг.

Он углубился в чтение тома с яркими иллюстрациями, страницы которого перелистывал с величайшей осторожностью. Сам вид этого мужчины с волнистыми серебристыми волосами и в очках с оправой в форме полумесяца навевал такой покой, что я не решалась его тревожить.

Я стояла, словно окруженная коконом тепла и желтого света ламп, сердце мое понемногу успокаивалось. Наконец я рискнула оглянуться. Возле стеклянной витрины, на которой красовались выцветшие золоченые буквы: «Книжный магазин „Козерог“ Паскаля Фермье», я увидела своего ангела-хранителя, основательно изучавшего выставленный товар, и невольно вздохнула. Продавец прервал чтение, с удивлением посмотрел на меня и поднял очки на лоб:

— О… добрый вечер, мадемуазель. Не слышал, как вы вошли.

Его голос звучал приветливо, а своим добрым лицом, умными глазами и мягкой улыбкой он походил на Марка Шагала, чья фотография висела на стене. За исключением того, что у этого человека не было в руке маленькой кисточки.

— Здравствуйте, месье, — ответила я, ощутив неловкость. — Извините, не хотела вас пугать.

— Ах, нет! — перебил он меня и поднял руки. — Просто мне казалось, что я уже закрыл магазин. — Он посмотрел на дверь, в замочной скважине которой торчала внушительная связка ключей, и покачал головой: — Я становлюсь забывчивым.

— Значит, магазин закрыт? — спросила я, делая шаг вперед и в глубине души надеясь, что навязчивый ангел-хранитель наконец ушел.

— Не беспокойтесь, мадемуазель. Выбирайте, сколько вам потребуется. Вы ищете что-то конкретное?

«Ищу человека, который меня любит, — мысленно ответила я ему. — Убежала от полицейского, который решил, что я собираюсь прыгнуть с моста в Сену, и теперь делаю вид, что мне нужна книга. Мне тридцать два года, и я уронила свой зонт в реку. Я хочу, чтобы со мной случилось наконец хоть что-нибудь хорошее».

И тут у меня в животе громко заурчало.

— Нет-нет, ничего конкретного, — быстро ответила я. — Что-нибудь… симпатичное.

Я покраснела. Ну вот, теперь он примет меня за дурочку с весьма ограниченным словарным запасом. Оставалось надеяться, что мои слова, по крайней мере, заглушили звуки в желудке.

— Хотите?

Месье Шагал сунул мне под нос серебряную вазочку с песочным печеньем, которым я после минутного колебания с благодарностью угостилась.

Сладкая выпечка тоже своего рода утешение. Мой желудок сразу же успокоился.

— Представьте себе, я сегодня еще ничего не ела, — объяснила я, жуя.

Я имею глупость принадлежать к числу людей, считающих своим долгом все объяснить.

— Бывает, — заметил месье Шагал, оставив без комментариев мое смущение. — Вон там, — указал он на стол, где лежали романы, — вы, возможно, найдете то, что вам нужно.

И как в воду глядел. Четверть часа спустя я покидала книжный магазин с оранжевым бумажным пакетом, на котором красовался маленький белый единорог.

— Хороший выбор, — похвалил месье Шагал, упаковывая книгу.

Она была написана каким-то молодым англичанином и называлась «Улыбка женщины».

— Вам понравится.

Я кивнула, потом, покраснев как помидор, наскребла нужную сумму денег. Мое удивление, что мне это удалось, месье Шагал, когда запирал за мной дверь магазина, принял, вероятно, за нарастающее читательское нетерпение.

Озирая пустую улицу, я облегченно вздохнула. Мой друг из полиции прекратил слежку. Как видно, согласно статистике, люди, собирающиеся прыгнуть с моста в Сену, крайне редко покупают книги.

Однако не это стало причиной моего удивления и даже волнения, заставившего меня ускорить шаг и сесть в такси с громко бьющимся сердцем. В книге в оранжевой упаковке, которую я, как бесценное сокровище, прижимала сейчас к груди, уже на первой странице мне бросилось в глаза предложение, пробудившее мое любопытство, озадачившее, ошарашившее меня: «История, которую я хочу рассказать, началась с улыбки, а закончилась в маленьком ресторане с многообещающим названием „Время вишен“, расположенном в Сен-Жермен-де-Пре, самом сердце Парижа».

Мне предстояла еще одна бессонная ночь. Но на этот раз не неверный любовник лишил меня покоя, а — кто бы мог ожидать такого от женщины, которую никак не назовешь любительницей чтения, — книга! Она захватила меня уже с первой страницы. Местами грустная, местами заставляющая смеяться вслух. Прекрасная и загадочная, потому что даже тому, кто читает много романов, нечасто попадает в руки такой, где действие происходит в его собственном ресторане, а героиня описана так, будто видишь саму себя в зеркале в тот день, когда ты счастлива и тебе все на свете удается.

Вернувшись домой, я повесила мокрую одежду на обогреватель, надела свежую, мягкую пижаму, заварила себе большой чайник чая, сделала несколько бутербродов и прослушала автоответчик.

Бернадетт трижды пыталась связаться со мной и извинялась за то, что «со слоновьей бестактностью растоптала мои чувства».

Я улыбалась, слушая ее сообщение.

«Знаешь, Орели, если ты хочешь горевать из-за этого идиота, горюй на здоровье. Но, пожалуйста, не сердись на меня. Я тебе еще позвоню, ладно? Я так много о тебе думаю».

Но я давно уже не злилась. Я поставила поднос с чайником, бутербродами и чашкой на столик из ротанга рядом с шафраново-желтым диваном, задумалась на минутку, а потом послала подруге эсэмэску: «Дорогая Бернадетт! Плохо, если ты права. Ты не заглянешь ко мне в среду? Буду ждать, а сейчас я сплю. Пока, Орели».

Насчет сна была ложь. Остальное — чистая правда. Я взяла бумажный пакет из книжного магазина «Козерог» и аккуратно поставила его рядом с подносом. Уже тогда у меня было странное чувство, что его содержимое имеет ко мне особое отношение.

Обуздав свое любопытство, я принялась пить чай маленькими глотками, потом съела бутерброды и принесла из спальни шерстяное одеяло. Мне как будто хотелось всячески оттянуть решающий момент.

Наконец я развернула обертку и приступила к чтению.

Сказать, что следующие несколько часов пролетели в мгновение ока, — значит открыть только половину правды. В действительности я так увлеклась, что не могла вспомнить, сколько часов прошло: один, два или шесть. В ту ночь я потеряла чувство времени. Я вошла в роман, как герои фильма про Орфея — старой черно-белой ленты Жана Кокто, которую в детстве смотрела с папой. Только я прошла не через зеркало, предварительно потрогав его ладонью, а сквозь обложку.

Время сначала растянулось, потом снова сжалось и, наконец, исчезло.

Я была там с этим молодым англичанином, который оказался в Париже благодаря своему коллеге-франкофилу, получившему травму (сложный перелом) на горнолыжном курорте Вербье. Тот работал директором по маркетингу на автомобильном предприятии в Остине, и теперь англичанину предстояло заменить ставшего на несколько месяцев нетрудоспособным незадачливого спортсмена.

Проблема, однако, состояла в том, что его знание французского языка, равно как и самих французов, оставляло желать много лучшего. Англичанин наивно полагал, что любой парижанин — во всяком случае, сотрудник филиала его фирмы, производящей «мини-куперы», — в совершенстве владеет языком Империи и будет счастлив иметь с ним дело.

Его поразил не только авантюрный стиль поведения на дорогах парижских автолюбителей, выстраивающихся в шесть рядов на двухполосных трассах и сокращавших золотое правило вождения «внутреннее зеркало — наружное зеркало — и вперед» до «и вперед». Он был потрясен тем, что французы не считают нужным основательно удалять следы царапин и вмятин на своих машинах, а рекламный слоган «Мини-купер» «It's Like Falling in Love»[6] явно не для них, поскольку французы предпочитают любовь с женщинами.

Он пригласил на ужин симпатичную француженку и был слегка шокирован, когда она с криком «Как я голодна!» заказала несколько, причем довольно дорогих, блюд, однако, ткнув три раза вилкой в салат «Шевр», проглотив четыре кусочка говядины по-бургундски и пару ложек мороженого крем-брюле, грациозно побросала приборы в остатки кулинарной роскоши.

Французы понятия не имели о том, что такое очередь, и никогда не говорили о погоде. Почему? У них были более интересные темы для разговоров и никаких табу. Они хотели знать, почему, дожив до тридцати с лишним лет, он так и не обзавелся детьми: «Как? Нет ни одного? Zero?» А что он думает о политике американцев в Афганистане, о проблеме детского труда в Индии, о том, не слишком ли гексагональны работы Владимира Врошта из пенополистирола и конопли, выставленные в галерее «Ля Борг» (он не знал ни художника с такой фамилией, ни галереи с таким названием, ни значения слова «гексагональный»)? Наконец, их интересовало, доволен ли он своей сексуальной жизнью и нравится ли ему, когда женщины красят волосы на лобке.

Другими словами, наш герой был близок к обмороку.

Как истинный английский джентльмен, он был, в общем-то, немногословным. А тут вдруг оказался втянутым во множество самых разнообразных дискуссий. В офисе, в кафе, в лифте (пяти этажей вполне достаточно, чтобы обсудить проблему поджога автомобилей в пригородах Парижа!), в мужском туалете (глобализация — это хорошо или плохо?). И конечно, в такси, потому что парижский таксист, в отличие от лондонского коллеги, на все имеет собственное мнение и считает своим долгом донести его до пассажира, который, в свою очередь, не имеет права отмалчиваться.

Он должен говорить!

Хорошо, что у нашего героя хватило самообладания отнестись ко всему этому с английским чувством юмора. Впоследствии, по уши влюбившись в очаровательную, хотя и капризную девушку по имени Софи, британский подданный сталкивается со множеством недоразумений, происходящих из-за особенностей французского характера.

Все заканчивается сердечным соглашением, пусть и не в офисе «Мини-купер», а в ресторане со скатертями в красно-белую клетку под названием «Время вишен», что на улице Принцессы.

В моем ресторане, в этом нет никаких сомнений!

Я захлопнула книгу в шесть часов утра, снова поверив в любовь. Я прочитала триста двадцать страниц и совсем не устала. Этот роман стал для меня путешествием в параллельный мир, который тем не менее казался мне до странности знакомым.

Ведь если этот англичанин сумел так описать заведение, которое, в отличие, например, от «Куполь» или «Брассери Липп», можно найти далеко не в каждом путеводителе, то, вне всякого сомнения, он там побывал.

И если героиня романа так похожа на хозяйку ресторана — вплоть до темно-зеленого шелкового платья, что висит у нее в шкафу, и жемчужного ожерелья с большим овальным камнем, которое она получила в подарок на свое восемнадцатилетие, — то это можно объяснить либо чудовищно невероятным совпадением, либо тем, что он видел эту женщину!

Но вот то, что она в самый несчастливый день своей жизни выбрала в магазине именно эту книгу из сотен других, никак нельзя считать совпадением.

Это моя судьба говорила со мной. Но что она хотела мне сказать?

В задумчивости я посмотрела на обложку с фотографией симпатичного улыбающегося мужчины, который сидел в каком-то английском парке, небрежно откинувшись на спинку скамейки. Но сколько я ни рылась в своей памяти, выдвигая один за другим ее ящики, этого лица я там не находила. Имя автора — Роберт Миллер — также ни о чем мне не говорило.

Я не знала никакого Роберта Миллера, да и вообще не водила знакомств с англичанами, за исключением туристов, время от времени заглядывавших в мой ресторан, и одного парня из Уэльса, прибывшего в Париж по студенческому обмену, когда я была еще школьницей. Он походил на друга дельфина Флиппера:[7] с такими же огненно-рыжими волосами и усеянным веснушками лицом.

Я внимательно вчитывалась в биографию автора: «Роберт Миллер, до того как написал свой первый роман „Улыбка женщины“, работал инженером в крупной британской автомобильной фирме. Он любит старые машины, Париж и французскую кухню и живет вместе со своим йоркширским терьером Роки в коттедже неподалеку от Лондона».

— Кто ты, Роберт Миллер? — вполголоса спросила я и снова посмотрела на фотографию. — Кто ты и откуда меня знаешь?

И тут в моей голове появилась одна идея, которая нравилась мне все больше и больше. Я захотела познакомиться с этим автором, который в самые тяжелые часы моей жизни не только вселил в меня мужество, но и, похоже, оказался каким-то загадочным образом со мной связан. Я решила написать ему. Для начала поблагодарить, а потом пригласить его провести волшебный вечер в моем ресторане, чтобы выяснить все насчет этого романа.

Я села и, приставив указательный палец к груди писателя, который в этот момент, должно быть, выгуливал свою собачку где-нибудь в Котсуолдсе, произнесла вслух:

— Что ж, посмотрим, мистер Миллер.

Мистер Миллер улыбался как ни в чем не бывало. Странно, однако я ни секунды не сомневалась в том, что мне удастся разыскать своего, пока единственного, биографа. Могла ли я тогда знать, что именно этот писатель боится публичности как чумы?

2

— Писатель как чумы боится публичности? Что вы имеете в виду? — Месье Монсиньяк вскочил на ноги. Его огромный живот дрожал от волнения, а громоподобный голос заставил членов редакционного совета еще больше вжаться в кресла. — На сегодняшний день мы продали почти пятьдесят тысяч экземпляров его дурацкой книги! Этот Миллер вот-вот прыгнет в начало рейтинга. «Фигаро» собирается делать о нем большой материал. — Монсиньяк на мгновение успокоился, уставился куда-то в пустоту и пальцем начертал в воздухе огромные буквы газетного заголовка. — «Англичанин в Париже»: невиданный успех издательства «Опаль». — После чего так громко хлопнул рукой по столу, что мадам Пети, ведущая протокол заседания, уронила карандаш. — И вы всерьез меня уверяете, что он не в состоянии на денек оторвать от стула свою английскую задницу и переместить ее в Париж! Андре, скажите же мне, что это не так!

Лицо Жана Поля Монсиньяка, директора и владельца издательства «Опаль», раскраснелось, светлые глаза метали молнии. Казалось, еще немного — и его хватит удар.

А виноват буду я.

— Месье Монсиньяк, прошу вас, успокойтесь. — Я нервничал, ломая руки. — Доверьтесь мне, и я сделаю все, что в моих силах. Месье Миллер — англичанин. My home is my castle[8] — вы же понимаете. Он живет очень уединенно, в основном занимается своей машиной. Он не привык иметь дело с прессой и очень неуютно чувствует себя в центре внимания. Все это, на мой взгляд, только добавляет ему привлекательности.

Я чувствовал, что говорю скорее о себе. Почему было не сказать просто: «Роберт Миллер уехал в кругосветное путешествие на год и не взял с собой телефона»?

— Бла-бла-бла… Прекратите болтать, Андре. Сделайте так, чтобы этот англичанин сел в поезд, пересек канал, ответил здесь на несколько вопросов и подписал несколько книг. Неужели это так сложно? В конце концов, этот человек… — Месье Монсиньяк взял роман, взглянул на фотографию на задней стороне обложки и снова бросил книгу на стол. — Бывший автомеханик, нет — даже инженер! Полагаю, раньше он контактировал с представителями рода человеческого. Или он аутист?

Габриэль Мерсье, одна из двух ведущих редакторов, захихикала в кулачок. Я был готов придушить глупую гусыню.

— Разумеется, он не аутист, — поспешил поправить я. — Просто немного… сторонится людей.

— Как и любой разумный человек. «С тех пор как я узнал людей, полюбил животных». Кто это сказал? Знает кто-нибудь?

Месье Монсиньяк обвел глазами притихший зал.

Разумеется, он не мог упустить случай продемонстрировать нам свою образованность. Месье Монсиньяк учился в «Эколь нормаль» — элитной парижской школе, и не проходило ни дня, чтобы он не процитировал какого-нибудь великого философа или писателя.

Но самое странное, что память месье Монсиньяка была очень избирательной. Она хранила имена великих литераторов, мыслителей и лауреатов Гонкуровской премии, а также их высказывания, которыми Монсиньяк действовал нам на нервы, однако в отношении развлекательной литературы работала со скрипом. Он либо сразу же забывал фамилии популярных писателей и называл их «этот мужчина», «тот англичанин» или «этот автор „Кода да Винчи“», либо чудовищно искажал их: «Ларе Стигссон» вместо «Стиг Ларссон», «Николя Барк» вместо «Николас Спарк» или «Стефан Ларк» вместо «Стефан Кларк».

— Не сказать, чтобы я был без ума от американских авторов, но почему у нас в программе нет Стефана Ларка? — спросил он как-то на редколлегии года два назад. — Американец в Париже — это по-прежнему актуально.

Как ответственный за англоязычную литературу, я объяснил, что у Стефана Ларка, которого на самом деле зовут Стефаном Кларком, речь идет об англичанине, посетившем Париж, и вообще, веселые книги о Франции этого автора имеют успех.

— Веселые книги о Париже… Англичанина… Ну-ну… — покачал большой головой месье Монсиньяк. — Прекратите меня учить, Андре, и лучше достаньте нам этого Кларка. В конце концов, за что я вам плачу? Вы у нас что-то вроде свиньи, которая ищет трюфели.

А через несколько месяцев я выложил на стол рукопись некоего Роберта Миллера. Стефану Кларку было далеко до него в плане остроумия и изобретательности. Расчеты оправдались, книга расходилась сверх всяких ожиданий, и вот теперь я за это расплачиваюсь. Как там говорится? Инициатива наказуема. Мы с Робертом Миллером сели в лужу.

То, что месье Монсиньяк запомнил фамилию нового популярного автора («Так как там зовут этого англичанина — Меллер?» — «Нет, месье, Миллер»), объяснялось просто: Роберт Миллер имел знаменитого однофамильца из области интеллектуальной литературы («Миллер? А не родственник ли он Генри Миллеру?»).

Пока редколлегия размышляла, не принадлежит ли цитата философу Гоббсу, мне пришло в голову, что при всех чудовищных недостатках Монсиньяк — лучший и человечнейший издатель, которого я когда-либо знал за пятнадцать лет работы в книжной сфере. Мне не хотелось его обманывать, но выбора, похоже, не было.

— Мы можем отправить Роберту Миллеру вопросы «Фигаро» по электронной почте, а потом передать его ответы журналистам. Как сделали с тем корейским издательством. Тогда все прошло хорошо, — предпринял я последнюю жалкую попытку предотвратить катастрофу. Разумеется, она не удалась.

— Нет, нет и нет. Мне это не нравится. — Монсиньяк поднял руки, будто защищаясь.

— Исключено. Не будет спонтанности, — вставила Мишель Отей, неодобрительно глядя на меня сквозь черные очки «Шанель».

Вот уже несколько недель Мишель твердила мне, что пора наконец «заняться этим симпатичным англичанином». До сих пор я притворялся глухим. Но теперь на ее стороне была крупнейшая французская газета и — что еще хуже — шеф.

Мишель отвечала за работу с прессой. Она одевалась в черное или белое, и я ненавидел ее за категоричность.

Обычно она сидела в своем кабинете в безупречно белой блузе и черном костюме и отвечала что-нибудь вроде «Нет, это не пойдет» каждому, кто являлся к ней с идеей, которую сам считал гениальной, потому что в глубине души все еще верил в людей, которые — представьте себе! — просто любят книги.

«Запомните, Андре, ни один редактор отдела культуры не воспринимает всерьез исторические романы». Или: «Презентация с никому не известной авторшей, которая к тому же пишет короткие рассказы? Андре, я вас умоляю… Кто клюнет на эту удочку? И она даже не номинирована на премию „Мэзон“? — Тут Мишель вздыхала и закатывала глаза, нетерпеливо поворачивая в руке маленький серебряный карандаш, который всегда был при ней. — Вы и в самом деле понятия не имеете, как работает сегодня пресса. Имена, имена и еще раз имена! Найдите, по крайней мере, известного автора для предисловия».

И прежде чем посетитель успевал что-нибудь ответить, снова звонил ее телефон, и Мишель громогласно приветствовала кого-нибудь с телевидения или одного из тех типов в кожаных куртках, которые не воспринимают всерьез исторические романы, а сейчас, болтая с длинноногой красоткой с гладкими черными волосами, кажутся самим себе еще круче.

Вот что пронеслось у меня в голове, пока Мишель Отей, свалившись на меня со своим замечанием, как снег на голову, ожидала моей реакции.

— Спонтанность, — прокашлявшись, повторил я, чтобы выиграть время. — В этом-то вся проблема. — И многозначительно оглядел присутствующих.

Ни один мускул не дрогнул на лице Мишель. Она не относилась к числу женщин, которых можно смутить риторическим маневром.

— В разговоре этот Миллер совсем не блещет остроумием, как и большинство писателей, — продолжал я. — И вовсе не так находчив, как можно подумать. В конце концов, — тут я не смог удержаться и скосил глаза на Мишель, — он не из тех телемордашек, которые круглые сутки болтают чепуху, в то время как книги за них пишут литературные негры.

Ее синие глаза сузились.

— Все это меня не интересует. — Терпение Жана Поля Монсиньяка было исчерпано. Он помахал в воздухе романом Роберта Миллера, и я не исключал того, что он вот-вот запустит им в меня. — Не будьте ребенком, Андре. Доставьте мне этого англичанина! Я хочу хорошее интервью в «Фигаро» с фотографиями. Баста!

Мой желудок болезненно сжался.

— А если он откажется?

На несколько секунд Монсиньяк замолчал, а потом ответил мне с добродушием палача:

— Тогда вы позаботитесь о том, чтобы он согласился. — (Я вымученно кивнул.) — В конце концов, вы единственный из нас, кто знает этого Миллера. — (Я снова кивнул.) — Ну, если вы не совсем уверены в себе, я сам могу с ним поговорить. Или мадам Отей…

На этот раз я не стал кивать.

— Нет-нет… Не думаю, что это хорошая идея… — быстро возразил я шефу, чувствуя, как за моей спиной захлопывается ловушка. — С этим Миллером действительно тяжеловато, но его не назовешь неприятным типом… Он чем-то похож на Патрика Зюскинда, его не так легко понять… но… это мы уладим. Сегодня же позвоню его агенту.

Я пригладил рукой бороду в надежде, что никто не заметит охватившего меня ужаса.

— Отлично, — произнес Монсиньяк, откидываясь на спинку стула. — Патрик Зюскинд — это по мне, — довольно рассмеялся шеф. — Пусть Миллер не такой интеллектуал, как Зюскинд, выглядит он намного лучше, не правда ли, мадам Отей?

— Действительно, не в пример лучше! — коварно ухмыльнулась Мишель. — Наконец у нас есть автор, которого не стыдно представить прессе. Я повторяю это уже не первую неделю. И если у нашего любезного коллеги наконец получится познакомить нас с этим замечательным писателем, я буду просто счастлива. — Она открыла свой черный «Филофакс». — Что вы думаете насчет совместного обеда с прессой в ресторане гранд-отеля «Лютеция»?

Монсиньяк скривился, но промолчал. Думаю, никто, кроме меня, не знал, что он недолюбливает «Лютецию» из-за ее бесславного прошлого. «Старый нацистский сарай, — говорил мне как-то шеф на приеме в этом отеле, куда мы с ним были приглашены. — Вы знаете, что здесь находилась штаб-квартира Гитлера?»

— Потом мы покажем нашему автору парижские магазины в рождественском убранстве, — продолжала Мишель. — И это отдельный репортаж, можно будет сделать приличные снимки, — деловито взмахнула она своим серебряным карандашом и полистала ежедневник. — Ну что, запланируем на начало декабря? Это задаст дополнительный толчок продажам. Рождество…

Оставшаяся часть заседания прошла как в тумане. У меня оставалось три недели, а я еще ничего не успел придумать. Откуда-то издалека доносился голос месье Монсиньяка. Он резко критиковал, громко смеялся, заигрывал с симпатичной мадемуазель Мирабо, новым младшим редактором. Он умел воодушевить свой маленький отряд, и заседания редколлегии в издательстве «Опаль» никогда не бывали скучными.

К вечеру мне пришла в голову лишь одна стоящая мысль: я должен позвонить Адаму Голдбергу. Он один может мне помочь.

Я с усилием направлял свой взгляд в сторону коллег и молил Бога, чтобы все поскорее закончилось. Они обсуждали разные мероприятия, потом подвели итог продажам за октябрь. Предлагаемые проекты либо наталкивались на отказ шефа («Кто станет это читать?»), либо казались ему сомнительными («А что по этому поводу думают другие?»), либо принимались («Отлично! Мы сделаем из нее новую Анну Гавальда!»).

Ближе к вечеру разгорелась дискуссия о том, стоит ли давать за роман до сих пор никому не известного владельца кафе-мороженого из Венеции гарантированную сумму, на которую простой смертный мог бы купить себе небольшой дворец. Знающий свое дело американский агент рекомендовал нам этого писателя как «Донну Леон в мужском обличье». Месье Монсиньяк взвесил все «за» и «против» и, взяв между делом рукопись у мадам Мерсье, засунул ее в свой коричневый кожаный портфель.

— Хватит дискутировать, поговорим завтра утром. Дайте мне одним глазком взглянуть на нее.

И это послужило бы сигналом конца, однако тут взяла слово мадемуазель Мирабо. Немного смущаясь и вдаваясь в тоскливые подробности, она повела речь об одной присланной в издательство рукописи, безнадежность которой была очевидна уже с третьего предложения. Монсиньяк поднял руку, призывая к порядку расслабившуюся публику. Мадемуазель Мирабо так разволновалась, что не замечала всего этого.

— Вы все сделали правильно, дитя мое, — сказал Монсиньяк, когда она наконец отложила последнюю бумажку с текстом своего доклада в сторону.

Мадемуазель Мирабо, лишь несколько недель назад начавшая работать в издательстве, покраснела.

— По-видимому, картина слишком ясная, — выдохнула она с облегчением.

Монсиньяк кивнул с серьезной миной.

— Боюсь, вы правы, дитя мое, — сказал он, и в его голосе послышались нотки нетерпения. — Но не стоит так стараться. Слишком много ахинеи нам приходится читать. Вы смотрите в начало рукописи — дрянь. Потом в середину — дрянь. В конец — дрянь. И делаете выводы. Так вы сможете сэкономить силы и… — тут он возвысил голос, — не тратить понапрасну столько слов. — Монсиньяк улыбнулся.

Мадемуазель Мирабо понимающе кивнула, остальные сдержанно улыбались. Владелец издательства «Опаль» был в своем амплуа и, довольный, раскачивался в кресле.

— Сейчас я открою вам одну тайну, мадемуазель Мирабо, — сказал он, и каждый из нас приготовился услышать то, что слышал неоднократно. — Хорошая книга хороша на любой странице.

На этой высокой ноте заседание завершилось.

Я сгреб свои рукописи и побежал в конец узкого коридора, к себе в кабинет.

Там, запыхавшись, я упал на стул и дрожащей рукой набрал лондонский номер.

Однако к телефону никто не подходил.

«Адам, черт бы тебя подрал, возьми трубку», — ругался я про себя, и тут послышался голос: «Литературное агентство Адама Голдберга. С вами говорит автоответчик. К сожалению, вы звоните в нерабочее время. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».

Я сделал глубокий вдох.

— Адам! — Мой голос звучал как крик о помощи. — Это Андре. Немедленно перезвони мне. У нас проблема.

3

Когда зазвонил телефон, я была в саду и ощипывала сухие листья с куста чайной розы, вьющейся по кирпичной стене очаровательного английского коттеджа. Кругом щебетали птицы, солнце мягко согревало мне лицо, мир казался исполненным неправдоподобного покоя. «Прекрасное начало прекрасного дня», — подумала я, решив не обращать внимания на звонок. Я погрузила лицо в самую гущу розовых соцветий, и телефон смолк. Потом я услышала легкий щелчок, и рядом со мной раздался голос, хорошо мне знакомый, но словно бы не отсюда:

— Орели? Орели, ты спишь? Почему ты не подходишь к телефону? Гм… смешно. А может, ты принимаешь душ?.. Послушай, я только хочу тебе сказать… Через полчаса я буду у тебя с круассанами и шоколадными пирожными, которые ты так любишь. Орели… Алло… Алло… Возьми трубку, пожалуйста.

Вздохнув, я открыла глаза и босиком пошла в коридор.

— Привет, Бернадетт, — услышала я свой заспанный голос.

И английского розария как не бывало.

— Я тебя разбудила? Но уже половина десятого…

Бернадетт — жаворонок, и это время для нее — почти полдень.

— Гмм… Гмм… — Я зевнула и, прижав трубку к плечу, попыталась нащупать ногой под кроватью стоптанные балетки.

К недостаткам моей работы относится то, что вечерами я почти не бываю свободна. Однако есть бесспорное достоинство: утром я могу позволить себе начать день без спешки.

— Мне снился такой прекрасный сон, — сказала я, поднимая жалюзи.

Взглянув на пасмурное небо, я снова вспомнила летний английский коттедж.

— Тебе лучше? Я уже почти доехала.

— Да, намного лучше, — улыбнулась я и с удивлением обнаружила, что сказала правду.

Три дня прошло с тех пор, как Клод бросил меня. И вчера, когда я, несколько уставшая после бессонной ночи, но никак не несчастная, покупала на рынке продукты, а потом встречала посетителей и предлагала им рыбное блюдо «Морской волк», которое Жак так замечательно готовит, я совсем не вспоминала о Клоде. Моя голова была занята Робертом Миллером и его романом. Я обдумывала свою идею ему написать.

И только когда Жак, по-отечески положив мне на плечо руку, сказал: «Бедная моя малышка, что сделал с тобой этот негодяй? Ах, все мужчины — свиньи! Съешь тарелочку супа буйабес», я словно почувствовала укол в сердце, но плакать все равно больше не могла.

А когда за полночь вернулась домой, то выпила красного вина на кухне, еще раз пролистала книгу, а потом долго сидела над чистым листком бумаги с ручкой наготове.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз сочиняла письма, а теперь собиралась писать человеку, которого совсем не знала. Странная все-таки штука — жизнь.

— Знаешь, Бернадетт, — сказала я, отправляясь в кухню накрывать на стол. — Со мной происходит нечто необычное. Думаю, мне есть чем удивить тебя.

Некоторое время спустя Бернадетт сидела напротив меня и смотрела озадаченно:

— Ты читала книгу?

Она явилась ко мне с маленьким букетом цветов и огромным пакетом, полным круассанов и слоеных пирожных с шоколадом. Она хотела меня утешить, но вместо несчастной, рыдающей Орели, промочившей не одну дюжину бумажных платочков, увидела Орели с блестящими от возбуждения глазами, которая поведала ей фантастическую историю об унесенном ветром зонтике в горошек, о преследовавшем ее на мосту полицейском, о чудесном магазине, где Марк Шагал угощал ее печеньем, и о загадочной книге, захватившей ее с первой страницы. И как, одно к одному, выстраивалась цепочка событий. И как она всю ночь читала этот роман, развеявший ее тоску и пробудивший любопытство. И о том, что ей приснилось, и как она написала автору письмо. И о том, что все это в высшей степени необычно.

То ли я говорила слишком быстро, то ли была чересчур взволнована, но Бернадетт не уловила самого главного.

— Итак, ты купила себе пособие по практической психологии, и оно тебе помогло. — Так объяснила она случившееся со мной чудо. — Да, это действительно странно. Я никогда не считала тебя любительницей такого рода литературы. Однако главное — тебе полегчало.

— Нет, нет и еще раз нет, — затрясла я головой. — Ты ничего не поняла, Бернадетт. Это не популярная психология, это роман обо мне.

— Ты хочешь сказать, что героиня рассуждает так же, как ты, и это пришлось тебе по душе? — Она улыбнулась и театрально развела руками. — Что ж, добро пожаловать в мир книг, дорогая Орели. Хочу сказать, твой энтузиазм вселяет в меня надежду. Кто знает, может, и из тебя получится вполне сносная читательница.

— Послушай меня, Бернадетт, — застонала я. — Да, я не любительница книг, и дело не в том, что я совсем спятила, прочитав какой-то там роман. Эта книга мне понравилась, даже очень. Это одно. Но другое — в ней описана девушка, женщина, которая выглядит точь-в-точь как я. Пусть даже ее зовут Софи. У нее темно-русые волнистые волосы, она среднего роста, стройная и носит мое платье. А в самом конце романа она сидит в моем ресторане, который называется «Время вишен» и расположен на улице Принцессы.

Бернадетт замолчала. Прошло довольно много времени, прежде чем она заговорила снова.

— И эта женщина в романе тоже водится с чокнутым подонком по имени Клод, который все время изменяет ей с другими?

— Нет, этого она не делает, — ответила я. — Она вообще ни с кем не водится, только позже влюбляется в одного англичанина, которого удивляют привычки и обычаи французов. — Тут я запустила в Бернадетт кусочком круассана. — Кроме того, Клод не изменял мне все время.

— Кто знает, — пожала плечами Бернадетт. — Но хватит о Клоде. Я хочу увидеть эту чудесную книгу.

Моя подруга была заинтригована. Вполне возможно, ей показалась бы чудесной любая вещь, которая могла отвлечь меня от Клода и успокоить. Я встала и протянула ей роман, который лежал тут же, на буфете:

— Вот.

Бернадетт взглянула на обложку.

— «Улыбка женщины», — прочитала она. — Хорошее название.

— Смотри сюда… — показывала я ей, — и сюда… Только почитай!

Взгляд Бернадетт скользил по строчкам, а я нервничала, ожидая ее приговора.

— М-да… — наконец произнесла она, — это действительно странно. Но — боже мой! — в жизни случаются такие удивительные совпадения! Кто знает, может, автор бывал в твоем ресторане или слышал о нем. Его друг, который приезжал в Париж в командировку и обедал у тебя, мог рассказать ему. И потом, пойми меня правильно, дорогая Орели. Разумеется, ты нечто особенное. Но ведь не у тебя одной длинные русые волосы.

— А платье? — не сдавалась я.

— Да, платье… — Бернадетт снова на мгновение задумалась. — Что здесь можно сказать? Ведь речь идет о платье, которое ты когда-то где-то купила. Я имею в виду, это не уникальная модель, которую специально для тебя разработал Карл Лагерфельд. Ведь так? Иначе говоря, другая женщина может иметь точно такое же платье. Или он увидел его на манекене в витрине магазина. Здесь допустимы разные варианты. — (Я разочарованно застонала.) — Понимаю, тебе все это представляется в высшей степени удивительным, — продолжала Бернадетт. — Уверена, что на твоем месте и мне бы так показалось в первый момент.

— Не думаю, что это совпадение, — спорила я. — Просто не верится.

— Моя дорогая Орели, все на свете либо совпадение, либо судьба — кому как больше нравится. Лично я полагаю, всем этим странностям можно найти довольно простое объяснение. Но это лишь мое мнение. Так или иначе, эта книга вовремя попала тебе в руки и заставила тебя думать о другом, чему я очень рада.

Я кивнула немного разочарованно, потому что ожидала другой реакции.

— Но ты должна признать, такое случается нечасто, — настаивала я. — Или с тобой тоже было нечто подобное?

— Я все признаю, — засмеялась Бернадетт, — и… нет, ничего подобного со мной не происходило.

— Несмотря на то что ты читаешь куда больше меня, — подытожила я.

— Да, несмотря на то что читаю я куда больше, — повторила она. — И я искренне тебе завидую… — Она многозначительно посмотрела на книгу и перевернула ее. — Роберт Миллер — никогда не слышала. Во всяком случае, он чертовски симпатичный, этот твой Роберт Миллер.

— А его книга, если хочешь, спасла мне жизнь, — кивнув, быстро добавила я.

— И ты написала ему об этом? — оторвав взгляд от обложки, спросила Бернадетт.

— Нет, конечно, — ответила я. — Во всяком случае, не так прямо. Но я поблагодарила его и пригласила поужинать в моем ресторане, в котором Роберт Миллер, если верить твоим словам, уже бывал или слышал о нем. — О фотографии, которую вложила в конверт, я ничего не сказала.

— О-ля-ля! — воскликнула Бернадетт. — Но ты ведь хочешь кое о чем его расспросить?

— Да, — согласилась я. — Однако иногда читатели пишут писателям просто потому, что им нравятся их книги. Ничего необычного в этом нет.

— Ты не прочтешь мне свое письмо?

— Ни в коем случае, — замотала я головой. — Тайна переписки. Кроме того, я уже запечатала конверт.

— И отправила?

— Нет. — Только сейчас мне пришло в голову, что я не знаю адреса. — Как же это, собственно говоря, делается…

— Ты можешь написать в издательство, а уж они передадут твое письмо в нужные руки, — посоветовала Бернадетт. Она снова взяла книгу и заглянула в выходные данные. — Так… давай посмотрим… Издательство «Опаль». Париж, Университетская улица. — Бернадетт снова положила книгу на кухонный стол. — Но это не так далеко отсюда. — Она глотнула кофе. — Ты можешь сама туда дойти. — Она подмигнула мне. — Так дело пойдет быстрее.

— Какая ты глупая, Бернадетт, — ответила я. — А знаешь что? Именно так я и поступлю.

Возвращаясь с работы рано вечером, я сделала небольшой крюк и прошлась по Университетской улице, чтобы опустить продолговатый мягкий конверт в почтовый ящик издательства «Опаль».

«Издательство „Опаль“. Для писателя Роберта Миллера», — стояло на нем.

Сначала я написала: «Роберту Миллеру лично в руки». Однако «для писателя Роберта Миллера» звучало, как мне показалось, более торжественно. Признаюсь, некоторая высокопарность вполне соответствовала моему настроению, когда я услышала, как письмо с мягким стуком опустилось на дно почтового ящика по другую сторону большой парадной двери.

Отправляя письмо, человек запускает в действие своего рода механизм. Он вступает в диалог. Хочет поделиться новостями, переживаниями, другим опытом или желает что-то узнать. Письмо подразумевает адресата и отправителя и, как правило, требует ответа. Даже предсмертная записка рассчитана на живых и вызывает, в отличие от дневниковой записи, отклик.

Трудно сказать, какой реакции я ожидала от своего письма. В любом случае, мне хотелось большего, чем «галочка», поставленная из вежливости под моей читательской благодарностью. Я ждала ответа. И меня соблазняла перспектива знакомства с писателем, завершившим свой роман сценой в моем ресторане.

Однако действительность превзошла все мои ожидания.

4

Адам Голдберг как сквозь землю провалился. Он не отвечал, а я с каждым часом нервничал все больше. Со вчерашнего вечера я не прекращал попыток с ним связаться. Сам факт, что человек, которому теоретически можно дозвониться по четырем номерам, недоступен, вызывал во мне приступ ненависти к эпохе цифровых технологий.

В его лондонском агентстве со мной постоянно говорил автоответчик, и эту запись я уже знал наизусть. По служебному мобильному никто не отвечал. Хотя я мог оставить сообщение или уведомить о своем звонке с помощью эсэмэски, что, безусловно, обнадеживало.

Дома телефон несколько минут звонил в пустоту, после чего тоже включался автоответчик, вещавший по-английски голосом шестилетнего сына Адама Тома: «Привет, Голдбергов нет дома. По не расстраивайтесь, мы скоро вернемся и перезвоним вам, если сможем». Далее слышалось хихиканье, треск, после чего тот же детский голос напоминал мне, что в экстренных случаях я могу дозвониться до главы семьи Голдбергов по номеру его личного мобильного телефона. Снова треск и далее шепотом: «What's your mobile number, Daddy?»[9]

Потом ребенок громко объявлял еще один номер, до сих пор мне неизвестный. Однако и по нему приветливый механический голос уведомлял, что «абонент временно недоступен». Никакого сообщения оставить было нельзя, зато предлагалось перезвонить позже. «This number is temporarily not available, please try again later»,[10] — сухо повторял голос, а я скрежетал зубами.

Утром уже из издательства я послал электронное письмо на адрес его литературного агентства в надежде, что Адам, где бы он ни находился, проверяет свой ящик.

Дорогой Адам! Я пытаюсь связаться с тобой по всем каналам. Где ты? Случилась катастрофа! Пожалуйста, перезвони мне немедленно, лучше на мобильный. Речь идет о нашем авторе Роберте Миллере, которому надлежит объявиться в Париже. Всего доброго!

Твой Андре.

Минутой позже пришел ответ, и у меня отлегло от сердца, пока я не прочитал его:

К сожалению, меня нет в офисе. В случае крайней необходимости вы можете связаться со мной по номеру…

Далее следовал номер мобильного телефона, по которому Голдберг был «временно недоступен». Круг замыкался.

Что делать? Я пытался работать: просматривал рукописи, писал тексты для суперобложек, пил свой неслабый стопятидесятый эспрессо и все косился на телефон. Сегодня было уже много звонков, но ни одного от моего друга и партнера по бизнесу Адама Голдберга.

Сначала объявилась Элен Бонвен, очень милая писательница, всегда говорившая подолгу. Временами у нее случались творческие запои, и тогда она спешила поделиться со мной каждой своей удачей. Дай ей волю — она бы прочитала мне по телефону всю рукопись. Однако временами она впадала в творческий кризис, и тогда мне приходилось изо всех сил убеждать Элен в уникальности ее литературного таланта.

На этот раз был именно второй случай.

— Я опустошена, у меня ничего не получается, — плакала она в трубку.

— Ах, Элен, как часто я от вас это слышу? И каждый раз в результате получается великолепный роман, — успокаивал ее я.

— Только не сейчас. История не клеится, от начала и до конца, — мрачно продолжала Элен. — Знаете, Андре, вчера я весь день сидела за этой глупой машиной, а вечером удалила все, что написала. Почему? Потому что это получилось ужасно: плоско, пусто, заезженно. Никто не станет читать такое.

— Но это неправда, Элен. Вы пишете замечательно. Достаточно посмотреть восторженные читательские отзывы на сайте «Amazon». Кроме того, некоторые перебои в работе — это совершенно нормально. Может, стоит устроить себе маленькую передышку? И тогда идеи снова хлынут потоком, вот увидите.

— Нет, у меня странное чувство, что больше ничего не будет. Давайте забудем об этом романе, и я…

— Что за глупости! — перебил ее я. — Вы хотите сдаться в последний момент? Ведь книга почти закончена!

— Возможно, но она мне не нравится, — упрямилась Элен. — Эту вещь надо переписывать полностью. В принципе, я могу удалить все.

Я вздохнул. С Элен Бонвен все было как обычно. В то время как большинству авторов, с которыми я имел дело, необыкновенно тяжело давались первые страницы и они с трудом входили в работу, начиная новую книгу, эта дама устраивала панику, когда рукопись была на три четверти готова. Именно тогда ей вдруг все переставало нравиться и она кричала, что написала худшую свою вещь, полное дерьмо!

— Послушайте меня, Элен, — убеждал я ее, — ничего не удаляйте! Лучше пришлите мне то, что уже написали, и я немедленно посмотрю. А потом поговорим, хорошо? Готов спорить на что угодно, это блистательно, как всегда.

Я говорил еще минут десять, после чего, обессиленный, положил трубку. А потом направился в кабинет секретаря, где мадам Пети сплетничала с мадемуазель Мирабо.

— Адам Голдберг не звонил? — спросил я ее.

И мадам Пети, на этот раз втиснувшая свои барочные формы в яркое платье с крупными цветами, улыбаясь, отрицательно покачала мне головой из-за кофейной чашки.

— Нет, месье Шабане, — приветливо ответила она. — Я бы сразу позвала вас. Только этот переводчик, месье Фабр. Хотел о чем-то спросить вас, перезвонит позже. И… Да! Звонила ваша мама, срочно просила связаться с ней.

— Бога ради! — всплеснул я руками.

Разговоры с матерью отнимали у меня, как правило, не меньше часа и при этом никогда не оказывались «срочными».

В отличие от меня моя милая родительница располагала массой свободного времени. Она любила звонить мне в издательство, потому что знала: там обязательно снимут трубку. Когда меня не было на месте, она болтала с мадам Пети, которую находила «просто очаровательной». Однажды я дал маме свой рабочий телефон — на крайний случай. Жаль, что наши представления о том, что это такое, сильно не совпадали. Демонстрируя безошибочную интуицию, мама звонила мне всякий раз, либо когда я, пытаясь уложиться в график, попадал в ужасный цейтнот, либо когда мне надо было срочно редактировать рукопись, которую во второй половине дня желательно сдать в набор.

— Представь только, наш старик Орбан собирал вишни и свалился с лестницы. Теперь лежит в больнице — перелом бедра. Что ты на это скажешь? Я имею в виду, каково в его возрасте лазить по деревьям, а?

— Мама, я тебя умоляю, у меня сейчас совсем нет времени.

— Боже мой, Андре, что ты так нервничаешь? — недовольно спрашивала мама. — Я думала, тебе будет интересно это узнать, ты так часто бывал у него в детстве.

Кончались эти разговоры, как правило, неприятно. Иногда я пытался беседовать с мамой, не отрываясь от работы. В этом случае я невпопад поддакивал ей или вставлял к месту и не к месту другие междометия, что в конце концов начинало ее раздражать.

— Андре, ты вообще слушаешь меня? — сердилась мама.

Иногда мне самому приходилось прерывать ее на полуслове.

— Я больше не могу! — кричал я в трубку.

А потом выслушивал упреки в том, какой я стал нервный и, по-видимому, совсем не слежу за своим питанием.

Тогда я спешно обещал ей перезвонить вечером из дома и поговорить «в спокойной обстановке», чтобы мама не обиделась на ближайшие лет сто.

Так что для всех заинтересованных сторон было бы лучше избегать этих телефонных переговоров в офисе.

— Если позвонит моя мать, скажите ей, что я на конференции и свяжусь с ней вечером, — не раз говорил я мадам Пети.

Но секретарша была не на моей стороне.

— Это же ваша мама, Андре! — восклицала она, в очередной раз проигнорировав мое распоряжение, и, если хотела меня позлить, добавляла: — Мне тоже кажется, что порой вы бываете чересчур раздражительны.

— Вы слышали, что я сказал, мадам Пети? — Я старался смотреть на нее как можно строже. — У меня совершенно нет времени, и вы ни под каким предлогом не должны соединять меня ни с моей матерью, ни с кем-либо другим, за исключением Адама Голдберга или кого-нибудь из его агентства. Надеюсь, вы меня поняли.

Симпатичная мадемуазель Мирабо посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. Когда она только пришла на работу, я взял ее под свое крылышко и стал терпеливо объяснять все нюансы издательской рутины. Мадемуазель Мирабо слушала меня с восхищенной улыбкой, а потом сказала, что я напоминаю ей главного героя фильма «Русский дом» по триллеру Джона Ле Карре, — в молодости, разумеется, — с такими же карими глазами и бородой.

Тогда я чувствовал себя польщенным. Конечно, какой мужчина не хотел быть похожим на Шона Коннери в роли английского джентльмена-издателя, который хоть и не блещет начитанностью, зато достаточно умен, чтобы обмануть спецслужбы.

Я ловил растерянный взгляд мадемуазель Мирабо, с угрюмым видом поглаживая свою бородку. Вероятно, теперь она держала меня за изверга.

— Как скажете, месье Шабане, — сухо ответила мадам Пети.

Уже на выходе из ее кабинета я слышал, как она сказала мадемуазель Мирабо:

— Должно быть, он сегодня не в духе. А между тем его мама — очаровательная пожилая дама.

Я хлопнул дверью своего кабинета и плюхнулся в кресло. Потом недовольно уставился в экран компьютера, матовая темно-синяя поверхность которого отражала мое лицо. Нет, сегодня я не имел ничего общего со стариком Шоном. За исключением того, что ждал звонка одного агента, который хоть и не располагал секретными документами, зато делил со мной одну тайну.

Адам Голдберг был литературным агентом Роберта Миллера. Контора этого умного и красноречивого англичанина успешно работала в Лондоне много лет. Голдберг внушил мне симпатию уже при первой нашей встрече. Потом мы провели вместе немало времени на книжных ярмарках и не меньше веселых вечеров в лондонских клубах и во франкфуртских барах, так что успели стать добрыми друзьями. Именно он предложил мне рукопись романа Роберта Миллера, а потом продал ее за весьма скромную гарантийную сумму.

Так, по крайней мере, звучала официальная версия.

— Хорошая работа, Андре, — похвалил меня месье Монсиньяк, когда я сообщил ему, что контракт подписан.

А мне сразу стало немного не по себе.

— Не бойся! — усмехаясь, говорил мне Адам. — Вы хотели нового Стефана Кларка — и получили его. Гарантийную сумму вы легко возместите. Кроме того, сэкономите на переводчике. Лучше и быть не может.

Но аппетиты стали расти. Кто же знал, что небольшой парижский роман Роберта Миллера будет так хорошо продаваться?

И сейчас, развалившись в своем кресле, я вспоминал, как когда-то на франкфуртской ярмарке сидел с Адамом в баре «Джимми» и объяснял ему, какой именно роман нужен нашему издательству. Вдохновляемый прохладительными алкогольными напитками, я набросал примерный сюжет и попросил Адама подыскать подходящего автора.

— Прошу прощения, но на сегодняшний день ничего подобного на примете у меня нет, — ответил Адам и тут же как бы вскользь добавил: — Но мне нравится идея. Мои поздравления! Собственно говоря, почему ты сам ничего не пишешь? Я легко продал бы твою рукопись тому же «Опаль».

Именно тогда все и закрутилось.

Поначалу я только рассмеялся:

— Что ты, никогда! Я не умею этого делать. Я редактирую романы, а не пишу их.

— Чушь! — оборвал меня Адам. — Ты работал со столькими авторами и знаешь, как все бывает. У тебя есть оригинальные идеи и чувство композиции. Никто не шлет мне на имейл таких веселых писем, как ты. Стефана Кларка ты переплюнешь в два счета!

Спустя три часа и после нескольких бокалов мохито я чувствовал себя почти Хемингуэем.

— Но я не могу подписать эту рукопись своим именем, — возразил я. — Ведь я работаю в этом издательстве.

— Это вовсе не обязательно, чудак, — ответил мне Адам. — Кто теперь пишет под своим настоящим именем? Эта практика устарела. Я сам представляю авторов, которые имеют два или даже три псевдонима и публикуются под ними в разных издательствах. Джона Ле Карре на самом деле зовут Дэвид Корнуэл. И тебе мы придумаем прекрасный псевдоним. Как насчет Эндрю Баллантайна?

— Эндрю Баллантайн? — скривился я. — «Баллантайн» — название действующего издательства. А Эндрю? Меня зовут Андре, и если я куплю этот роман…

— О'кей, о'кей… подожди, а что, если… Роберт Миллер? Ну, что скажешь? Звучит совершенно естественно.

— А что, если наша затея провалится?

— Она не провалится, — успокаивал меня Адам. — Ты напишешь небольшую книгу, а я предложу ее либо твоему издательству, либо непосредственно тебе. Все контракты заключаются через меня. Вы заработаете приличные деньги, а это всегда кстати. Ты получишь свою долю, а старик Монсиньяк — роман а-ля Стефан Кларк. В конце концов все останутся довольны. А конец — делу венец.

Адам чокнулся со мной бокалом мохито.

— За Роберта Миллера и его новый роман! Или ты все еще не веришь? Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Соглашайся, будет весело! — Он смеялся как мальчишка.

Тогда я смотрел на Адама, и мне казалось, что все просто. А когда подумал о своей тоскливой жизни и неоплаченных счетах, перспектива получения хороших денег стала еще заманчивее. При всех достоинствах нашей профессии, жалованье у редактора, даже ведущего, как в моем случае, скромное. Многие мои коллеги в свободное время подрабатывают переводами или издают какие-то рождественские сборники, чтобы поправить свое финансовое положение. Книжная индустрия — не автомобильный бизнес.

Зато здесь встречаются интересные люди.

Именно об этом я думаю каждый раз, поднимаясь на эскалаторе в павильоне какой-нибудь книжной ярмарки, когда мне навстречу течет непрерывный поток спорящих, смеющихся и о чем-то размышляющих коллег. Все помещение гудит, словно улей, а стены его буквально вибрируют от миллионов гениальных мыслей и потрясающих идей. Все это составляет единую семью, интеллигентную и веселую, тщеславную и находчивую, экзальтированную, чуткую и говорливую. И для меня большая честь принадлежать к ней.

Конечно, наряду с сильными и интересными личностями, внушающими восхищение или ненависть, в издательском мире попадаются и плоские типы, наподобие менеджеров, которые утверждают, что им все равно чем торговать, книгами или колой, в конце концов, все дело в профессиональном маркетинге, ну и немного в содержании, которое они по-английски называют content. Но даже эти парни подвержены влиянию продукции, с которой имеют дело изо дня в день, и они в конце концов начинают видеть разницу между книгой и банкой колы.

Нигде больше не встретишь такого количества умных, ловких, коварных и харизматичных людей. Каждый из них все про всех знает, и после сакраментальной фразы: «Слышали последнюю сплетню?» — любая тайна книжной отрасли — секрет Полишинеля.

Слышали последнюю сплетню? Марианна Дофин связалась с директором по маркетингу издательства «Гарамон» и беременна от него. Издательство «Борани» разорилось, и его уже в этом году собирается купить парфюмерный концерн.

Слышали последнюю сплетню? Редакторы издательства «Опаль» теперь сами пишут книги, и этот Роберт Миллер на самом деле француз. Ха-ха-ха!

Все вокруг меня закружилось. Тогда в баре «Джимми» было, ко всему прочему, сильно накурено, к трем часам утра в этом заведении дышать было нечем от алкоголя и табачного дыма.

— Но зачем мне английское имя? — неуверенно возразил я. — Это только усложняет дело.

— Ну что ты, Энди? — разочарованно протянул Адам. — Именно в этом и состоит наша шутка. Когда парижанин пишет о Париже — кому это надо! Нет-нет, нам нужен настоящий английский автор, отвечающий всем клише: специфический юмор, необычное хобби — симпатичный парень с маленькой собачкой. Я уже вижу его перед собой. — Он кивнул. — Роберт Миллер, да, по-моему, замечательно!

— Хорошая идея, — отвечал я, восхищаясь находчивостью Адама, и набрал полную горсть соленого миндаля. — Clever.[11]

Адам стряхнул пепел со своей сигариллы и с комфортом откинулся на спинку кресла.

— It's not clever — it's brillant![12] — воскликнул он, совсем как его любимый киногерой король Ролло, вечно чем-нибудь занятый на протяжении десятиминутного мультфильма.

Оставался роман. Я написал его, и мне это стоило меньшего труда, чем я предполагал. Мой друг подготовил документы и даже позаботился о фотографии. Отныне Роберт Миллер имел внешность старшего брата Адама, за всю жизнь прочитавшего от силы пять книг. Этого добродушного зубного врача из Девоншира лишь мимоходом уведомили, что он стал автором романа. «How very funny»[13] — вот все, что он сказал на это, если верить Адаму.

Найдет ли он столь же забавной предстоящую поездку в Париж, беседу с журналистами о своем шедевре и чтения? У меня были все основания сомневаться в этом. Имел ли он вообще какое-нибудь представление о городе, к которому питал слабость, согласно биографической справке? Быть может, он вообще никогда не покидал пределов своего сонного графства. Сможет ли он выступать перед публикой, читать вслух? Что, если у него дефекты речи или же он ни за что не пойдет на такое из принципа? Только сейчас мне пришло в голову, что я ничего не знаю о брате Адама. Кроме того, что он «Весы — асцендент в Весах» и являет собой, согласно Адаму, настоящее чудо уравновешенности. Он стоматолог в полном смысле этого слова, что бы под этим ни подразумевалось. До сих пор меня не интересовало даже его имя. Хотя оно-то как раз было мне известно: Роберт Миллер.

— О черт! — рассмеялся я и проклял про себя тот вечер, когда возник весь этот сумасбродный план. — «It's not clever — it's brillant!» — передразнил я Адама. Да, это была блестящая шнапс-идея, какие иногда возникали у моего друга. Но сейчас все угрожало выйти из-под контроля и причинить мне кучу неприятностей. — Что же делать, что делать?.. — бормотал я, уставившись в монитор, как загипнотизированный.

Там включилась заставка и один за другим сменялись виды карибского побережья. Что бы я только ни отдал сейчас за возможность уехать куда-нибудь далеко, лежать в таком же белом шезлонге под пальмами с бокалом мохито в руке и часами смотреть в чистое синее небо.

В дверь робко постучали.

— Ну что еще? — грубо спросил я, принимая вертикальное положение в кресле.

В кабинет осторожно вошла мадемуазель Мирабо. В руках у нее была большая стопка бумаги с текстом, и она смотрела на меня, как на людоеда, который питается маленькими светловолосыми девочками.

— Простите, месье Шабане, не хотела вам мешать.

О боже! Я должен был взять себя в руки.

— Нет-нет… вы мне не помешали… входите же! — Я изобразил улыбку. — Что на этот раз?

Она подошла ближе и положила бумагу на стол.

— Это тот перевод с итальянского, который вы давали мне на редактуру на прошлой неделе. Я закончила.

— Отлично-отлично. Посмотрю позже. — Я отодвинул стопку в сторону.

— Это очень хороший перевод. Работы было немного. — Мадемуазель Мирабо заложила руки за спину и стояла посреди комнаты как вкопанная.

— Бывает и так, вам повезло, — ответил я. — Это радует.

— Я попыталась написать и тексты для суперобложки, они лежат сверху.

— Прекрасно, мадемуазель Мирабо, прекрасно! Большое спасибо.

Ее нежное лицо в форме сердечка залилось розовой краской.

— Месье Шабане, мне жаль, что у вас неприятности, — неожиданно сказала она.

Действительно, очень милая девушка.

Я прокашлялся:

— Пустяки!

Она должна была понять, что у меня все под контролем.

— Похоже, все не так просто с этим Миллером. Но вы его, конечно, уговорите… — Мадемуазель Мирабо ободряюще улыбнулась и вышла за дверь.

— Еще бы! — воскликнул я, на какую-то счастливую секунду забывая, что моя проблема состояла не в Роберте Миллере, а в том, что на самом деле его не существовало.

Все было как всегда. Стоило мне развернуть свой багет с ветчиной и с упоением вонзить в него зубы, как раздался звонок. Я схватил трубку, запихивая непрожеванный кусок за щеку.

— Да?

— Тут какая-то дама хочет поговорить с вами о Роберте Миллере. Сейчас соединить или позже?

Это была мадам Пети, судя по всему, все еще под впечатлением от нашего последнего разговора.

— Да-да, конечно. — Я поперхнулся, пытаясь проглотить кусок багета. — Это из агентства Голдберга, соединяйте скорей!

Иногда мадам Пети удивляла меня своей несообразительностью.

Щелкнул коммутатор, и я услышал женщину, которая говорила, словно затаив дыхание.

— Это месье Андре Шабане?

— Да, я у аппарата, — ответил я, проглотив наконец кусочек багета. Про себя я отметил, что у помощниц Адама очень приятные голоса. — Хорошо, что вы так быстро перезвонили, мне надо срочно услышать Адама. Куда он вообще запропастился?

Повисла затянувшаяся пауза, которая уже начинала меня раздражать. А потом я вспомнил, как прошлой осенью один литературный агент из Штатов, собираясь на книжную ярмарку, рухнул на лестнице своего дома с инсультом, и внутри у меня похолодело.

— С ним все в порядке, с Адамом? Или…

— А… Э… Не могу вам этого сказать. — Голос ее звучал совершенно беспомощно. — Собственно, я звоню из-за Роберта Миллера.

Очевидно, она читала мои электронные письма к Адаму. Мы с ним договорились никого не посвящать в нашу маленькую тайну, и я надеялся, что он сдержал свое слово.

— Именно о нем я и хотел немедленно переговорить с Адамом, — осторожно ответил я. — Роберту Миллеру надо будет скоро объявиться в Париже, как вы уже, наверное, знаете.

— Ах! — обрадовалась она. — Как это замечательно! Нет, этого я не знала. Скажите, вы получили мое письмо? Это ничего, что я просто опустила его в ваш ящик? И не будете ли вы так любезны передать его Роберту Миллеру? Это очень важно для меня, поймите.

Мне почему-то вспомнилась Алиса в Стране Чудес и ее встреча с Белым Кроликом.

— Что за письмо? Я не получал никакого письма, — пробормотал я, окончательно сбитый с толку. — Скажите, вы из агентства «Голдберг интернэшнл»?

— О нет, это говорит Орели Бреден. Я не из агентства. Наверное, нас неправильно соединили. Я хотела бы поговорить с ответственным редактором книги Роберта Миллера, — отвечал, вне всякого сомнения, дружественный голос.

— Я у аппарата. — На некоторое время мне показалось, что разговор начинается сначала. Но я не знал никакой Орели Бреден. — Ну, мадам Бреден, чем могу быть вам полезен?

— Вчера вечером я опустила в ваш почтовый ящик письмо для Роберта Миллера и лишь хотела удостовериться, что оно получено и будет передано по адресу.

Только сейчас до меня дошло. Эти журналисты никогда не выдают себя сразу.

— Так вы из «Фигаро»? — Меня пробирал истерический смех.

— Нет, месье.

— Но… кто же вы?

— Орели Бреден, я ведь уже говорила, — вздохнула она.

— А дальше?

— Письмо, — повторила женщина, теряя терпение. — Я хотела бы, чтобы вы передали его месье Роберту Миллеру.

— О каком письме вы говорите? Я ничего не получал!

— Но этого не может быть. Вчера я лично опустила его в почтовый ящик. Белый конверт, адресованный Роберту Миллеру. Вы должны были его получить, — упорствовала она, и теперь уже я начинал злиться.

— Послушайте, мадам, как я уже говорил, у меня нет никакого письма, уж поверьте. Если оно придет, мы обязательно передадим его. Расстанемся на этом?

Мое предложение не вызвало у нее энтузиазма.

— Можете ли вы сообщить мне адрес Роберта Миллера? Хотя бы электронной почты…

— Мне жаль, но мы никому не даем адреса наших авторов. Они ведь тоже имеют право на частную жизнь.

Боже мой, что вообразила себе эта женщина!

— Но я прошу вас сделать для меня исключение. Это очень важно.

— Что значит «важно»? В каких отношениях вы состоите с Робертом Миллером? — подозрительно спросил я.

Понимаю, что в моих устах этот вопрос звучал довольно странно, однако ответ поразил меня еще больше.

— Ну… если бы я только знала. Видите ли, я прочитала эту книгу… действительно великую книгу. И там есть такие вещи… Да… Я только хотела задать автору пару вопросов и поблагодарить его… Ведь он, можно сказать… спас мне жизнь.

Я с недоумением уставился на телефонную трубку. Очевидно, эта дама не в своем уме. Быть может, одна из тех сумасбродных читательниц, которые безжалостно наседают на писателей, забрасывая их записками вроде: «Я должна с тобой познакомиться!», или «Ты рассуждаешь совсем как я!», или «Сделай мне ребенка!».

Хорошо, я признаю, что до сих пор в письмах, адресованных Роберту Миллеру, то есть мне, таких фраз не встречалось. Хотя было несколько восторженных посланий, которые я «передал по назначению», другими словами, я их прочитал, но, поскольку тщеславие не позволило мне их просто выбросить, забил ими самые дальние углы стального шкафа, стоявшего в моем кабинете.

— Ну, хорошо, — наконец сказал я. — Мне очень приятно это слышать. Но адрес Роберта Миллера тем не менее я вам дать не могу. Тут уж вам придется довериться мне. Только так.

— Но ведь вы сказали, что не получали никакого письма. Как же вы можете его передать?

В ее голосе звучали одновременно нотки отчаяния и неповиновения, и мне захотелось схватить и как следует встряхнуть его. Но голоса в телефонной трубке отличаются тем, что их нельзя ни схватить, ни встряхнуть.

— Послушайте, мадам, как вас там?

— Бреден. Орели Бреден.

— Мадам Бреден, — стараясь не терять самообладания, произнес я. — Если только это письмо действительно лежит в почтовом ящике, я его передам, ладно? Возможно, не сегодня и не завтра, но я об этом позабочусь. А сейчас я вынужден завершить наш разговор. Меня ждут другие дела, пусть даже и не такие важные, как ваше. Желаю вам приятного дня.

— Месье Шабане? — быстро проговорила она.

— К вашим услугам, — мрачно отозвался я.

— Но что мы будем делать, если письмо потерялось? — Ее голос слегка дрожал.

Я нервно дернул себя за волосы. Мое воображение уже рисовало растрепанную пожилую даму, которая от нечего делать изуродованными артритом пальцами выводит строчку за строчкой на листе бумаги, чему-то про себя усмехаясь.

— В этом случае, дорогая мадам Бреден, вы напишете еще одно письмо. Засим приятного дня!

«Да напишите вы их хоть сотню, — добавил я про себя, злорадно усмехаясь, когда трубка телефона со щелчком легла на рычаг. — Все равно ни одно не достигнет цели».

Едва я закончил разговор, как дверь приоткрылась и в кабинет заглянула мадам Пети.

— Месье Шабане, — с упреком сказала она, — месье Голдберг вот уже два раза пытался с вами связаться, но вы все время заняты. Сейчас он как раз на линии. Мне сое…

— Да! — закричал я. — Во имя всего святого, да!

Мой друг Адам, как всегда, был исполнен буддийского спокойствия.

— У нас проблема! — набросился я, выслушав его расслабленное: «Hi-Andy-how-is-it-going?»[14] — Куда ты вообще запропастился? Я тут кручусь как белка в колесе, а ты не отвечаешь ни по одному из своих дурацких номеров! И почему это у тебя никого нет в офисе? У меня стресс из-за этого проклятого Миллера. Мне звонят ошалевшие старушки и требуют его адрес. «Фигаро» хочет дать о нем материал. Представляешь, что будет, если старик узнает, что на самом деле никакого Миллера нет! Тогда мне точно придется паковать вещи.

В конце концов я был вынужден остановиться, чтобы набрать в грудь воздуха, и Адам воспользовался возможностью вставить словечко.

— Не суетись, мой друг, — сказал он, — все хорошо. Сейчас я тебя успокою. На какой из твоих вопросов мне ответить в первую очередь? — (Я нервно крутил в руках трубку телефона.) — Я летал в Нью-Йорк с издательскими визитами. Меня сопровождала Кэрол, а Гретхен как назло отравилась мидиями, поэтому в офисе никого не было. Семья не упустила случая нанести визит бабушке, которая живет на Брайтоне. Эмма взяла с собой мобильный телефон, но забыла зарядное устройство. А мой принимал только время от времени: связь слишком плохая. Твои сообщения доходили до меня частями и в таком искаженном виде, что ничего понять было невозможно. Закон Мерфи — классический случай.

— Закон Мерфи? — переспросил я. — Очередная твоя увертка?

— Никакой увертки. Просто если все идет косо, не жди ничего хорошего, — ответил Адам. — Это и есть закон Мерфи. Не трусь, Энди! Во-первых, тебе не надо паковать вещи. А во-вторых — мы все уладим.

— Ты хочешь сказать, что это ты все уладишь, — возразил я. — А именно, объяснишь своему милому брату-дантисту, что ему придется денька на два приехать в Париж, чтобы изображать здесь Роберта Миллера. В конце концов, эта затея с фото — твоя. Я вообще не хотел никакого фото, ты помнишь? Но ты не мог упустить ни одной из этих дурацких деталей: портрет, собака, коттедж, юмор. — Тут я запнулся. — Живет вместе со своим йоркширским терьером Роки в коттедже… Роки! — Я буквально выплюнул это слово. — Кому пришло бы в голову так назвать его собаку? Что за ерунда!

— Но это нормально для англичанина, — отозвался Адам.

— Ну да… Как он вообще, твой брат… Я имею в виду, как у него с чувством юмора? А говорить он может? Думаешь, у него получится выглядеть убедительно?

— О… well,[15] да… видишь ли… — В голосе Адама послышалась неуверенность.

— Что? Только не говори мне, что твой брат эмигрировал в Южную Америку.

— Нет-нет! Мой брат вообще никогда не ступал на борт самолета. — Тут Адам снова сделал паузу, однако на этот раз в его молчании чувствовалась напряженность.

— И? — наседал я.

— Well… — наконец ответил он. — Есть одна маленькая проблема…

Я застонал. Уж не приказал ли наш английский лжеавтор долго жить?

— Он ничего не знает о книге, — спокойно закончил Адам.

— Что?! — закричал я, и перед глазами у меня поплыли гигантские буквы. — Ты так ему ничего и не сказал? Или это шутка?! — Внутри у меня все клокотало.

— Нет, не шутка, — сухо ответил Адам.

— Но ты ведь говорил мне, что он нашел твою затею забавной. «How very funny» — разве это не его слова?

— Ну, если честно, то мои… — виновато пробурчал мой друг. — Тогда незачем было посвящать его в нашу тайну: ведь книга никогда не издавалась в Англии. И потом, мой брат все равно ничего не читает. В лучшем случае специальную литературу о технических новинках по установке зубных имплантатов…

— Боже мой, Адам, — оборвал его я, — у тебя вообще есть нервы? Как насчет снимка? Я имею в виду, ведь это все-таки его фото.

— Ах, это! Видишь ли, Сэм носит сейчас бороду, и его вряд ли кто-нибудь узнает на этом снимке.

Адам снова успокоился. Я — нет.

— Ну, прекрасно! How very funny! — передразнил я. — И что теперь? Сбреет ли он бороду? Если вообще согласится играть в эту игру, после того как ты ему ни о чем не сказал. Что ты за человек! Невероятно! Ну все, с меня хватит. Я начинаю паковать вещи…

Я бросил взгляд на книжные полки, забитые рукописями, которые мне еще предстояло посмотреть. На огромный рекламный плакат последней выставки Боннара в Гран-Пале, на котором был изображен идиллический пейзаж французского юга. На бронзовую статуэтку, привезенную мной из Галереи Боргезе в Риме и изображавшую убегающую от Аполлона Дафну в момент ее превращения в дерево.

Я тоже представил себя убегающим, только не от бога, а от впавшего в ярость Жана Поля Монсиньяка. Отчего я не могу стать деревом?

«У вас хорошие глаза, — сказал он мне, когда принимал на работу. — Открытые, честные. Мне нравятся люди, которые смотрят прямо в глаза».

Я меланхолично перевел взгляд на симпатичное белое окошко с двойными рамами, из которого виднелись крыши соседних домов, шпиль церкви Сен-Жермен, а в погожие дни — кусочек голубого неба, и глубоко вздохнул.

— Не трусь, Андре, — раздался голос с другого конца провода, — мы все уладим.

«Мы все уладим» — таков, очевидно, был его девиз. Но не мой. По крайней мере, не тогда.

— Сэм мне кое-чем обязан, — продолжал Адам, не обращая внимания на мое молчание. — Он действительно славный парень и, конечно, не откажет, если я его попрошу, поверь. Я позвоню ему сегодня вечером, а потом свяжусь с тобой, о'кей? — (Я обернул телефонный провод вокруг пальца.) — И когда он должен приехать? — спросил Адам.

— В начале декабря, — ответил я, глядя на свой палец.

— Да? Ну так у нас в запасе еще две недели! — обрадованно воскликнул Адам.

Мне оставалось только удивляться.

В отношении меня время было неумолимо. А он, похоже, умел с ним договариваться.

— Я позвоню, как только поговорю с братом. Нет никаких причин сходить с ума, — подбадривал меня Адам. И закончил разговор сакраментальной фразой: — Don't worry.[16] Мы все уладим.

День завершился скучно. Я пытался разобрать кучу бумаг на столе, но не слишком в этом преуспел.

Ко мне заглянула Габриэль Мерсье, для того чтобы уведомить, что месье Монсиньяк, по ознакомлении с романом никому не известного владельца кафе, не видит никакой возможности сделать из его автора «Донну Леон в мужском обличье». «Владелец кафе-мороженого пишет романы! Это само по себе привлекает внимание, так ведь? — презрительно заметил Монсиньяк. — Между тем это вполне средняя проза. Даже читать неинтересно! Просто наглость требовать за нее такие деньги. Они с ума посходили, эти американцы!»

Мадам Мерсье с ним согласилась. Она вообще ни разу не возразила шефу за двадцать пять лет совместной работы. Итак, рукопись отвергли.

В половине шестого мадам Пети принесла договоры на подпись и какую-то корреспонденцию. Она любезно пожелала мне доброго вечера и намекнула, что сегодняшняя почта осталась в кабинете секретаря.

— Да-да, — покорно закивал я.

В лучшие дни мадам Пети лично клала на мой стол адресованные мне письма. При этом, как правило, даже спрашивала, не желаю ли я кофе («Как насчет чашечки кофе, месье Шабане?»). Но сегодня она злилась, поэтому, само собой, лишила меня этой привилегии. Мадам Пети была не просто видной секретаршей с неимоверно большим по парижским меркам бюстом. У нее имелись принципы.

Обычно я находился в издательстве с десяти утра до половины восьмого вечера. Перерыв иногда затягивался часов до трех, особенно если приходилось обедать с автором. «Месье Шабане на рандеву», — деловито отвечала мадам Пети, если кто-нибудь в это время меня спрашивал. После пяти в издательстве наступало затишье, и тогда, собственно, начиналась работа. Время летело, и, если у меня было много дел, я мог задержаться почти до девяти. Но сегодня я решил уйти пораньше. Слишком утомил меня этот день.

Я выключил стоявший под окном старый радиатор, упаковал рукопись мадемуазель Мирабо в портфель и погасил свет, дернув металлическую цепочку цвета меди над настольной лампой.

— Ну, на сегодня все, — пробормотал я, открывая дверь кабинета.

Однако Провидение распорядилось иначе.

— Простите, — раздался рядом голос, который сегодня в обед хорошо потрепал мне нервы. — Где я могу найти месье Шабане?

Она словно из-под земли выросла. Вовсе не восьмидесятипятилетняя сумасшедшая старуха, надоедавшая мне своим потерянным письмом. Обладательницей голоса оказалась стройная молодая женщина в темно-коричневом пальто, сапогах из замши и небрежно намотанном вокруг шеи шарфе. В полумраке коридора ее волосы ниже плеч отливали золотом.

Она шагнула мне навстречу, ее темно-зеленые глаза смотрели вопросительно.

Был четверг, почти половина седьмого вечера. Мне показалось, что я видел ее раньше, но так и не смог вспомнить где.

Я замер, уставившись на фигуру с русыми волосами, как на привидение.

— Я ищу месье Шабане, — серьезно повторила она и вдруг улыбнулась. Словно солнечный луч заиграл на стенах темного коридора. — Вы не в курсе, он еще здесь?

Боже мой, я узнал эту улыбку! Я уже видел ее года полтора назад. Это была та самая обворожительная улыбка, с которой начинается вся история в моей книге.

С романами не все так просто. Откуда берутся их герои? Может, они выжидают где-нибудь в авторском подсознании, а при определенных обстоятельствах выходят наружу? Или витают в воздухе? Являются ли их прототипами реальные люди?

Что здесь правда, а что вымысел? Что происходило на самом деле, а чего никогда не было? Влияет ли действительная жизнь на фантазию или наоборот?

Иллюстратор и карикатурист Дэвид Шригли сказал как-то раз: «Когда люди спрашивают, откуда я беру свои идеи, я отвечаю, что не знаю. Это глупый вопрос. Если бы я знал, откуда пришла ко мне идея, она больше не была бы моей. Она принадлежала бы другому, а я оказался бы в роли плагиатора. Идеи берутся ниоткуда, просто возникают в голове. Не исключено, что их посылает Господь Бог, Темные Силы или еще кто-нибудь».

У меня есть на этот счет своя теория.

Всех пишущих можно разделить на три группы.

Одни пишут только о себе, и среди них встречаются великие литераторы.

Другие обладают завидным талантом придумывать истории. Вот они сидят в поезде, смотрят в окно — гоп! — и сюжет готов!

Но есть еще третьи, своего рода импрессионисты среди литераторов. Им дано отыскивать истории. Они ходят по земле с широко раскрытыми глазами и собирают ситуации, голоса, сцены, словно вишни обрывают с дерева. Жесты, улыбки, чья-то манера приглаживать волосы или завязывать ботинки. Каждая история такого романиста — это моментальный снимок. Картина, развернувшаяся в сюжет.

Наблюдая сонным вечером за парочкой в Булонском лесу, он представляет себе дальнейшую жизнь этих двоих. В кафе его внимание привлекают о чем-то оживленно спорящие подруги. Он еще не знает, что скоро одна из них уведет у другой любовника. А в метро он задается вопросом: куда, собственно, едет эта женщина с грустными глазами, прислонившаяся головой к стеклу?

Вот он стоит у кассы кинотеатра и слышит, как некая пожилая пара спрашивает у кассирши, предусмотрены ли скидки для студентов. Прекрасная находка!

Вот он любуется отражением луны в ночной Сене, похожим на серебряную лужу, и сердце его вдруг переполняют слова.

Вероятно, с моей стороны будет слишком самонадеянно называть себя писателем. Я всего лишь автор одного небольшого романа. Но на основании того, что со мной происходило во время работы над ним, я смело могу причислить себя к последней категории. Я отыскиваю свои истории.

Я точно помню, как прогуливался по бульвару Сен-Жермен тем погожим вечером. Люди уже сидели за столиками возле ресторанов и кафе. Я свернул на улицу Принцессы. Моя тогдашняя подруга захотела на день рождения цепочку и направила меня в небольшую ювелирную лавку израильского дизайнера Михаля Негрина, расположенную на этой маленькой улочке, куда я редко заглядываю. Я нашел магазин и через некоторое время покинул его с ярким пакетиком в руках.

И уже потом — совершенно не готовый к такой встрече — я увидел ее!

Она стояла, спиной к улице, в небольшом обеденном зале ресторана и разговаривала с посетителем, который сидел за деревянным столиком, накрытым скатертью в красно-белую клетку. Ее длинные, разделенные пробором волосы блестели в мягком желтоватом свете ламп и при малейшем повороте головы разлетались в разные стороны; именно они в первую очередь и бросились мне в глаза.

Я смотрел на нее, стараясь не упустить ни одной детали. Длинное скромное платье зеленого цвета из нежного шелка, которое она носила с достоинством античной богини весны, оставляло ее руки и плечи обнаженными. Она жестикулировала изящными пальцами. Потом вдруг принялась играть крошечными молочно-белыми жемчужинами ожерелья с большой старинной геммой, которое висело у нее на шее. Потом неожиданно подняла глаза и улыбнулась.

И именно эта улыбка, предназначенная другому, очаровала и обрадовала меня. Я стоял и смотрел в зал ресторана, словно вуайерист, не смея дохнуть, — таким совершенством было исполнено для меня это мгновение. Потом дверь открылась, и люди, смеясь, двинулись на улицу. Девушка повернулась и исчезла в глубине ресторана. Все кончилось, и я пошел дальше.

Ни до, ни после я не бывал в этом маленьком, уютном ресторане. Его название — «Время вишен» — показалось мне таким поэтичным, что я решил завершить действие своего романа именно здесь.

Моя подруга все-таки получила в подарок цепочку из ювелирного магазина. Вскоре она меня покинула.

А мне осталась вдохновившая меня улыбка незнакомки. Я назвал ее Софи, придумал ей жизнь и втянул в выдуманные мною авантюрные истории.

И сейчас, когда она внезапно возникла передо мной, героиня романа, ставшая человеком из плоти и крови, я спрашивал себя: неужели такое возможно?

— Месье? — еще раз окликнула она меня.

После чего развернулась и пошла в другой конец коридора, оставив меня стоять перед запертой дверью собственного кабинета.

— Простите, мадемуазель, — ответил я, стараясь взять себя в руки. — Я задумался. Что вы сказали?

— Я хотела бы побеседовать с месье Шабане, если такое возможно.

— Ну… вы уже говорите с ним.

Судя по выражению ее лица, она иначе представляла себе человека, несколько часов назад не слишком приветливо разговаривавшего с ней по телефону.

— О! — удивилась она, и ее тонкие брови поднялись. — Так это вы? — Улыбка исчезла.

— Да, это я, — повторил я с глуповатым, как мне показалось, видом.

— Тогда мы с вами уже беседовали сегодня. Я Орели Бреден, вы помните? Звонила насчет письма одному вашему автору… месье Миллеру. — Ее темно-зеленые глаза смотрели осуждающе.

— Да, припоминаю…

Чертовски обворожительный взгляд!

— Вы, конечно, не ожидали увидеть меня здесь…

Что я мог на это возразить? Степень моего удивления в тысячи и тысячи раз превосходила ту, которую она, вероятно, могла себе представить. Софи, героиня моего романа, внезапно появилась передо мной и задает вопросы! Это граничило с чудом. И она оказалась той женщиной, которая хотела узнать адрес несуществовавшего автора книги — моей книги! — которая якобы спасла ей жизнь. Чем я мог объяснить все это? Я сам ничего не понимал, и у меня было чувство, что в следующую секунду из-за угла выпрыгнет некто с торжествующей телевизионной улыбкой на лице и утрированно бодро воскликнет: «Вас снимает скрытая камера!.. Ха-ха-ха!»

Я просто смотрел на нее и ждал, когда мои мысли придут в относительный порядок.

— Ну… — Она прокашлялась. — Поскольку вы были так… — она сделала театральную паузу, — нетерпеливы и так нервничали, я подумала, будет лучше заглянуть к вам лично и осведомиться о письме.

Эти слова сразу пробудили меня от кататонического оцепенения. Она всего пять минут как находилась здесь, а говорила уже почти как моя мать!

— Послушайте, мадемуазель, — ответил я, — на меня сегодня столько всего свалилось… Но я не был нетерпелив и не нервничал!

— Это так, — кивнула она, задумчиво посмотрев на меня. — По правде говоря, вы просто были не очень приветливы. И я спрашивала себя, все ли редакторы таковы или это ваша особенность, месье Шабане?

— Ни в коем случае! — усмехнулся я. — Мы здесь всего лишь пытаемся делать свою работу, а нам, к сожалению, иногда мешают, мадемуазель…

— Бреден. Орели Бреден. — Она протянула мне руку и снова улыбнулась.

Я схватил ее ладонь, лихорадочно соображая, что такого должен сделать, чтобы не отпускать ее (а может, и не только ее) как можно дольше.

Наконец я разжал пальцы:

— Очень рад, мадемуазель Бреден, лично познакомиться с вами. Не каждый день встречаешь таких увлеченных читательниц.

— Так вы нашли мое письмо?

— О да, конечно! — солгал я. — Оно благополучно ждало меня на дне почтового ящика.

Чем я, собственно, рисковал? Письмо или уже лежало там, или должно было там появиться со дня на день. И даже если оно так никогда и не отыщется, результат все равно будет один и тот же. Этому замечательному читательскому посланию никогда не суждено дойти до адресата, в лучшем случае оно будет покоиться в моем заваленном бумагами стальном шкафу.

Я довольно улыбался.

— Тогда вы передадите его Роберту Миллеру? — спросила она.

— Разумеется, мадемуазель Бреден, не волнуйтесь, — успокоил я гостью. — Считайте, что ваше письмо уже в руках автора. В любом случае…

— В любом случае? — тревожно переспросила она.

— В любом случае я не стал бы на вашем месте ждать слишком многого, — продолжал я. — Роберт Миллер — очень замкнутый, если не сказать тяжелый человек. С тех пор как жена покинула его, он уединенно живет в маленьком коттедже, отдавая всю свою любовь собачке по имени… Роки.

— О, как это печально, — вздохнула она.

— Это действительно печально. Роберт всегда был человеком со странностями, но теперь… — Я испустил глубокий театральный вздох. — Мы пытаемся вытащить его в Париж по просьбе газеты «Фигаро», однако надежды все меньше.

— Странно, никогда бы не подумала, — задумчиво проговорила она. — Его роман такой… жизнерадостный и написан с юмором. А вы знаете месье Миллера лично?

Тут она впервые взглянула на меня с интересом.

— Ну… — Я многозначительно прокашлялся. — Думаю, я один из немногих, кто действительно знает Роберта Миллера. Я много с ним работал над его книгой, и он ценит меня.

Это произвело на нее впечатление.

— Роман получился замечательный. — На мгновение она задумалась. — Ах, как я хотела бы познакомиться с этим Робертом Миллером! Вы полагаете, у меня совсем нет шансов?

— Что вам ответить, мадемуазель Бреден? — пожал я плечами. — Я полагаю, но я не Господь Бог.

Она замолчала, играя бахромой своего шарфа.

— Видите ли, месье Шабане, — наконец сказала она, — это не обычное читательское письмо. Долго объяснять, и к вам это не имеет ни малейшего отношения, но… месье Миллер очень помог мне, и я хотела бы выразить ему свою признательность. Вы понимаете меня?

Я кивнул, сгорая от нетерпения заглянуть в свой ящик для корреспонденции и прочитать, что же такое написала мадемуазель Бреден Роберту Миллеру.

— Что ж, подождем, — по-соломоновски рассудил я. — Как там говорят англичане? Будем ждать, попивая чай.

Мадемуазель Бреден изобразила притворное отчаяние:

— Я так не люблю ждать!

— А кому это нравится? — спросил я покровительственным тоном.

У меня вдруг возникло приятное чувство, что инициатива в разговоре перешла в мои руки. Мог ли я тогда знать, что всего через несколько недель буду в нетерпении ожидать ответа рассерженной женщины с темно-зелеными глазами, который должен поставить последнюю точку в моем романе и решить мою судьбу.

— Позвольте, я оставлю вам свою визитку, — сказала мадемуазель Бреден, доставая из кожаного кошелька карточку с двумя вишнями. — Только на случай, если Роберт Миллер приедет в Париж. Быть может, вас не затруднит сообщить мне об этом. — Она бросила на меня заговорщицкий взгляд.

— Да, давайте оставаться на связи, — ответил я.

Признаюсь, в тот момент я ничего так не желал, как этого. Пусть даже ради Роберта Миллера. По правде сказать, я уже начинал ненавидеть этого парня. Я взял у нее визитку и не смог скрыть своего удивления:

— Как? Вы работаете в этом ресторане?

— Это мой ресторан, — ответила она. — А вы его знаете?

— Э… А… Не то чтобы знаю… — Я должен был следить за тем, что говорю. — Разве не об этом ресторане пишет Роберт Миллер? Вот так совпадение!

— Совпадение? — Она многозначительно взглянула на меня, и на какую-то кошмарную секунду мне показалось, что ей все известно.

Нет, это невозможно! Совершенно невозможно! Никто, кроме меня и Адама, не знал, что Роберта Миллера на самом деле зовут Андре Шабане.

— До свидания, месье Шабане. — Она улыбнулась мне еще раз, прежде чем уйти. — Быть может, мне удастся скоро это выяснить с вашей помощью.

— До свидания, мадемуазель Бреден, — засмеялся я, надеясь, что это ей никогда не удастся.

Или уж точно без моей помощи.

5

— Миллер… Миллер… Миллер, — склонившись над клавиатурой, повторяла Бернадетт. — Посмотрим, что скажет Google.

Опять наступил понедельник, но в конце недели в ресторане было так много работы, что я не смогла посвятить ни минутки своему новому хобби — поискам Роберта Миллера.

В пятницу мы принимали две большие компании гостей. Одна отмечала день рождения — много песен, много тостов. Другая, по-видимому, состояла из еще более отпетых гуляк, начинающих праздновать Рождество в ноябре.

Жак, весь в мыле, ругался на чем свет стоит. Вся готовка легла на его плечи, потому что другому шеф-повару, Полю, нездоровилось.

Кроме того, гости не заказывали рыбных блюд. Они не делали отступлений от меню, и Жак опасался, что я закупила слишком много лососины.

Но я была далека от всего этого. Мысленно я находилась рядом с одним симпатичным англичанином, таким же, по-видимому, одиноким, как и я.

— Представь себе, его бросила жена, и сейчас у него никого нет, кроме маленькой собачки, — рассказывала я Бернадетт по телефону в воскресенье. Я лежала на диване и держала в руках роман Миллера.

— Ах, дорогая, — ответила Бернадетт, — это просто бал одиноких сердец. Его бросили и тебя бросили. Он любит французскую кухню и ты тоже. Как говорится, приятного аппетита, — неудачно сострила она. — Он уже объявился, твой печальный англичанин?

— Итак, Бернадетт, во-первых, он не мой англичанин, — возразила я, поправляя подушку. — А во-вторых, меня все эти совпадения удивляют не меньше, чем тебя. Наконец, в-третьих, мое письмо до него еще не дошло. — Я опять вспомнила странный разговор с редактором в издательстве «Опаль». — Надеюсь, что этот забавный бородач все-таки передаст его.

Под «забавным бородачом» я имела в виду месье Шабане, который со временем казался мне все менее заслуживающим доверия.

— Как ты любишь создавать себе проблемы, Орели, — рассмеялась Бернадетт. — Назови мне хотя бы одну причину, по которой он может оставить это письмо у себя.

Я задумчиво разглядывала написанный маслом пейзаж с видом озера Байкал на противоположной стене. Мой отец, совершивший когда-то захватывающее путешествие в Улан-Батор по Транссибирской магистрали, купил его у одного русского художника. Я любила смотреть на эту умиротворяющую и радостную картину. У берега покачивалась на волнах старая лодка, а за ней простиралось озеро. Оно лежало, чистое и спокойное, в окружении заболоченной земли. Его голубые воды излучали загадочный свет. «Подумать только, — говорил мой отец, — это одно из самых глубоких озер Евразии».

— Не знаю, — ответила я Бернадетт, скользя взглядом по зеркальной поверхности воды, на которой играли тени. — Это всего лишь чувство, но, быть может, месье Шабане из ревности хочет отгородить своего знаменитого автора от всего мира. Или только от меня…

— Ах, Орели! — перебила меня Бернадетт. — Ты просто специалист по теории заговоров. Что ты такое выдумываешь?

— Ну, это действительно странный человек, — ответила я. — Сначала он бушевал по телефону, словно Цербер, а потом, в коридоре, уставился на меня как полоумный. Да-да! Поначалу он не реагировал на мои вопросы, только пялился, как будто у него не все дома.

Бернадетт зацокала языком:

— А что, если его просто ошарашило твое появление или у него был тяжелый день? Моя милая Орели, что ты себе вообразила? Он же совершенно тебя не знает. Ты говорила с ним по телефону, потом без предупреждения явилась вечером в издательство и набросилась на несчастного мужчину с расспросами о каком-то письме, которое для него — одно из многих посланий одной из многих охотниц за автографами, каждая из которых так много о себе думает. Удивительно, что он просто не выставил тебя за дверь. Представь себе, что все читатели начнут так же ломиться в издательства! Я, к примеру, терпеть не могу родителей, которые без предупреждения являются ко мне после занятий и начинают выяснять, за что их ребенок наказан внеочередным дежурством.

— Ну, хорошо, — засмеялась я. — Тем не менее я рада, что поговорила с этим редактором.

— Что ж, не без оснований. В конце концов, месье Цербер снизошел до беседы с тобой.

— Только ради того, чтобы объяснить, что его автор этого не сделает. Потому что он человеконенавистник и затворник, уединенно живет в своем коттедже и не тратит времени на глупости, — ответила я.

— Но месье редактор обещал даже сообщить тебе, когда Роберт Миллер прибудет в Париж, — невозмутимо продолжала Бернадетт. — Чего же тебе еще надо, мадемуазель Дай-Палец-Откушу-Руку?

Чего мне было надо?

Я хотела как можно больше разузнать об этом симпатичном англичанине, который к тому же пишет такие удивительные вещи. И именно по этой причине в тот понедельник, ровно через неделю после того, как все началось, я сидела с Бернадетт за умной машиной.

— Я так рада, что по понедельникам у тебя нет уроков и мы можем встречаться, — сказала я подруге.

Я смотрела, как сосредоточенно она глядит на экран, вылавливая для меня Миллеров, одного за другим, и меня переполняло чувство благодарности.

— Гм… гм… — Бернадетт заложила за ухо светлую прядь и уставилась в монитор. — Гм… Я ошиблась… Конечно, я имела в виду не «Ниллера», а «Миллера»…

— Понимаешь, я даже вечером не могу с ним встретиться, как все нормальные люди. Потому что в это время работаю в ресторане. — Я доверительно наклонилась к Бернадетт. — Хотя сейчас, когда Клод ушел, нам было бы чем заняться. А вечерами зимой бывает так одиноко…

— Если хочешь, пойдем сегодня в кино, — предложила Бернадетт. — Эмиль дома, и я спокойно могу гулять. А Клод так и не объявлялся? — неожиданно спросила она.

Я покачала головой. Я была признательна ей за то, что на этот раз она назвала его всего лишь Клодом.

— Ничего другого я и не ожидала от этого идиота, — прорычала Бернадетт и нахмурила лоб. — Просто так взять и исчезнуть — непостижимо! Ты скучаешь по нему? — Ее голос снова зазвучал мягче.

— Пожалуй, — равнодушно ответила я и удивилась, как улучшилось мое настроение с того злополучного дня, когда я, потерянная, бродила по Парижу, — ночами непривычно лежать в постели одной. — Я задумалась. — Странное чувство, когда никому нет до тебя никакого дела.

— Могу себе представить, — ответила Бернадетт, не добавив ничего вроде «при этом далеко не все равно, кто с тобой рядом, идиот или порядочный человек». — Кто знает, что тебя ждет. — Тут она подмигнула мне. — Ты, похоже, нашла, на что отвлечься… Так, что мы имеем?.. Роберт Миллер — один миллион двести двадцать тысяч ссылок…

— О нет! — Я недоверчиво уставилась на экран. — Не может быть!

Бернадетт кликнула на первую попавшуюся страницу.

— «Роберт Миллер — современное искусство»… — На экране всплыла картина, изображающая квадрат, состоящий из разноцветных линий. — Да, действительно, очень современно! — Бернадетт закрыла страницу. — Так, а здесь что?.. Роб Миллер — рэгбист… спорт… спорт… — Курсор бегал по строчкам. — Роберт Тэлбот Миллер — агент американской разведки в Советском Союзе… Нет, этот давно приказал долго жить… — Бернадетт засмеялась, видимо начиная получать удовольствие от своей охоты. — Вот! — вдруг закричала она. — Роберт Миллер — двести двадцать четвертое место в списке самых богатых людей планеты. Подумай, Орели!

— Так мы далеко не продвинемся, — ответила я. — Набери: «Роберт Миллер, писатель».

На этот запрос вынырнуло всего шестьсот пятьдесят тысяч записей, что не намного облегчило нам работу.

— Ты не могла выбрать писателя с менее распространенной фамилией? — спросила Бернадетт, кликая на первую попавшуюся ссылку.

Кого здесь только не было! От автора учебника по дрессуре лошадей до какого-то доцента, опубликовавшего в «Вестнике Оксфордского университета» статью о британских колониях, и еще одного англичанина с безумным лицом, автора книги об Англо-бурской войне.

— Это не он? — ткнула пальцем в монитор Бернадетт.

— Нет, бога ради! — воскликнула я.

— Так мы его не найдем, — сделала вывод Бернадетт. — Напомни название книги.

— «Улыбка женщины».

— Так… — Ее пальцы забегали по клавиатуре. — А-а… — протянула Бернадетт. — Вот. «Улыбка женщины»! — торжествующе объявила она, и я затаила дыхание.

— Роберт Миллер в издательстве «Опаль»… Ой, я вышла на сайт издательства… А это сайт магазина «Amazon», но здесь только французская книга. Странно, я рассчитывала выйти на английский оригинал. — Она нажала еще несколько клавиш и тряхнула головой. — Ничего подобного! Здесь только Генри Миллер, «Улыбка у подножия лестницы». Хорошая книга, но автор явно не наш.

Бернадетт в задумчивости хлопнула себя по губам указательным пальцем.

— Ни ссылки на сайт, ни странички на Facebook. Мистер Миллер остается загадкой, по крайней мере для Сети. Может, он из тех старомодных типов, кто не принимает ничего современного? Тем не менее странно, что я не обнаружила английской книги. — Она выключила компьютер и уставилась на меня: — Боюсь, ничем не смогу тебе помочь.

Я разочарованно откинулась на спинку стула. Моя надежда сегодня же все разузнать с помощью Интернета рухнула.

— И что делать?

— Как насчет салата с козьим сыром? Должна же я извлечь хоть какую-то пользу из того, что моя подруга — профессиональный кулинар?

— А других идей у тебя нет? — вздохнула я.

— Есть, — ответила она. — Почему бы тебе не позвонить месье Церберу в издательство и не спросить его: нет ли у Роберта Миллера странички в Интернете и как так получается, что мы не можем выйти на оригинальное издание его романа?

Бернадетт встала из-за стола и пошла на кухню.

— Нет, не звони! — крикнула она мне, открывая холодильник. — Лучше отправь несчастному письмо по электронной почте.

— Но у меня нет адреса, — недовольно ответила я и тоже последовала на кухню.

Бернадетт захлопнула дверцу холодильника, протягивая мне головку салата латук.

— Дорогая, это не проблема.

Я сердито уставилась на салат, который был здесь ни при чем. Бернадетт права. Разумеется, узнать адрес такого неинтересного человека, как Андре Шабане, ведущего редактора издательства «Опаль», не представляло проблемы.

6

«Итак, вы находите это странным… — бормотал я, в который раз перечитывая листок, который распечатал еще в издательстве. — Дорогая мадемуазель Орели, мне все это кажется более чем странным…»

Я вздохнул и взял написанное от руки письмо, которое знал наизусть и нравилось мне гораздо больше, чем это холодное и не слишком любезное послание. Обстоятельства дела усложнились, поэтому не стоило удивляться, что их написал один и тот же человек. Я откинулся на спинку кожаного кресла и закурил сигарету, небрежно бросив спичку из коробка кафе «Дё маго» на журнальный столик.

Курить я бросал несколько раз. Последний — после книжной ярмарки, когда мне показалось, что стресс миновал и жизнь вошла в спокойное русло. Тогда у меня была Карменсита — горячая дама из Португалии, которая вот уже третью книжную ярмарку стреляла в меня черными глазами. На этот раз она пригласила меня на ужин, а затем в отель. А на следующее утро стало ясно, что мои возможности дарить дамам ювелирные украшения исчерпаны. Когда Карменсита, обиженная, наконец отчалила, взяв с меня предварительно обещание отобедать с ней в следующий приезд, я понял, что главной моей задачей на оставшийся год будет приобретение всех тех рукописей, которые я запросил в пылу ярмарочной горячки.

Так или иначе, начиная с прошлого вторника маленькие голубые пачки с опасным для здоровья содержимым снова вошли в мою жизнь. Первые пять сигарет я выкурил, когда ждал звонка Адама. В четверг, когда он наконец объявился, я положил пачку в верхний ящик своего письменного стола и решил забыть о ее существовании. Когда же вечером откуда ни возьмись перед дверью моего кабинета возникла эта девушка с зелеными глазами, мои чувства пришли в полный беспорядок. Я словно видел прекрасный сон, который в то же время был моим кошмаром. Я понимал, что должен избавиться от мадемуазель Бреден, пока не всплыла правда о Роберте Миллере, и одновременно ничего не желал больше, как снова увидеть эту женщину и ее обворожительную улыбку.

Я закурил, лишь только мадемуазель Бреден исчезла в конце коридора. Потом ринулся в секретарскую, где днем безраздельно царствовала мадам Пети, и, перерыв свой зеленый пластмассовый ящик для корреспонденции, нашел в нем продолговатый белый конверт, адресованный «писателю Роберту Миллеру». Выглянув в коридор и убедившись, что мадемуазель не стоит за дверью, готовая уличить меня во вскрытии чужих писем, я разорвал конверт и достал из него тот самый исписанный листок бумаги. Я снова и снова перечитывал его вот уже который день в своей квартире, перекладывая с одного места на другое.

Париж, ноябрь 20… года

Дорогой Роберт Миллер!

Сегодня я провела бессонную ночь, и в этом виноваты Вы. Я только что дочитала Ваш роман «Улыбка женщины». Да что там, я его проглотила! Эта чудесная книга попала ко мне в руки, по-видимому, случайно, в одном маленьком книжном магазине, куда я забежала, удирая, если можно так выразиться, от полицейского. Я хочу сказать, что не искала ее специально. Чтение — не моя страсть, я больше люблю готовить. В нормальном состоянии, я имею в виду. Но Ваша книга меня увлекла, воодушевила, заставила смеяться. Она такая легкая и в то же время мудрая. Короче. Ваш роман сделал меня счастливой в самый несчастный из дней моей жизни. (Страдания любви — мировая скорбь.) И то, что в этот момент я нашла именно эту книгу — или книга нашла меня, — представляется мне чудом.

Это звучит странно, но уже с первого предложения я почувствовала, что Ваш роман будет иметь для меня особое значение. Я не верю в случайность.

Дорогой месье Миллер, пока Вы не успели подумать, что имеете дело с сумасшедшей, спешу Вам кое о чем сообщить.

Ресторан «Время вишен», который Вы с такой любовью описали в своем романе, принадлежит мне. И Ваша Софи — это я. Сходство поразительное, и если Вы посмотрите на фотографию, которую я вложила в конверт, поймете, что я имею в виду. Я не знаю, как так получилось, и поэтому спрашиваю Вас: не встречались ли мы с Вами раньше, хотя это и ускользнуло от моего внимания? Вы успешный английский писатель. Я французская повариха из никому не известного парижского ресторана. Где наши пути могли пересечься?

Вы должны понять, что все эти «совпадения», которые в действительности, быть может, вовсе не совпадения, не дают мне покоя.

Я пишу в надежде получить от Вас хоть какое-то объяснение. К сожалению, у меня нет Вашего адреса, и я вынуждена действовать через издательство. Для меня было бы честью угостить человека, который пишет такие книги и которому я стольким обязана, ужином, приготовленным мною собственноручно, в ресторане «Время вишен».

Из вашей биографической справки (и из Вашего романа) следует, что Вы любите Париж и, вероятно, часто здесь бываете. Мне было бы приятно познакомиться с Вами лично и заодно, быть может, узнать ответы на многие вопросы.

Полагаю, что с тех пор, как вышла Ваша книга, Вы успели получить немало восторженных читательских отзывов и не имеете времени ответить на каждый. Но я не просто читатель, поверьте. Для меня «Улыбка женщины» стала особой книгой, можно сказать, судьбоносной. И я пишу это письмо со смешанным чувством благодарности, восхищения и нетерпеливого любопытства.

Ваш ответ доставил бы мне невероятную радость, и я ничего не желаю больше, как Вашего согласия поужинать со мной во «Времени вишен».

С наилучшими пожеланиями,

Ваша Орели Бреден

P.S. Я впервые пишу автору романа, и не в моих правилах приглашать на ужин незнакомых мужчин. Однако я надеюсь, что мое письмо находится в надежных руках английского джентльмена.

Прочитав это письмо в первый раз, я упал на стул в кабинете мадам Пети и закурил очередную сигарету. Должен признаться, будь я Робертом Миллером, считал бы себя счастливчиком. Я не теряя ни минуты написал бы ответ на это письмо, которое было чем-то гораздо большим, чем обыкновенный читательский отзыв. Я не колеблясь принял бы соблазнительное приглашение прекрасной поварихи на обед вдвоем в ресторане «Время вишен». Однако, к сожалению, я был всего лишь Андре Шабане, ничем не выдающимся редактором, назвавшимся Робертом Миллером. Тем самым великим, жизнерадостным и в то же время мудрым Робертом Миллером, который своей писаниной умел задевать за живое красивых и не слишком счастливых женщин.

Жуя сигарету, я разглядывал вложенную в конверт фотографию. На снимке она была в том самом зеленом платье, — очевидно, ее любимом, — с волосами, свободно падающими на плечи, и влюбленной улыбкой, которая снова предназначалась не мне. Вероятно, тогда она водилась с типом, позже разбившим ее сердце. («Страдания любви — мировая скорбь».) Но, вкладывая этот снимок в конверт, она переадресовала эту улыбку Роберту Миллеру. Знай она, что именно я, а не какой-нибудь английский джентльмен, небрежно засуну фото в свой портфель, не стала бы улыбаться так обворожительно, в этом я был уверен.

Я погасил окурок, бросил его в мусорную корзину и спрятал конверт. Когда я покидал издательство после столь насыщенного событиями рабочего дня, мне навстречу попалась компания о чем-то радостно болтающих уборщиков-филиппинцев, которые каждый вечер наводили порядок в помещении.

— О-о-о! Месье Цабане, всегда так много работайт! — сочувственно закивали они.

Я тоже кивнул, скорее вымученно, чем весело.

Наконец пришло время отправляться домой. Было холодно, однако без дождя. Я шел по улице Бонапарта и размышлял о том, почему мадемуазель Бреден удирала от полиции. С виду она не походила на тех, кто крадет футболки в магазине «Моноприкс». И что значило это ее «если можно так выразиться»? Уж не уклонялась ли владелица ресторана «Время вишен» от уплаты налогов? А может, ей пришлось укрыться в книжном магазине, где, по счастью, оказалась моя книга, потому что этот полицейский и был тот самый ее приятель, с которым она страшно разругалась и который потом ее преследовал? Тут я представил себе здорового как бык парня.

Однако самый важный вопрос я задал себе, лишь открывая кодовый замок на воротах, ведущих на улицу Изящных Искусств, где находилась моя квартира.

Как завоевать сердце женщины, вбившей себе в голову, что она связана узами судьбы с человеком, которым восхищается? С мужчиной, которого — смешно сказать! — не существует? С духом, от скуки вызванным к жизни двумя изобретательными горе-волшебниками, чья профессия — продавать мечты? Я посмеялся бы от души, прочитав о чем-нибудь подобном в романе. Но самому оказаться в положении комического героя вовсе не так весело.

Я толкнул дверь в свою квартиру и включил свет. Все, что мне нужно, — гениальная идея, но у меня ее нет. Одно мне было ясно: Роберт Миллер, этот истинный английский джентльмен со своим дурацким коттеджем и таким неподражаемым юмором, никогда не будет ужинать с Орели Бреден. Если я, не менее обворожительный француз из съемной квартиры на улице Изящных Искусств, сумею достаточно ловко все это устроить.

А уже через несколько минут автоответчик полным укоризны голосом моей мамы требовал, чтобы я подошел к телефону.

— Андре? Миленький, я знаю, что ты уже дома. Почему не звонишь? Ты придешь ко мне пообедать в воскресенье? Ты должен время от времени вспоминать свою мать. Я скучаю. Чем мне заняться? Не могу же я дни напролет читать? — ныла она.

Я нервно нащупывал пачку сигарет в кармане куртки.

Потом раздался голос Адама:

— Привет, Энди, это я! Все в порядке? Представь, мой брат уехал на конгресс дантистов в Сант-Анджело и вернется только в воскресенье вечером. Что за жизнь у этих врачей? — Он беззаботно смеялся, а я спрашивал себя, понимает ли Адам вообще что-нибудь? Ведь время летит. Есть ли у его брата мобильник? Или в Сант-Анджело (где это вообще?) нет телефонной связи? Что, собственно, происходит? — Я решил, что будет лучше, если я свяжусь с Сэмом, когда он вернется, — тут же объяснил Адам. — Я тебе сразу же позвоню. Мы гостим у друзей в Брайтоне, но я всегда доступен по мобильнику.

— Да-да, как всегда, на связи, — ответил я и закурил следующую сигарету.

— Всего хорошего, Андре! — (Я поднял голову.) — И не трусь, мой друг, мы доставим Сэма в Париж!

Я согласно кивнул и пошел на кухню посмотреть, что есть в холодильнике. Я обнаружил там пакетик зеленой фасоли, которую тут же сварил в подсоленной воде, и стейк, английский, разумеется, который поджарил.

Поужинав, я расположился с бокалом «Кот дю Рон» и листком бумаги за круглым столом в гостиной и погрузился в разработку стратегии.

Через два часа я набросал примерный план действий.

1. Роберт Миллер игнорирует письмо Орели Бреден (О. Б.). В этом случае она, скорее всего, снова обратится к своему контактному лицу в издательстве Андре Шабане (А. Ш.). А. Ш. отвечает ей, что писатель не выходит на связь и он давно не имеет о нем никаких сведений. Устав биться головой о стену, О. Б. теряет интерес к Роберту Миллеру, одновременно ее интерес к А. Ш. как к потенциальному посреднику тоже падает.

2. Роберт Миллер не отвечает на письмо, но А. Ш. предлагает О. Б. свою помощь. Он делает все, чтобы заслужить ее любовь. Однако интерес О. Б. в любом случае направлен не на редактора, а на писателя. Может ли А. Ш. действительно ей помочь? Нет, потому что никакого Роберта Миллера не существует. А. Ш. просто тянет время, чтобы доказать О. Б., какой он замечательный мужчина. Ну и попутно — какой же идиот на самом деле этот англичанин.

3. Роберт Миллер дает вежливый, но несколько расплывчатый ответ. Он не позволяет пламени погаснуть. Писатель ссылается на своего замечательного редактора (А. Ш.) и не исключает того, что скоро будет в Париже. Но встретиться с О. Б. не обещает — график такой плотный!

4. А. Ш. все организует. Он спрашивает О. Б., сможет ли она быть на одном мероприятии с участием Роберта Миллера? (Ужин.) Она может, и она благодарна А. Ш. Писатель, разумеется, отказывается в последний момент. О. Б. на него злится. А. Ш. сообщает ей, что, к сожалению, на него никогда нельзя положиться. О. Б. и А. Ш. проводят прекрасный вечер, и О. Б. понимает, что иметь дело с симпатичным редактором гораздо приятнее, чем с закомплексованным писателем.

Я довольно кивнул и еще раз перечитал пункт 4. Эта идея мне нравилась. Насколько она гениальна, покажет время. Оставалось продумать несколько вопросов.

1. Стоит ли Орели Бреден всей этой комедии? Безусловно стоит.

2. Должна ли она в конце концов узнать правду? Нет, ни в коем случае!

3. Что будет, если Сэм Голдберг действительно объявится в Париже под именем Роберта Миллера, чтобы давать интервью и проводить чтения, и об этом узнает О. Б.?

Время было позднее, и я решил отложить последний вопрос до утра. Я встал, опорожнил пепельницу, в которой лежало уже пять окурков, и потушил свет. Я страшно устал. Свою главную проблему на сегодняшний день я сформулировал так: «Что будет, если Роберт Миллер действительно приедет в Париж?»

В пятницу утром месье Монсиньяк уже ждал меня в моем кабинете.

— Ах, мой дорогой Андре, вот наконец и вы! — воскликнул он, раскачиваясь из стороны в сторону так, что его кожаные ботинки скрипели. — Я положил вам на стол рукопись одной милой молодой писательницы, дочери последнего лауреата Гонкуровской премии, с которым мы очень дружны. Прошу вас, в виде исключения, посмотреть ее как можно скорее. Это срочно.

Я вытер шею платком и кивнул. За время работы с месье Монсиньяком мне трудно было припомнить, чтобы работа хоть раз была несрочная. Я взглянул на рукопись дочери лауреата Гонкуровской премии в прозрачной папке. «Исповедь грустной девушки» — элегантное название. В ней было максимум сто пятьдесят страниц, и наверняка достаточно было прочитать пять, чтобы поплохело от обычных нарциссических излияний, которые сегодня так часто выдаются за серьезную литературу.

— Нет проблем, сегодня в обед я сообщу вам свое мнение, — ответил я, вешая пальто в узкий шкафчик возле двери.

Монсиньяк постучал пальцами по своей бело-голубой рубашке. Он был не очень низенький, но головы на две поменьше меня, хотя и куда толще. При всей своей неказистости он умел одеваться. Он ненавидел галстуки и носил только шейные платки, а также обувь ручной работы. Несмотря на тучность, месье Монсиньяк производил впечатление гибкого и очень энергичного человека.

— Прекрасно, Андре! — воскликнул он. — Знаете, что мне в вас нравится? Вы на редкость сговорчивы. Много не говорите, не задаете лишних вопросов — просто делаете. — Он посмотрел на меня своими лучистыми голубыми глазами и похлопал по плечу: — Вы далеко пойдете. — Тут он подмигнул мне. — Послушайте, — продолжал он, — если эта вещь никуда не годится, я попрошу вас написать пару конструктивных замечаний по содержанию. Вы же знаете как? Ну, потенциал, безусловно, есть, и читать написанное автором интересно… и так далее, и так далее… А потом так мягко намекнете…

Я кивнул, подавив улыбку. Уже стоя между дверью и вешалкой, Монсиньяк повернулся и задал вопрос, которого я ждал все это время:

— Ну а как там с Робертом Миллером?

— Я веду переговоры с его агентом Адамом Голдбергом, на него можно положиться, — ответил я.

Старый месье Орбан, тот самый, который свалился с дерева, собирая вишни, дал мне как-то совет. «Когда лжешь, мой мальчик, будь как можно ближе к правде. Так больше шансов, что тебе поверят», — сказал он в один прекрасный летний день, когда мне, прогулявшему школу, предстояло сочинить подходящую историю для моей матери.

— Он уверен, что мы вытащим Миллера в Париж, — с жаром продолжал я, чувствуя, как мой пульс участился. — Собственно, осталось обговорить детали. Думаю, в понедельник буду знать все точно.

— Прекрасно-прекрасно…

Жан Поль Монсиньяк вышел с довольным видом, а я полез в карман. Лишь после третьей сигареты я начал успокаиваться. Потом открыл окно, впуская в комнату чистый, холодный воздух.

Я просмотрел рукопись. Еще одна Франсуаза Саган. Юная героиня — дочь известного писателя, не понимающая, чего она хочет, — погружала читателя в мир своих сексуальных переживаний с аборигеном Карибских островов, который вечно находился под кайфом. В этом, собственно, и заключалось действие. Каждый второй абзац был посвящен описанию чувств этой девушки, по большому счету никому не интересных, даже ее чернокожему любовнику. В конце романа героиня возвращалась домой, а жизнь все еще представлялась ей большим знаком вопроса, и она так и не поняла, отчего ей грустно.

Со своей стороны, я тоже не понял этого. Имей я в молодости возможность провести четыре недели на островах своей мечты, в полной мере наслаждаясь их красотами, не стал бы привередничать, а, вероятно, просто спятил бы от счастья. Быть может, моей натуре не хватало глубины.

Я осторожно сформулировал отказ и подготовил копию для месье Монсиньяка. В полдень мадам Пети принесла почту и недовольно спросила, курил ли я.

Я сделал невинное лицо и замахал руками.

— Вы курили, месье Шабане, — возразила она, заметив пепельницу возле мусорной корзины. — Вы курили даже в моем кабинете, я почувствовала это сразу, как только вошла. — Она неодобрительно покачала головой: — Или вы не понимаете, месье Шабане, что это опасно для здоровья? Вы же знаете это!

Да-да, я все знаю. Курить вредно. Есть вредно. Пить тоже. Все, что приносит удовольствие, — либо аморально, либо противозаконно, либо ведет к ожирению. То же касается и чрезмерного увлечения работой, и лишних волнений. Мы вечно балансируем над пропастью, а под конец нам суждено свалиться с лестницы, собирая вишни, или попасть под машину по дороге в булочную, как консьержка из романа «Элегантность ежика».[17]

Я молча кивнул. А что я мог сказать? Она была права. Я подождал, пока мадам Пети удалится, а затем вытряхнул из пачки очередную сигарету и уже через несколько секунд любовался расходящимися в воздухе завитками белого дыма.

После того как мадам Пети уличила меня в курении, со мной произошли и некоторые другие вещи, самым прискорбным образом ставшие на моем пути к здоровому образу жизни. Наименее волнующим и, пожалуй, самым здоровым событием был обед у мамы в Нейи. Я не был уверен, что полная тарелка квашеной капусты с жирной свининой и сосисками подходит моему желудку, но это было лучшее, что я мог ему предложить. Моя мама родом из Эльзаса, а потому не представляла себе жизни без квашеной капусты. Плюс ко всему — «сюрприз», объявленный маман еще по телефону и состоящий из ее чрезвычайно болезненной сестры и плохо слышащей, а потому громкоголосой любимой кузины (любимой ею, но не мной!). Неудивительно, что еда из эльзасской керамики не доставила мне особого удовольствия. Квашеная капуста камнем лежала у меня в желудке. А три пожилые дамы, называвшие осанистого тридцативосьмилетнего мужчину ростом сто восемьдесят пять сантиметров то «малыш», то «миленький», сводили меня с ума. В остальном все было как обычно, только в три раза хуже.

Меня спрашивали: не похудел ли я? (О нет!) Не собираюсь ли жениться? (Если отыщется подходящая кандидатура, почему бы и нет?) Может ли маман рассчитывать на внука, которого потом будет пичкать квашеной капустой? (Ну разумеется, я уже рад за него.) Все ли хорошо на работе? (О да, лучше не бывает!)

В промежутках между вопросами меня уговаривали взять еще кусочек или просили поделиться последними известиями.

— Что новенького, Андре?

Три пары глаз выжидающе смотрели на меня, а я был чем-то вроде воскресного радио. Я не мог поведать им о своих настоящих проблемах. Ну кто за этим столом смог бы понять причину моей нервозности, состоящую в том, что я обзавелся двойником в лице одного английского писателя, в результате чего мои дела пошли наперекосяк? Поэтому я выдумал что-то насчет прорыва трубы в моей квартире в доме старой постройки. Хорошо, что дамы были не в состоянии как следует сконцентрироваться на одной теме. Во всяком случае, слабослышащая кузина прервала мой рассказ возгласом: «Кто умер?» Эту фразу она повторяла еще раз пять на протяжении нашей беседы, вероятно, когда теряла нить разговора. Мы говорили о разных интересных вещах: венозной недостаточности, визитах к врачу, ремонте дома, плохо работающих садовниках, небрежных уборщицах, рождественских концертах, похоронах, викторинах, неизвестных соседях и призраках прошлого.

Наконец настала очередь сыра и фруктов. К этому времени возможности моего желудка, равно как и мои, полностью исчерпались, и я, извинившись, вышел в сад покурить. Три сигареты.

В ночь с воскресенья на понедельник я ворочался с боку на бок в постели, несмотря на три жевательные таблетки от изжоги. Козий сыр с камамбером стали вчера последней каплей. Я видел кошмарный сон с участием Сэма, брата Адама, симпатичного зубного врача, и мадемуазель Бреден. Полураздетая, она лежала с ним на кушетке в его оснащенном по последнему слову техники кабинете, а он обнимал ее и стонал от страсти. Я же в это время тоже стонал в стоматологическом кресле, пока медсестра вырывала мне зуб.

Проснувшись в холодном поту, я решил перекурить.

Но и это были цветочки по сравнению с тем, что готовил мне понедельник.

Утром в издательство позвонил Адам и сообщил, что Сэм поначалу воспринял его просьбу без энтузиазма, однако, осознав всю прелесть затеи с Миллером, высказал готовность подыграть. «Не took it like a man»,[18] — довольно прокомментировал Адам ответ брата.

Однако Сэм мало что знал о Франции и старинных автомобилях и имел еще более слабое представление о людях, связанных с книгами.

— Боюсь, нам придется хорошенько проинструктировать его, — сказал Адам. — Надо подготовить отрывки для чтения, пусть потренируется.

Что касается бороды, по этому пункту Адам собирался провести хорошую разъяснительную работу.

Я нервно натянул свитер, воротник которого неожиданно сдавил мне шею. Разумеется, Роберт Миллер должен выглядеть как Роберт Миллер. Однако лично я заинтересован в том, чтобы зубной врач оставался при этом зубным врачом.

Дело слишком усложнилось.

— Договорились, — продолжал Адам. — Я сделаю все, что в моих силах. — И дальше он сказал такое, что заставило меня тут же схватиться за пачку сигарет: — Кстати, для Сэма лучше всего было бы приехать через неделю в понедельник. По сути, это единственный день, когда он может.

— Ты спятил?! — закурив, заорал я. — Представляешь, что это будет!

Дверь неслышно отворилась, и на пороге показалась мадемуазель Мирабо с прозрачной папкой в руках.

— Не сейчас! — закричал я, отмахиваясь от нее рукой, и прошипел: — Что вы уставились, моя милая, не видите, я разговариваю по телефону?

Она испуганно посмотрела на меня, ее нижняя губа задрожала, и дверь закрылась так же бесшумно, как и отворилась.

— Но он приезжает не сейчас, — принялся успокаивать меня Адам, возвращая к телефонному разговору. — В понедельник было бы лучше всего. Мы прибудем с ним в воскресенье и еще раз все обговорим в спокойной обстановке.

— Отлично-отлично, — зашипел я. — Две недели! Что мы сможем подготовить?

— Сейчас или никогда, — лаконично возразил Адам. — Радуйся, что хоть что-то получается.

— Я радуюсь как сумасшедший! — ответил я. — Спасибо, что не завтра.

— Собственно, в чем проблема? — недоумевал Адам. — «Фигаро» давно на старте, насколько я знаю. Что же касается чтений, я склоняюсь к тому, что лучше устроить их в узком кругу. Или ты предпочитаешь провести чтения во «Фнаке»?[19]

— Нет, конечно нет, — возразил я. — Чем проще, тем лучше. Вся церемония должна выглядеть как можно скромнее. В понедельник через неделю! Мне жарко. — Дрожащими руками я достал из пачки сигарету. — Мне плохо!

— Почему? — недоумевал Адам. — Вроде все складывается. Или ты опять не позавтракал как следует? — (Я весь сжался.) — Тосты и яичница с беконом — вот что тебе надо, — поучал меня мой английский друг. — Круассаны и булочки — пища слабаков. Откуда же взяться силе?

— Давай не будем, хорошо? — оборвал я Адама. — Мне тоже есть что сказать про английскую кулинарию.

Не в первый раз мы затевали спор о преимуществах и недостатках наших национальных кухонь.

— Не будем, не будем, — согласился Адам, но я видел его ухмылку. — Скажи лучше, устраивает ли тебя срок, прежде чем Сэм еще раз все окончательно обдумает.

— Хорошо. — Я сделал глубокий вдох. — Я сообщу в наш отдел по связям с общественностью. И пожалуйста, позаботься о том, чтобы твой брат хотя бы в общих чертах представлял себе содержание романа.

— Это я устрою.

— Он заикается?

— Ты рехнулся? Почему он должен заикаться? Он говорит нормально, как и мы с тобой. И у него красивые зубы.

— Это утешает. И еще, Адам…

— Да?

— Твой брат должен быть предельно осторожен. Пусть никому не говорит, зачем он едет в Париж. Ни старым приятелям по клубу, ни соседям, ни даже жене. Мир тесен.

— Не беспокойся, Энди. Мы, англичане, очень сдержанны.

Несмотря на все опасения, Мишель Отей сильно обрадовалась, узнав о приезде Роберта Миллера.

— Как вы быстро все устроили, месье Шабане! — удивилась она, изобразив настоящее тремоло с карандашом. — Или автор оказался не таким уж затворником, каким вы его все время нам представляли? Я немедленно созвонюсь с «Фигаро» и прозондирую еще два небольших книжных магазина. — Она достала ролодекс и принялась рыться в карточках. — Рада, что все получилось, и кто знает… — Она улыбалась мне, а ее черные серьги в форме сердечек раскачивались из стороны в сторону, ударяясь о тонкую шею. — Не запланировать ли нам на следующую весну пресс-поездку в Англию? Нанести визит Роберту Миллеру в его коттедже, как вы на это смотрите?

У меня похолодело в желудке.

— Прекрасно!

Теперь я понимал, что значит быть двойным агентом. Я решил убить беднягу Миллера сразу после того, как он выполнит свою миссию в Париже.

Пусть свалится с неукрепленной насыпи на старом «корвете». Сломает шею. Трагический случай, ведь он еще так молод! Останется маленькая собачка, но она, к счастью, не умеет ни говорить, ни писать. И быть может, именно я, как доверенное лицо Роберта Миллера и его редактор, возьму на себя заботу о ней.

На бледном лице Мишель Отей отображалась работа мысли.

— Он еще пишет? — спросила она.

— Полагаю, да, — поспешно ответил я. — Он работает медленно, не в последнюю очередь потому, что хобби отнимает у него так много времени. Вы же знаете, что он все время возится со старыми автомобилями. — Я сделал вид, что тоже задумался. — Над своим первым романом он работал… лет семь. Да. Почти как Джон Ирвинг. Только пишет хуже.

Я довольно рассмеялся и, оставив мадам Отей недоумевать, вышел из кабинета. Идея убить Роберта Миллера мне понравилась. Может, именно в ней и было мое спасение.

Однако, до того как это произойдет, наш джентльмен окажет мне одну маленькую услугу.

Электронное письмо от Орели Бреден пришло ко мне в семь тринадцать. До того момента я больше не выкурил ни одной сигареты. Как ни странно, я почувствовал что-то вроде угрызений совести, открывая его.

Ну да, я его читал. Ее доверчивое письмо, адресованное Роберту Миллеру. И без ведома Орели Бреден унес ее фотографию в своем портфеле. Все это, конечно, не совсем правильно. Но, с другой стороны, кому, как не мне, получать почту за Роберта Миллера?

Итак, уже заголовок внушил мне легкое беспокойство.

Тема: Вопросы о Роберте Миллере!!!

Я вздохнул. Три восклицательных знака не предвещали ничего хорошего. Еще не читая письма, я почему-то понял, что не смогу дать на него удовлетворительного ответа.

Уважаемый месье Шабане!

Сегодня понедельник, и со дня нашей с Вами встречи в издательстве прошло несколько дней. Надеюсь, Вы передали мое письмо Роберту Миллеру. Несмотря на все Ваши заверения, я не сомневаюсь, что получу на него ответ. Вероятно, это одна из обязанностей редактора — оборонять писателя от навязчивых поклонниц. Однако не кажется ли Вам, что вы перебарщиваете?

В любом случае благодарю Вас за Ваши старания. У меня есть несколько вопросов, на которые Вы точно можете ответить.

Есть ли у Роберта Миллера сайт в Интернете? К сожалению, мне не удалось найти ничего подобного.

К своему удивлению, я не обнаружила оригинального издания книги Роберта Миллера. В каком издательстве выходила она в Англии и как называется по-английски? На сайте магазина «Amazon» есть ссылка только на французское издание. Но ведь это перевод, так ведь? По крайней мере, фамилия переводчика указана.

Во время нашего первого разговора по телефону Вы упомянули о приезде Роберта Миллера в Париж. Разумеется, мне бы очень хотелось его увидеть. Известно ли, когда это будет? Нельзя ли прямо сейчас заказать два билета?

Надеюсь, что не слишком злоупотребила Вашим драгоценным временем, и жду скорого ответа.

Ваша Орели Бреден

Я схватил сигарету и тяжело опустился в кресло. Орели Бреден требовала немедленного ответа. Боже мой, как же она чертовски упряма! Последние два вопроса болью отозвались в моем желудке. Я должен остановить ее.

Я даже думать не хотел о том, что произойдет, если восторженная мадемуазель Бреден встретится с простоватым Робертом Миллером, a. k. a. (also known as[20] — как сейчас пишут) Сэмюель Голдберг, и побеседует с ним лично.

Однако вероятность того, что прекрасная повариха узнает о запланированных публичных чтениях, ничтожно мала. Я, во всяком случае, оповещать ее не намерен. А так как интервью в «Фигаро» может появиться не ранее чем на следующий день после этого, со стороны прессы также нет никакой опасности. А потом, к сожалению, будет поздно. Если же она найдет эту статью или еще как-нибудь узнает о чтениях, мне придется что-нибудь придумать.

Меня неприятно удивило и то, что мадемуазель Бреден хотела приобрести два билета. Зачем ей столько? Появление нового любовника казалось маловероятным: ведь она только что пережила такую любовную драму! Иначе зачем ей нужно было бы утешение, которое она нашла в моей книге?

Я взял очередную сигарету и погрузился в размышления.

И все же второй вопрос был намного сложнее, потому что ни английского оригинала романа, ни издательства, где бы он выходил, не существовало. Мне нужно было хорошенько продумать ответ. Как это мадемуазель Бреден не пришло в голову навести справки о переводчике? О нем она тоже ничего не найдет в Интернете. А что, если она позвонит в издательство и поднимет шум? Максимум, что я мог сделать, — это включить несуществующего переводчика в свой мартиролог. Не следует недооценивать эту чувствительную особу! С таким упорством она в конце концов непременно дойдет до месье Монсиньяка.

Я отправил письмо на печать, чтобы взять его домой и обдумать все в спокойной обстановке.

Листок выполз из жужжащего принтера. Теперь у меня два письма от Орели Бреден. Второе не столь приятное, как первое. В нем не было ни единого доброго слова в адрес Андре Шабане, как я ни вчитывался.

Молодая дама обладала острым язычком. Между строчек недвусмысленно читалось, во что она ставит редактора, с которым неделю назад беседовала в коридоре издательства, — ни во что! Очевидно, я не произвел на нее впечатления.

Я имел право на большее. В конце концов, кто, как не я, помог ей справиться с кризисной ситуацией? Это моим шуткам она смеялась, моими идеями восхищалась.

Признаюсь, мне было обидно, в каком сухом, почти грубом тоне она писала мне и в каких восторженных и нежных выражениях добивалась встречи с моим alter ego.

Я затянулся сигаретой. Пришло время перейти ко второму пункту моего плана и направить внимание мадемуазель Бреден в нужную сторону.

Разумеется, в коридоре я предстал перед нею не в лучшем виде. Я молчал, заикался, глупо таращился на нее. А раньше, по телефону, был нетерпелив и неприветлив. Неудивительно, что девушка с зелеными глазами не удостоила меня своей симпатии.

Ну хорошо, у меня не такое умное лицо, как у того зубного врача с обложки. Но в целом я не так уж плох! Я высок, статен, мускулист, несмотря на то что подзапустил спорт. У меня карие глаза, густые темные волосы, прямой нос, я не лопоухий, наконец! Бородка, которую я ношу уже несколько лет, к сожалению, не нравится моей маме. Но другие женщины находят ее «мужественной». В конце концов, мадемуазель Мирабо недавно сравнила меня с издателем из фильма «Русский дом».

Я погладил пальцем бронзовую статуэтку Дафны на письменном столе. Что мне сейчас нужно, и как можно скорей, — это представить себя Орели Бреден с самой лучшей стороны.

Через два часа я ходил взад-вперед по своей гостиной, в центре которой на столе мирно лежали рядом оба письма мадемуазель Бреден. Снаружи дул неприятный ветер, шел дождь. Я выглянул на улицу. Пожилая женщина боролась с зонтиком, пытаясь его раскрыть. Парочка влюбленных, держась за руки, бежала в направлении ближайшего кафе.

Я включил две настольные лампы, стоявшие на комоде, одна справа, другая слева, и вставил в стереомагнитофон диск группы «Пари Комбо». С началом первой песни комнату наполнили ритмичные звуки гитары и нежный женский голос.

«Не стоит искать далеко то, что находится совсем рядом…»

Я слушал эти слова как откровение.

Внезапно я понял, что мне делать. Я получил два письма и должен написать два ответа: один от Андре Шабане, а другой от Роберта Миллера. Письмо от редактора Орели Бреден получит уже сегодня вечером по электронной почте. А вот ответ Роберта Миллера я собственноручно брошу в ее почтовый ящик в среду. Дело в том, что рассеянный писатель потерял конверт с ее адресом и попросил меня переслать его мадемуазель Бреден.

Таким образом я расставил две ловушки, причем в каждой приманкой был один и тот же мужчина. И если мой план сработает, в пятницу мадемуазель Бреден и месье Шабане проведут незабываемый вечер в ресторане «Куполь».

Я принес из кабинета ноутбук, включил его, зашел в свою почту и выбрал из адресной книги имейл Орели Бреден.

Тема: Ответы на вопросы о Роберте Миллере

Дорогая мадемуазель Бреден, после того как мы с Вами познакомились друг с другом, я решил отказаться от формального обращения «уважаемая», надеюсь, Вы мне это позволите.

Начну с самого главного.

Я переслал Ваше письмо Роберту Миллеру, и даже с пометкой «срочно», дабы лишний раз не испытывать Ваше терпение. Не думайте обо мне плохо и не держите за чудака! В тот день, когда Вы появились в издательстве, произошло много неприятных для меня событий, и я сожалею, если у Вас сложилось впечатление, будто бы я намерен каким-то образом воспрепятствовать Вашей встрече с месье Миллером. Он замечательный писатель, и я высоко его ценю, однако человек он капризный и необщительный. В отличие от Вас, я действительно не уверен, что он Вам напишет, хотя от всей души желаю этого. В конце концов, невозможно оставить без ответа такое замечательное письмо.

Последнее предложение я стер, как только до меня дошло, что я не должен знать, какое письмо написала Орели. Следовало соблюдать предельную осторожность, чтобы не попасть впросак.

Не думаю, что это Вас утешит, но, будь я автором этого романа, непременно дал бы Вам ответ. Жаль, что месье Роберт Миллер не знает, какая прекрасная женщина обращается к нему. Вам нужно было приложить к письму фото.

Я не мог упустить случая сделать этот тонкий намек.

Перехожу к остальным вопросам.

1. К сожалению, у Роберта Миллера нет сайта в Интернете. Я уже говорил, что он человек не публичный и не ищет популярности. Нам с трудом удалось раздобыть его снимок. В отличие от большинства писателей, он не любит, когда его узнают на улице. Для него нет ничего более неприятного, чем когда кто-нибудь подходит к нему и спрашивает: «Вы случайно не Роберт Миллер?»

2. На самом деле английского издания не существует. Почему так получилось — долгая история, которой я не хочу Вас сейчас утомлять. Дело в следующем: агент Роберта Миллера, тоже англичанин, которого я хорошо знаю, появился в нашем издательстве с рукописью, которую мы тут же отдали на перевод. В Англии книга пока не вышла. Возможно, она не так интересна английскому читателю, и там сейчас пользуются популярностью другие темы.

3. До сих пор не ясно, будет ли месье Миллер в ближайшее время доступен для прессы. На сегодняшний день мне это представляется маловероятным.

И снова моя ложь была не так далека от правды. Ведь в действительности в Париж под именем Роберта Миллера приезжает зубной врач, чтобы подписывать книги, устраивать чтения и отвечать на вопросы журналистов.

Уход жены стал для Роберта Миллера сильным потрясением, и теперь он очень переменчив в своих решениях. Однако если он все-таки согласится, я с большим удовольствием зарезервирую для Вас один или, если хотите, два билетика.

Тут я остановился и еще раз пробежал глазами свое письмо. Объяснения показались мне убедительными, тон уверенным и вполне дружелюбным.

Настал черед первой приманки.

Дорогая мадемуазель Бреден, надеюсь, я ответил на Ваши вопросы. Я охотно помог бы Вам больше, но Вы должны понять, что я не могу так просто проигнорировать желание (и право) нашего автора. Однако если Вы пообещаете, что это останется между нами, я в силах организовать кое-что в частном порядке.

Я планирую встретиться с Робертом Миллером в ближайшую пятницу по поводу его новой книги. Совершенно неожиданно ему пришла в голову идея съездить на один день в Париж. Времени у него не так много, однако мы договорились вместе поужинать. Если у Вас есть желание и время, Вы можете, — сделав вид, что встретили меня совершенно случайно, — выпить с нами бокал вина и пожать руку своему любимому писателю.

Вот все, что я могу сейчас для Вас устроить, и делаю это в надежде больше не получать от Вас обидных писем.

Итак, что скажете?

На сегодняшний день это было лучшее аморальное предложение, которое я мог ей сделать. Аморальность состояла в том, что персона, ради которой я приглашал Орели на ужин, вообще не должна была там появиться. О чем, разумеется, мадемуазель Бреден знать не могла.

Я отправил это письмо «с наилучшими пожеланиями» и решительно пошел к столу взять авторучку и листок бумаги ручной выделки.

Она придет. Тем более если прочтет послание Роберта Миллера, которое я сейчас сочиню.

Я сел за стол, налил стакан вина и сделал глоток.

«Dear Miss Bredin!» — вывел я размашистым почерком.

И сразу надолго задумался, не представляя, с чего начать. Я словно лишился дара речи. Я барабанил пальцами по столу, стараясь вспомнить хоть что-нибудь об Англии.

Я представил себя на месте этого Миллера, уединенно живущего в своем коттедже. Как он отреагировал бы на вопросы мадемуазель Бреден? Случайно ли получилось, что героиня его романа выглядит точь-в-точь как отправительница письма? Или это тайна? Может ли он сам себе это объяснить? А может, это долгая история, которую он предпочел бы поведать ей с глазу на глаз в спокойной обстановке.

Я достал фотографию Орели Бреден из портфеля, улыбнулся ей и погрузился в прекрасный мир фантазии.

Через четверть часа я встал из-за стола. «Вы не слишком дисциплинированны, мистер Миллер», — укорил я себя. Было почти десять, сигареты кончились. Хотелось есть. Я надел пальто и помахал рукой пустому стулу.

— Оставляю вас ненадолго, мистер Миллер. Надеюсь, вам придет в голову что-нибудь путное. Вы ведь писатель!

На улице еще моросило, когда я толкнул стеклянные двери бистро «Палетт».

В это время здесь обычно бывало многолюдно. Посетители о чем-то оживленно беседовали, и ближе к стенам, где царил полумрак, не оставалось ни одного свободного места. Это заведение, с его простыми деревянными столиками и картинами на стенах, нравилось людям искусства. Работники издательств не составляли исключения. Поскольку оно находилось в двух шагах от моего дома, я частенько захаживал сюда и каждый раз встречал здесь знакомые лица.

— Привет, Андре! Как дела? — помахал мне рукой официант Николя. — Что за паршивая погода!

Я кивнул, стряхивая с себя капли:

— Совершенно с тобою согласен.

Пробравшись сквозь толпу к барной стойке, я заказал гамбургер и бокал красного вина.

Странно, но суета вокруг подействовала на меня успокаивающе. Я выпил вино, попросил еще, откусил от гамбургера и обвел глазами зал. Нервы, напряженные после столь насыщенного событиями дня, постепенно расслаблялись. Иногда достаточно лишь немного отойти от проблемы, чтобы все встало на свои места. Написать письмо от имени английского писателя теперь казалось парой пустяков. В конце концов, речь шла всего лишь о том, чтобы поддерживать увлечение Орели Бреден Робертом Миллером, пока мне не удастся благополучно втиснуться между ними.

Иногда мне не нравилось, что по работе мне приходится иметь дело исключительно со словами, сюжетами и идеями, и хотелось чего-нибудь более осязаемого, реального. Например, мастерить полки для книг или возводить мосты. Когда я смотрел на Эйфелеву башню, дерзко устремленную в парижское небо, во мне просыпалась гордость за прадеда-инженера, имевшего на своем счету немало изобретений и причастного к созданию этого впечатляющего монумента из железа и стали. «Что должен чувствовать человек, создавший такое?» — спрашивал себя я.

Однако сейчас я не завидовал своему прадеду. Пусть я не умел строить такие башни, да и полки мастерить, по правде говоря, тоже, я владел искусством слова и мог написать письмо и сочинить более-менее правдоподобную историю, на которую клюнула бы романтическая дама, не верящая в случайные совпадения. Я заказал себе еще красного вина и погрузился в мечты о предстоящем ужине с Орели Бреден, за которым — я нисколько не сомневался в этом — последует более интимный вечер в ресторане «Время вишен». Мне нужно всего лишь как следует продумать детали. А в один прекрасный день, после долгих лет счастливой совместной жизни, когда имя Роберта Миллера забудется, я расскажу ей правду. И тогда мы с ней вместе посмеемся над этой историей.

Таковы были мои планы. Разумеется, все вышло совсем иначе.

Я не понимаю, почему люди так устроены: вечно удивляются, когда придуманные ими же планы не срабатывают.

Итак, я сидел за барной стойкой, увлеченный игрой своего воображения, когда внезапно кто-то тронул меня за плечо. Возникшее передо мной смеющееся лицо вернуло меня к действительности. Это был Сильвестро. В прошлом году я брал у него уроки, пытаясь освежить свой итальянский.

— Чао, Андре, рад тебя видеть, — сказал он. — Не хочешь к нам присоединиться?

Он показал на столик, за которым сидели двое мужчин и три женщины. Среди них была интересная особа с рыжими волосами, веснушчатым лицом и пухлыми мягкими губами. Сильвестро все время сопровождали симпатичные девушки.

— Это Джулия, — подмигнул он мне. — Моя новая ученица. Красивая и свободная. — Он помахал ей рукой. — Ну так что?

— Звучит заманчиво, — улыбнулся я. — Но не сейчас. Мне надо кое-что обдумать.

— Расслабься. Ты слишком много работаешь, — жестикулируя, настаивал Сильвестро.

— Нет-нет. На этот раз личное, — покачал головой я.

— А-а-а… Ты хочешь сказать, что у тебя уже есть девушка. — Сильвестро хитро посмотрел на меня и скривил губы в усмешке.

— Да, можно и так сказать, — в свою очередь улыбнулся я.

Тут я вспомнил о чистом листе бумаги на своем письменном столе и понял, что нужно торопиться.

— Что ж ты сразу не признался, парень? Не буду мешать твоему счастью. — Сильвестро похлопал меня по плечу и вернулся к своему столику. — Друзья, он уже занят! — услышал я его голос.

Компания засмеялась и замахала мне руками.

Когда я пробирался сквозь шумную толпу посетителей, обступивших барную стойку, на мгновение мне померещилась стройная женская фигура с длинными русыми волосами, сидящая спиной к двери и отчаянно жестикулировавшая.

Я тряхнул головой, прогоняя видение. Орели Бреден сейчас работает в своем ресторанчике на улице Принцессы. А я пьян.

Тут дверь распахнулась, и вместе с порывом холодного ветра в зал вошел долговязый блондин, а с ним черноволосая девушка в малиновом пальто, тут же прильнувшая к своему спутнику.

Оба выглядели счастливыми, и я отступил в сторону, пропуская их.

В Париже холодно и дождь, но что значит погода для влюбленных?

7

— Так ты считаешь, что это полное сумасшествие? Брось, пожалуйста!

Вот уже битый час мы с Бернадетт сидели в бистро «Палетт», в котором в тот вечер яблоку было негде упасть. Нам удалось занять столик у самой стены, и сейчас мы обсуждали фильм, который только что посмотрели («Вики, Кристина, Барселона»), а также и то, насколько реальны ожидания некоей Орели Бреден.

Бернадетт вздохнула:

— Я только хочу сказать, что в дальнейшем тебе следует направлять свою энергию на более осуществимые цели. Чтобы не разочаровываться в очередной раз.

— Ага, — кивнула я. — Но когда Кристина ушла со своим диким испанцем, который к тому же объяснил ей, что хочет переспать не с ней, а с ее подругой, ты нашла ее планы вполне реалистичными.

Наши мнения о героине фильма разошлись.

— Я так не говорила, — возразила Бернадетт. — Я лишь сказала, что в ее случае можно попробовать. Так или иначе, этот тип понравился мне своей честностью. — Она подлила мне вина. — Милая Орели, это же кино, что ты так разволновалась? Ты считаешь эту историю нереальной, я нахожу ее вполне правдоподобной. Тебе больше по душе Вики, мне — Кристина. Будем из-за этого спорить?

— Нет, — ответила я. — Просто меня бесят твои двойные стандарты. То, что этот человек мне ответит, маловероятно. Но это возможно.

— Ах, Орели, ты невыносима! Я же только сегодня искала для тебя в Интернете информацию об этом авторе. Все это очень забавно и даже интригующе, но я не хочу, чтобы ты снова во что-нибудь влипла. — Тут она взяла меня за руку и вздохнула. — Знаешь, у тебя просто талант влезать в разные безнадежные истории. Сначала этот чокнутый художник, который неделями где-то пропадал. А теперь таинственный писатель, который — как бы ты там ни интерпретировала его роман — общительностью не отличается.

— То же утверждает этот смешной Цербер из издательства. Ты полагаешь, он прав? — Я обиженно рисовала вилкой узоры на салфетке.

— Не знаю, — пожала плечами Бернадетт. — Но я желаю тебе счастья. Не могу видеть, как ты вкладываешь свою душу в безнадежное дело.

— А педиатр — это реально, да? — вспомнила я.

«Чем тебе не пара тот симпатичный педиатр? — спрашивала меня Бернадетт, когда мы, возвращаясь из кино, размышляли о том, сколько может идти письмо из Англии. — Все ж лучше, чем попусту мечтать».

— Хорошо, мне не стоило вспоминать этого педиатра, хотя он действительно очень мил, — сказала на этот раз Бернадетт.

— Милый зануда, — кивнула я.

С доктором Оливером Кристофлом Бернадетт познакомила меня еще летом, на празднике в честь своего дня рождения, и до сих пор не потеряла надежды нас соединить.

— Да, ты права, — кивнула она и многозначительно улыбнулась. — Он не производит впечатления. Ну, хорошо. Сейчас наша задача — дождаться письма из Англии. Но держи меня в курсе, хорошо? Если что — скучный доктор будет к твоим услугам, дай только знать.

Я смяла салфетку и бросила ее на тарелку с еще не доеденным омлетом.

— Договорились. — Я достала кошелек. — Итак, я тебя пригласила… — По спине пробежал холодный ветерок, и я поежилась. — Неужели обязательно так долго держать открытой дверь? — проворчала я, подвигая к себе блюдце, на котором лежал счет. — (Бернадетт бессмысленно уставилась на меня и сузила глаза.) — В чем дело? — возмутилась я. — Я опять что-то не так сказала?

— Нет-нет. — Подруга быстро опустила голову, и я поняла, что она смотрела не на меня. — Давай возьмем еще эспрессо.

Я удивленно подняла брови.

— С каких это пор ты пьешь кофе так поздно? Ты ведь все время жалуешься, что не можешь заснуть!

— Но сейчас мне хочется. — Бернадетт глядела мне в лицо и улыбалась, словно гипнотизировала. — Ну-ка. — Тут она достала из сумки кожаную папочку. — Ты не видела эту фотографию Мари? Это она у моих родителей в Оранже, в саду.

— Нет, Бернадетт… что… что случилось? — (Ее глаза беспокойно бегали.) — Что ты там высматриваешь?

Взгляд Бернадетт был устремлен куда-то в зал. Или ее внимание привлекла картина на стене?

— Ничего-ничего, я ищу официанта, — успокаивала меня она. И вдруг зашипела, заметив, что и я завертелась: — Только не оборачивайся!

Бернадетт схватила меня за руку, но было поздно. Оглянувшись, я увидела Клода. Он стоял в центре холла, как раз в проходе к внутреннему залу, где расположились мы с Бернадетт, нежно обняв молодую женщину с короткими черными волосами и розовыми щеками, чем-то похожую на монгольскую принцессу. На ней было приталенное пальто из малинового фетра с бахромой на рукавах и по низу подола, под которым выделялся круглый живот. Влюбленные ждали, когда освободится столик у окна; посетители как раз рассчитывались с официантом.

Я проревела всю дорогу до дома. В такси Бернадетт молча держала меня за руку, протягивая один платочек за другим.

— И знаешь, что самое ужасное? — спросила я ее уже дома, когда она принесла мне в постель горячего молока с медом. — Что это самое пальто мы с ним недавно видели в витрине магазина на улице дю Бак. Я тогда сказала, что хочу такое на день рождения.

Предательство и ложь ранят больнее всего. Подсчитав по пальцам месяцы, я пришла к выводу, что Клод изменял мне около полугода. Каким же счастливым выглядел он рядом с этой монгольской принцессой, положившей руку на свой округлившийся живот!

В бистро мы дождались, пока эти двое займут столик у окна, а потом вышли. Клод не видел меня — слишком был занят своей белоснежкой.

— Как ужасно все получилось, Орели, ты ведь совсем уже от этого отошла! — повторяла Бернадетт. — А теперь что! Как в плохом романе.

— Это пальто он собирался подарить мне… Как это… бесчеловечно… — Я посмотрела на Бернадетт глазами раненого зверя. — Эта женщина стояла там… в моем пальто… такая счастливая… У меня скоро день рождения, а пальто уже нет. Это же несправедливо!

Бернадетт гладила меня по голове.

— Выпей еще молока, — говорила она. — Конечно, это несправедливо. И ужасно. Так не должно было случиться, но жизнь не всегда идет, как нам хочется. В конце концов, ведь не в Клоде дело, так?

Я тряхнула головой и сделала еще глоток. Да, теперь дело не в Клоде. Но в чем-то таком, что касается нас всех. В любви к тому единственному для каждого из нас человеку, о котором мы тоскуем всю жизнь и к которому тянем руки, стараясь удержать его.

— Ты знаешь, я никогда не была о нем высокого мнения, — задумчиво посмотрела на меня Бернадетт. — Вполне возможно, он действительно нашел женщину своей мечты и давно ждал подходящего случая, чтобы тебе об этом сказать. Но такой момент, естественно, никак не наступал. А потом умер твой отец, и все осложнилось. Он не хотел бросать тебя в трудную минуту. — Она скривила губы, как всегда делала, когда о чем-то размышляла. — Все может быть…

— Но пальто… — настаивала я.

— Это непростительная жестокость, — ответила Бернадетт. — И здесь есть над чем поразмыслить. — Она наклонилась и поцеловала меня. — А сейчас постарайся уснуть, уже поздно. — Она ткнула в одеяло указательным пальцем. — И ты не одна, поняла? Твоя подруга Бернадетт всегда думает о тебе.

Я вслушивалась в звук ее удаляющихся шагов. У Бернадетт была твердая, уверенная походка.

— Спокойной ночи, Орели!

В коридоре скрипнула деревянная половица, а потом захлопнулась входная дверь, и я погасила свет.

— Спокойной ночи, Бернадетт, — прошептала я. — Я рада, что у меня есть ты.

К своему удивлению, в ту ночь я спала крепко. Или все дело в молоке с медом? А когда проснулась, впервые за несколько дней меня ослепило солнце. Я встала и раздвинула шторы. Небо над Парижем было голубое, по крайней мере, его прямоугольный лоскут над колодцем нашего двора. «Мы всегда видим только часть, — думала я, готовя завтрак. — Как бы мне хотелось хоть раз охватить взглядом всю картину целиком».

Вчера, наблюдая за Клодом и его беременной подругой, я думала, что поняла все. Но это была моя правда, мой взгляд. А у Клода она другая, а у той женщины третья. Можно ли по-настоящему понять человека? Что им движет, что заставляет действовать так, а не иначе, чего он на самом деле хочет?

Я загрузила тарелки в посудомоечную машину и включила воду. Клод мне изменял, но ведь я сама охотно обманывалась. Не задавалась никакими вопросами, с ложью порой жить легче, чем с правдой.

Мы с Клодом никогда не обсуждали наше будущее. Он не говорил, что хочет от меня ребенка, а я ничем подобным не интересовалась. Мы вместе прошли небольшой отрезок жизненного пути, вместе пережили приятные моменты и не очень. Крайне неразумно требовать справедливости в сердечных делах.

Любовь есть то, что она есть, не больше и не меньше.

Я вытерла руки. Затем направилась к стоявшему в коридоре комоду и выдвинула ящик, где лежала наша с Клодом фотография. «Желаю тебе счастья», — сказала я, глядя на снимок, и спрятала его в старую шкатулку из-под сигарет, где хранила свои воспоминания. Прежде чем выйти из дома и отправиться к мяснику на рынок, я заглянула в спальню и прикрепила к стене своих мудрых мыслей очередную записку.

О ЛЮБВИ, КОТОРАЯ ПРОШЛА

Любовь всегда кончается грустно.

Она редко бывает великодушна.

Тот, кто оставляет некогда любимого человека, мучается угрызениями совести.

Тот, кого оставляют, зализывает раны.

Ощущение краха переживается больнее, чем сама потеря.

Но в конце концов каждый остается при своем.

А иногда еще остается песня или листок бумаги с двумя сердечками — нежное воспоминание об одном летнем дне.

8

Как только я принес извинения смертельно обиженной мадемуазель Мирабо, раздался звонок.

Еще во время заседания я заметил, что младший редактор, обычно такая общительная, не удостоила меня ни единым взглядом. А когда я, пытаясь сгладить свою оплошность, принялся рассказывать об одной книге, да так весело, что надменная Мишель Отей чуть со стула не свалилась от смеха, ни единый мускул не дрогнул на лице нашей милой блондинки.

Все мои попытки разговорить ее после конференции в коридоре потерпели крах. На мои вопросы она отвечала односложно: «да», «нет» — большего мне не удавалось из нее вытянуть.

— Зайдите на минутку ко мне в кабинет, — попросил я ее, когда мы вышли в секретарскую.

Она кивнула и молча последовала за мной.

— Прошу вас.

Я показал на один из стульев за круглым столиком.

Она присела с видом оскорбленной графини, сложив руки на груди и скрестив ноги. Я не мог не восхититься, глядя на нежные сетчатые чулки, которые она носила под короткой юбкой.

— Ну? — весело спросил я. — Признавайтесь-ка, что случилось?

— Ничего, — ответила она, уставившись в пол, как будто заметила там нечто достойное внимания.

Все оказалось гораздо хуже, чем я думал. Когда женщина говорит: «ничего», она расстроена не на шутку.

— Гм… — хмыкнул я. — Вы уверены?

— Да, — кивнула она, оставаясь немногословной.

— А знаете что, мадемуазель Мирабо? — спросил я.

— Нет.

— Я не верю ни одному вашему слову. — (Флоранс Мирабо коротко посмотрела на меня, а потом опять уставилась в пол.) — Послушайте, мадемуазель Мирабо, не будьте такой жестокой. Объясните старику Шабане, на что вы злитесь, не то сегодня я снова не усну.

Я заметил, что она подавила улыбку.

— Но вы не такой уж старый. А если плохо спите, значит все и так понимаете. Вы сказали мне: «Что вы так уставились!» — выпалила она.

— Неужели я вам такое сказал?.. Да, это возмутительно! — воскликнул я.

— Тем не менее сказали. — Тут она подняла глаза. — Да вы на меня вчера просто набросились. А я всего лишь принесла вам ту рецензию. Вы говорили, что это срочно, и я просидела все выходные, отменила все встречи. И вот она — благодарность! — Щеки ее раскраснелись. — Вы на меня наорали.

И тут я вспомнил вчерашний разговор с Адамом Голдбергом, во время которого мадемуазель Мирабо имела несчастье войти в мой кабинет.

— О боже, боже мой, я очень сожалею о случившемся! — с чувством воскликнул я, глядя на эту обиженную мимозу.

— Тем не менее, — упрямо повторила она.

— Этому не может быть прощения! — Я поднял руки, изображая отчаяние. — Но я обещаю исправиться. Итак…

В ее взгляде мелькнула жалость. Она прикрыла глаза и опустила уголки губ, пошевелив своими красивыми ногами.

— Предлагаю мировую. — Я отвесил легкий поклон. — Как насчет малинового торта? Вы позволите пригласить вас завтра в «Ладюре» на кусочек малинового торта?

— Вам повезло, — улыбнулась она. — Я очень люблю малиновый торт.

— Значит, вы больше на меня не сердитесь?

— Нет. — Флоранс Мирабо встала. — А рецензию я попробую занести вам еще раз.

— Несите, жду с нетерпением! — воскликнул я, вставая, чтобы проводить ее до двери.

— Но не преувеличивайте, я всего лишь делаю свою работу, — одернула она меня.

— И должен заметить, делаете ее хорошо, — ответил я.

— Спасибо, мне очень приятно это слышать. — Она снова покраснела, остановившись возле двери, как будто собиралась еще что-то сказать.

— Да? — спросил я.

И тут снова зазвонил телефон. Я не хотел показаться невежливым, поэтому встал посреди комнаты, вместо того чтобы вытолкнуть мадемуазель Мирабо за порог и ринуться к столу.

— Ну, подойдите же, может, это важно, — прошептала она после третьего сигнала. Потом улыбнулась и исчезла за дверью.

Жаль, я так и не узнал, что она хотела сказать. Но в одном мадемуазель Мирабо не ошиблась: звонок действительно оказался важным.

Этот голос я узнал бы среди тысяч других. Как и в первый раз, она словно немного задыхалась, как будто поднималась по лестнице.

— Это месье Шабане?

— Да, я у телефона, — ответил я, опускаясь в кресло и широко улыбаясь.

Орели Бреден клюнула на мою приманку. Она была в восторге от моего предложения свести ее с Робертом Миллером и, похоже, забыла обо всех вопросах, которые задавала в своем дерзком письме не слишком любезному редактору, кроме последнего.

— Фантастическая идея! — восхищалась она.

Я с ней согласился, но, разумеется, про себя.

— Ну… — поскромничал я вслух, — не такая уж она фантастическая, хотя неплохая.

— Как это любезно с вашей стороны, месье Шабане! — продолжала она, и я вдруг почувствовал себя в роли удачливого сводника.

— Не стоит благодарности, — вежливо ответил я. — Буду рад оказать вам эту небольшую услугу.

На некоторое время она замолчала, потом робко сказала:

— А я-то представляла вас таким сердитым редактором, который ни на шаг не подпустит читателя к своему автору.

— Надеюсь, вы изменили свое мнение.

Победа! Воистину, это был день извинений.

Правда, я не получил приглашения на малиновый торт, но, признаться, не очень расстроился. Виноватый голос Орели Бреден был куда слаще!

— Но, дорогая мадемуазель Бреден, я не могу держать на вас зла, даже если б очень того хотел. Ведь я тоже показал себя не с лучшей стороны. Давайте просто забудем обо всем и сосредоточимся на нашей маленькой затее.

Тут я развернул кресло к столу и отыскал свой календарь.

Через пару минут мы обо всем договорились! В пятницу в половине восьмого Орели Бреден должна появиться в ресторане «Куполь», где будет зарезервирован столик на мое имя. Мы выпьем с ней по бокалу вина, а в восемь туда же подойдет Роберт Миллер, с которым мы якобы условились встретиться по поводу его новой книги. У них будет достаточно времени, чтобы познакомиться друг с другом.

Что касается места свидания, здесь я колебался.

Небольшой и тихий ресторан вроде «Ле Белье», конечно, лучше соответствовал моим намерениям, чем просторный и шумный «Куполь», вечерами забитый до отказа. Однако со стороны выглядело бы странным назначать встречу английскому писателю в зале, словно специально созданном для интимных ужинов.

С этой точки зрения «Куполь» казался безупречным выбором и, поскольку писатель так и не должен был появиться, оставлял надежду на продолжение совместного вечера в другом, более романтическом месте.

— В «Куполь»? — разочарованно переспросила она. — Вы действительно хотите встретиться с ним в этом заведении для туристов?

— Это предложение Миллера, — ответил я. — Он хотел посидеть где-нибудь на Монпарнасе, и потом, ему нравится «Куполь».

Лично я предпочел бы «Время вишен», в чем, естественно, не мог ей признаться.

— Он любит «Куполь»? — В ее голосе слышалось разочарование.

— Ну, он же англичанин, — объяснил я. — «Куполь» производит на него впечатление своими размерами. Миллер находит его оживленным и ярким и говорит, что там у него поднимается настроение.

— Ну да, — только и сказала она.

— Кроме того, Роберт Миллер — поклонник индийской кухни, — добавил я, по-моему, убедительно. — Знаменитое рагу из баранины по-индийски в соусе карри…

— Знаменитое рагу из баранины в соусе карри? — переспросила она. — Это действительно так вкусно?

— Не знаю, — ответил я, — об этом лучше судить вам, как специалисту. Но в последний раз Роберт Миллер был просто в восторге. «Delicious, absolutely delicious»[21] — так и повторял после каждого кусочка. Видите ли, что касается еды, здесь англичане не слишком избалованы… Ну, стейки, чипсы… Вы же понимаете. Любой из них просто счастлив перехватить где-нибудь немного карри или кокосовой стружки… Ха-ха…

Хотел бы я, чтобы в этот момент Адам меня слышал.

Но Орели не смеялась.

— Но я думала, Роберт Миллер любит французскую кухню! — Теперь в ней говорила оскорбленная повариха.

— Вы сможете расспросить его об этом лично, — ответил я, ставя тем самым точку в обсуждении кулинарных предпочтений моего автора. — Получил ли мистер Миллер ваше письмо? — спросил я, механически царапая в своем ежедневнике узор из треугольников.

— Надеюсь. Ответа до сих пор нет, если вас это интересует, — добавила она несколько раздраженно.

— Но он обязательно напишет, после того как увидит вас в пятницу, — поспешил успокоить ее я.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы чудесная молодая женщина, и перед вашими чарами не устоит ни один мужчина, будь он самый нелюдимый из всех английских писателей.

— А вы хитрец, месье Шабане, — рассмеялась она.

— Хитрее, чем вы думаете, — ответил я.

9

«Post Nubila Phoebus» — «После туч — солнце». Я шепотом повторяла эту надпись, трогая выгравированные на белом валуне буквы. Девиз моего отца. В отличие от дочери, он был начитанным человеком, что не так часто встречается среди людей его профессии. Погожий день когда-нибудь обязательно настанет. Как это мудро!

Я стояла посреди кладбища Пер-Лашез, а надо мной проплывали вереницы белых облаков. И стоило между ними мелькнуть солнцу, как уже начинало припекать. Последний раз я была на могиле папы в День Всех Святых, и вот сегодня мне снова захотелось сюда прийти.

Я отступила на шаг от поросшего плющом надгробия и положила пестрый букет астр с хризантемами в специально предназначенную для этого квадратную нишу.

— Ты и представить себе не можешь, как у меня все складывается, папа, — сказала я. — Ты бы очень удивился.

Неделя началась так неудачно, а теперь я стою на кладбище, взволнованная и даже счастливая, и с нетерпением жду завтрашнего вечера.

Солнце, ослепившее меня во вторник утром после стольких пасмурных дней, было добрым знаком.

Сделав закупки для ресторана и обсудив с Жаком три варианта предновогоднего меню, я еще раз подумала о малиновом пальто и его обладательнице, а потом вернулась домой, планируя дополнить этот тоскливый день еще одним не менее скучным делом, прежде чем вечером снова отправиться в ресторан.

Я включила компьютер, чтобы внести в него сегодняшние расходы на продукты. Однако прежде заглянула в свою почту и обнаружила там вполне доброжелательное, я бы даже сказала милое, письмо от Андре Шабане, который хоть и не ответил на все мои вопросы, однако сделал мне неожиданное предложение, буквально окрылившее меня. Месье Шабане встречается со своим автором и посоветовал мне, якобы случайно, оказаться в нужное время в нужном месте. Теперь у меня появилась возможность лично познакомиться с Робертом Миллером.

Разумеется, я согласилась. Тем более что этот телефонный разговор, в отличие от предыдущего, получился веселым, даже не без некоторого флирта, который немного поднял мне настроение. Когда я рассказала обо всем Бернадетт, она, конечно, тут же призналась мне, что этот редактор нравится ей все больше, и у меня есть запасной вариант, на случай, если писатель окажется не таким восхитительным, как его роман.

— С тобой невозможно, Бернадетт! — воскликнула я. — Вечно ты сводишь меня с какими-то мужчинами. Роберт Миллер и выглядит лучше, и потом, он автор этой книги!

— А что, Шабане разве урод? — поинтересовалась подруга.

— Откуда я знаю? — удивилась я. — Нет, похоже, хотя я не присматривалась. Андре Шабане меня не интересует. Кроме того, он носит бороду.

— И что в этом плохого?

— Прекрати, Бернадетт! — рассердилась я. — Ты же знаешь, что бородачи не в моем вкусе. Я принципиально на них не смотрю.

— И напрасно, — заметила Бернадетт.

— Кроме того, мне не нужен мужчина! Я не ищу себе мужчину, я лишь хочу познакомиться с этим писателем по известной тебе причине. И еще хочу поблагодарить его.

— О боже! Куда ни глянь — все предопределено свыше, везде рука судьбы! — запричитала Бернадетт голосом героини древнегреческой трагедии.

— Именно, — подтвердила я. — То ли еще будет!

В тот же вечер я сообщила Жаку, что не смогу быть в ресторане в пятницу. Позвонила Жюльетт Менье, опытной официантке, одно время работавшей в «Лютеции» и выручавшей меня уже несколько раз. Сейчас она училась на дизайнера по интерьерам и редко возвращалась к своей прежней профессии. К счастью, на тот вечер она ничего не планировала и согласилась сразу.

Жак, разумеется, не пришел в восторг от моей затеи.

— И тебе непременно нужно сейчас, когда Поль болен? — возмущался он, гремя горшками и сковородками.

Он как раз готовил обед для нашего маленького коллектива.

За час до открытия ресторана мы всегда ели вместе: Жак — наш шеф-повар и самый старший из нас, Поль — младший повар, две посудомойки, Клод и Мари, и мы с Сюзеттой. В этих трапезах, во время которых обсуждались не только проблемы нашего заведения, было что-то семейное. Мы спорили, болтали, смеялись, а потом в приподнятом настроении возвращались каждый к своей работе.

— Мне жаль, но у меня действительно важная встреча, — ответила я Жаку.

— Довольно неожиданно, — удивился он, бросив на меня пронизывающий взгляд. — Сегодня утром, когда мы с тобой обсуждали предновогоднее меню, ты ни словом о ней не обмолвилась.

— Я уже договорилась с Жюльетт, — быстро оборвала я его, чтобы предупредить дальнейшие расспросы. — А в декабре поразмыслим над тем, не стоит ли нам взять еще кого-нибудь на кухню. Если Поль и дальше будет болеть, я могу помогать тебе с готовкой, а Жюльетт попросим заменять меня в зале по выходным.

— Мне не нравится работать с женщинами на кухне, — отвечал Жак. — Им не хватает решимости, они вечно недожаривают.

— Это клевета, — возразила я. — Я всегда поджариваю достаточно. А ты старый шовинист, Жак.

— Может быть, может быть… — хмыкнул Жак. Он с головокружительной скоростью разрубил ножом две большие луковицы на разделочной доске и тут же отправил их на сковородку. — И потом, ты плохо разбираешься в соусах.

Он поджарил лук до золотистого цвета, подлил на сковородку белого вина и уменьшил пламя.

— Что ты такое говоришь, Жак! — возмутилась я. — Ты ведь сам учил меня. И ты утверждал, что филе в перечном соусе я готовлю просто восхитительно.

— Да, перечный соус у тебя получается, но только потому, что ты знаешь секретный рецепт своего отца, — усмехнулся он.

Тут он бросил на сковородку несколько горстей картофеля фри, и мой протест заглушило шипение кипящего масла.

Жак был настоящим жонглером у плиты. Я с замиранием сердца наблюдала, как ему удается удерживать в воздухе сразу несколько шаров.

— Зато ты делаешь очень хорошие десерты, это я признаю, — продолжал Жак, с равнодушным видом вращая сковородку. — Что ж, будем надеяться, что в субботу Поль снова встанет в строй. — Он добавил в масло еще картофеля и пальцем оттянул нижнее веко: — И что за встреча, а? Как зовут счастливчика?

Роберт Миллер, хотя он еще и не подозревает о своем счастье. Он понятия не имеет о том, что ждет его в пятницу в «Куполь». И я не уверена, что он очень обрадуется, когда незваная гостья вмешается в его разговор с месье Шабане.

А в четверг я получила письмо, подтвердившее, что я все делаю правильно и что порой человеку нужно следовать своим чувствам, каким бы абсурдным ни казалось при этом его поведение со стороны.

Я вытащила из ящика конверт, на котором значилось только мое имя. К нему была прикреплена записка:

Дорогая мадемуазель Бреден! Вчера вечером мы получили это письмо. Поздравляю! По неосторожности Роберт Миллер не сохранил конверт с Вашим адресом, поэтому отправил ответ в издательство. Думаю, я все сделал правильно, собственноручно опустив его в Ваш почтовый ящик. Увидимся завтра вечером. Приятного чтения!

Ваш Андре Шабане

Я улыбнулась. Поздравлять меня, словно я выиграла в лотерею, да еще желать приятного чтения, как это было похоже на Шабане! Он, наверное, очень удивился, что Миллер все-таки мне ответил. Не сразу пришло мне в голову задаться вопросом: откуда Шабане знает мой адрес? Сгорая от нетерпения, я прямо в пальто уселась на каменные ступени подъезда и разорвала конверт. Роберт Миллер писал синей ручкой, правильным, почти каллиграфическим почерком, словно выводил на бумаге ровные буквы.

Дорогая мисс Орели Бреден!

На днях я имел счастье получить от Вас письмо. К сожалению, моей собачке Роки оно тоже очень понравилось, особенно конверт. Пока я понял, что происходит, было поздно, и Роки, это маленькое прожорливое чудовище, слопал его вместе с адресом.

Я должен извиниться за Роки, он еще так молод, а ответ я отсылаю своему редактору Андре Шабане, надежному человеку, который, конечно, передаст его Вам. Должен признаться, дорогая мисс Бреден, что получаю много писем от поклонников, но такого трогательного и милого послания мне еще читать не доводилось. Искренне рад, что мой небольшой роман о Париже так помог Вам в трудную минуту. Таким образом, он оказался практически полезным, а это можно сказать далеко не о каждой книге. Надеюсь, Вам удалось тогда скрыться от полиции. Мне кажется, я понимаю Вас. Я сам был несчастен и всей душой Вам сочувствую.

Я не из тех, кто любит появляться на публике, и терпеть не могу, когда меня узнают в общественных местах. Я предпочитаю жить в своем коттедже, гулять на природе и ремонтировать автомобили. Однако если перспектива общения с таким скучным человеком Вас не пугает, я с радостью готов принять предложение поужинать в вашем замечательном ресторанчике, как только буду в Париже.

Следующий мой приезд планируется недолгим, а график плотным. Но я хотел бы провести в Париже как можно больше времени, чтобы встретиться и спокойно поговорить с Вами. Да, я знаю Ваш ресторан, он сразу мне понравился, особенно скатерти в красно-белую клетку.

Благодарю Вас за прекрасное фото, которое вы вложили в конверт. Замечу, что Вы очень сексуальны. Надеюсь, вы не обиделись? Кроме того, сходство между вами и Софи действительно потрясающее. Думаю, в связи с последним я должен Вам кое-что объяснить. Скажу больше: даже в самых смелых своих мечтах я не мог вообразить себе, что когда-нибудь вступлю в переписку с героиней собственной книги. Действительность превосходит любую фантазию!

Надеюсь, теперь Вы чувствуете себя намного лучше и все Ваши страдания позади. Буду счастлив в скором времени встретиться с Вами.

Простите мне мой французский, он оставляет желать много лучшего. Надеюсь, что, несмотря на это, порадовал Вас своим ответом.

Не могу дождаться ужина в Вашем очаровательном ресторане, где мы могли бы наконец обо всем поговорить.

С наилучшими пожеланиями и до скорой встречи!

Искренне Ваш,

Роберт Миллер

— Не найдется ли у вас лейки, мадемуазель? — прокряхтел кто-то за моей спиной.

Я вскочила и обернулась. Передо мной стояла маленькая пожилая женщина в шубе и меховом берете. Губы ее были накрашены ярко-красной помадой. Старушка с интересом меня рассматривала.

— Лейки! — нетерпеливо повторила она.

Я тряхнула головой:

— К сожалению, нет, мадам.

— Плохо, очень плохо. — Она недовольно поджала губы.

Я спросила себя, зачем даме понадобилась лейка? Дождей за последние недели выпало много, земля и так промокла достаточно.

— У меня украли лейку, — пояснила старушка. — Я прекрасно помню, что спрятала ее за тем надгробием, — указала она на могильный камень неподалеку, над которым простерло корявые ветки старое дерево. — Везде крадут, даже на кладбищах. Что здесь можно сказать?

Тут она, к моему немалому удивлению, вытащила из большого черного кошелька пачку сигарет «Голуаз» и вскоре глубоко затянулась, выпустив струйку дыма в голубое небо.

— Хотите?

Я отрицательно покачала головой. Я иногда курю в кафе, но не на кладбище.

— Угощайтесь, деточка! — Она потрясла пачкой перед моим лицом. — Мне так редко доводится общаться с молодыми!

— Спасибо, — ошарашенно улыбнулась я.

Дама поднесла мне зажигалку.

— Пожалуйста, — ответила она. — И забудьте про эту дурацкую лейку, все равно она была дырявая. Наконец-то выглянуло солнце, разве это не прекрасно?

Я кивнула. Да, это прекрасно. Солнце снова светит, и жизнь полна сюрпризов. А я стою рядом с этой странноватой старушкой, будто выскочившей из фильма Феллини, и дымлю сигаретой. И такая радостная тишина стоит вокруг, что кажется, мы одни на этом огромном кладбище.

Отсюда виднелась статуя музы Эвтерпы над могилой Шопена. Эвтерпа — символ радости. У подножия его памятника много ваз и горшков с цветами, и букеты роз прикреплены к решетке ограды.

Я огляделась. Одни могилы были украшены ко Дню Всех Святых, другие оставлены без внимания. Природа постепенно отвоевывала свою территорию, сорняки и дикие травы скрывали каменные прямоугольники забытых могил. Таких здесь немало.

— Я давно наблюдаю за вами, — подмигнула мне старая женщина. Ее карие глаза, окруженные сеткой морщинок, светились мудростью. — У вас вид человека, размышляющего о чем-то хорошем.

— Так оно и есть, — улыбнулась я, затянувшись сигаретой. — Я думаю о завтрашнем вечере, который мне предстоит провести в ресторане «Куполь».

— Какое совпадение! — воскликнула старушка. — Завтра в «Куполь», детка, я праздную свое восьмидесятипятилетие. Я люблю этот ресторан и каждый год отмечаю в нем свой день рождения. Я всегда заказываю устриц, там они на удивление хороши.

Тут я представила себе эту пожилую героиню Феллини пирующей за огромным столом в окружении детей и внуков.

— Что ж, желаю хорошо повеселиться! — сказала я.

Она покачала головой.

— На этот раз гостей ожидается совсем немного, — с сожалением заметила она. — Только официанты, правда, они очаровательны. — Она блаженно улыбнулась. — Моя дорогая, какие пиры мы закатывали в «Куполь»! Мой муж Генри был дирижером в Опере. После каждой премьеры шампанское лилось рекой, а мы напивались как следует. — Она захихикала. — Это было давно… А Джордж всегда приезжает не раньше Рождества, он живет в Южной Америке. — («Джордж — ее сын», — решила я.) — Ну вот, с тех пор как не стало моего старого друга Огюста, — тут она оглянулась на надгробие, за которым прятала лейку, — приглашать мне больше некого.

— О-о-о, — протянула я. — Примите мои соболезнования.

— Но я вовсе не хотела расстраивать вас, деточка. Жизнь есть жизнь, и каждому из нас определен свой срок. Иногда, вечерами, уже лежа в постели, я пересчитываю своих мертвых. — Тут она доверительно понизила голос. — Их уже тридцать семь. — Она сделала последнюю затяжку и беззаботно швырнула окурок себе под ноги. — А я все еще живу, что тут поделаешь? И знаете, что я вам скажу, деточка? Я радуюсь каждому паршивому божьему дню. Моя мать умерла в сто два года и до самого конца оставалась веселой.

— Это впечатляет, — заметила я.

Она энергично протянула мне маленькую ладонь в черной кожаной перчатке.

— Элизабет Динсмор. Можете называть меня Лиз.

Я бросила сигарету и пожала ей руку.

— Орели Бреден. Лиз, вы первый человек, с которым я знакомлюсь на кладбище.

— О, я завела на кладбище немало знакомств, — уверила меня миссис Динсмор, широко улыбаясь своим накрашенным ртом. — И, знаете ли, не самых худших…

— Динсмор… — сказала я, — звучит не совсем по-французски.

Я уже заметила легкий акцент у своей собеседницы, но до сих пор объясняла это ее преклонным возрастом.

— Вы не ошиблись, — кивнула она. — Я американка. Но в Париже живу целую вечность. А вы, деточка, что вы собираетесь делать в «Куполь»? — неожиданно поинтересовалась она.

— О… — Я почувствовала, как покраснело мое лицо. — Я встречаюсь там… кое с кем.

— Да? — переспросила она. — И что, он симпатичный?

Переходить сразу к делу, не смущаясь, — в этом состояло одно из преимуществ ее возраста.

Я рассмеялась и прикусила нижнюю губу:

— Да… наверное, да… Он писатель.

— Боже мой, писатель! — воскликнула старушка. — Как интересно!

— Да, — согласилась я, не вдаваясь в подробности своего свидания. — Я тоже заинтригована.

Попрощавшись с миссис Динсмор — Лиз, — которая напоследок пригласила меня на бокал шампанского («В любом случае вам не помешает выпить бокал шампанского со старой перечницей», — добавила она, подмигнув), я еще несколько секунд постояла возле белого камня.

— До свидания, папа, — прошептала я. — У меня такое чувство, что завтра будет особенный день.

И это оказалось правдой.

Я стояла в очереди, начинавшейся сразу за стеклянными дверями. «Куполь» оставался излюбленным местом встречи парижан, даже если он и не принадлежал к числу моих любимых заведений. Легендарный ресторан с красным тентом был известен как самый большой в Париже и располагался на оживленном бульваре Монпарнас. И не только туристы устремлялись в его двери. Здесь устраивались бизнес-ланчи и отмечались праздники. Несколько лет назад в танцевальном зале стали проводить по средам вечера сальсы. Но теперь эта волна, по-видимому, пошла на спад. Во всяком случае, рекламные плакаты исчезли.

Немного продвинувшись в очереди, я вошла внутрь и сразу окунулась в оживленный гул. Официанты с огромными серебряными подносами бегали вдоль длинных рядов накрытых белыми скатертями столов, над которыми выгибались величественные своды. И хотя никакого купола[22] здесь не было, зал с зелеными колоннами и подвешенными под потолком лампами в стиле ар-деко впечатлял. Жизнь била ключом. Гости, казалось, чтили девиз этого места: «Устроить себе спектакль». Я давно не бывала здесь и сейчас с восторгом смотрела на эту суету.

Посетителям, не зарезервировавшим столики, вежливый администратор раздал красные карточки и попросил их подождать в баре. На карточках были написаны фамилии великих композиторов. Вскоре возле бара появился молодой официант, который явно с удовольствием, как конферансье в цирке, поминутно выкрикивал: «Бах, столик на двоих, пожалуйста!», «Чайковский, на четверых, пожалуйста!» или «Дебюсси, пожалуйста, на шестерых!» И каждый раз кто-нибудь из ожидающих поднимался и его проводили к свободному столику.

— Здравствуйте, мадемуазель, вам забронировано место? — деловито осведомился администратор, когда подошла моя очередь.

Молодая женщина взяла у меня пальто, протянув мне гардеробный номерок.

— Да, у меня здесь встреча с месье Андре Шабане, — кивнула я.

Администратор заглянул в свой список.

— Ах да! Столик на троих. Секунду, пожалуйста!

Он сделал знак официанту. Пожилой мужчина с короткими седыми волосами с улыбкой сказал мне:

— Пройдемте, пожалуйста, мадемуазель.

Я кивнула, сердце мое забилось. Через полчаса я увижу Роберта Миллера, который, если верить его письму, «будет счастлив со мной встретиться».

Я пригладила свое платье. То самое, зеленое, из романа, в нем я на той фотографии, которую выслала Миллеру в письме. Я все продумала.

Внезапно официант остановился перед выложенной деревянными панелями нишей.

— Прошу!

Андре Шабане тут же вскочил, чтобы поприветствовать меня. На нем был костюм, белая рубашка и элегантный темно-синий галстук.

— Мадемуазель Бреден! — воскликнул он. — Рад вас видеть. Садитесь, пожалуйста. — Оставаясь стоять, он указал мне на свободное место за столом.

— Благодарю.

Официант чуть подвинул покрытый белой скатертью стол с уже стоявшими на нем бокалами, чтобы я могла пройти и опуститься в кожаное кресло.

Андре Шабане тоже сел.

— Что будете пить? Может, шампанского по такому случаю? — улыбнулся он.

Я почувствовала, что покраснела, и мне стало неловко оттого, что он тоже это заметил.

— Подождите, пожалуйста, — одернула я его, плотно прижимая к коленям сумочку. — Хотя шампанского было бы действительно неплохо.

Он скользнул взглядом по моим обнаженным рукам и снова посмотрел мне в лицо.

— Вы прекрасно выглядите, если позволите заметить. Это платье сидит на вас потрясающе, оно подчеркивает цвет ваших глаз.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Вы тоже неплохо выглядите.

— Ах, — Андре Шабане сделал знак официанту, — вы же понимаете, что сегодня я играю роль второго плана. — Он обернулся: — Два шампанских, пожалуйста!

— Мне казалось, что сегодня именно я второстепенный персонаж, — возразила я. — В конце концов, это я оказалась здесь, так сказать, «совершенно случайно»!

— Посмотрим, — ответил месье Шабане. — Во всяком случае, не хватайтесь пока за сумочку, ваш автор будет не раньше чем через четверть часа.

— Вы имели в виду вашего автора, — поправила я, отложив сумочку в сторону.

— Наш автор, — улыбнулся Шабане.

Официант принес шампанское и протянул нам меню.

— Спасибо, мы ждем еще одного гостя, — сказал месье Шабане.

Он взял бокал и поднял тост за мое здоровье. Мы чокнулись. Шампанское оказалось ледяным. Я сделала большой глоток и почувствовала, как напряжение проходит, сменяясь радостным возбуждением.

— Еще раз спасибо, что все устроили, — сказала я Шабане. — Честно говоря, я страшно нервничаю. — Я поставила бокал на стол.

Андре Шабане кивнул и откинулся на спинку кресла.

— Понимаю. Я, к примеру, большой поклонник Вуди Аллена. Одно время я даже начал играть на кларнете, только потому, что это делает он. — Шабане засмеялся. — К сожалению, мое новое увлечение не всем пришлось по вкусу. Соседи барабанили в потолок, когда я занимался. — Он сделал глоток и пригладил рукой белую скатерть. — Ну а потом Вуди Аллен приехал в Париж, чтобы дать концерт вместе со своим стариковским джаз-бэндом. Был арендован зал, где обычно выступают большие оркестры с классической программой, и мне удалось купить билет на место в пятом ряду. Как и все остальные, я пришел туда не ради музыки. Честно говоря, Вуди Аллен играет не лучше любого среднего музыканта из кабачка на Монмартре. Но видеть этого дедушку с близкого расстояния, слышать, что он говорит, — особое удовольствие. Вот что мне было интересно. — Он наклонился через стол и обхватил рукой подбородок. — Но одно до сих пор меня бесит… — Тут он замолчал, а я допила свое шампанское и тоже подалась вперед.

Шабане умел рассказывать и при этом оставаться внимательным ко мне. Стоило ему заметить, что мой бокал пуст, как он тут же делал знак официанту, и тот подливал еще. «За вас!» И я безропотно поднимала бокал.

— Итак, одно меня до сих пор раздражает, — повторил Шабане и снова сделал паузу.

— Да? — нетерпеливо спросила я, промокнув губы салфеткой.

— Когда концерт закончился, публика разразилась аплодисментами. Люди встали, затопали ногами, воздавая почести этому маленькому, тщедушному человечку в свитере и вельветовых джинсах, такому же нескладному и растерянному, как и его герои. Он уходил пять раз, а его вызывали снова и снова, пока наконец на сцену не выскочил этакий здоровяк в черном костюме и с такими, знаете ли, прилизанными волосами. Он походил на театрального администратора или оперного тенора. Кто бы он ни был, он протянул смущенному Вуди Аллену ручку и фотографию, чтобы тот поставил автограф. И только после этого Вуди Аллен окончательно ушел со сцены. — Месье Шабане допил шампанское. — Хотел бы я иметь такую наглость! — вздохнул он. — Подумать только… этот автограф я мог бы показывать своим детям! А сейчас старик Вуди сидит себе в своей Америке, я бегаю на каждый его фильм, и очень маловероятно, что увижусь с ним еще хоть раз в этой жизни. — Он взглянул на меня, на этот раз его глаза были серьезны. — В глубине души я восхищаюсь вашей настойчивостью, мадемуазель Бреден, — продолжал он. — Человек должен добиваться того, чего хочет. — Негромкий звонок прервал этот панегирик моей воле. — Простите, пожалуйста. — Андре Шабане полез в карман пиджака и вытащил мобильник. — Да?

Я мельком взглянула на часы. Четверть восьмого! Время пролетело незаметно, Роберт Миллер мог появиться в любой момент.

— О боже, какая ерунда, впрочем, мне очень жаль, — сказал месье Шабане в трубку. — Нет-нет, никаких проблем. Мне здесь очень комфортно, не беспокойтесь. — Он рассмеялся: — Хорошо. До скорого, — и спрятал телефон в карман.

— Это Роберт Миллер. Где-то застрял и появится не раньше чем через полчаса. Как глупо все получается!

— Главное, что он придет, — пожала плечами я.

А про себя подумала: где, собственно говоря, мог «застрять» Роберт Миллер? Чем он вообще занимается в свободное от сочинительства время? Я хотела спросить об этом Шабане, но он опередил меня:

— Кстати, вы так и не рассказали мне о письме Роберта Миллера. Что же там было?

Я улыбнулась, наматывая на палец прядь волос.

— Видите ли, месье ведущий редактор издательства «Опаль»… — Тут я сделала многозначительную паузу. — Вас это совершенно не касается.

— О-о-о… — разочарованно протянул он. — Вы могли бы хоть чуть-чуть открыться мне, мадемуазель Бреден, ведь это я, в конце концов, доставил вам письмо.

— Ни за что, — отрезала я. — Вы снова будете надо мной смеяться. — (Шабане скорчил страдальческую мину.) — Но-но-но… — успокоила его я. — Откуда у вас, собственно говоря, мой адрес?

Казалось, мой вопрос его поначалу разозлил, но вскоре он снова рассмеялся:

— Профессиональная тайна, мадемуазель Бреден. Вы не выдаете своих, я — своих. Хотя, по правде сказать, я рассчитывал на большую благодарность с вашей стороны.

— Ни малейшего шанса, — решительно оборвала его я. До тех пор, пока мне не известно, что именно связывает меня с Робертом Миллером, я нема как рыба. Кстати, он писал, что должен мне кое-что объяснить. — Между прочим, не думаю, что наш с вами автор сильно расстроится, увидев меня здесь. В письме он был со мной очень любезен. — Шампанское ударило мне в голову.

— Это удивительно, — сказал месье Шабане. — Должно быть, ваше письмо действительно нечто из ряда вон выходящее.

— Насколько хорошо вы его знаете, собственно говоря? — спросила я, пропустив мимо ушей последнюю фразу.

— О, достаточно хорошо. — В его улыбке мелькнула тень иронии, или мне показалось? — Может, нас и не назовешь близкими друзьями, а порой я нахожу его несколько взбалмошным, но уверяю вас, что изучил Роберта Миллера, так сказать, до мозга костей.

— Интересно, — ответила я. — Во всяком случае, он довольно высокого мнения о своем редакторе.

— Надеюсь. — Андре Шабане взглянул на часы. — А знаете что? Я голоден как волк. Что, если мы закажем себе что-нибудь поесть?

— Ну… — замялась я. — На это я не рассчитывала.

Между тем часы показывали половину девятого, и я была не прочь перекусить.

— Тогда решать мне. — Андре Шабане подозвал официанта. — Я хочу сделать заказ. Две… нет, три порции рагу из баранины по-индийски в соусе карри. — Он ткнул пальцем в меню. — И это «Шато Лафит Ротшильд».

— С удовольствием.

Официант взял меню и поставил на стол корзину с хлебом.

— Раз уж вы здесь, обязательно должны попробовать это знаменитое блюдо. — Настроение месье Шабане заметно улучшилось. Он показал на индусов в костюмах махараджи, развозивших блюда с рагу из баранины в соусе карри на маленьких тележках. — Меня интересует мнение профессионала.

И когда около девяти часов снова позвонил Роберт Миллер, чтобы окончательно отменить встречу в «Куполь», уходить было поздно. Хотя некоторое время я и колебалась.

Мы выпили еще по бокалу бархатистого красного вина и съели по порции барашка карри, который оказался, на мой вкус, не таким уж восхитительным, однако вполне сносным благодаря гарниру из бананов, яблок и кокосовой стружки.

Выслушав новость о Роберте Миллере, которую со скорбным лицом сообщил мне Андре Шабане, я, безмерно разочарованная, обхватила пузатый винный бокал. От моего спутника не ускользнуло мелькнувшее в моих глазах желание немедленно отсюда уйти.

— Как глупо, — вздохнул он. — Боюсь, теперь нам придется съесть и его порцию. — Он посмотрел на меня с притворным отчаянием. — Ведь вы не оставите меня здесь наедине с килограммом баранины и бутылкой вина? Скажите же мне, что не уйдете!

Я покачала головой:

— Нет, конечно нет… Уж на меня-то можете рассчитывать. Ну да, тут уж ничего не поделаешь…

Я глотнула вина и вымученно улыбнулась.

Итак, я пришла сюда совершенно напрасно. Зря брала этот выходной, принимала ванну, делала прическу, надевала это зеленое платье. Напрасно стояла перед зеркалом и размышляла о том, что буду говорить Роберту Миллеру. Все почти получилось. Но почему, почему?..

— О-о-о, я вижу, вы расстроились, — сочувственно заметил Шабане и нахмурил лоб. — Это не первый раз, когда Миллер внезапно меняет планы. Иногда мне хочется… послать его подальше. — Он поднял на меня свои карие глаза и улыбнулся. — А теперь вы сидите здесь с каким-то глупым редактором и думаете о том, что зря сюда притащились, да еще и рагу из баранины оказалось не таким уж замечательным, как про него говорят. — Шабане вздохнул. — Все это действительно грустно. Но вино отличное, это вы должны признать.

— Да, — кивнула я.

Андре Шабане всячески старался меня утешить, и это было приятно, несмотря ни на что.

— Развеселитесь же, мадемуазель Бреден! — подбадривал меня он. — Рано или поздно вы познакомитесь с этим писателем, это вопрос времени. Ведь он вам все-таки ответил, а это кое о чем говорит. — Он развел руками, вопросительно глядя мне в глаза.

— Наверное, — вздохнула я и в задумчивости приложила палец к губам.

Шабане прав. Ничего не потеряно. В сущности, наверное, мне будет лучше увидеться с Робертом Миллером наедине и в моем ресторане.

Шабане наклонился ко мне через стол:

— Понимаю, что я плохая замена великому мистеру Миллеру, но сегодня сделаю все, что в моих силах, чтобы отвлечь вас от грустных мыслей и даже заставить улыбнуться. — Он взял мою ладонь и ласково потрепал ее. — Вы верите в судьбу, мадемуазель Бреден? Как вы полагаете, есть ли какой-нибудь более глубокий смысл в том, что мы с вами здесь сидим и держимся за руки? — Он подмигнул мне, и я не смогла сдержать улыбки.

— Вы хитрец, — сказала я, слегка хлопнув его по пальцам. — Нет, месье Шабане, судьба не бывает такой щедрой. Налейте-ка мне еще вина.

10

Все получилось лучше, чем я ожидал. Орели Бреден появилась в «Куполь» взволнованная, но в прекрасном настроении. Она пришла на пять минут раньше и в том самом зеленом шелковом платье, как, улыбнувшись, заметил я про себя.

Я нервничал и потому болтал много лишнего, а она, находясь в состоянии радостного ожидания, казалось, проявляла больше терпения.

А потом, как мы и договорились, позвонил Сильвестро. Он без лишних вопросов согласился мне помогать.

— Ну, как дела? — спросил Сильвестро.

— О боже, какая ерунда, впрочем, мне очень жаль… — отвечал я.

— Судя по голосу, все в порядке, — заметил он.

— Нет-нет, никаких проблем. Мне здесь очень комфортно, не беспокойтесь, — затараторил я.

— Ну, удачно тебе повеселиться, увидимся позже, — сказал он и положил трубку.

Орели Бреден проглотила мое объяснение, и я заказал еще шампанского. Когда она спросила меня, где я взял ее домашний адрес, меня прошиб холодный пот. Но и на этот раз я сумел выйти из положения. Ведь она тоже не раскрывала мне своих маленьких секретов, например ничего не сказала о том, что было в письме Роберта Миллера. И о том, что пригласила его в свой ресторан, тоже, конечно, умолчала.

В четверть десятого, когда мы ели рагу из баранины и мадемуазель Бреден объясняла мне, почему она не верит в совпадения, Сильвестро позвонил снова.

— Ну что, ты уже окрутил ее? — поинтересовался он.

Я застонал, театрально взъерошив пальцами волосы.

— Только не это!.. Ах!.. Это ужасно!

— Держись, мой мальчик, — засмеялся Сильвестро.

— Безумно жаль, господин Миллер, — отвечал я. — А может, все-таки получится зайти на минутку?

Краем глаза я видел, как мадемуазель Бреден положила вилку и нож и с беспокойством за мной наблюдает.

— Да… но… мы тут заказали поесть… Неужели ничего нельзя придумать?

— «Неужели ничего нельзя придумать», — передразнил меня Сильвестро. — Постарайся. Нет, я не приду. Желаю вам с малышкой приятного вечера.

— Освободитесь не раньше чем через два часа?.. Хм… хм… да, тогда действительно… Очень, очень жаль… Да?.. Позвоните мне, как только доберетесь до дома? — Голосом умирающего я делал вид, что повторяю фразы Роберта Миллера.

— Ну все, заканчиваем, — оборвал меня Сильвестро. — Чао! — И положил трубку.

— Хорошо… Нет, я понимаю… О'кей, нет проблем… До свидания, мистер Миллер. — Я положил мобильник возле тарелки и твердо посмотрел в глаза мадемуазель Бреден. — Миллер только что отменил нашу встречу, — сообщил я и глубоко вздохнул. — Он освободится не раньше чем через два часа, но уже сейчас чувствует себя смертельно уставшим и не настроен приезжать сюда, потому что завтра рано утром отправляется домой.

Я видел, с каким лицом она сделала глоток и вцепилась в бокал, как в спасательный круг. На мгновение я испугался, что она может просто встать и уйти.

— Мне искренне жаль, — повторил я, совершенно подавленный. — Это была глупая затея.

И когда она, оставаясь сидеть, покачала головой и сказала, что здесь ничего не поделаешь, я почувствовал угрызения совести. Но не мог же я в самом деле вызвать Роберта Миллера, как джинна из бутылки? В конце концов, он — это я.

И потому я сосредоточился на том, чтобы утешить мадемуазель Бреден, и сострил что-то насчет веры в судьбу. Мне даже удалось несколько счастливых мгновений подержать ее за руку. Но она быстро вырвалась и хлопнула меня по пальцам, как невоспитанного мальчишку. Мадемуазель спросила меня, где, собственно, задерживается наш писатель и чем он занимается в свободное от сочинительства время. Я отвечал, что точно не знаю, однако Роберт Миллер может до сих пор подрабатывать на автоконцерне в качестве консультанта. Он ведь инженер.

Потом я терпеливо выслушал монолог о его романе. О том, что это великая книга и что она попала в руки мадемуазель Бреден в самый нужный момент, и это кажется ей невероятным! Орели открыла мне, какие именно места показались ей смешными, а какие растрогали. Я слушал, польщенный, и любовался ее темно-зелеными глазами, которые светились нежностью.

Несколько раз я подавлял в себе желание признаться, что это я спас ее тогда. Но я боялся потерять ее, так и не успев завоевать.

Я изобразил удивление, когда она — поначалу сомневаясь, а потом все увереннее — рассказала мне обо всех этих совпадениях, касающихся героини и ее ресторана.

— Теперь вы понимаете, почему я должна увидеть этого человека? — спросила она, и я кивнул.

В конце концов, я был единственным, кто знал ответы на все ее вопросы. Все «роковые совпадения» объяснялись гораздо проще, чем воображала мадемуазель Бреден, но это не делало их менее загадочными.

Если бы я опубликовал роман под своим именем и со своей фотографией на обложке, то девушка с зелеными глазами и обворожительной улыбкой, которую я сделал героиней своей истории, увидев однажды через окно ресторана, признала бы во мне свою судьбу. И тогда все сложилось бы хорошо. Но теперь я был вынужден лгать, да к тому же обзавелся несуществующим соперником. Возможно, вполне реальным, о чем свидетельствовал ее следующий вопрос.

— И почему это жена его бросила? — задумчиво поинтересовалась Орели Бреден, ковыряя вилкой в тарелке. — Он успешный инженер, душевный и остроумный человек. Иначе как бы он мог писать такие книги? Кроме того, я нахожу, что выглядит он просто фантастически. Он мог бы стать киноактером, вы согласны? Такой красивый мужчина!

Она допила вино, и я, пожав плечами, налил ей еще. Мне тяжело было слышать такое об этом зубном враче. Какое счастье, что она никогда не увидит Сэма Голдберга в жизни! Уж этого-то я не допущу!

— С чего это вы так помрачнели? — Она взглянула на меня с насмешкой. — Я сказала что-то не так?

— Нет, ради бога! — Я решил, что пришло время подпортить карьеру этому супергерою. — Не мешает и за фасад заглянуть, не правда ли? — серьезно спросил я. — Внешность — это еще не все. Полагаю, жена Роберта Миллера вдоволь натерпелась с ним, каким бы замечательным писателем он ни был.

Казалось, она смутилась.

— Что вы имеете в виду?

— Ах, ничего. Просто болтаю чепуху, забудьте. — Я громко рассмеялся, словно не желая вдаваться в подробности, а потом решил сменить тему: — Что, так и будем весь вечер разговаривать о Миллере? Разумеется, мы здесь именно из-за него. Но ведь он, в конце концов, нас подставил. — Я взял бутылку и наполнил свой бокал. — Вообще, мне интересно, почему такая очаровательная женщина, как вы, до сих пор не замужем. Грехи не пускают?

Орели покраснела.

— Хм… А сами-то?

— То есть вы хотите спросить, почему такой очаровательный мужчина, как я, до сих пор не женат? — уточнил я. — Или вас интересует, чем я грешен?

Орели сделала глоток и широко улыбнулась. Потом облокотилась на стол, подперла ладонями подбородок и пристально посмотрела мне в глаза.

— Грехи, — ответила она.

— Ну… — замялся я, собираясь с мыслями. — Этого-то я и боялся. Дайте подумать. — Я взял ее руку и принялся перечислять, загибая пальцы: — Ем, пью, курю, ввожу в соблазн хорошеньких женщин… Достаточно для начала?

Она кивнула и весело рассмеялась, вырывая ладонь, а я смотрел на ее губы и думал: что, если поцеловать их прямо сейчас?

Потом мы наконец совсем забыли о Роберте Миллере, и наша странная встреча стала все больше походить на самое настоящее свидание. И когда официант в очередной раз подошел и спросил, не желаем ли мы еще чего-нибудь, я снова заказал бутылку вина.

Я воображал себя почти на седьмом небе, когда вдруг произошло нечто не предусмотренное моим планом сегодняшнего романтического вечера. По сей день я спрашиваю себя, как бы все сложилось, не появись в тот момент передо мной та странная пожилая дама. Кто знает, быть может, наш таинственный автор окончательно исчез бы из моей жизни и мне удалось бы занять его место?

«Раз-два-три — это Париж!» — орала веселая компания официантов, стоявших полукругом у стола в углу зала. Каждый вечер в «Куполь» кто-нибудь отмечал день рождения, и этот припев можно было слышать часто. Но на этот раз он гремел, словно боевой клич. Половина гостей наблюдала, как к месту праздника гуськом подходили официанты, как несли огромный торт с бенгальскими свечами, брызжущими огнем. Все это происходило за моей спиной, через два ряда от нашего столика. Орели Бреден обернулась на шум и вытянула шею. Потом вдруг встала и помахала кому-то рукой. Удивленный, я тоже посмотрел в ту сторону и увидел веселую старушку в фиолетовом платье с блестками, которая одна-одинешенька сидела за столом над огромным блюдом с устрицами и по очереди пожимала руку официантам. Заметив нас, она изобразила на лице восторг и ответила на приветствие Орели.

— Вы знаете эту даму? — спросил я мадемуазель Бреден.

— Да, конечно! — воскликнула она, не опуская руки. — Это миссис Динсмор. Вчера мы познакомились с ней на кладбище. Забавно, не правда ли?

Я кивнул и улыбнулся, хотя не находил здесь ничего забавного. Часы показывали половину одиннадцатого, и у меня появилось чувство, что наш ужин тет-а-тет под угрозой.

Через несколько минут я тоже познакомился с миссис Динсмор, восьмидесятипятилетней американкой, которая подплыла к нашему столику в невидимом облаке аромата «Опиум». Она была вдовой дирижера, матерью инженера, возводившего мосты в Южной Америке, бабушкой трех светловолосых внуков и музой бесчисленного множества художников, в свое время пировавших с ней в «Куполь» и ныне отошедших в мир иной.

Есть люди, которые, стоит им появиться за столом, сразу берут инициативу в свои руки. Все беседы по душам в их присутствии постепенно стихают, точно гаснущие огоньки. Не проходит и пяти минут — и вот уже все как один слушают их анекдоты и истории из жизни. Эти неотразимые личности, несомненно, умеют развлекать публику, однако страдают при этом одним недостатком: их невозможно остановить.

Я сразу понял, к своему ужасу, что миссис Динсмор из их числа. Как только восьмидесятипятилетняя леди с серебряными кудряшками и ярко накрашенным ртом уселась между нами, у меня не осталось никаких шансов завладеть вниманием Орели Бреден.

— Какой сюрприз, деточка! Выпьем «Боллинджера»!

Откуда ни возьмись появилось шампанское в серебряном ведерке с кубиками льда. Миссис Динсмор была настоящей любимицей Алена, Пьера, Мишеля, Игоря и прочих официантов, как бы их там ни звали, — в этом сомневаться не приходилось. Внезапно наш стол оказался в центре внимания всего персонала «Куполь», а нашему уединению настал конец. После двух бокалов и я поддался обаянию беспрерывно тараторящей старушки и завороженно следил, как колыхались при малейшем движении фиолетовые перья на ее шляпке. Орели Бреден, не сводившая глаз с накрашенных губ миссис Динсмор, была, казалось, не менее очарована. Один раз она все-таки глянула и в мою сторону, когда мы вместе хохотали над забавными приключениями из жизни этой замечательной леди. Чем больше мы пили, тем больше веселились. И через несколько минут я был влюблен в старушку не меньше, чем остальные.

Время от времени миссис Динсмор, которая, кстати сказать, на удивление хорошо сохранилась для своего возраста, прерывала монологи, чтобы рассказать нам о ком-нибудь или, к примеру, спросить, отмечали ли мы хоть раз день рождения в «Куполь». («Непременно в „Куполь“! Это всегда так весело!») Потом ей захотелось знать, когда мы родились. Так мне стало известно, что до дня рождения Орели, шестнадцатого декабря, осталось всего-то около двух недель.

— Шестнадцатое декабря и второе апреля! — повторила она. — Овен и Стрелец — два огненных знака. Вы прекрасно подходите другу другу!

Я не очень верил в астрологию, но это ее замечание меня порадовало. Сама миссис Динсмор появилась на свет под созвездием Скорпиона, о чем и не замедлила нам сообщить. А женщины этого знака остроумны и опасны.

«Куполь» пустел, но праздник за нашим столиком не стихал, а миссис Динсмор, очевидно, переживала свой звездный час.

— Вот за этим самым столиком, а может, за тем — какое это теперь имеет значение? — я праздновала свой день рождения вместе с Эженом, — вспоминала старушка, пока официант подливал ей шампанского.

— С каким Эженом? — спросил я.

— Ионеско, конечно, — нетерпеливо ответила она. — О! Он и в жизни бывал невероятно смешным, не только в своих пьесах! А теперь покоится на Монпарнасе, бедняга. Хотя я часто навещаю его. — Она захихикала. — И на одном из таких вечеров, — к сожалению, я забыла, который это был день рождения, — два раза… Вы можете себе представить — два раза… — она обвела нас своими маленькими темными глазками, похожими на сияющие кнопки, — тот неуклюжий официант пролил красное вино на светло-серый пиджак Эжена! И знаете, что он сказал? «Ничего. Если я не ошибаюсь, этот цвет не очень-то мне идет!» — Тут миссис Динсмор захохотала, запрокинув голову, и перья на ее шляпке затряслись, как если бы она вот-вот собиралась улететь.

После этого эпизода из жизни Ионеско, конечно же, не упомянутого ни в одной из его биографий, пожилая леди повернулась ко мне:

— А вы, молодой человек, что вы пишете? Орели говорила мне, что вы писатель. Прекрасная профессия! — И продолжила монолог, не давая мне вставить ни слова: — Должна сказать, с писателями мне еще интереснее, чем с художниками и актерами. — Тут она наклонилась к Орели, так что ее ярко накрашенный рот почти касался нежного ушка моей спутницы, и доверительно прошептала: — Деточка, он самый настоящий писатель.

Орели прикрыла ладонью рот, давясь от хохота, а я смутился, не то от ее смеха, не то от того, что эта дама назвала меня писателем. Но, черт возьми, кто же я? Пусть я не великий литератор, но самый настоящий, в конце концов! Мне ничего не оставалось, как рассмеяться вместе с дамами, подавив таким образом свое возмущение. Миссис Динсмор подняла бокал.

— А знаете что? Вы очень симпатичный молодой человек! — Тут она с размаху хлопнула меня по ноге ладонью, и я заметил у нее на пальце перстень с неимоверно большим камнем. — Зовите меня просто Лиз.

Через полчаса Лиз, мадемуазель Бреден и я покидали «Куполь» в числе последних посетителей, провожаемые сердечными напутствиями официантов. Мы взяли такси, так настояла Лиз («Это мой день рождения, и я оплачу вам такси, так будет лучше»). Я уселся между двумя дамами, и Орели постоянно крутила головой, так что ее душистые волосы падали мне на плечо. Она вышла первой, потом я довез до дома именинницу. Попрощавшись с ней где-то в квартале Маре, я признался себе, что, хотя вечер прошел совсем не по моему плану, я в жизни так не веселился.

Через неделю в воскресенье я сидел с Адамом в «Литературном кафе» и рассказывал ему об Орели Бреден и странных превратностях судьбы, с некоторых пор осложняющих мне жизнь. Собственно говоря, мы ждали Сэма, который поехал на Марсово поле, чтобы купить своим детям светящуюся Эйфелеву башню в миниатюре.

— Мальчик мой, — сказал Адам, выслушав историю о вечере в ресторане «Куполь» и звонках Сильвестро на мой мобильный, — надеюсь, ты понимаешь, что ступаешь по тонкому льду. Неужели нельзя врать поменьше?

— Кто бы говорил! — возмутился я. — Смею напомнить, что вся эта идея с псевдонимом и фотографией автора на обложке — твоя от начала и до конца. — Мне было непривычно видеть своего обычно уравновешенного друга таким обеспокоенным. — В чем дело, Адам? — спросил я его. — До сих пор ты призывал меня не трусить, а теперь играешь в моралиста?

— Ну, хорошо-хорошо, — успокаивающе поднял он руку. — До сих пор наше дело имело только профессиональный аспект, а теперь дошло до личных контактов. Мне это не нравится. — Он забарабанил пальцами по подлокотнику красного кожаного кресла. — Она же женщина, Андре, и у нее есть чувства. Игра становится опасной. Как думаешь, что будет, когда она узнает, что ты водишь ее за нос, обманываешь? Взбешенная девица может в один прекрасный день заявиться к месье Монсиньяку и наговорить ему такого… И вот тогда ты точно можешь паковать вещи.

Я уверенно тряхнул головой:

— Мой план абсолютно надежен. Орели Бреден никогда не узнает правды, разве что ты ей расскажешь.

У меня было достаточно времени после вечера в «Куполь», чтобы обдумать ситуацию и наметить планы. В ближайшем будущем я напишу Орели Бреден еще одно письмо от Роберта Миллера, в котором назначу дату ужина в ресторане «Время вишен». Я точно знал, когда это будет: в день ее рождения. Только на этот раз письмо придет из Англии. Я попрошу Адама взять его с собой после чтений и опустить в почтовый ящик по прибытии домой. Почему Роберт Миллер снова не придет на встречу, я еще не решил, но не сомневался, что на этот раз я непонятно каким образом должен оказаться на его месте. И еще я был уверен, что сообщить Орели об отмене этого свидания должен не он, то есть не я.

И именно тогда, когда я в компании агента Роберта Миллера сидел в кафе, где встречаются редакторы и издатели, чтобы на фоне стен, увешанных книжными полками, порассуждать о литературе, высокой и не очень, мне в голову пришла одна идея, которая час от часу нравилась мне все больше. И эту идею следовало хорошенько продумать, прежде чем делиться ею с Адамом Голдбергом. А потому я пока держал рот на замке, слушая рассуждения своего друга.

— Что, если малышка узнает о чтениях и явится туда? Мы не можем сейчас посвящать моего брата в твои любовные интрижки, это слишком усложнит дело. У него и так проблемы с женой, которой он не может толком объяснить, зачем едет в Париж. — Адам взглянул на меня. — Я знаю, о чем ты сейчас спросишь. Нет, бороду он не сбрил. Моя свояченица находит ее неотразимой. Она может подумать, что у Сэма есть любовница, и он не хочет рисковать.

— О'кей, — кивнул я. — Почему бы писателю не отпустить бороду? Но не дай бог, он проболтается! Нет у него никакой жены, и живет он один с собачкой Роки — ты помнишь? — в своем дурацком коттедже.

Этой своей выдумкой Адам особенно гордился, еще когда мы составляли краткую биографию автора. «Милая маленькая собачка — это то, что надо. Дамы на это клюют».

— Ну, об этом ты можешь сказать ему лично. — Адам взглянул на часы. — Куда он, собственно говоря, запропастился?

Оба мы, как по команде, посмотрели на дверь, но Сэм Голдберг не появлялся. Адам хлебнул виски и откинулся в кресле.

— Плохо, однако, что здесь не разрешают курить. Не ожидал я такого от вас, французов. Свобода… — передразнил он.

— Скверно, — согласился я. — Твой брат знает содержание романа?

Адам кивнул и снова заговорил о самом неприятном:

— Так что ты намерен делать, если мадемуазель Бреден узнает о чтениях?

Я снисходительно улыбнулся:

— Адам, она повариха. В жизни она прочитала только одну книгу. Так получилось, что это оказался мой роман. Она не из числа тех, кто обычно является на такие мероприятия. К тому же все будет происходить в небольшом книжном магазине на острове Сен-Луи, а это совсем не ее район. И даже если она прочитает интервью в «Фигаро», а оно выйдет не раньше чем на следующий день после встречи, — это ей не поможет. Вуаля — поезд ушел!

Впервые в жизни я радовался, что реклама в данном случае «сработает неэффективно», как выразилась Мишель Отей.

— Все более-менее крупные книжные магазины уже заняты, — объясняла она мне. — К тому же Роберт Миллер известен скорее в узких кругах, он явно не кумир широкой публики. — Она с сожалением посмотрела на меня сквозь черные очки. — В подобных обстоятельствах мы должны радоваться и тому, что у нас получилось с «Козерогом». Его владелец — очаровательный пожилой господин. Он заказывал этот роман уже несколько раз, большими партиями, и имеет постоянных покупателей. Зал будет заполнен, это точно.

Я тоже считал, что мы должны быть довольны.

Однако Адама я не убедил.

— «Поезд ушел», — повторил он со смешным английским акцентом. — Дай-то бог, Энди. И все-таки я спрашиваю себя, не лучше ли тебе оставить мадемуазель Бреден в покое? Довольно странная малышка. Не нравится мне вся эта история.

— Нет, — отрезал я.

— О'кей, — кивнул Адам.

И мы замолчали.

— Пойми, Адам, — наконец заговорил я. — Она не «все-таки», она самая настоящая женщина. В полном смысле этого слова. И она не «довольно странная». Она наделена богатым воображением и верит в высшие силы. Кисмет.[23] — Я положил три ложки сахара в свой эспрессо и сделал глоток.

— Кисмет, — повторил Адам и вздохнул.

— Но как иначе все это объяснить? — недоумевал я. — Кстати, я намерен умертвить Роберта Миллера, и как можно скорее. Сразу же после ужина в ресторане «Время вишен».

— Значит ли это, что ты не намерен больше писать? — с тревогой уточнил Адам, выпрямляясь в кресле.

— Да, — кивнул я, — именно так. Эта двойная жизнь стоит мне немалых нервов. В конце концов, я не Джеймс Бонд.

— Ты шутишь? — воскликнул Адам. — Именно сейчас, когда твой роман так хорошо расходится, ты хочешь выкинуть белый флаг? Сколько экземпляров вы продали на сегодняшний день? Пятьдесят тысяч? Подумай. Ты умеешь писать, и надо быть глупцом, чтобы все вот так закончить. У тебя большой потенциал. Кроме того, твоей книгой заинтересовались иностранцы. У меня на столе уже лежат первые предложения из Германии, Голландии и Испании. Поверь, все только начинается. Из следующего романа мы сделаем бестселлер.

— Бога ради! — воскликнул я. — Ты говоришь, как Монсиньяк.

— Ты не хочешь стать автором бестселлера? — удивился Адам.

— Только без Роберта Миллера! Ты сам сейчас говорил мне, что игра становится опасной, а теперь снова меня подбадриваешь. Я хочу покоя.

— Я всего лишь делаю свою работу, — отвечал Адам с холодной улыбкой истинного джентльмена.

— У тебя мания величия, — сказал я. — И как ты представляешь себе картину в будущем? Где он, наш автор? В Новой Зеландии или на Северном полюсе? Или мы будем каждый раз подставлять твоего брата?

— Если все сложится удачно, можно будет во всем признаться, — ответил Адам, снова расслабляясь и откидываясь на спинку кресла. — Придет время — и мы сделаем из этого еще одну захватывающую историю. Ты должен понять одно, Андре: прав тот, кто имеет успех. Итак, я считаю, что Роберт Миллер должен продолжать писать.

— Только через мой труп, — решительно возразил я и тут же поправился: — Я хотел сказать, через труп Роберта Миллера.

— Hi, fellows![24] — раздался голос Сэма Голдберга. — Вы говорить про меня?

Сэм Голдберг незаметно подошел к двери, я был уверен, что он слышал заключительную часть нашей оживленной дискуссии. Мое alter ego предстало перед нами в темно-синем спортивном пальто и кепке в шотландскую клетку. В руках у Сэма был полиэтиленовый пакет с пластмассовыми эйфелевыми башнями и цветные коробки из кондитерской «Ладюре».

Я внимательно оглядел его. У Сэма были короткие светлые волосы и голубые глаза, как и у брата. К моему сожалению, в жизни он выглядел так же эффектно, как и на фотографии. Его лицо светилось юношеским задором, хотя ему явно перевалило за сорок. Есть люди, которым удается сохранить это на всю жизнь. Борода ему шла, особенно сейчас, когда он улыбался, придавая ему сходство с Брэдом Питтом.

— Привет, Сэм, где ты пропадал? — Адам подошел к брату и дружески хлопнул его по плечу. — Мы уж думали, ты заблудился.

Сэм улыбнулся, обнажив ряд ослепительно-белых зубов, после чего у меня не осталось никаких сомнений в том, что он отличный стоматолог. Будет ли он столь же убедителен в качестве писателя?

— Шопинг, — объяснил Сэм. Голоса у них с братом тоже оказались похожи. — Я обещать своя семья привезти подарок. Боже, в этом «Ладюре» такой отшеред! Я чувствовать себя почти как дома. — Он засмеялся. — Так много японска people,[25] и все хотеть купить торт или такой яркий штучка. — Тут он показал на коробку с макарон.[26] — Это так вкусно?

— Это Андре, — представил меня Адам, и Сэм протянул мне ладонь.

— Очен приятно, — сказал он, одарив меня своей сияющей улыбкой. — Много слышал о вас.

Его рукопожатие оказалось крепким.

— Взаимно, — ответил я, несколько смущенный его речью. — Большое спасибо, Сэм, что согласились помочь нам. У нас действительно большие проблемы.

— Oh, yes! — Он понимающе кивнул. — Проблемы. Да-да, Адам мне все рассказал. Вы заварил кашу. Признаться, я очень удивился, когда узнал, что стал автором книги. — Он подмигнул мне. — К счастью, с юмором у меня все в порядке.

Я кивнул, почувствовав облегчение. Адам, несомненно, проделал большую работу. Сэм показался мне спокойным и готовым к действию.

— Мы с вами теперь вроде как братья, — сказал он мне. — Надеюсь, вместе мы все расхлебаем.

Мы дружно рассмеялись. Потом все трое уселись за стол. Мой новый «брат» заказал чай с молоком и яблочный торт.

— Милое местечко, — одобрил он, оглядевшись.

Через два часа, которые мы посвятили работе над новым образом Сэма Голдберга, мне окончательно стало ясно, что брат Адама — душа-человек в полном смысле этого слова. Впечатление, которое он производил на людей, можно определить двумя словами из его же лексикона: lovely и sexy.[27]

Lovely был для него Париж и светящиеся эйфелевы башни из пластика, которые он купил детям, яблочный торт, который он разрезал на мелкие кусочки, и моя книга. Сэм прочитал только первую главу, остальное Адам пересказал ему во всех подробностях.

Sexy были официантки из «Литературного кафе» и книжные полки на стенах; шоу в кабаре «Мулен Руж», куда Адам предложил ему сходить сегодня вечером, и черный телефон из бакелита, стоявший на регистрационной стойке его отеля; кроме того, как это ни странно, мои старые часы «Ролекс». Они принадлежали еще отцу, не отличались изысканностью дизайна и имели кожаный ремешок, по обычаю тех далеких времен, когда часы было принято носить на руке.

Французский Сэма оказался лучше, чем я ожидал. Большинство англичан говорят только по-английски, однако в детстве братья Голдберги часто проводили летние каникулы у своего дяди в Канаде, где и научились изъясняться на моем родном языке. Адам говорил довольно бегло, потому что по работе имел дело с французами. Его брат делал ошибки в произношении, но имел неплохой словарный запас. Кроме того, его не затруднило бы выступить на публике. Во всяком случае, на стоматологическом конгрессе он делал доклад о профилактике и лечении пародонтоза.

Мы обсуждали интервью для «Фигаро», которое Сэму предстояло дать завтра утром, потом занялись отрывками, выбранными для чтения на вечере в книжном магазине. Я рассказал, как обычно проходят такие встречи, и настойчиво советовал ему потренироваться в начертании своего автографа: «Роберт Миллер», чтобы ненароком не подписать кому-нибудь книгу своей настоящей фамилией.

— Сейчас же попробую! — с энтузиазмом воскликнул Сэм.

Он схватил листок бумаги, карандаш и небрежно подмахнул: «Роберт Миллер».

— Смотрится sexy, вы не находите? — заметил он, с удовлетворением разглядывая круглые размашистые буквы.

После встречи с читателями, которая начиналась в восемь и должна была продолжаться не менее полутора часов, планировался ужин в узком кругу — «в тесной дружеской компании», как выразился месье Монсиньяк. В узкий круг входили: разумеется, сам автор, хозяин книжного магазина, прочитавший, вне всякого сомнения, всю книгу, Жан Поль Монсиньяк, который, по своему обыкновению, заглянул в начало, конец и середину, Мишель Отей, которая просмотрела роман еще на стадии корректуры, Адам Голдберг, знавший роман от корки до корки, и ваш покорный слуга. При мысли об этом мероприятии меня, признаюсь, бросало в дрожь.

В конце концов, встречи с читателями всегда проходили одинаково, по четкому графику. Сначала приветствие книготорговца, потом издателя (в нашем случае от имени последнего готовился выступить я, дабы лишний раз избежать непредвиденных осложнений). Затем речь писателя: о том, как он рад видеть всех, и тому подобное. Чтение отрывков из романа и бурные аплодисменты. Под конец вопросы к автору. Они всегда одни и те же: «Как так получилось, что вы написали эту книгу? У вас в романе есть маленький мальчик, который растет без отца, это вы? Вы не жалеете, что стали писателем? Над чем вы сейчас работаете? Ваш следующий роман снова о Париже?» Иногда, значительно реже, публику интересуют подробности творческого процесса: «Когда вы пишете, утром, днем или вечером? Где обычно это происходит, в кафе, на лоне природы, в кабинете или в монастырской келье?» Ну и конечно: «Откуда вы берете идеи?»

Как правило, однако, публика не отличается любознательностью или смущается, и тогда инициатива переходит к книготорговцу, редактору или организатору вечера. «Ну, тогда я задам свой вопрос и подведу итог нашей встречи», — говорит он. Или просто благодарит всех, и в первую очередь, конечно, автора, за интересную беседу. Потом начинается раздача автографов и снова бурные аплодисменты. Под занавес фото на память.

В целом все организованно и предсказуемо.

В отличие от чтений, ужин в узком кругу чреват самыми разными неожиданностями, особенно когда есть что скрывать. Я не мог проработать с Сэмом всех возможных тем, так далеко мои провидческие способности не простирались. Однако я позаботился о том, чтобы франкофил Роберт Миллер не скорчил брезгливую мину в ответ на вопрос месье Монсиньяка, любит ли он улиток. Я также надеялся, что гости не станут особенно углубляться в книжную тематику. Сэм Голдберг плохо представлял себе список бестселлеров, не исключено даже, что он считал Марка Леви известным актером, а Анну Гавальда оперной певицей. Кроме того, разве не будем мы с Адамом всегда при нем, как два верных телохранителя? Не терять присутствия духа — вот все, что требовалось от нашего дантиста.

Я посоветовал Сэму в случае чего ссылаться на плохое знание французского языка. Сделать невинные глазки и сказать что-нибудь вроде: «О, sorry,[28] я не совсем вас понимайт». Дальше будем выкручиваться мы с Адамом.

Самое главное, он должен зарубить себе на носу, что живет один в коттедже в живописном Танбридж-Уэлссе. «Lovely place, — заметил Сэм. — Как жаль, что мне не полагается family!» Что у него есть йоркширский терьер по кличке Роки, а вовсе не золотистый ретривер, как он оговаривался поначалу! И что сейчас Роки находится на попечении его соседа, очень милого человека.

На вопрос, насколько автобиографичен его роман, Сэм должен отвечать, что любая книга до известной степени автобиографична, что в «Улыбке женщины» есть и его личный опыт, и истории других людей, которые ему доводилось слышать, и чистый вымысел.

Далее.

Раньше, будучи сотрудником автоконцерна, Роберт Миллер часто приезжал в Париж. Однако теперь ему нужен покой, и он предпочитает жить в уединении на лоне природы.

Визит журналистов стал бы для него настоящей катастрофой. Это на случай, если Мишель Отей возьмет писателя в оборот. Его никак не назовешь светским львом, и он не любит появляться на публике.

Роберт Миллер — поклонник французской кухни.

У него есть замыслы по поводу второго парижского романа, но говорить об этом пока рано. Ничего конкретного касательно сюжета!

Его хобби — старые автомобили.

Опасность того, что писатель во Франции будет втянут в разговор о машинах, представлялась мне минимальной. Тем не менее напоследок я сунул Сэму Голдбергу иллюстрированный альбом на эту тему.

— Увидимся завтра вечером, — сказал я ему у дверей кафе.

Сэм Голдберг попрощался со мной и, довольный, подхватил свои пакеты.

Оба брата отправились в отель, пока не стемнело, — они боялись заблудиться в ночном Париже. А мне захотелось домой.

— Хорошо бы вам появиться на месте за полчаса до начала. На случай, если что-то пойдет не так, — напутствовал их я.

— Все будет хорошо, — заверил меня Адам. — Мы не опоздаем.

— Договорились, — кивнул Сэм.

Мы расстались.

Беда не приходит одна. Судьба всегда предупреждает нас о грядущих катастрофах, однако, как правило, мы бываем невнимательны.

Бреясь на следующее утро в ванной, я вдруг услышал страшный грохот. Босой, я выскочил в коридор и успел заполучить осколок в ногу, прежде чем понял, что случилось.

Огромное зеркало, висевшее возле гардероба, рухнуло на пол; его старинная деревянная рама треснула. Повсюду валялись щепки и кусочки стекла.

Ругаясь на чем свет стоит, я вытащил осколок из кровоточащей пятки и поковылял на кухню за пластырем. «Прибито насмерть», — говорил мой друг Мишель, когда помогал мне вешать это зеркало. Я купил его на блошином рынке Клиньянкур, вез на метро и с трудом втащил в квартиру.

Суеверный человек увидел бы в этом недобрый знак. К счастью, я не из таких. Я всего лишь смел осколки в кучу, а потом отправился в издательство.

В обед я встречался с Элен Бонвен, писательницей, впавшей в творческий кризис. В «Кафе де Флор» мы заказали сырную тарелку и устроились на втором этаже. После того как мне удалось убедить мадам Бонвен в том, что все до сих пор написанное ею мне понравилось («Ведь вы говорите это, месье Шабане, не только затем, чтобы меня успокоить?»), она изложила свои соображения по поводу дальнейшего развития действия, и я вернулся в свой кабинет.

Секунду спустя мадам Пети передала мне просьбу моей мамы срочно ей перезвонить.

Я сердито вскинул брови:

— Наверное, опять свалился с лестницы кто-нибудь из соседей, у мамы всегда все срочно. Сегодня вечером чтения, мадам Пети, не сейчас.

— Но, похоже, там действительно что-то случилось, — настаивала она.

В самом деле, на этот раз речь шла не о соседе. Через полчаса я сидел в такси на пути в больницу.

В этот понедельник маман неожиданно пришло в голову съездить в Париж, и она, со всеми своими сумками, рухнула на эскалаторе в универмаге «Галери Лафайет». Сейчас она находилась в палате Четвертого госпиталя со сломанной ногой.

Мама встретила меня виноватой улыбкой. У меня сжалось сердце: она казалась такой маленькой на больничной койке.

— Что это за фокусы, мама? — спросил я, целуя ее в лоб.

— Ах, мой мальчик, я знала, что ты сразу приедешь.

Я кивнул, пристыженный. Когда через час мама позвонила во второй раз, чтобы сообщить адрес больницы, мадам Пети сказала ей, что я только что случайно вошел в ее кабинет — большая любезность с ее стороны. «Я предупреждала вас, это срочно!» — прошипела она, передавая мне трубку.

Я взял маму за руку и пообещал ей впредь перезванивать немедленно, лишь бы разговор не затягивался надолго. А потом посмотрел на ее забинтованную ногу:

— Тебе больно?

— Теперь уже нет, — покачала она головой. — Я приняла обезболивающее, но от него меня клонит в сон.

— Что же все-таки случилось? — спросил я.

— Я решила съездить в «Лафайет». В декабре там так красиво! — Она подняла на меня сияющие глаза. — Думала полюбоваться, перекусить где-нибудь и сделать рождественские покупки. Запуталась в сумках на эскалаторе и упала на спину. Все произошло быстро.

— Жизнь непредсказуема, дорогая, — ответил я.

— Да, — кивнула она, — но у меня хороший ангел-хранитель.

Тут я заметил в стенном шкафу пару туфель с застежками на изящном и отнюдь не плоском каблуке.

— Мама, ты была в этих туфлях? — (Она молчала.) — Мама, сейчас зима. Зимой надо носить устойчивую обувь, а ты поехала за рождественскими покупками в туфлях на каблуках, да еще поднималась в них на эскалаторе?

Она виновато посмотрела на меня из-под одеяла. Разговоры о соответствующей возрасту обуви я заводил не в первый раз. Но она не хотела меня слушать.

— Мамочка, ты уже пожилая женщина и должна беречься, ты согласна?

— Но я не хочу обуваться, как старуха, — проворчала она. — Конечно, я не молода, но ведь у меня до сих пор красивые ноги, ты не согласен?

Я улыбнулся и покачал головой. Мама очень гордилась своими стройными ногами и в семьдесят четыре года все еще была щеголихой.

— У тебя на самом деле красивые ноги, — ответил я. — Но что в них толку, когда они сломаны?

Я пробыл у мамы два часа. Купил ей овощей, соков, иллюстрированные журналы и кое-что из средств личной гигиены. А потом снова поехал в «Опаль» навстречу своей судьбе.

Я вошел в свой кабинет в половине шестого. Заезжать домой уже не имело смысла, и я решил прямо из издательства направиться в книжный магазин. Мадам Пети к тому времени ушла. Я уже собирался гасить свет, как вдруг заметил записку, прикрепленную к лампе на моем столе.

«Как дела у вашей мамы?» — интересовалась мадам Пети. И далее: «Некая Орели Бреден просила перезвонить».

«Где был мой ангел-хранитель? — спрашиваю я себя до сих пор. — Разве не должен он был в тот момент бить во все колокола?»

Но он не подал мне знака.

Маленький книжный магазинчик на улице Сен-Луи был заполнен до отказа. Я стоял рядом с Паскалем Фермье, седовласым хозяином «Козерога», в комнатке, похожей на кухню или буфет, и пытался заглянуть за темно-серый занавес, отделяющий ее от остальной части салона. На полу громоздились кучи каталогов всевозможных издательств. На полке возле мойки высились груды тарелок и кофейных чашек. Остальное помещение, вплоть до жужжащего в углу холодильника, было завалено картонными коробками.

Рядом стоял Роберт Миллер, а. к. а. Сэм Голдберг, с бокалом белого вина. «How lovely!» — воскликнул он час назад, переступив порог магазина месье Фермье. Теперь же наш писатель молчал. Похоже, ему было не по себе. Он держал в руках книгу и время от времени открывал ее на страницах, которые я отметил красными закладками.

— Поздравляю! — Я повернулся к месье Фермье. — Зал полон.

Он кивнул, и его добродушное лицо просияло.

— Книга месье Миллера с самого начала хорошо продавалась. А когда на прошлой неделе я повесил объявление о сегодняшнем вечере, многие жители нашего квартала интересовались и покупали билеты. Но такого количества людей я не ожидал. — Он повернулся к Сэму, сосредоточенно глядевшему куда-то в пространство. — У вас много поклонников, мистер Миллер. Хорошо, что вы смогли к нам выбраться.

Паскаль Фермье вышел в зал, улыбнулся публике и направился к маленькому деревянному столику на небольшом возвышении в задней части сцены. На нем был микрофон, а также стакан и графин с водой. Рядом стоял стул.

— Пора, — шепнул я Сэму. — Только без паники, я буду рядом. — Я показал на другой стул неподалеку.

Сэм прокашлялся:

— Надеюсь, я не оплошать.

— Иду, — сказал я, когда Паскаль Фермье защелкал пальцами по микрофону. — Еще раз спасибо.

Я пожал Сэму локоть, вышел из-за занавеса и встал рядом с месье Фермье, который уже взял микрофон.

Книготорговец дождался, когда стихнут шушуканье и шарканье стульев, сказал несколько простых приветственных фраз и предоставил слово мне. Я поблагодарил его и оглядел аудиторию.

Первый ряд занимали работники издательства. Редакция явилась в полном составе, даже мадам Пети, чья бордовая кофта сразу бросалась в глаза. Сейчас она что-то говорила Адаму Голдбергу. Жан Поль Монсиньяк, на этот раз при бабочке, занял место рядом с Флоранс Мирабо, которая, казалось, волновалась не меньше Сэма Голдберга. Вероятно, это были первые чтения в ее жизни.

И отдельно от всех, как королева, восседала довольная Мишель Отей в неизменном черном костюме. При ней находился фотограф. «Ваш Роберт Миллер такой милашка и отлично ладит с журналистами», — успела она шепнуть, столкнувшись со мной до начала вечера.

— Дамы и господа! — начал я. — Сегодня я хочу представить вам автора, который избрал наш прекрасный город местом действия своего замечательного романа. Он мог бы наслаждаться покоем возле камина в своем уютном коттедже, однако не поленился приехать в Париж, чтобы сегодня быть с нами и читать для нас. Его книга называется «Улыбка женщины», однако ей не меньше подошел бы и другой заголовок — «Англичанин в Париже». Потому что речь в ней идет о том, что может случиться с англичанином, прибывшим в наш город, чтобы наладить здесь выпуск популярной марки английских автомобилей. Но еще больше — о его любви к француженке. Итак, приветствуем Роберта Миллера!

Публика захлопала и выжидательно уставилась на стройного, подвижного человека в жилете и рубашке, который, коротко поклонившись, занял место за столиком.

— Also,[29] — заулыбался Роберт Миллер, откидываясь на спинку стула. — У меня уютный коттедж, однако и здесь я чувствовать себя вполне комфортно. — Таковы были его первые слова. В зале раздались доброжелательные смешки. — В самом деле, — продолжал воодушевленный Роберт Миллер. — Этот магазин совсем как моя гостиная, только книг у меня поменьше. — Он огляделся. — Wow! Очень sexy.

Я не понял, что сексуального он нашел в лавке месье Фермье, вероятно, это и был специфический английский юмор. Но публике его шутка понравилась.

— Anyway,[30] я благодарить вас, что сюда пришли. Я говорить по-французски не так хорошо, как вы, но и неплохо для англичанина. — (Зрители снова рассмеялись.) — Also. — Роберт Миллер открыл мою книгу. — Тогда начнем.

Это было очень занятное чтение. Подбадриваемый поклонниками, Сэм Голдберг превзошел самого себя. Он смешно выговаривал слова, перемежая текст романа своими остротами, чем привел публику в полный восторг. Должен признаться, я не смог бы выглядеть лучше! Под конец зал разразился громом аплодисментов. Я взглянул на Адама. Он заговорщицки подмигнул мне и сжал руки в кулаки, выставив большие пальцы. Довольный месье Монсиньяк, рукоплеща, что-то говорил мадемуазель Мирабо, которая весь вечер глаз не сводила с мистера Миллера. Потом начались вопросы, с которыми наш автор справлялся блестяще. Когда эффектная блондинка в пятом ряду поинтересовалась творческими планами мистера Миллера, он даже отклонился от нашего сценария и начал импровизировать.

— О да, конечно, новый роман почти уже готов, — самодовольно ответил Сэм, вероятно забыв на мгновение, кто он есть на самом деле.

— И где происходит действие вашей следующей книги, снова в Париже?

— Да, разумеется! — отозвался писатель. — Я люблю этот прекрасный город. На этот раз мой главный герой — английский дантист, влюбившийся в танцовщицу из «Мулен Руж» во время конгресса.

Я предостерегающе прокашлялся. Очевидно, вчерашнее знакомство с ночной жизнью Парижа приносило свои плоды.

Роберт Миллер оглянулся на меня.

— Корошо. Я не буду все выдавать, а то мой редактор меня ругать и никто не купить мой новый роман, — опомнился он.

Месье Монсиньяк громко рассмеялся. Я нервно заерзал на стуле и тоже попытался улыбнуться. До сих пор все шло хорошо. Однако пришла пора закругляться. Я встал.

— Зачем вы отрастили бороду, мистер Миллер? Вы от кого-нибудь прячетесь? — поинтересовалась храбрая девушка из задних рядов и захихикала вместе со своими подругами.

Миллер погладил ладонью густую русую бороду.

— Вы еще молоды, мадемуазель, — ответил он, — иначе знали бы, что мужчине всегда есть что скрывать. Но… — тут он сделал небольшую паузу, — если вы думаете, что я работаю в спецслужбах, я вас разочарую. Все проще. У меня была чудесная… — Тут он задержал дыхание, и я уже ждал, что сейчас он заговорит о своей жене. — Чудесная электробритва. — (Я вздохнул с облегчением.) — И она сломалась.

Зал разразился смехом. Я подошел к Миллеру и пожал ему руку.

— Большое спасибо, мистер Миллер. Это было великолепно!

Публика бешено аплодировала.

— Если вопросов больше нет, автор с удовольствием оставит вам свой автограф.

Ликование в зале стихало, и первые читатели уже поднялись со своих мест с книжками в руках, как вдруг раздался знакомый голос, и на несколько секунд мое сердце перестало биться.

— У меня есть вопрос.

В левом углу зала, прямо возле входа, стояла Орели Бреден.

В жизни я провел немало чтений, в том числе и в крупных книжных магазинах, и с писателями куда более известными, чем Роберт Миллер. Но еще ни разу мне не приходилось так нервничать, как в этот вечер в лавке господина Фермье.

Орели Бреден словно из-под земли выросла. В бордовом бархатном платье, с высоко собранными волосами, она приближалась к сцене. Неумолимо, как злой рок.

— Скажите, мистер Миллер, вы тоже были влюблены в парижанку, как ваш герой? — Ее губы скривились в усмешке.

Роберт Миллер растерянно посмотрел на меня, а я прикрыл глаза, отдаваясь на волю судьбы.

— Ну… э… — Несколько минут наш зубной врач что-то мямлил, прежде чем поднять глаза на мадемуазель Бреден. — Женщины в Париже… ну… такие немыслимо красивые… перед ними трудно устоять. — Тут ему, похоже, удалось взять себя в руки, и на лице снова заиграла невинная улыбка. — Но боюсь, об этом мне не следует говорить. Я ведь джентльмен… you know?[31]

Он изобразил легкий поклон, и зал снова зааплодировал. Месье Монсиньяк вскочил со стула, чтобы поздравить своего автора с очередным успехом и сфотографироваться с ним на память.

— Идите к нам, Андре! — кричал он. — Вы тоже должны сняться с нами.

Я заковылял на его зов. Счастливый издатель, обняв нас с Миллером за плечи, шептал мне на ухо: «Я без ума от этого англичанина! Полный восторг!» Я кивал, выдавливая из себя улыбку и наблюдая краем глаза за красным бархатным платьем, мелькавшим в хвосте очереди за автографами.

Роберт Миллер снова сел и начал подписывать книги. Я подошел к Адаму и испуганно дернул его за рукав.

Он поднял на меня удивленные глаза:

— Но ведь все идет просто блестяще!

— Адам, я не об этом. Она здесь, — прошептал я срывающимся голосом. — Она!

— Боже мой! — Он мгновенно изменился в лице. — А это точно она?

— Да, Адам. — Я схватил его за локоть. — Вон та женщина в красном бархатном платье, видишь? В самом конце. Она тоже хочет подписать у него книгу. Адам, мы должны помешать ей любыми средствами. Ее ни в коем случае нельзя подпускать к твоему брату!

— О'кей, — кивнул Адам. — Тогда вернемся на свои посты.

Когда Орели Бреден наконец подошла к столу и положила на него книгу, сердце мое забилось как сумасшедшее.

Она повернула голову и, вскинув брови, холодно посмотрела на меня. Я шепотом поздоровался, но Орели не удостоила меня ни единым словом. Вне всякого сомнения, она на меня злилась, и жемчужные серьги в форме слезинок решительно раскачивались из стороны в сторону при малейшем повороте ее головы.

Она перегнулась через стол к Роберту Миллеру, и лицо ее просветлело.

— Я Орели Бреден, — начала она.

Я застонал. Дантист ласково улыбался, не понимая, о чем речь.

— Вы что-то хотели? — наконец спросил он.

— Нет, — затрясла она головой, а потом выжидательно уставилась на Сэма.

Роберт Миллер, он же Сэм Голдберг, продолжал улыбаться. Ему, очевидно, льстило внимание красивой женщины в красном бархатном платье. Он придвинул к себе ее книгу и задумался.

— Тогда напишем так: «Орели Бреден от Роберта Миллера с наилучшими пожеланиями», хорошо? — Он склонился над столом и погрузился в работу. — Прошу! — Орели Бреден захлопнула книгу, но продолжала стоять, не спуская с Сэма глаз. Несколько секунд он любовался ее сияющей улыбкой, а потом заметил: — Могу ли я сделать вам комплимент, мадемуазель? У вас чудесные зубы. — Он одобрительно кивнул.

— Мне в жизни никто не говорил ничего подобного, — покраснела Орели Бреден. А потом сказала то, отчего мое сердце мгновенно упало в пятки: — Как жаль, что вы не смогли прийти в «Куполь», я была там.

Теперь настала очередь Сэма Голдберга удивляться. На его лице отразилась лихорадочная работа мозга. Вполне возможно, что в первый момент наш зубной врач принял «Куполь» за одно из ночных увеселительных заведений, где пляшут длинноногие танцовщицы с перьями на попе. Он уставился на Орели остекленевшими глазами, словно пытаясь что-то вспомнить, а потом осторожно ответил:

— О да, «Куполь»! Я должен обязательно побывать там. Lovely place, very lovely!

Орели Бреден выглядела раздраженной. Ее розовый румянец перешел в бордовый, однако она не отступила.

— На прошлой неделе я получила ваше письмо, мистер Миллер, — тихо сказала она и прикусила нижнюю губу. — Я так радовалась вашему ответу.

Этого наш сценарий не предусматривал. На лице Сэма Голдберга выступили красные пятна, а меня прошиб холодный пот. Будучи не в состоянии вымолвить ни слова, я беспомощно внимал лепету стоматолога.

— Well… да… я охотно занимаюсь этим… да… — Он будто перебирал слова, не зная, что говорить.

Я умоляюще посмотрел на Адама. Тот взглянул на часы и наклонился к брату:

— Простите, мистер Миллер, но нам пора. Нас ждут на ужине.

— Да, — вставил я, подавляя в себе желание силой выволочь мистера Миллера из зала. — Мы действительно припозднились.

Потом я схватил Сэма Голдберга за руку и буквально стащил его со стула.

— Сожалею, но мы спешим, — виновато улыбнулся я Орели Бреден. — Нас давно ждут.

— Ах, месье Шабане! — вздохнула мадемуазель Бреден, словно только что меня увидела. — Большое спасибо за приглашение на чтения. — Она посторонилась, пропуская нас с Сэмом. Ее зеленые глаза возмущенно сверкали. — Приятно было познакомиться, мистер Миллер. — Она протянула недоумевающему Сэму руку. — Надеюсь, вы не забыли о нашем уговоре. — Она снова улыбнулась и поправила выбившуюся из прически русую прядь.

Сэм замер, ошеломленный.

— До свидания, мадемуазель, — наконец выдавил он из себя.

Не давая ему опомниться и не дожидаясь дальнейших вопросов, мы с Адамом буквально поволокли его сквозь толпу гостей, уже надевавших пальто и делившихся впечатлениями от вечера.

— Кто… кто эта женщина? — шепотом спрашивал Сэм, оглядываясь на Орели Бреден, все еще стоявшую у стола и провожавшую нас взглядом до самой двери.

11

Уже далеко за полночь я попросила Бернадетт вызвать мне такси. После достопамятного вечера мы зашли к ней домой выпить по бокалу вина.

В который раз я вспоминала, как Андре Шабане и господин в светло-коричневом костюме выводили спотыкающегося Роберта Миллера из зала и как он оглядывался на меня. Признаюсь, я не знала, что и думать.

— Понимаешь, что меня больше всего удивляет? — сказала Бернадетт, когда мы, скинув обувь, с ногами уселись на диван. — Ты написала ему письмо, и он тебе ответил. А сегодня пялился на тебя, как на привидение, и делал вид, что впервые слышит твое имя. Довольно странно.

— Трудно найти этому объяснение, — кивнула я.

Снова и снова я прокручивала в голове свой короткий разговор с Робертом Миллером, стараясь не упустить ни малейшей детали.

— Знаешь, он был просто ошеломлен… Он, похоже, вообще не понимал, о чем речь. Вероятно, не рассчитывал, что я приду на его чтения.

Бернадетт сделала глоток вина и потянулась за тарелкой с макадамиями.

— Хм… — рассуждала она, жуя орех. — Но он не выглядел пьяным. Тебе так понравилась книга, что ты пригласила его на ужин в свой ресторан. Так с какой стати ему удивляться, что ты явилась на чтения?

«И еще я посылала ему свое фото», — дополнила я про себя ее мысль. О вложенном в конверт снимке моя подруга ничего не знала, и в мои намерения не входило выдавать ей эту маленькую тайну.

— А когда я напомнила ему об ужине, он уставился на меня как ненормальный. Или стеснялся при всех говорить со мной об этом? — поделилась я внезапной мыслью.

— Вряд ли, — пожала плечами Бернадетт. — Непохоже, что Роберт Миллер из робких. Вспомни, как он отвечал на вопросы.

Бернадетт вытащила из волос заколку и потрясла головой. Светлые пряди словно засияли в свете стоявшей возле дивана лампы. Я наблюдала, как она в задумчивости приглаживает их руками.

— Или я очень изменилась оттого, что сделала другую прическу? — поделилась я внезапной идеей.

— Ну, я же тебя всегда узнаю! — рассмеялась Бернадетт. — А почему ты спрашиваешь? Потому что у женщины из романа распущенные волосы? — Она пожала плечами, откидываясь на спинку дивана. — Он вообще упоминал в письме об этих чтениях?

Я покачала головой:

— Нет, но это как раз объяснимо. Он мог ничего не знать о них, когда писал свой ответ. — Я тоже набрала горсть макадамий. — Самое удивительное, что этот Шабане ни словом не упомянул о сегодняшнем вечере. — Я разгрызла орех. — И у него был такой виноватый вид, когда я вдруг появилась в зале.

— А что, если он забыл?

— Забыл? — сердито переспросила я. — И это после сумасшедшего вечера в «Куполь», куда он пригласил меня только из-за Миллера? Думаю, он понимал, насколько это для меня важно.

Я положила руку на подлокотник дивана. Если бы не Бернадетт, я бы вообще ничего не узнала о том, что Роберт Миллер еще в Париже. Но моя подруга живет на острове Сен-Луи и часто покупает книги у Паскаля Фермье, как на самом деле зовут месье Шагала. И вот сегодня утром она случайно увидела в его магазине афишу. И когда мы в этот холодный солнечный понедельник по традиции встретились и отправились гулять в Тюильри, она первым делом спросила меня, пойду ли я в магазин «Козерог» на встречу с Робертом Миллером и можно ли ей ко мне присоединиться.

— Наконец я увижу этого загадочного писателя, — произнесла она, беря меня под руку.

— Но это невозможно! — воскликнула я. — Почему этот идиот из издательства меня не предупредил?

После обеда я отправилась в «Козерог», чтобы купить два билета. «Какое счастье, что у меня сегодня выходной!» — думала я, поднимаясь в метро по эскалатору. Через несколько минут я уже толкала дверь книжной лавки, в которую первый раз вошла две недели тому назад, удирая от полицейского.

— Вот мы и снова увиделись, — сказал месье Шагал, когда я подошла к кассе. Он тоже узнал меня.

— Да, — ответила я. — Этот роман мне очень понравился.

Я увидела добрый знак в том, что Роберт Миллер проводит чтения именно в том магазине, где я купила его книгу.

— Как ваши дела? — спросил старый книготорговец. — В последний раз вы выглядели такой расстроенной.

— Мне действительно было плохо, — кивнула я. — Но с тех пор произошло много хорошего. И все началось с этой книги.

Я разглядывала красное вино в своем бокале.

— Знаешь, Бернадетт, по-моему, этот Шабане вообще большой чудак. Иногда он само очарование. В «Куполь» так и заливался соловьем, ты б его видела. Но проходит время — и он снова становится неприветливым и сердитым. Он словно изменяет самому себе. После обеда я звонила ему в издательство, чтобы сообщить, что билеты купила сама. К несчастью, там была только эта секретарша, которая хотела побыстрей от меня отделаться, и на вопрос, когда вернется ведущий редактор, сказала только, что месье Шабане сегодня очень занят.

— Тем не менее он очень симпатичный, — заметила Бернадетт.

— Да, это так, — кивнула я, вспоминая, как беспомощно уставился на меня мистер Миллер, когда я заговорила о «Куполь». — Хотя он и отпустил бороду.

Бернадетт рассмеялась:

— Я имела в виду этого Шабане. — Я запустила в нее подушкой, но она увернулась. — Хотя и англичанин тоже очень ничего. Кроме того, он страшно забавный.

— Что верно, то верно, — согласилась я. — Чтения получились смешными. — Я прижалась к диванной подушке. — Но у него очень странные комплименты. «У вас чудесные зубы», — сказал он мне. Как тебе это? Не глаза и даже не губы, а зубы… Впервые слышу, чтоб женщинам говорили такое.

— Может, у англичан так принято? — предположила Бернадетт. — В любом случае его поведение в отношении тебя подозрительно. Или у этого человека память как решето, или за ним наблюдает жена, что и вынуждает его крутиться.

— Но ты же слышала, что он живет один, — возразила я. — Жена его бросила, и Шабане говорил об этом.

Бернадетт посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и наморщила лоб.

— Что-то в этом деле не стыкуется, — пожала она плечами. — Хотя вполне возможно, всему есть очень простое объяснение. — (Я вздохнула.) — Вспомни, Орели, еще раз, что он говорил тебе под конец.

— Ну, все кончилось так внезапно, — вздохнула я. — Шабане и тот тип просто схватили его и поволокли к выходу. Они прикрывали его от публики, словно какого-нибудь политика… Он что-то мямлил насчет письма, а потом сказал: «До свидания».

— М-да… — задумалась Бернадетт.

Через некоторое время я уже сидела в такси, а за окном проплывал освещенный огнями бульвар Сен-Жермен. Я еще раз открыла книгу, которую подписал мне Роберт Миллер.

«Орели Бреден от Роберта Миллера с наилучшими пожеланиями».

Я уставилась на круглые, размашистые буквы, как будто именно они заключали в себе тайну Роберта Миллера. Собственно говоря, так оно и было, только я об этом тогда не догадывалась.

12

Меня всегда впечатляли последние кадры черно-белого фильма «Дети райка», когда Батист догоняет и тут же теряет свою любовь Гранас в вихре уличного карнавала. В отчаянии он пытается пробраться сквозь смеющуюся, танцующую толпу. Человек, потерявшийся в море безудержного веселья, — такое не забывается.

В очередной раз я вспоминал этот фильм на ужине после чтений, который проходил в небольшом эльзасском ресторанчике неподалеку от книжного магазина.

Толстяк-хозяин разместил нас за большим столом у задней стены зала, с бодрым стуком поставив перед нами бокалы и бросив приборы. Гости пребывали в прекрасном настроении, много шутили и пили. Дантист окончательно вжился в амплуа Everybody's Darling,[32] а потом вино уравняло всех. И только я, подобно несчастному Батисту, был чужим на этом празднике.

— Похоже, она разозлилась, — шепнул мне Адам, когда мы покидали магазин «Козерог», волоча под руки изумленного Сэма.

Адам объяснил ему, что приставания восторженных поклонниц — обычное явление на чтениях.

— Wow! — воскликнул наш зубной врач и добавил, что ему все больше нравится быть романистом. — Может, и впрямь стоит написать книгу?

— Ради бога, не смей! — зарычал Адам.

Я не отвечал. Мне вообще все меньше хотелось говорить.

Для услужливого редактора Андре Шабане Орели Бреден потеряна навсегда. Но позора не избежал и неотразимый Роберт Миллер. Чего стоило его обаяние после позорного бегства из лавки месье Фермье? «О да, „Куполь“! Lovely place, very lovely!» Неудивительно, если она приняла его за идиота. И потом, этот комплимент насчет зубов! Оставалась слабая надежда, что Орели еще не передумала ужинать с ним в ресторане. В противном случае все шансы были потеряны.

Я молча уставился в свою тарелку. Разговоры коллег словно доносились из другого мира.

Наконец я попал в поле зрения Жана Поля Монсиньяка, который постоянно шутил с нашим автором. Шеф вдруг поднял свой бокал, чтобы со мной чокнуться.

— Что случилось, Андре? Вы все время молчите! — удивился он.

Я сослался на головную боль.

Больше всего мне хотелось немедленно уйти домой, но я не хотел упускать Роберта Миллера из-под контроля.

Адам, единственный, с кем я мог бы сейчас поговорить, сидел на другом конце стола. Он то и дело подбадривал меня взглядом, а когда через несколько часов наконец пришла пора отправляться домой, пообещал зайти ко мне завтра утром перед отъездом в Лондон.

— Только один, — попросил я его. — Нам надо поговорить с глазу на глаз.

Я как раз собирался порвать новое письмо от имени Роберта Миллера Орели Бреден, когда раздался звонок. Бросив конверт в мусорную корзину, я пошел открывать дверь. Я передумал отдавать это письмо Адаму. В нем Роберт Миллер назначал конкретную дату ужина во «Времени вишен», и после вчерашнего вечера отправлять его не имело смысла. Всю ночь я не сомкнул глаз, размышляя, что делать дальше. И мне пришла в голову идея.

Появившись в дверях, Адам бросил взгляд на разбитое зеркало в коридоре и осколки, которые вчера перед уходом в издательство я смел в кучу.

— Что здесь произошло? — поинтересовался Адам. — У тебя была истерика?

— Да нет, зеркало разбилось еще вчера, — ответил я.

— Семь лет несчастий, — усмехнулся он.

Я снял с вешалки свое зимнее пальто и открыл дверь.

— Надеюсь, что не так, — вздохнул я. — Пойдем позавтракаем где-нибудь, у меня в доме ни крошки.

Мы пошли в «Старую голубятню» и устроились в самой глубине зала, где стояли деревянные скамьи и большие столы. Здесь мы часто сидели с Адамом, обсуждали наши книжные проекты и беседовали о жизни.

— Адам, ведь ты мне друг? — начал я, когда официант принес нам завтрак.

— О'кей, говори, чего хочешь, — с готовностью отозвался он. — Если речь идет о письме Орели Бреден, которое я должен опустить в почтовый ящик, — нет проблем. Я видел малышку и понимаю, почему ты ее так обхаживаешь.

— Нет, — покачал я головой. — После вчерашнего вечера я раздумал посылать ей письмо. Кроме того, это займет слишком много времени. Настала пора решительных действий.

— Ага, — протянул Адам, жуя багет с ветчиной. — И чем же я могу тебе помочь?

— Ты позвонишь ей, — ответил я, — от имени Роберта Миллера.

Адам чуть не подавился:

— Ты с ума сошел!

— Нисколько, — возразил я. — У вас с Сэмом похожие голоса. Тебе надо лишь чуть подделать акцент, разве это так сложно? Прошу тебя, Адам, окажи мне эту услугу.

Я выложил ему свой план. Вечером Адам звонит из Англии в ресторан «Время вишен». Он должен извиниться и объяснить Орели Бреден, что был просто поражен, увидев ее на чтениях. Кроме того, в зале толпилось слишком много народу, и он растерялся. Короче, он не имел в виду ничего плохого.

— Наговори ей чего-нибудь, пусти в ход свой джентльменский шарм и реабилитируй Роберта Миллера. У тебя получится! — объяснял я, попивая эспрессо. — И главное, назначь дату ужина. Скажи, что хочешь встретиться с ней наедине. Предложи шестнадцатое декабря, в этот день у тебя дела в Париже, но весь вечер ты будешь в ее распоряжении.

Шестнадцатое декабря было удобно в двух отношениях: во-первых, это день ее рождения, а во-вторых — понедельник и в ресторане, как я выяснил, выходной. Значит, вероятность того, что мы будем совсем одни, повышается.

— И еще одно, Адам. Пусть она никому ничего не говорит. А то еще этот редактор прицепится, если узнает. Пригрози ей, так правдоподобнее.

А вечером шестнадцатого декабря, если она согласится на эту встречу, на что я оптимистично рассчитывал, Адам позвонит ей снова, на этот раз как литературный агент Роберта Миллера. И якобы по поручению последнего отменит свидание.

Причина отказа была моей очередной гениальной идеей. Я поздравлял себя в половине третьего ночи, когда она пришла мне на ум. Она задевала гордость Орели Бреден и предотвращала все ее дальнейшие попытки установить контакт с Робертом Миллером. Кроме того, подразумевалось, что преданный друг Андре Шабане, готовый утешить мадемуазель в трудную минуту, окажется в нужное время в нужном месте, а именно у дверей ресторана.

— Мой друг, все это напоминает мне плохую американскую комедию, — смеялся Адам. — Неужели ты не знаешь, чем обычно заканчиваются такие проекты?

Я перегнулся через стол и пристально посмотрел ему в глаза.

— Адам, для меня все это очень серьезно, — сказал я. — Если мне что-то еще и надо в этой жизни, так это Орели Бреден. Мне нужен спокойный вечер с этой женщиной. И у меня есть шансы, ты не согласен? Если надо поступиться правдой, я пойду и на это. Что мне твои американцы! Мы, французы, называем это «корректировать судьбу». — Я откинулся на спинку стула, любуясь утренним Парижем поверх железных стоек кафе, выкрашенных в темно-зеленый цвет. — Иногда судьбу нужно подтолкнуть в правильном направлении.

13

— Мадемуазель Бреден, мадемуазель Бреден! — закричал кто-то за моей спиной.

Я только что вышла из дома и свернула в каменную арку, ведущую на бульвар Сен-Жермен. День клонился к вечеру, я направлялась в ресторан. Из полумрака вынырнул высокий мужчина в темном зимнем пальто с красным шарфом. Рядом с мужчиной шел Андре Шабане.

— Что вы здесь делаете? — удивилась я.

— Вот, только что вернулся с деловой встречи, — улыбнулся он, кивнув в сторону «Прокопа». — Мой кабинет так завален рукописями и книгами, что я не могу принимать там больше одного человека. — Он помахал набитой бумагами кожаной папкой. — Какая приятная неожиданность! — Шабане огляделся. — Вы живете в прекрасном месте!

Я холодно кивнула. Он пошел рядом со мной.

— Вы позволите немного проводить вас?

— Вы это уже делаете, — сердито огрызнулась я и ускорила шаг.

— О, вы всегда такая злая ближе к вечеру? — спросил он.

— Я не нахожу вашим поступкам никакого объяснения, — ответила я. — Сначала вы пригласили меня в «Куполь», а потом даже не соизволили сообщить о встрече с Миллером в «Козероге». Что за игру вы ведете, месье Шабане?

Некоторое время мы шли молча.

— Послушайте, мадемуазель Бреден, — наконец заговорил он, — чтения в «Козероге» были для меня самого большой неожиданностью. Конечно, я хотел известить вас, но все время мешали дела, а потом как-то забылось.

— То есть у вас не нашлось тридцати секунд на то, чтобы сказать: «Мадемуазель Бреден, встреча Миллера с читателями состоится в понедельник в восемь часов»? А потом вы забыли? Какое же этому может быть оправдание? О важных вещах люди помнят, — продолжала я, не сбавляя шага. — А когда я позвонила в издательство, вы просто не подошли к телефону.

Он схватил меня за руку:

— Нет, это не так! Мне передали, что вы звонили, но в тот момент меня действительно не было на месте!

— Не верю ни одному вашему слову, — вырвав руку, ответила я. — Вы сами рассказывали мне в «Куполь», как секретарша оберегает вас от телефонных разговоров, которые понапрасну отнимают у вас время. Это о моих звонках, так?

Сама не знаю, с чего это я так разошлась. Может, дело было в разочаровании от вчерашнего вечера, и я просто-напросто вылила весь свой гнев на месье редактора, который и на этот раз «ничем не мог мне помочь».

— С моей мамой вчера случилось несчастье, вторую половину рабочего дня я провел в больнице, — объяснил Андре Шабане. — И я не имел вас в виду, когда говорил о людях, понапрасну отнимающих мое время. Ваши звонки значат для меня гораздо больше, мадемуазель Бреден.

Это было неожиданно. Я остановилась, застыдившись своей черствости.

— Бедненький мой. Мне очень жаль.

— Теперь верите? — Он посмотрел мне в глаза.

— Да. — Я отвела взгляд. — Надеюсь, с вашей мамой все благополучно?

— Она поправляется, — кивнул Шабане. — Упала на эскалаторе и сломала ногу. Вчера у меня был неудачный день. — Он тряхнул головой.

— У меня тоже, — кивнула я.

Он улыбнулся:

— Тем не менее не могу простить себя за то, что не предупредил вас о чтениях.

Мы шли рядом мимо освещенных окон бульвара. Потом обогнули группу японцев в сопровождении гида с красным зонтиком.

— Как вы, собственно, узнали о чтениях? — поинтересовался Шабане.

— Моя подруга живет на острове Сен-Луи, — ответила я. — Она увидела объявление в магазине, а у меня как раз в понедельник выходной.

— Ну, слава богу! — воскликнул он.

Мы остановились у светофора.

— Здесь нам придется расстаться, — сказала я, показывая в сторону улицы Бонапарта. — Я пойду.

— Вы на работу? — спросил Шабане.

— Угадали.

— Все собираюсь зайти к вам в ресторан «Время вишен», — сказал он. — Действительно романтическое место.

— Приходите, — пригласила я. — И приводите с собой маму, когда она поправится.

Он недоверчиво посмотрел на меня:

— Вы шутите?

Я усмехнулась, и тут загорелся зеленый свет.

— Мне пора, месье Шабане.

— Подождите! — закричал он, когда я уже ступила на «зебру». — Скажите только, чем я могу загладить свою оплошность?

— Попробуйте что-нибудь придумать!

Перебежав дорогу, я помахала ему рукой, а потом свернула на улицу Принцессы.

— Что ты, собственно, делаешь на Рождество? — поинтересовался Жак, когда я помогала ему готовить говядину по-бургундски на кухне.

Второй повар, Поль, уже выздоровел, но собирался подойти позже.

Мы нарезали мясо на порционные кусочки и обжарили на нескольких сковородках, чтобы лучше подрумянилось. Теперь я тушила говядину в большом сотейнике, слегка присыпав мукой.

— Понятия не имею, — ответила я Жаку.

И тут мне пришло в голову, что впервые в жизни мне не с кем праздновать Рождество. Странное чувство. И ресторан с двадцать третьего декабря и до середины января будет закрыт. Я помешала мясо деревянной ложкой, ожидая, когда поджарится мука. Потом подлила немного бургундского вина. Оно зашипело, обдав меня приятным запахом, и образовало темный соус.

Тут подошел Жак с нарезанной морковью и грибами. Он высыпал и то и другое в сотейник с широкой разделочной доски.

— Ты могла бы приехать в Нормандию, — пригласил он. — Я буду отмечать Рождество с сестрой, а у нее большая семья и всегда весело. Зайдут хорошие друзья, соседи…

— Очень любезно с твоей стороны, Жак, но я не знаю… Я еще не думала. В этом году у меня все по-другому.

Почувствовав в горле комок, я прокашлялась. «Только без сантиментов, это ни к чему не приводит», — приказала себе я.

— Мне и одной будет хорошо, — продолжала я. — В конце концов, я не маленькая девочка.

Я уже представляла себя одиноко сидящей перед шоколадным рулетом, который у нас обычно подавали к рождественскому ужину на десерт. Папа ставил его с помпой на стол, когда у гостей, как они сами выражались, желудки лопались от праздничного угощения.

— Для меня ты навсегда останешься маленькой девочкой, — сказал Жак и положил мне на плечо тяжелую руку. — Но мне было бы спокойнее, если б ты поехала со мной к морю. Что ты собираешься делать в Париже, где все время дождь? Да и не годится встречать Рождество в одиночестве. — Он недовольно покачал головой, и его поварской колпак затрясся. — Свежий воздух и прогулки на побережье быстро вернут тебя к жизни. Кроме того, мне придется много готовить, и в этом ты мне поможешь. — Он пристально посмотрел на меня: — Обещай, что подумаешь, Орели.

— Обещаю, — кивнула я.

Добрый старина Жак!

— И знаешь, что мне там больше всего нравится? — спросил он.

— Что все вокруг далеко видно, — с улыбкой угадала я его мысль.

Жак попробовал соус большой деревянной ложкой.

— Можно смело добавить вина, — заметил он, подливая в чугунок бургундского. — Так, а теперь в духовку!

Я посмотрела на часы:

— Ой, пора накрывать!

Я сняла передник и косынку и тряхнула головой, взбивая волосы. Потом подошла к зеркальцу, висевшему возле двери, и подкрасила губы.

— Красивей ты уже не будешь, — заметил Жак.

И я вышла в зал.

Через несколько минут появилась Сюзетта, и мы вместе принялись накрывать столы, расставлять бокалы под вино и воду и складывать белые салфетки. Я заглянула в ежедневник. В ближайшее время нас ожидало много работы, нужно срочно нанимать новых сотрудников.

На каждый вечер почти все столики в нашем маленьком ресторане были забронированы — обычное явление для декабря.

— Сегодня у нас рождественская вечеринка на шестнадцать персон, — сообщила я Сюзетте. — Правда, они заказали все меню целиком. — (Сюзетта кивнула и принялась сдвигать столы.) — Нужно проследить, чтобы на десерт все гости вовремя получили блинчики Сюзетты,[33] — продолжала я. — Жак выйдет в зал и на глазах у публики польет их бренди и подожжет.

Когда шеф-повар лично выходит в зал и начинает сервировать блинчики Сюзетты или нарезать апельсины, посыпая их колотым миндалем и с важным видом поливая сиропом, это всегда производит впечатление. Полресторана затаив дыхание наблюдает, как вспыхивает на кончике свечи синее пламя.

Я проверила столовые приборы, и тут зазвонил телефон.

— Подойди ты, — попросила я Сюзетту. — На сегодня все столики заказаны.

Сюзетта подошла к телефону, который стоял у задней стенки возле кассы.

— Ресторан «Время вишен», добрый день, — прощебетала она в трубку с вопросительной интонацией. — Одну минутку, месье… — Она помахала мне рукой: — Орели, это тебя.

Я взяла трубку:

— Да?

— А… добрый день, я говорю с мадемуазель Орели Бреден? — спросил голос с неподражаемым английским акцентом.

— Да. — Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, и отвернулась к барной стойке. — Это Орели Бреден.

— О, мадемуазель Бреден, рад, что застал вас. Это Роберт Миллер. Я узнал номер телефона вашего ресторана и решил позвонить. Я не слишком вам помешал?

— Нет, — прошептала я, ощутив пульсирующий комок в горле. — Вы мне совсем не помешали. Ресторан открывается только через полчаса. Вы еще в Париже?

— О нет, к сожалению, — ответил он. — Рано утром я должен был уехать домой в Англию. Вы слышите меня, мадемуазель Бреден?

— Да, — выдохнула я, прижимая трубку к уху.

— Мне безумно жаль, что все так вышло, — продолжал он. — Ах… моя милая мадемуазель Бреден… Я застыл как громом пораженный, когда увидел вас. У меня хватало сил только любоваться вами. Вы были так прекрасны в своем бордовом платье, словно внеземное существо, явившееся к нам из другой галактики…

Я глубоко вздохнула и прикусила губу:

— А я уж думала, вы обо мне забыли.

— Нет-нет, — быстро заговорил он. — Вы не должны так думать. Я все помню: и ваше письмо, и фотографию. Я просто не сразу понял, что это вы, Орели. И потом, вокруг толпилось столько народу! И каждый чего-то хотел от меня, а мой редактор с литературным агентом так и пялились на нас и ловили каждое слово… Я не знал, что сказать. И теперь боюсь, что вы держите меня за идиота.

— Нет-нет, — поспешила возразить я, почувствовав, как у меня горят уши. — Все нормально.

— Моя милая мадемуазель Орели, я действительно спятил. Пожалуйста, простите меня. Вы же знаете, что общительностью я никогда не отличался. — В голосе его звучало отчаяние. — Не сердитесь на меня!

Боже, каково мне было это слышать!

— Разумеется, я не сержусь на вас, мистер Миллер, — успокоила его я.

Краем глаза я заметила, что Сюзетта слушает наш разговор с неослабевающим интересом. Я решила не обращать на нее внимания и склонилась над ежедневником.

Роберт Миллер облегченно вздохнул.

— Это очень мило с вашей стороны, Орели, — продолжал он. — Могу я так вас называть?

— Да, конечно, — кивнула я.

— Орели, я надеюсь, ваше приглашение остается в силе? Вы еще не раздумали ужинать со мной в своем уютном ресторанчике?

— Разумеется, я этого жду! — почти закричала я. Глаза Сюзетты, которая все еще возилась рядом, округлились еще больше. — Только скажите, когда вам удобно.

Роберт Миллер замолчал, я услышала в трубке шелест бумаги.

— Шестнадцатое декабря вам подходит? В этот день я буду в Париже по делам, но весь вечер в вашем распоряжении.

Я прикрыла глаза и улыбнулась. Шестнадцатое декабря — мой день рождения. Кроме того, это понедельник. Все самое важное в моей жизни с некоторых пор случается по понедельникам. Именно в этот день недели я купила роман «Улыбка женщины» в магазинчике на острове Сен-Луи, встретила Клода с его беременной подругой в бистро «Палетт» и впервые увидела Роберта Миллера на вечере в «Козероге». Если так пойдет дальше, замуж я выйду в понедельник и умру, вероятно, тоже. И миссис Динсмор будет поливать мою могилу из лейки.

Я улыбнулась.

— Алло, мадемуазель Орели, вы еще здесь? — раздался взволнованный голос Миллера. — Если шестнадцатое число вас не устраивает, мы назначим другую дату. Но ужин должен состояться, я настаиваю!

— Он состоится, — засмеялась я. — Шестнадцатого декабря, в понедельник, в восемь часов. Рада была вас слышать, мистер Миллер!

— Вы и не представляете, как я рад! — отозвался он и тут же неуверенно добавил: — Могу я попросить вас об одной услуге, мадемуазель Орели? Пожалуйста, не говорите Андре Шабане о нашей предстоящей встрече. Он очень мил, но иногда бывает… как вам сказать… навязчив. Если он узнает, что я в Париже, обязательно захочет со мной встретиться, и тогда у нас с вами не останется времени друг для друга.

— Не беспокойтесь, — ответила я. — Я буду нема как могила.

Положив трубку, я встретилась глазами со сгорающей от любопытства Сюзеттой.

— Бог мой, кто этот мужчина? — спросила она. — Он сделал тебе предложение?

Я улыбнулась.

— Шестнадцатого декабря этот мужчина будет моим гостем, — ответила я и тут же добавила со значением: — Единственным.

Оставив Сюзетту недоумевать над этими загадочными словами, я пошла открывать ресторан.

Отныне ужин с Робертом Миллером стал моей маленькой тайной.

Столицу Франции не зря называют городом огней. Особенно это верно для декабрьского Парижа.

Каким бы серым ни был ноябрь с его бесконечными дождями, в декабре Париж преображается, превращаясь в сплошное мерцающее море. Под Рождество ночной Париж похож на сказочный город из серебра. Как будто некая фея пролетела, осыпав дома звездной пылью.

Узловатые деревья на Елисейских Полях украшены бесчисленными фонариками. Взрослые и дети, разинув рты, глазеют на сияющие витрины «Галери Лафайет», «Принтама» и небольшого, но уютного магазина «Бон марше». В узеньких переулках и на широких бульварах толпятся люди с бумажными пакетами, украшенными лентами и розетками. В музеях больше нет длинных очередей. В последнюю предрождественскую неделю даже в Лувр можно проникнуть без труда, чтобы вдоволь налюбоваться загадочной улыбкой Моны Лизы. И над всем этим — переливающаяся огнями Эйфелева башня, такая величественная и одновременно изящная, — символ города, как магнитом притягивающий к себе восторженных туристов.

Два раза я приезжала туда с маленькой Мари кататься на коньках. «Катание на коньках на Эйфелевой башне» — гласил плакат с парой фигуристов в старомодных костюмах на небесно-голубом фоне. Я не была здесь несколько лет. Мари захотелось подняться пешком до второго уровня. Во время восхождения я все время старалась держаться внутренней стороны, чтобы смотреть вниз сквозь металлические перегородки, такие громадные вблизи. От ледяного воздуха и высоты у меня закружилась голова. А потом мы летали на коньках над нашим серебряным городом, и я опять чувствовала себя ребенком.

Что-то есть в этом празднике, который снова и снова возвращает нас в прошлое, к нашим воспоминаниям и желаниям и к нашей детской душе, которая до сих пор ждет сказки перед его волшебной дверью.

Шелест оберточной бумаги, горящие свечи, нарядные окна, запах корицы и гвоздики и пожелания, высказанные в записочках или молитвах. Рождество снова пробуждает в нас веру в волшебство, хотим мы того или нет. И это чудо есть нечто такое, что нельзя потрогать руками или удержать, оно не принадлежит никому и все время остается с нами. Оно нам просто дано.

Я прислонила голову к стеклу, сидя в такси, которое как раз пересекало Сену. На воде играли солнечные блики. Сегодня Бернадетт пригласила меня на завтрак, и теперь у меня на коленях лежал шелковый сверток с красным пальто, которое она мне подарила.

Начало было многообещающим. Еще вечером пятнадцатого декабря, проводив последних посетителей в половине первого ночи, мы распили бутылку шампанского за мое здоровье. Мы — это Жак, Поль, Клод, Мари, наш новый шестнадцатилетний работник Пьер, Сюзетта, весь вечер намекавшая мне на какой-то сюрприз, и Жюльетт Менье, которая со второй половины декабря помогала нам почти каждый вечер.

Жак приготовил замечательный шоколадный торт с малиновой начинкой, лишь небольшую часть которого мы смогли съесть. Он же преподнес мне большой букет от имени всех, а также пакет с подарками. Там были теплый шарф и вязаные шерстяные перчатки от Сюзетты, записная книжка с восточным орнаментом от Поля и бархатный мешочек с раковинами от Жака, в котором я обнаружила и билет на поезд.

Это был момент почти семейного счастья. В пустом ресторане с бутылкой шампанского мы встречали новый год моей жизни! А в два часа ночи, уже дома, в постели, закутавшись в одеяло, я засыпала с мыслью, что вечером меня ждет потрясающее рандеву с симпатичным английским писателем, которого я совершенно не знала и с которым надеялась познакомиться.

Машина переехала через «лежачего полицейского», сверток у меня на коленях пришел в движение, и бумага зашелестела.

— Ты с ума сошла, — сказала я Бернадетт за завтраком, разворачивая свой подарок. — Ты спятила, Бернадетт. Малиновое пальто! Ведь оно ужасно дорогое!

— Оно будет приносить тебе удачу каждый раз, когда ты его наденешь, — ответила она. — Начиная с сегодняшнего вечера.

И вот шестнадцатого декабря, во второй половине дня, я стояла перед дверями ресторана «Время вишен» в счастливом малиновом пальто, окутанная ароматом гелиотропа и готовая к новым приключениям.

Я прошла на кухню и начала готовить. Я задумала меню, которым хотела вознаградить себя за то, что провожала этот ужасный ноябрь счастливой улыбкой, которая, я надеялась, открывала в моей жизни новую страницу. Кроме того, это был мой первый ужин с Робертом Миллером.

Я долго думала, какими кулинарными изысками удивить английского писателя, и в конце концов остановилась на «меню любви», которому научил меня отец. Оно не содержало ничего такого, что могло бы считаться вершиной французской кухни, однако было несложным, и я не сомневалась, что справлюсь с ним. А значит, во время свидания ничто не будет отвлекать меня от моего действительно долгожданного гостя.

Я надела фартук и принялась разбирать сумки с продуктами, которые еще в полдень принесла с рынка. Свежий фельд-салат, два стебля сельдерея, апельсины, орехи макадамия, шампиньоны, морковь, красный лук, блестящие, почти черные баклажаны, два розовых граната, баранина и свиная ветчина. Картофель, сливки, помидоры, зелень и багеты были у нас на кухне всегда. Десерт — терпкое на вкус грейпфрутовое парфе с корицей и пирожные «Шоколадный замок» — я приготовила еще вчера вечером.

Мы начнем с закуски: фельд-салат с шампиньонами, авокадо, орехами макадамия и обжаренными кусочками ветчины. С папиным картофельным соусом — это нечто особенное. Однако сейчас мне следовало заняться рагу из баранины, потому что чем дольше оно печется на медленном огне в духовке, тем нежнее получается мясо.

Я вымыла розовое филе и осторожно высушила его салфеткой, после чего нарезала кусочками, обжарила в оливковом масле и отставила в сторону. Потом я бланшировала в кипятке помидоры, отделила их от кожицы и удалила семена. Я добавлю их под конец вместе с белым вином, чтобы их сильный аромат не заглушил запахи других овощей. Я налила в стакан немного «Пино блан» — это вино мне также пригодится.

Напевая себе под нос, я разрезала гранаты, вилкой удаляя из них зерна. Они вываливались из плодов, похожие на сверкающие красные жемчужины. Я привыкла готовить быстро. Однако если, как в этот день, позволяла себе несколько растянуть удовольствие, готовка превращалась в почти колдовское действо, во время которого я забывала обо всем. Нервное напряжение уходило с каждой минутой. Я представляла себе, как будет проходить этот вечер с Робертом Миллером, думала о том, что скажу ему. Щеки мои быстро раскраснелись, и я расслабилась.

Кухню заполнил аромат тушеного мяса, тимьяна и чеснока. Фельд-салат, вымытый и очищенный, лежал в большом дуршлаге из нержавеющей стали. Шампиньоны я нарезала тонкими ломтиками, авокадо кубиками. Я попробовала картофельный соус и поставила в духовку «Шоколадный замок». Потом сняла фартук и повесила его на крючок. На часах только половина седьмого, а у меня уже все готово. Бутылка шампанского стоит в холодильнике. Теперь остается только ждать.

Я вышла в зал, где в нише у окна уже накрыла столик. Нижнюю часть стекла я занавесила белой ажурной шторкой, чтобы оградить себя и своего гостя от любопытных взглядов. На скатерть я поставила серебряный подсвечник с одной свечой, в музыкальный центр вставила диск с французским шансоном. Потом налила себе бокал «Пино блан» и стала смотреть на город.

Улица лежала передо мной, темная и безлюдная. Немногочисленные магазинчики уже успели закрыться. Я взглянула на свое отражение в оконном стекле и увидела молодую женщину в зеленом шелковом платье без рукавов. Вот она сняла заколку и распустила волосы. Вот она улыбнулась. То, что я снова надела это зеленое платье, кому-то могло показаться смешным, однако ничего другого на себе в тот вечер я просто не представляла. Я подняла бокал и выпила за здоровье той женщины со светящимися волосами.

— С днем рождения, Орели! — вполголоса провозгласила я. — Пусть сегодняшний день станет для тебя особенным.

Внезапно я поймала себя на мысли, что жду от сегодняшнего ужина серьезных изменений в своей жизни.

Через полчаса, как раз когда я в огромных кухонных рукавицах засовывала горшок с бараньим рагу в духовку, в окно постучали. Я сняла рукавицы и поспешила из кухни. Неужели это Роберт Миллер явился раньше назначенного часа?

Я увидела огромный букет роз цвета шампанского, а потом мужчину, который радостно махал мне рукой. Но это был не Роберт Миллер.

14

Я ждал и боялся этого момента две недели, с того самого дня, когда Орели Бреден, простившись со мной у светофора, перебежала дорогу и скрылась в одной из улочек напротив. Уж не знаю, сколько раз я прокручивал в уме этот вечер шестнадцатого декабря.

Я думал о нем, навещая маму в больнице и на заседаниях редколлегии, машинально вычерчивая в блокноте человеческие фигурки. Я помнил о нем, когда ехал в метро или листал восхитительные иллюстрированные тома в своем любимом книжном магазине «Ассулин». Я представлял себе эти секунды, когда встречался с друзьями в бистро «Палетт», и вечером, засыпая в своей постели.

Мысли об этой встрече сопровождали меня каждый день, где бы я ни был. Я жил, как актер накануне премьеры.

Несколько раз я брался за телефон, чтобы услышать голос Орели Бреден и как бы мимоходом пригласить в кафе. Но так и не решился набрать ее номер, потому что боялся отказа. Ведь она не звонила мне с тех пор, как мы «случайно» встретились возле ее дома. А потом Адам назначил ей свидание от имени Роберта Миллера.

Отправляясь сегодня в ресторан «Время вишен» с букетом роз и бутылкой вина «Креман», я волновался как никогда. И сейчас, стоя под окном ее ресторана, я пытался придать своему лицу непринужденное и не слишком радостное выражение. Я просто зашел поздравить Орели Бреден с днем рождения. Что может быть естественней?

Будучи уверен, что мадемуазель Бреден в ресторане одна, я довольно громко постучал в стекло. Сердце мое колотилось.

Я увидел ее удивленное лицо, а потом дверь открылась и Орели Бреден вопросительно посмотрела мне в глаза:

— Что вы здесь делаете, месье Шабане?

— Поздравляю вас с днем рождения, — ответил я, протягивая ей букет. — Любви, счастья и исполнения всех желаний!

— О, это очень мило с вашей стороны, месье Шабане. — Она взяла цветы обеими руками, а я тем временем проскользнул в ресторан.

— Вы позволите мне побыть с вами минутку?

Я сразу заметил в нише у окна накрытый стол и уселся на деревянный стул возле входа.

— Видите ли, утром, случайно взглянув на календарь, я вдруг вспомнил, какой сегодня день, и решил порадовать вас букетом цветов. — Торжествующе улыбаясь, я поставил на стол бутылку «Кремана». — Ведь я предупреждал, что могу как-нибудь у вас появиться. И вот — вуаля! — я здесь. — Я всплеснул руками.

— Да, вы здесь, — задумчиво повторила она, будучи, очевидно, не в восторге от моего внезапного появления. Потом смущенно взглянула на розы и понюхала. — Замечательный букет, месье Шабане… но… ведь ресторан сегодня закрыт.

— Я совсем об этом забыл! — воскликнул я, хлопнув себя ладонью по лбу. — Значит, нашу встречу можно считать большой удачей. И все-таки, что вы здесь делаете в свой день рождения? Или решили поработать тайком? — Я рассмеялся.

Она повернулась и вытащила из-под барной стойки большую стеклянную вазу:

— Разумеется, нет.

Орели направилась на кухню, чтобы налить в вазу воды. Я заметил, как порозовели ее щеки. Вернувшись, она поставила мой букет на столик возле кассы и телефона.

— Ну… большое спасибо, месье Шабане, — выдохнула она.

Я встал:

— Значит ли это, что вы выставляете меня на улицу и отказываетесь выпить со мной за свое здоровье? Это жестоко.

Она улыбнулась:

— Боюсь, у нас нет времени на это. Вы явились очень некстати, месье Шабане. Мне жаль. — Она сложила ладони, на ее лице появилось сочувственное выражение.

Я сделал вид, что только сейчас заметил накрытый в нише стол.

— О-ля-ля! Да вы кого-то ждете! Похоже, здесь все готово для романтического вечера. — (Ее темно-зеленые глаза засверкали.) — Кто бы он ни был, я ему завидую. Вы сегодня прекрасно выглядите, Орели. — Я провел рукой по бутылке, которая все еще стояла на столе. — И когда же придет ваш гость?

— В восемь часов, — ответила она, пригладив волосы.

Я посмотрел на часы. Четверть восьмого. С минуты на минуту будет звонить Адам.

— Что ж, мадемуазель Бреден, мы еще успеем выпить с вами по бокалу, — продолжал уговаривать я. — Сейчас только четверть восьмого, через десять минут я исчезну. Итак, я открываю бутылку.

Она улыбнулась. Я знал, что она сейчас скажет:

— Ну хорошо. Только десять минут.

Я полез в карман брюк за штопором.

— Видите? — шутил я. — Я и инструмент приготовил.

С легким хлопком пробка выскользнула из горлышка.

Я разлил вино по бокалам, которые Орели поставила на стол.

— Итак, будьте здоровы!

Мы чокнулись. Я пил «Креман» большими глотками, стараясь казаться спокойным. Я боялся, что она услышит удары моего сердца, которое стучало, как молот. Обратный отсчет пошел. Сейчас раздастся звонок, и тогда станет ясно, лишний я здесь или нет. Я пристально смотрел то на свой бокал, то на красивое лицо Орели.

— Вы пропали всего на две недели — и вот уже у вас новый поклонник, — заметил я, потому что надо было что-нибудь сказать.

Она покачала головой и покраснела.

— Я его знаю? — не отставал я.

— Нет.

И тут зазвонил телефон. Мы оба посмотрели в его сторону, но Орели, похоже, и не собиралась брать трубку.

— Вероятно, кто-нибудь решил зарезервировать стол, — сказала она. — Мне нет необходимости подходить, автоответчик включен.

Послышался щелчок, объявление автоответчика, а затем раздался голос Адама:

— Добрый вечер, это Адам Голдберг. У меня сообщение для Орели Бреден. Я литературный агент Роберта Миллера и звоню по его поручению. — (Я заметил, как сразу побледнела Орели.) — Мне следовало бы сказать вам об этом лично, но… в общем, мистер Миллер просил передать, чтобы сегодня вы его не ждали. Ему жаль, что так получилось. — Слова Адама, как камни, падали в пространство зала. — У него… голова идет кругом. Вчера вечером неожиданно нагрянула его жена и, судя по всему, хочет у него остаться. Думаю, им есть о чем поговорить друг с другом. — На некоторое время Адам замолчал. — Мне неприятно посвящать вас в его семейные дела, но для мистера Миллера очень важно, чтобы вы знали: он отменяет вашу встречу по действительно серьезной причине. Он просил передать, что очень сожалеет об этом и надеется на понимание.

Адам подышал в трубку еще несколько секунд и попрощался. Орели Бреден стояла как громом пораженная. Она так крепко вцепилась в бокал, что, казалось, вот-вот раздавит его пальцами.

Она смотрела на меня, а я на нее, и мы оба молчали. Потом она раскрыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но не произнесла ни слова. Вместо этого она залпом выпила вино и прижала пустой фужер к груди. Я уставился в пол.

— Да… — наконец выдавила из себя Орели.

Ее голос дрожал.

Я поставил свой бокал на стол. На какое-то время я почувствовал себя подлецом. Однако, вспомнив выражение: «Король умер, да здравствует король!» — решил действовать.

— Так вы должны были встретиться с Миллером? — спросил я. — Один на один и в день вашего рождения. — Я сделал паузу. — Не слишком ли много ему чести? Я имею в виду, вы ведь совсем его не знаете.

Она не отвечала. Потом у нее в глазах появились слезы. Она быстро отвернулась от меня и подошла к окну.

— Я не знаю, что вам сказать, милая моя Орели. Это просто… ужасно… ужасно.

Я встал за ее спиной. Она плакала. Я осторожно положил руку на ее вздрагивающее плечо.

— Мне жаль. Боже, как мне жаль, Орели.

Я с удивлением заметил, что говорю чистую правду. Ее волосы пахли ванилью, и больше всего мне хотелось сейчас отвести их в сторону и поцеловать ее в затылок. Однако вместо этого я продолжал успокаивать ее, поглаживая по плечам.

— Орели, не плачьте, прошу вас, — шептал я. — Я знаю, это больно, когда тебя вот так обманывают… Но все ведь хорошо… хорошо.

— Миллер уже звонил мне, — всхлипывала она. — Он хотел меня видеть и сказал мне столько приятного… И я все приготовила, решила посвятить этот вечер ему… После письма я думала… я что-то для него значу. Он делал такие намеки, вы понимаете?.. — Она резко повернулась и посмотрела на меня заплаканными глазами. — А сейчас вернулась его жена, и я чувствую себя… чувствую себя… ужасно…

Она сложила ладони. Я взял ее за руки.

Прошло некоторое время, прежде чем она успокоилась. Мне хотелось остаться с ней, утешить ее, протягивая один платок за другим. Я надеялся, она никогда не узнает, почему я оказался здесь именно в этот момент, когда Роберт Миллер навсегда исчез из ее жизни.

Потом мы просто сидели друг против друга. Она подняла на меня глаза и спросила:

— У вас не найдется сигареты? Думаю, это то, что мне сейчас нужно.

— Да, конечно.

Я протянул ей пачку «Голуаз». Она взяла сигарету и задумчиво на нее посмотрела:

— Последний раз я курила «Голуаз» с миссис Динсмор на кладбище. — Орели улыбнулась и продолжила больше для себя самой: — Узнаю ли я когда-нибудь, что же стоит за его романом?

— Может быть, — ответил я, поднося ей спичку. — Но только не сегодня.

Ее губы почти коснулись моего лица. Потом Орели откинулась на спинку стула и выдохнула струйку дыма.

— Нет, — решительно возразила она. — О встрече с писателем мне придется забыть.

Я сочувственно кивнул и подумал, что у мадемуазель Бреден именно сейчас появилась неплохая возможность отужинать с писателем, пусть даже и не с Робертом Миллером.

— Знаете что? — сказал я ей. — Не вспоминайте вы этого Миллера, который, очевидно, сам не знает, чего хочет. Ведь все дело в книге, так? Этот роман помог вам забыть свои горести, он словно с неба свалился, чтобы спасти вас. Я считаю, что это здорово!

Она застенчиво улыбнулась:

— Да, вероятно, вы правы. — Потом выпрямилась и долго вглядывалась в меня. — Все-таки я рада, что вы оказались здесь, месье Шабане.

Я взял ее руку:

— Моя дорогая Орели, вы и представить себе не можете, а как я счастлив оказаться сегодня здесь. — Я поднялся. — Ну а сейчас мы отметим ваш день рождения. Я не позволю вам так сидеть и хандрить. — Я налил ей еще вина. Она залпом осушила бокал и решительно поставила его на стол. — Вот это правильно, — одобрил я и взял ее за плечи. — Вы позволите проводить вас к столу, мадемуазель Бреден? Если вы откроете мне, где хранятся ваши вкусности, я сам принесу и еду, и напитки.

Разумеется, Орели не упустила возможности собственноручно навести последние штрихи в своем меню. Тем не менее я прошел с ней на кухню, где она велела мне открыть бутылку красного вина и приготовить салат в большой фаянсовой миске. А сама тем временем поджарила кубики ветчины на маленькой сковородке. Впервые оказавшись на ресторанной кухне, я глазел на восьмиконфорочную плиту и многочисленные горшки, сковородки и ковши, развешанные вокруг нее на расстоянии вытянутой руки.

Первый бокал красного вина мы выпили на кухне. Второй — уже за столом.

— Просто великолепно! — нахваливал я, поглощая нежные листики фельд-салата с кубиками ветчины.

А когда она внесла на сковородке рагу из баранины, я включил музыку. Раздался ласкающий слух голос Жоржа Брассанса: «Je m'suis fait tout petit…»,[34] и я подумал, что каждый мужчина хотя бы раз в своей жизни встречает женщину, которой охотно позволяет себя приручить.

Баранина так и таяла во рту.

Я закатил глаза, а Орели рассказала мне, что сегодняшние блюда ее научил готовить отец, который ушел из жизни в октябре, совсем молодым.

— В первый раз он сделал это меню, когда моя… когда он… — Тут она замялась и почему-то покраснела. — В общем, много лет назад, — закончила она предложение и снова схватилась за бокал.

Пока мы ели рагу, она поведала мне о Клоде, который так подло ее обманул, и о своей лучшей подруге Бернадетт, подарившей ей на день рождения то самое красное пальто.

— Такая блондинка, она тоже была на чтениях, помните, месье Шабане?

Я смотрел в ее зеленые глаза и ничего, кроме них, не помнил, однако живо кивнул:

— Просто замечательно иметь такую хорошую подругу. Выпьем за Бернадетт!

Мы подняли бокалы за Бернадетт, а потом, по моей просьбе, за прекрасные глаза Орели Бреден.

— Вам бы все дурачиться, месье Шабане, — засмеялась она.

— Вовсе нет, — возразил я. — Я еще ни у кого не встречал таких глаз. Они не просто зеленые, они как два драгоценных опала. И сейчас, когда горит свеча, они мерцают, как океанские волны в лунную ночь.

— Дорогой мой, — вздохнула она. — До сих пор никто не говорил так красиво о моих глазах.

И она рассказала мне про шеф-повара Жака, ворчуна с золотым сердцем, который так скучает по Нормандии и ее бескрайнему морю.

— Но у меня тоже золотое сердце, — заметил я, приложив ее ладонь к своей груди. — Вы чувствуете?

Орели Бреден улыбнулась, а потом серьезно ответила:

— Да, месье Шабане, думаю, оно у вас действительно из чистого золота. — Вдруг она вскочила с места, откидывая назад волосы. — Ну а сейчас, мой друг, мы с вами пойдем за «Шоколадным замком». Это мой конек. Жак говорит, что это пирожное сладкое, как сама любовь. — Она побежала на кухню.

— Поверю ему на слово, — отвечал я, следуя за Орели с тяжелой сковородкой в руках.

Я опьянел от вина, от Орели, от этого вечера и хотел, чтобы все это никогда не кончалось.

Орели поставила тарелки в буфет и достала из огромного стального холодильника грейпфрутовое парфе, которое, как она меня заверила, идеально подходит к теплым шоколадным пирожным. («Неповторимое сочетание сладкого шоколада с нежной горчинкой грейпфрута».) Меня очаровал звук ее голоса. Я верил каждому ее слову, хотя, думаю, в тот момент любая еда показалась бы мне бесподобной. Из зала доносилась «Ма fée clochette» — моя любимая песня. Певец как раз перечислял, сколько ему еще придется выпить виски и выкурить сигарет, чтобы найти и заполучить в постель ту самую, единственную девушку.

Обойду сто тысяч баров, выпью сто тысяч виски,

Выкурю сто тысяч сигарет, чтоб заманить ее в постель.

Но боюсь, эта крошка существует лишь в мечтах.

Рай мой, сказка моя, дух мой святой,

Фея-колокольчик…

Я уже нашел свою фею! Она стояла совсем близко и с жаром расхваливала шоколадное пирожное.

Орели захлопнула дверцу холодильника и повернулась так резко, что мы столкнулись.

— Хоп-ля! — воскликнула она, глядя мне в глаза. — Могу я кое о чем вас спросить, месье Шабане?

— Можете спрашивать о чем угодно, — отвечал я.

— Спускаясь ночью по лестнице, я никогда не оборачиваюсь, так как боюсь, что за моей спиной кто-то стоит. — Ее глаза широко раскрылись, и я с головой погрузился в это нежное зеленое море. — Вы находите это смешным?

— Нет, — ответил я, наклоняясь к ее лицу. — Я не вижу в этом ничего смешного. Каждый знает, что опасно оборачиваться, когда спускаешься по лестнице.

И тут я ее поцеловал.

Это был долгий поцелуй. И когда на какой-то момент наши губы разъединились, она прошептала:

— Боюсь, не растаяло бы парфе.

Я целовал ее в плечо, шею, потом слегка укусил за мочку уха. Она вздохнула, и я успел сказать, прежде чем она снова подставила мне рот:

— Боюсь, теперь нам с этим жить…

А потом мы оба замолчали надолго.

15

Мой день рождения закончился бессонной ночью, которая растянулась на целую вечность.

Полночь давно миновала, когда Андре помог мне надеть красное пальто и мы, обнявшись, словно в полусне, вышли на безлюдную улицу. Через каждые пару метров мы останавливались, чтобы поцеловаться, и поэтому не так скоро оказались перед дверью моей квартиры. Хотя в ту ночь время потеряло для нас всякий смысл.

Когда я наклонилась, чтобы открыть дверь, Андре поцеловал меня в затылок. Я взяла его под руку, и мы пошли по коридору. Он обнял меня сзади и обхватил ладонью мою грудь. В спальне Андре снял с меня платье, спустив его с плеч, и нежно обхватил руками мою голову.

— Орели, — сказал он, а потом поцеловал так крепко, что у меня закружилась голова. — Моя прекрасная фея.

Всю ночь мы не расставались ни на миг. Мы хотели как следует изучить друг друга, ничего не пропустив и не оставив без внимания.

Наша одежда, шурша, соскользнула на паркетный пол, а мы упали на кровать и на несколько часов обо всем забыли. «Андре Шабане — самая замечательная из моих неудач», — только и успела подумать я.

Проснувшись, я увидела Андре, который разглядывал меня, подперев рукой щеку.

— Ты такая красивая во сне, — улыбнулся он.

Я посмотрела на него, стараясь запечатлеть в памяти утро, когда мы впервые проснулись друг возле друга: широкую улыбку Андре, его карие глаза с черными ресницами, его темные, слегка вьющиеся, взъерошенные волосы, его бороду, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж жесткой. Над правой бровью белел шрам — он остался у Андре с детства, после неудачной попытки перелезть через забор с колючей проволокой. Я увидела в занавешенном наполовину окне ветку развесистого каштана и кусочек голубого неба. Стояло тихое, безветренное утро.

Я улыбнулась и на мгновение прикрыла глаза.

Он нежно коснулся моего рта кончиком пальца:

— О чем ты думаешь?

— Что хотела бы задержать это мгновение, — ответила я, ловя губами его палец, а потом, вздохнув, откинулась на подушку. — Я просто счастлива.

— Это прекрасно, — ответил он, обнимая меня. — Я тоже, моя Орели.

Он поцеловал меня, и некоторое время мы лежали, прижавшись друг к другу.

— Я никогда не встану с этой постели, — сказал Андре, гладя меня по спине. — Останемся здесь, хорошо?

— Разве тебе не надо в издательство? — улыбнувшись, спросила я.

— Какое издательство? — пробормотал он, засовывая мне руку между ног. Я захихикала. — Одно твое слово — и мы останемся здесь на весь день.

Мой взгляд упал на часы, стоявшие на ночном столике.

— Скоро одиннадцать! — удивилась я.

— Не надо портить игру, мадемуазель Бреден, — проворчал Шабане, ущипнув меня за нос. Он еще раздумывал. — Хорошо, сейчас позвоню мадам Пети и предупрежу ее, что сегодня задержусь. Или нет, скажу ей, что, к сожалению, не смогу прийти вообще. И мы проведем вместе чудесный день, хорошо?

— Блестящая идея, — согласилась я. — Улаживай свои дела, а я пока приготовлю кофе.

— Так и поступим. Но мне не хотелось бы с тобой расставаться, — ответил Шабане.

— Это ненадолго.

Я завернулась в короткий темно-синий халат и вышла на кухню.

— Вернешься — сразу раздевайся! — крикнул мне вдогонку Шабане.

— Все тебе не хватает! — засмеялась я.

— Тебя мне всегда не хватает, — возразил он.

«А мне тебя», — подумала я.

В тот момент я чувствовала себя в полной безопасности. Мне и в голову не могло прийти, что все это может кончиться.

Я приготовила две чашки кофе со сливками. Андре позвонил в издательство и пошел в ванную. Я осторожно отнесла кофе в спальню. Потом отложила в сторону книгу Роберта Миллера, все еще лежавшую на журнальном столике, и поставила чашки.

«Может, это „меню любви“ так подействовало на нас?» — думала я. Вместо английского писателя я поужинала с французским редактором, после чего увидела в нем то, чего не замечала раньше. И теперь мы, словно Тристан и Изольда, случайно выпившие любовного зелья, жить не можем друг без друга. Я хорошо помнила, как впечатлила меня эта опера в детстве, когда я слушала ее вместе с папой. Эпизод с любовным напитком особенно запомнился.

Улыбаясь про себя, я подобрала разбросанную на полу одежду и положила ее на стул возле кровати. Из кармана пиджака Андре вывалился кошелек. Он раскрылся, и из него выпали какие-то листки. По полу покатились монеты. Встав на колени, я принялась подбирать то, что рассыпалось. Из ванной доносилось пение счастливого Шабане.

Я засунула деньги в передний кармашек и уже собиралась сделать то же самое с бумажками, как вдруг заметила фотографию. Поначалу я решила, что это снимок Андре, и вытащила его, чтобы рассмотреть как следует.

И тут сердце мое остановилось, потому что я узнала эту улыбающуюся женщину в зеленом платье.

Несколько секунд я смотрела на нее, ничего не понимая. Потом каскадом, одна из другой, хлынули мысли, и отрывочные воспоминания из недавнего прошлого наконец образовали целостную картину.

Этот снимок я вложила в конверт вместе с письмом Роберту Миллеру, что нашла в бумажнике Андре Шабане. Того самого Шабане, с которым столкнулась в коридоре издательства. Того самого Шабане, который опустил в мой почтовый ящик письмо от Роберта Миллера, якобы потерявшего мой адрес. Того самого Шабане, который так весело шутил в «Куполь», потому что знал, что никакой Роберт Миллер там не появится. Потом этот Андре Шабане «забыл» сообщить мне о чтениях в «Козероге» — единственном парижском мероприятии, на котором Миллер действительно присутствовал, и утащил явно недоумевающего писателя буквально у меня из-под носа. Наконец, Шабане, и никто другой, появился в моем ресторане с букетом роз незадолго до того момента, когда литературный агент Роберта Миллера известил меня об отмене нашей встречи.

Миллер? Ха!

Узнать бы еще, кто звонил мне тогда по просьбе Андре Шабане. Да и как мог мне ответить Роберт Миллер, если он в глаза не видел моего письма!

И тут я кое о чем вспомнила. О том, на что обратила внимание уже сразу после чтений и чему не придала тогда значения. Я уронила фотографию на пол и бросилась к журнальному столику. Там лежала «Улыбка женщины», а в ней — письмо Миллера. Дрожащими руками я развернула наполовину исписанный листок.

«Искренне ваш, Роберт Миллер». Шепотом повторяя эти слова, я открыла книгу на той странице, где писатель поставил автограф. «Орели Бреден от Роберта Миллера с наилучшими пожеланиями». Подписи были совершенно разные. Я перевернула конверт той стороной, где еще была приклеена записка Андре Шабане, и застонала.

Не кто иной, как Шабане, написал мне письмо от имени Роберта Миллера и все это время водил меня за нос.

Ошеломленная своим открытием, я села на кровать. Я вспоминала, какими искренними глазами смотрел на меня вчера Андре. «Боже, как мне жаль, Орели…» У меня внутри все похолодело от ярости. Этот человек воспользовался моей доверчивостью и затеял всю эту игру, чтобы заполучить меня в постель. А я поддалась.

Я подняла глаза. За окном по-прежнему светило солнце. Однако картина безмятежного счастливого утра была испорчена.

Андре Шабане обманул меня, как и Клод. Но больше я никому не позволю над собой смеяться! Я сжала кулаки и на несколько секунд задержала дыхание.

— Итак, моя радость, весь день — наш.

Андре вошел в комнату с мокрыми волосами, обернутый широким темно-серым полотенцем.

Я уставилась в пол.

— Орели. — Он положил руки мне на плечи. — Милая моя, ты такая бледная. С тобой все в порядке?

— Нет, — ответила я, вставая. — Со мной не все в порядке. Мне плохо, очень плохо.

На его лице появилось выражение недоумения.

— Что случилось? Орели… любовь моя, что я могу для тебя сделать? — Он отвел волосы от моего лица и пристально посмотрел мне в глаза.

Я снова сбросила его руку:

— Никогда больше не прикасайся ко мне, слышишь?

Андре в испуге отшатнулся:

— Но, Орели, что случилось?

Я почувствовала, как во мне поднимается новая волна гнева.

— Что случилось? Ты хочешь знать, что случилось? — зловещим шепотом повторяла я. Я подошла к тому месту, где упала фотография, резким движением подняла ее с пола и протянула Шабане. — Вот что случилось! — Я взяла письмо с журнального столика и бросила ему в лицо. — И вот что случилось! — Я видела, как его лицо заливается краской.

— Орели, ну пожалуйста, Орели… — бормотал он.

— Что, уже подготовил для меня новую ложь? — кричала я. — Может, хватит? — Я схватила со стола книгу Роберта Миллера. Больше всего мне сейчас хотелось огреть Шабане ею по голове. — Единственное, что имеет для меня значение во всей этой истории, — этот роман. А ты, Андре Шабане, ведущий редактор издательства «Опаль», для меня никто. Ты хуже Клода. У того, по крайней мере, были причины меня обманывать. А ты… ты просто надо мной посмеялся.

— Нет, Орели, все было совсем не так!

— Да, — кивнула я. — На самом деле все было иначе. Ты вскрыл мое письмо, вместо того чтобы передать его по назначению, а потом, в «Куполь», вероятно, помирал со смеху, когда я не хотела говорить, что ответил мне Роберт Миллер. Твоя затея удалась, поздравляю! — Я с презрением посмотрела ему в лицо. — В жизни не встречала более жестокого лицемера! — (Он вздрогнул.) — И теперь я хочу задать тебе всего один вопрос, — продолжала я. — Мне просто интересно, как ты все это устроил. Кто звонил вчера в ресторан?

— Это был действительно Адам Голдберг, — ответил он упавшим голосом. — Он мой друг.

— Ах, твой друг? Прекрасно. И сколько же у тебя таких друзей? Сколько их теперь смеется над «глупой малышкой»? Или это тоже твоя тайна? — Я распалялась все больше.

В отчаянии Андре поднял было руки, однако тут же опустил их, чтобы придержать полотенце.

— Никто не смеется над тобой, Орели. Пожалуйста, не думай обо мне плохо. Да, я тебя обманывал, я чудовищно тебе лгал. Однако все пошло не так, как мы рассчитывали, и я оказался в ужасном положении. Пожалуйста, выслушай меня…

— Знаешь что, Андре? — перебила его я. — Мне не нужны твои объяснения. Ты с самого начала не хотел, чтобы я встречалась с Робертом Миллером. Ты вечно вставал между нами и создавал проблемы. А потом… потом… — Я затрясла головой. — Как можно решиться на такую подлость?

— Орели, я влюбился в тебя, в этом и состоит вся правда.

— Нет, — решительно тряхнула я головой. — Так не поступают с женщиной, которую любят. — Я взяла со стула вещи и швырнула ему в лицо. — Вот! Одевайся и уходи.

Шабане смотрел на меня несчастными глазами:

— Прошу тебя, Орели, дай мне еще один шанс. — Он осторожно приблизился ко мне и попытался обнять. Я отвернулась и скрестила руки на груди. — Вчера был самый счастливый день в моей жизни. — Его голос звучал нежно. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Все кончено, — отрезала я. — Все закончилось, так и не начавшись толком. Так будет лучше. Я не хочу иметь дело со лжецом.

— Но на самом деле я не лгал, — оправдывался он.

— Как же можно лгать не на самом деле? — раздраженно спросила я. — Это смешно.

Очевидно, Шабане избрал новую тактику.

Он встал передо мной, завернутый в махровое полотенце.

— Я и есть Роберт Миллер.

Тут я захохотала так, что зазвенело в ушах.

— Совсем меня за дурочку держишь? — Я смерила Шабане презрительным взглядом. — Ты Роберт Миллер? Ты умеешь врать, но на этот раз превзошел самого себя. Час от часу все абсурднее. — Я уперла руки в бока. — Как это ни печально, но я видела настоящего Роберта Миллера на вечере в «Козероге». И я читала его интервью газете «Фигаро»! И вот оказывается, это ты Роберт Миллер! Теперь-то наконец мне все ясно! — Я кричала так, что сорвала себе голос. — Знаешь что, Андре, — продолжала я. — Это действительно смешно. Ты недостоин поднести стакан воды Роберту Миллеру. А сейчас уходи! Я не желаю больше тебя слушать. Ты делаешь себе только хуже.

— Но пойми! — не унимался он. — Роберт Миллер — это не Роберт Миллер! На самом деле он… зубной врач!

— Вон! — Я заткнула себе уши. — Исчезни из моей жизни. Я тебя ненавижу.

Лишь только Андре Шабане, красный как рак, захлопнул за собой дверь моей квартиры, я бросилась на кровать, захлебываясь слезами. Еще час назад я была счастливейшим человеком в Париже и думала, что стою на пороге новой, чудесной жизни. И вдруг такая катастрофа!

Я подняла глаза на кофейные чашки на журнальном столике и снова разразилась рыданиями. Или это моя судьба — быть вечно обманутой? Почему мое счастье каждый раз оборачивается ложью?

Хватит с меня и вранья, и мужчин. Я посмотрела в окно и вздохнула. Передо мной вдруг предстала моя долгая и одинокая жизнь. Если так пойдет дальше, когда-нибудь я превращусь в одну из тех старух, что день-деньской околачиваются на кладбищах и сажают на могилах цветы. Только при этом я не буду такой счастливой, как миссис Динсмор. И тут я снова вспомнила «Куполь» и Лиз, нашептывающую мне в ухо: «Деточка, он самый настоящий писатель».

Я снова упала лицом в подушку и заревела. Невеселые мысли проносились в голове одна за другой. Я подумала о предстоящем Рождестве, вероятно самом печальном в моей жизни. Стрелка часов на журнальном столике неумолимо двигалась вперед, и я вдруг почувствовала себя старой.

Наконец я встала и отнесла чашки на кухню. Затем подошла к стене умных мыслей, чтобы разгладить растрепавшуюся записочку, как вдруг один из листков упал мне под ноги. «Печаль — это страна, где вечный дождь и ничего не растет», — прочитала я. Это так, и мои слезы ничего не изменят. Я осторожно приколола бумажку к стене.

Потом я позвонила Жаку, чтобы рассказать ему о своем последнем приключении и о том, что на праздники я все-таки уеду к морю.

16

Когда в дверь робко постучали и в комнату вошла мадемуазель Мирабо, я, как почти всегда в последние дни, сидел за столом, уронив голову на руки.

После бесславного бегства из квартиры Орели Бреден я чувствовал себя ужасно. Добравшись до своей квартиры, я долго стоял перед зеркалом в ванной и, глядя в глаза своему отражению, называл себя последним идиотом, который все испортил. Вечером я слишком много пил, а ночью почти не спал. Снова и снова я звонил Орели, но по домашнему телефону мне отвечал автоответчик, а на работе трубку брала какая-то дама, не устававшая повторять, что мадемуазель Бреден не желает со мной говорить.

Наконец в ресторане ответил мужчина, вероятно тот самый ворчливый повар. Он сказал, что, если я не перестану преследовать мадемуазель Орели, он лично явится в издательство и накостыляет мне так, что мало не покажется.

Три раза я пытался связаться с ней по электронной почте, пока наконец она не написала мне, чтобы я не тратил силы понапрасну, поскольку мои сообщения она удаляет, не читая.

Я впал в страшное отчаяние в эти последние предрождественские дни. Я не сомневался в том, что потерял Орели навсегда. У меня не осталось даже ее фотографии, а последний взгляд, брошенный ею в мою сторону, был исполнен такого презрения, что при мысли о нем у меня по спине пробегал холодок.

— Месье Шабане? — Я устало поднял голову и увидел мадемуазель Мирабо. — Я собираюсь купить себе сэндвич, вам что-нибудь принести?

— Нет, я не голоден.

Флоранс Мирабо осторожно приблизилась:

— Месье Шабане…

— В чем дело?

— Простите, что я вам это говорю, но вы ужасно выглядите, месье Шабане. Съешьте, пожалуйста, сэндвич, ну, ради меня…

— Хорошо, — тяжело вздохнул я.

— Вам с курицей, ветчиной или тунцом?

— Мне все равно.

Через полчаса она появилась снова с начиненным тунцом багетом и стаканом свежевыжатого апельсинового сока и молча поставила все это мне на стол.

— Вы придете сегодня на рождественскую вечеринку? — спросила она.

Была пятница. Рождество приходилось на вторник следующей недели, и издательство «Опаль» с сегодняшнего дня уходило на каникулы. С некоторых пор у нас вошло в традицию отмечать новогодние праздники шумным и обильным застольем в пивной «Брассери Липп». Однако сегодня у меня на это просто не осталось сил.

— Нет, к сожалению, — покачал я головой.

— Это из-за вашей мамы? — спросила мадемуазель Мирабо. — Ведь у нее сломана нога, так?

— Нет.

Собственно, почему я должен был ей лгать? Я слишком устал от этого за последние недели.

Маман уже пять дней как у себя в Нейи. Она довольно проворно шастает на костылях по дому и затевает рождественское пиршество.

— С мамой все в порядке, — ответил я.

— Но тогда почему?

— Я совершил большую ошибку. — Тут я посмотрел мадемуазель Мирабо в лицо и приложил руку к груди. — И теперь, можно сказать… сердце мое разбито. — Я попытался улыбнуться, однако шутка вышла не совсем удачная.

— О! — удивилась мадемуазель Мирабо, и на душе у меня сразу потеплело. Я словно физически ощутил ее сострадание. А потом она сказала нечто такое, что еще долго вертелось в моей голове, после того как она закрыла дверь: — Если человек совершил ошибку, он должен как можно скорее ее исправить.

Не так-то часто директор нашего издательства появлялся в кабинетах своих подчиненных, но если такое случалось, то всегда по действительно нешуточному поводу. Через час после того, как Флоранс Мирабо закрыла за собой дверь, ко мне ворвался Жан Поль Монсиньяк и плюхнулся на стул так, что тот затрещал.

— Что такое, Андре, я слышал, вы не идете на вечер?

Я съежился от неожиданности.

— Э… нет, — выдавил я наконец.

— Могу я знать почему?

Месье Монсиньяк непременно хотел видеть в «Брассери Липп» всех своих подчиненных. Рождественская вечеринка в издательстве «Опаль» — это святое.

— Ну… я не настроен, честно говоря.

— Мой дорогой Андре, — начал Монсиньяк, — не держите меня за дурака. Любой, у кого есть глаза, видит, что с вами не все в порядке. Вы не явились на заседание редколлегии, о чем предупредили по телефону в одиннадцать часов, так и не объяснив причины. И вот вы приходите на работу, бледный как покойник, и не желаете ни с кем разговаривать. В чем дело, Андре? Я вас не узнаю. — Монсиньяк задумчиво меня оглядел.

Я молча пожал плечами. А что мне оставалось? Честное признание повлекло бы за собой новые проблемы.

— Надеюсь, вы понимаете, что должны рассказать мне все, — настаивал Монсиньяк.

— Так-то оно так, месье Монсиньяк, — вымученно улыбнулся я, — но, боюсь, именно с вами я не могу это обсуждать.

Удивленный таким ответом, он откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу, обхватив обеими руками лодыжку, обтянутую темно-синим носком.

— Ну, теперь вы меня заинтриговали! — воскликнул он. — Почему же это вы не можете мне открыться? Что за глупость, Андре?

Я посмотрел в окно на уходящий в розовое небо шпиль церкви Сен-Жермен.

— Потому что в этом случае я наверняка потеряю работу, — мрачно ответил я.

— Что же вы такого сделали, Андре?! — захохотал Монсиньяк. — Украли в ресторане серебряную ложку или ущипнули кого-нибудь из наших сотрудниц? Присвоили чужие деньги? — Развеселившись, он раскачивался на стуле взад-вперед.

Тут я вспомнил слова мадемуазель Мирабо и решил последовать ее совету:

— Речь идет о Роберте Миллере, месье Монсиньяк. Видите ли, я был не совсем честен с вами.

Он посерьезнел и перегнулся через стол:

— Что, опять проблемы с англичанином? Ну-ка, выкладывайте все начистоту.

Я сглотнул. Начать было не так-то просто.

— Чтения прошли замечательно, мой друг, я смеялся до слез! — восклицал Монсиньяк. — Что же такое случилось с парнем? Он же обещал нам и свой следующий роман.

Я застонал и обхватил руками голову.

— В чем дело? — встревожился Монсиньяк. — Не драматизируйте, Андре, просто скажите, что случилось. Миллер еще пишет для нас или вы поссорились? Вы повздорили, Андре?

Я чуть заметно тряхнул головой.

— Его кто-то переманил?

Я глубоко вздохнул и посмотрел Монсиньяку в глаза:

— Обещайте, что не будете кричать.

— Да-да… Говорите же наконец!

— Никакого романа больше не будет… — начал я и остановился. — По той простой причине, что нет никакого Роберта Миллера.

Монсиньяк уставился на меня безумными глазами:

— Что за вздор, Андре? У вас жар или вы потеряли память? Он же приезжал в Париж, вы забыли?

— В том-то все и дело, что на чтениях был никакой не Роберт Миллер. Это зубной врач, который выдавал себя за Роберта Миллера по нашей просьбе.

— По нашей? — переспросил Монсиньяк.

— Да, моей и Адама Голдберга. Это его брат, Сэм Голдберг. И живет он вовсе не с маленькой собачкой, а с женой и детьми в Девоншире. И к книгам имеет такое же отношение, как я к золотым коронкам.

— Да, но кто же тогда написал роман? — Голубые глаза Монсиньяка беспокойно засверкали.

— Я, — произнес я.

И тут месье Монсиньяк все-таки закричал.

Беда в том, что, когда шеф возбуждался, он полностью терял контроль над собой и бушевал, как стихия.

— Это невероятно! Вы обманули меня, Андре! А я-то верил вам, я готов был чем угодно ручаться за вашу честность! Но это вам так не пройдет… Вы уволены!

К счастью, месье Монсиньяк успокаивался так же легко, как и выходил из себя. Кроме того, с чувством юмора у него все было в порядке.

— Невероятно, — повторил он через десять минут, когда я уже видел себя безработным редактором, в которого товарищи по цеху тычут пальцами. — Вы, ребята, провернули неслыханное дело и даже прессу вокруг пальца обвели. Здорово, надо признать… — Тут он затряс головой и внезапно разразился хохотом. — То-то я удивился, когда Миллер сказал, что герой его следующего романа — зубной врач! Но почему вы сразу не признались, Андре, что за всем этим стоите вы? Милый мой, я и не думал, что вы так хорошо пишете. Действительно хорошо! — Он пригладил седые волосы.

— Эта идея пришла внезапно, — объяснил я. — Помните, вы говорили, что хотите нового Стефана Кларка? Но на сегодняшний день нет ни одного англичанина, который мог бы так весело написать о Париже. Ну, вот мы и не ударили в грязь лицом. Вы же знаете, что гарантийная сумма за эту книгу была очень скромная. Все это розыгрыш с самого начала. — (Монсиньяк кивнул.) — Мы и не предполагали, что роман будет иметь такой успех и что кто-то заинтересуется автором, — продолжал я.

— Хорошо, — снова кивнул Монсиньяк. Он слушал мой рассказ, слоняясь из угла в угол, и вот теперь наконец успокоился и опустился на стул. — С этим все ясно. Я передумал вас увольнять, Андре, но за это вы придете сегодня в «Брассери Липп», хорошо? — (Я с облегчением кивнул.) — Ну а теперь поговорим как мужчина с мужчиной. Я хочу знать, Андре, какое отношение имеет вся эта комедия к вашему разбитому сердцу. Мадемуазель Мирабо очень обеспокоена. И у меня такое чувство, будто только сейчас мы подбираемся к самой сути вопроса. — Он откинулся на спинку стула, закурил сигариллу и приготовился слушать.

И я начал свой долгий рассказ, который закончил, только когда на улице зажглись первые фонари.

— Не знаю, что мне теперь делать, — признался я. — Стоило мне найти женщину, которую я искал всю жизнь, как она меня тут же возненавидела! И даже если я смогу доказать ей, что никакого Миллера не существует, это вряд ли что-нибудь изменит. Она слишком на меня зла. Еще бы, так растоптать ее чувства! Она никогда мне этого не простит…

— Бла-бла-бла! — перебил меня месье Монсиньяк. — Успокойтесь, Андре. Судя по тому, что вы сейчас рассказали, ничего еще не потеряно. Это вам говорит человек, поживший на свете больше вашего. — Он стряхнул пепел с сигариллы и дернул ногой. — «Ни в чем не вижу смысла», «Ни о чем не жалею»[35] и не в последнюю очередь «Плюю на все!» — вот три правила, которые помогали мне выпутываться из самых сложных ситуаций. — Он улыбнулся. — Однако боюсь, в вашем случае они бессильны. Вам, мой друг, нужно сейчас одно: правда. — Он встал и подошел к моему столу. — Послушайтесь моего совета, изложите эту историю на бумаге так, как вы мне ее сейчас рассказали, начиная с того самого момента, как вы увидели Орели в окне ресторана, и кончая нашим сегодняшним разговором. А потом пошлите рукопись мадемуазель Бреден с запиской, что, мол, ее любимый автор написал новую книгу и ему очень важно, чтобы именно она прочла ее первой. — Он похлопал меня по плечу. — Это замечательный сюжет, Андре. Просто великолепный! Напишите о своей жизни, мой друг. Сделайте это для той самой женщины, которую так очаровал ваш первый роман. — Монсиньяк подошел к двери и обернулся. — Как бы то ни было, у Роберта Миллера еще все впереди!

17

«Некоторые писатели могут целый день возиться над первым предложением новой книги. Главное, чтобы сложилось первое, скажете вы, остальное пойдет само собой. Начальная фраза — это как первый взгляд на незнакомого человека, взгляд, с которого иногда завязываются длительные отношения. По-моему, есть даже исследования на эту тему. Другие же авторы, напротив, не могут приступить к работе, пока не увидят последнего предложения. Говорят, Джон Ирвинг всегда продумывал свои вещи в направлении от конца к началу, а потом уже садился писать. Что же касается меня, то я до сих пор понятия не имею, чем завершится эта история. Потому что точку в ней должна поставить та самая женщина, которую однажды весенним вечером я увидел в окне небольшого ресторана со скатертями в красно-белую клетку, расположенного на улице Принцессы.

И эту женщину я люблю.

Меня так очаровала ее улыбка, что я унес ее с собой и никогда с ней не расставался. Я до сих пор не знаю, можно ли влюбиться в улыбку. Так или иначе, именно она вдохновила меня на создание книги, в которой было выдумано все, начиная с автора. А потом произошло нечто невероятное. В один из действительно ужасных ноябрьских дней эта женщина вдруг возникла передо мной, словно из-под земли выросла. И что самое удивительное и в то же время печальное, она просила у меня то, чего я не мог ей дать. Она была одержима одним-единственным желанием, как принцесса из сказки, вдруг оказавшаяся перед запретной дверью, а я ничем не мог ей помочь.

Или все-таки мог? Потом было много хорошего и плохого, о чем мне сейчас предстоит рассказать. Всю правду после стольких недель лжи.

Я изложу все, как было. Так исповедуется солдат, которому завтра идти в атаку, или больной, который не знает, увидит ли он утром солнце, или доверчивый влюбленный, который наконец решил открыть свое сердце женщине».

С момента последнего разговора с Монсиньяком миновало три дня. Ровно столько мне понадобилось, чтобы перенести на бумагу эти первые предложения своей новой книги. А дальше все пошло как по маслу.

Следующие несколько недель я писал словно под диктовку. Я рассказывал о своей жизни, как велел мне издатель. Я вспомнил и о «блестящей идее», которая пришла Адаму однажды в баре, и о неожиданной встрече в коридоре, и о письме английскому писателю, которое обнаружил в своем ящике для корреспонденции, и о многом другом, что произошло потом.

Миновало Рождество, которое я провел у мамы в Нейи, взяв с собой ноутбук и свои записи. Вечером за праздничным столом, когда мы на все лады расхваливали фуа-гра с луком конфи, мама, по своему обыкновению, заметила, что я похудел и почти ничего не беру в рот. На этот раз она была права.

Ел ли я тогда вообще что-нибудь? Наверное, да, хотя точно не помню. Душка Монсиньяк разрешил мне не ходить на работу до конца января. Отправил на особое задание, как он объяснил другим. И вот каждое утро, едва встав с постели и накинув на себя что-нибудь, я садился за письменный стол с сигаретой и чашкой кофе.

Я не подходил к телефону и никому не открывал дверь. Я не включал телевизор, а на моем журнальном столике росли стопки непрочитанных газет. Иногда по вечерам я выходил в город: подышать свежим воздухом и купить лишь самое необходимое.

Тогда я не принадлежал к этому миру. Если в нем в то время и бушевали какие-нибудь катастрофы, они прошли мимо меня. Я ни о чем не знал и ничего не помнил, кроме того, что должен писать.

В ванной я видел в зеркале бледного мужчину с растрепанными волосами и темными кругами вокруг глаз. Но и он не интересовал меня.

Иногда я слонялся по комнате, чтобы размять ноги, а когда работа стопорилась, ставил диск с французским шансоном. Он начинался с песни «Fibre de verre» группы «Пари Комбо» и заканчивался «Ма fée clochette». Не знаю почему, но все это время я слушал только его. Я походил на аутиста, зациклившегося на немногочисленных вещах своего тесного мирка. Уже первые аккорды придавали мне уверенности, а после второй или третьей песни эта музыка становилась привычным фоном движения моих мыслей, как морской пейзаж для чаек. Я слушал «La Мег Opale» Корали Клеман и видел перед собой зеленые глаза Орели. А потом под «Un jour comine un autre» Бриджит Бардо сочинял историю о том, как мадемуазель Бреден рассталась с Клодом. А когда начиналась «Ма fée clochette», я понимал, что прошел еще час, и снова вспоминал ужин в ресторане «Время вишен».

Поздно вечером я гасил свет и отправлялся в постель. Бывало, я по нескольку раз вставал среди ночи, одержимый какой-нибудь идеей, которая на поверку оказывалась не такой уж и гениальной.

Так часы перетекали в дни, которые, в свою очередь, бесследно растворяло в памяти темно-синее море с набегающими друг на друга волнами, и взгляд цеплялся за линию горизонта, где путешественнику вечно мерещатся очертания берега.

Думаю, ни одна книга еще не создавалась так быстро. Меня подгоняло желание вернуть Орели. Я не мог дождаться того дня, когда смогу наконец преподнести ей свой труд.

В последние дни января все было готово.

В тот день, когда я положил рукопись перед дверью квартиры Орели Бреден, пошел снег. В Париже это редкое, а потому для многих радостное событие.

Я бродил по улицам и глазел на освещенные витрины. Возле церкви Сен-Жермен, соблазнившись ароматами уличной пекарни, я купил себе вафлю с кремом. Темнело. В воздухе летали белые хлопья. Я думал о завернутой в бумагу рукописи, которую сегодня ночью Орели Бреден обнаружит перед своей дверью.

Она насчитывала двести восемьдесят страниц. Я долго думал над ее названием. Перебрав много напыщенных и сентиментальных вариантов, я наконец остановился на самом незамысловатом: «Конец истории». Коротко и ясно. Какими бы ни были повороты сюжета, самое главное в романе — это его конец.

Как редактор, я прочитал множество рукописей, и, признаюсь, больше всего мое воображение всегда поражали романы с открытым и даже с трагическим концом. Такие запоминаются надолго, в то время как счастливые истории быстро забываются.

Однако жизнь не литература, и, оставляя пакет для Орели, я был далек от подобных притязаний. Я просто положил его на каменные ступени и мысленно пожелал себе удачи.

К рукописи прилагалось письмо.

Дорогая Орели!

Ты вычеркнула меня из своей жизни, разорвала все контакты со мной, и в этом я тебя не виню.

В пакете новый роман твоего любимого автора. Он совсем свежий, неотредактированный и пока не имеет конца, однако, думаю, он заинтересует тебя, поскольку содержит ответы на все вопросы, возникшие у тебя в связи с первой книгой.

Надеюсь, мне удастся хотя бы отчасти удовлетворить твое любопытство.

Мне тебя не хватает.

Андре

В ту ночь я впервые уснул спокойно и проснулся с чувством выполненного долга. Теперь оставалось только ждать.

Упаковав копию рукописи для Монсиньяка, я отправился в издательство. Снег еще сыпал с неба, лежал на крышах домов и, казалось, приглушал городские звуки. Люди и машины передвигались по улицам медленнее обычного. Мир словно затаил дыхание, и у меня на душе было удивительно спокойно.

В издательстве меня ждал радушный прием. Мадам Пети принесла мне не только целую стопку корреспонденции, но и кофе. Мадемуазель Мирабо, просунув в дверь раскрасневшееся личико, пожелала мне счастливого нового года. Я заметил кольцо у нее на пальце. Даже высокомерная Мишель Отей, столкнувшись со мной в коридоре, снизошла до приветствия. Габриэль Мерсье при виде меня облегченно вздохнула: уж очень ее загружали работой в последнее время. Сам же Жан Поль Монсиньяк вошел в мой кабинет буквально следом за мной и закрыл дверь. Он сразу заметил, что у меня вид человека, только что закончившего книгу.

— Это какой же? — спросил я.

— Таких узнаешь по особому блеску в глазах, — пояснил он и выжидательно замолчал. — Ну?

Я протянул ему рукопись:

— Не знаю, что получилось, но я вложил в нее душу.

— Душу — это хорошо, — улыбнулся Монсиньяк. — Буду держать за вас пальцы, мой друг.

— Только вчера отнес, — кивнул я. — На все нужно время, если я вообще могу еще на что-то надеяться.

— В любом случае, предвкушаю захватывающее чтение, — ответил мне Монсиньяк.

Вторая половина дня прошла без происшествий. Я проверил свою электронную почту, ответил на письма, потом полюбовался снегопадом. Закрыв глаза, я стал думать об Орели, как будто надеялся повлиять на нее таким образом.

В половине пятого, когда уже стемнело, раздался телефонный звонок, и Жан Поль Монсиньяк попросил меня зайти в его кабинет.

Когда я открыл дверь, шеф стоял у окна и смотрел на улицу. На столе лежал мой роман.

— Входите, Андре, — пригласил он, обернувшись, после чего принялся, по своему обыкновению, раскачиваться взад-вперед, скрипя ботинками. — То, что вы здесь написали, — он указал на рукопись, — к сожалению, слишком хорошо. Вашему агенту не стоит обращаться в другие издательства и затевать аукцион, иначе вы немедленно вылетите отсюда, вам понятно?

— Все понятно, — улыбнулся я. — Рад это слышать, месье Монсиньяк.

Он снова отвернулся к окну и сделал мне знак подойти.

— Сейчас я обрадую вас еще больше, — произнес он, показывая на улицу.

Я вопросительно посмотрел на него. Сначала я думал, он имеет в виду снежинки, которые все еще кружились за окном, но, когда все понял, сердце мое забилось и я был готов расцеловать старика.

На противоположной стороне улицы я увидел женщину в малиновом пальто. Она расхаживала по тротуару туда-сюда, то и дело поглядывая в сторону входа в издательство, словно кого-то ждала. Недолго думая, я сбежал вниз по лестнице и толкнул тяжелую дверь. Через несколько секунд я уже стоял перед ней.

— Ты пришла? — задыхаясь, пробормотал я. — Орели?

Снежинки в ее волосах походили на крохотные белые цветочки.

Она улыбнулась, я схватил ее руку в толстой шерстяной перчатке, и на душе у меня сделалось легко.

— Знаешь, вторая книга Роберта Миллера понравилась мне чуточку больше, чем первая, — сказала она.

Ее зеленые глаза засияли. Я негромко рассмеялся и обнял ее.

— Ты предлагаешь закончить ее этой фразой? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Орели и так серьезно посмотрела на меня, что я встревожился. — Я люблю тебя, глупый.

Потом мы долго целовались и я обнимал ее, уткнувшись в мягкую малиновую шерсть.

Разумеется, для романа я счел бы такой конец слишком банальным. Однако здесь, в реальной жизни, на одной из заснеженных улочек большого города, который еще называют городом влюбленных, он виделся мне в другом свете. И неудивительно, ведь именно в этот момент я чувствовал себя самым счастливым человеком в Париже.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Наконец-то все позади. (Спасибо за внимание, Жан!) Однако последнюю точку в романе всегда ставишь со смешанным чувством облегчения и грусти. Потому что тем самым прощаешься с героями, к которым успел привыкнуть, пусть даже все они в той или иной степени вымышлены. Я растроганно вздыхаю, глядя вслед Андре и Орели, наконец нашедших друг друга после стольких недоразумений и сюжетных перипетий, и желаю им счастья.

Многое в этой книге выдумано, но не все: например, упомянутые кафе, бары и магазины существуют в действительности. «Меню любви» стоит попробовать. Я приложил к роману и рецепт барашка карри, вариант «Куполь» и как бы его приготовила Орели Бреден.

А вот никакого ресторана «Время вишен» на улице Принцессы читатель не найдет. Это уютное заведение со скатертями в красно-белую клетку целиком и полностью принадлежит миру авторской фантазии, где все возможно и сбываются любые мечты.

Что же касается улыбки женщины — это подарок Неба и начало всех любовных историй.

И напоследок я хотел бы кое-что пожелать себе. Во-первых, чтобы моя подруга У. носила свое зимнее пальто еще много-много лет, и, во-вторых, чтобы для моих благосклонных читательниц и читателей эта книга закончилась тем же, с чего она началась: с улыбки.

МЕНЮ ЛЮБВИ ОРЕЛИ ВРЕДЕН

(На две порции)

Фельд-салат с авокадо, шампиньонами и орехами макадамия в картофельном соусе

Ингредиенты: 100 г фельд-салата, 1 авокадо, 100 г некрупных шампиньонов, 1 красная луковица, 1 крупная картофелина, 10 орехов макадамия, 60 г ветчины, 2–3 столовые ложки яблочного уксуса, 100 мл овощного бульона, 100 г сливочного масла, 1 столовая ложка жидкого меда, 3 чайные ложки оливкового масла, соль, перец.

Фельд-салат почистить, вымыть и высушить. Шампиньоны и авокадо очистить от кожицы и нарезать кружочками. Орехи макадамия поджарить на сливочном масле до золотистого цвета. Луковицу нарезать кольцами. Картофель сварить в мундире. Ветчину поджарить до хрустящей корочки.

Потом вскипятить бульон, добавив в него уксус, соль, перец, мед и оливковое масло. Очищенную картофелину положить в бульон, размять вилкой и смешать до получения однородной массы, после чего взбить венчиком.

Фельд-салат с шампиньонами, авокадо, лук и орехи выложить на тарелки, добавить ветчину и соединить с теплым овощным соусом. Подавать сразу.

Рагу из баранины с зернами граната и картофельным гарниром

Ингредиенты: 400 г филе баранины (кострец), 2 моркови, 2 стебля сельдерея, 1 красная луковица, 200 г помидоров, 1 большой баклажан, 2 граната, 2 зубчика чеснока, 3 столовые ложки сливочного масла, пучок свежего тимьяна, 1 столовая ложка муки, четверть литра сухого белого вина, 400 г картофеля (некрупного), 2 яйца, 125 г сливок.

Сначала с баранины удалить жир и поджарить ее, нарезав кубиками. Потом очистить и вымыть морковь и стебли сельдерея. Баклажан помыть, все овощи нарезать кубиками. Лук и чеснок очистить и мелко нарезать. Гранаты разрезать пополам и вынуть зерна.

Помидоры ненадолго опустить в кипяток, потом обдать холодной водой, снять кожицу, удалить семена и нарезать кубиками.

Все овощи, кроме помидоров и зерен граната, потушить на сковороде с маслом, приправив солью, перцем и измельченным тимьяном.

Филе баранины поджарить в сотейнике, посолить и поперчить. Потом добавить муку, перемешать и залить белым вином. Добавить тушеные овощи и помидоры и томить в духовке при низкой температуре (150 градусов) около двух часов. При необходимости добавить еще вина. Когда филе будет готово, добавить в него зерна граната.

Пока делается мясо, картофель вымыть, очистить и нарезать тонкими ломтиками (или натереть на терке). Керамическую форму для запекания смазать маслом, уложить в нее картофельные ломтики, посолить и поперчить, залить взбитыми со сливками яйцами и присыпать тертым маслом. Поставить на 40 минут в духовку, разогретую до 180 градусов.

Пирожные «Шоколадный замок» с грейпфрутовым парфе

Ингредиенты: 100 г шоколадного масла (содержание какао не менее 70 %), 2 яйца, 35 г соленого масла, 35 г коричневого сахара, 25 г муки, пакетик ванильного сахара, шоколад.

Шоколадное масло растопить на водяной бане. Яйца взбить с коричневым и ванильным сахаром. Муку соединить с расплавленным шоколадом. Все смешать.

Смазать маслом и присыпать мукой две формочки для выпекания. Заполнить их тестом на треть, положить сверху кусочки шоколада, а затем добавить остальное.

Выпекать в духовке при температуре 220 градусов 8–10 минут. «Шоколадный замок» пропекается только снаружи, внутри тесто должно остаться жидким. Готовые пирожные присыпать сахарной пудрой. Подавать горячими.

К «Шоколадному замку» подается грейпфрутовое парфе.

Грейпфрутовое парфе

Ингредиенты: 3 грейпфрута, 2 яичных желтка, 100 г сахарной пудры, щепотка соли, 2 пакетика ванильного сахара, четверть литра взбитых сливок.

Желтки растереть с сахаром и взбить с солью и тремя столовыми ложками горячей воды миксером, пока масса не загустеет, после чего влить в нее сок двух грейпфрутов. Взбить сливки с ванильным сахаром. Все смешать. Полученную массу залить в формочки и поставить в холодильник на ночь. Подавать в вазочках к пирожному «Шоколадный замок». Можно украсить парфе дольками грейпфрута. Приятного аппетита!

РАГУ ИЗ БАРАНИНЫ ПО-ИНДИЙСКИ В СОУСЕ КАРРИ,

рецепт ресторана «Куполь» 1927 года

Ингредиенты (на 6 порций): 3,5 кг филе баранины (кострец или лопатка), 100 мл подсолнечного масла, 3 яблока «Голден» (Орели брала пять), 1 банан (Орели брала четыре), 3 чайные ложки приправы карри (Орели рекомендует индийскую приправу карри и советует попробовать, достаточно ли вам будет трех ложек), 1 чайная ложка молотой сладкой паприки, 30 г кокосовой стружки (миску с кокосовой стружкой рекомендуется также поставить на стол), 3 измельченных зубчика чеснока, 250 г нарезанного кубиками лука (Орели говорит, что смело можно взять и в два раза больше, так будет сочнее), половина столовой ложки крупной морской соли, 20 г муки, пол-литра бараньего бульона, 200 г помидоров, 50 г листовой петрушки (лучше свежей), 500 г риса басмати, 50 г сливочного масла, 1 букет гарни, манго-чатни, перец пимент, овощной соус релиш.

Мясо слегка обжарить в течение 5 минут, добавив одно нарезанное яблоко и банан, под конец — нарезанный лук и измельченный чеснок. Жарить еще 5 минут, потом добавить приправу карри и кокосовую стружку. Хорошо перемешать, присыпать мукой и залить бараньим бульоном или водой.

Потом добавить букет гарни и соль и тушить на слабом огне около полутора часов, почти до полной готовности мяса. (Можно поставить на 2–3 часа в духовку, разогретую до 180 градусов, тогда мясо получается особенно нежным, а остальное легко измельчается до состояния пюре.)

После этого вынуть мясо, а овощи и фрукты размять в пюреобразную кашицу. (Если измельченные кусочки нравятся вам больше, пюре можно не делать.) Потом снова соединить мясо с пюре и тушить еще полчаса на очень слабом огне.

Подавать с гарниром из риса, тушенных в сливочном масле яблок, помидоров и петрушки. В отдельной миске подать к столу манго-чатни, а также ямайский перец пимент и соус релиш.

Примечания

1

Имеется в виду песня на стихи поэта Жан-Батиста Клемана, написанная в 1866 году и ставшая гимном Парижской коммуны. — Здесь и далее прим. перев.

2

Кот-Флери — курорт в Нормандии.

3

Намек на картину французского художника-постимпрессиониста Жоржа Сёра «Маяк в Онфлёре».

4

Титания — героиня пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь».

5

«Безумная из Шайо» — пьеса французского писателя Жана Жироду.

6

«Это как влюбленность» (англ.).

7

«Флиппер» — детский телесериал 1960-х годов производства США.

8

Мой дом — моя крепость (англ.).

9

«Какой у тебя номер, папа?» (англ.)

10

«Абонент временно недоступен, перезвоните позже» (англ.).

11

Умно (англ.).

12

Это не умно, это блестяще! (англ.)

13

Как забавно (англ.).

14

«Привет, Энди, как дела?» (англ.)

15

Хорошо (англ.).

16

Не суетись (англ.).

17

«Элегантность ежика» («L'elegancedu herisson») — роман французской писательницы Мюриель Барбери.

18

«Он повел себя как мужчина» (англ.).

19

«Фнак» (Fnac, Fédération nationale d'achats) — французская торговая сеть, специализирующаяся на развлекательной продукции (книги, CD и т. п.).

20

Также известным как… (англ.)

21

«Восхитительно, просто восхитительно» (англ.).

22

Куполь (la coupole) — купол (фр.).

23

В исламе — судьба, участь, предопределенность.

24

Привет, парни! (англ.)

25

Людей (англ.).

26

Макарон — французское кондитерское изделие из яичных белков, сахарной пудры, сахарного песка, молотого миндаля и пищевых красителей. Обычно делается в форме печенья: между двумя слоями кладут крем или варенье.

27

Красивый и сексуальный (англ.).

28

Простите (англ.).

29

Итак (англ.).

30

Как бы то ни было (англ.).

31

Вы понимаете? (англ.)

32

Всеобщего любимца (англ.).

33

Блинчики Сюзетты — блюдо французской кухни. Перед подачей на стол их принято поливать бренди и поджигать свечой.

34

«Я сделался совсем маленьким…» (фр.)

35

Первое высказывание принадлежит Вольтеру, второе — строка из песни Эдит Пиаф.

Content

Николя Барро
УЛЫБКА ЖЕНЩИНЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания