Елена Чалова

Ребенок моего мужа

Ребенок моего мужа

повесть

Глава 1

— Нет, я не представляю, на кого это сшито! — Стоя перед зеркалом в примерочной, высокая девушка — блондинка с голубыми глазами — безусловно и совершенно сознательно похожая на Мадонну — выдохнула. И «молния» на юбке, застегнутая с таким трудом, тут же разошлась снова. — Ты только посмотри! Эта юбка сшита не на женщину, а на манекен… А может, просто на доску! Ведь не могут бедра быть того же объема, что и талия? — жалобно протянула девушка.

Черный костюмчик — отделанный рыжим мехом жакет и короткая юбочка — вернулся на вешалку, сопровождаемый негодованиями по поводу ущербности итальянских модельеров, которые ничего не смыслят в женских фигурах. Выговорившись и успокоившись, молодая женщина повернулась к соседней примерочной:

— А у тебя как? Катерина, ну что ты так долго?

Звякнули кольца, штора поползла в сторону, и Катерина, улыбаясь, пошла через зал к большому зеркалу. Платье из буклированного трикотажа теплого оттенка осенних листьев облегало красивую фигуру молодой женщины. Изящный крой и мягкая ткань подчеркивали крутой изгиб бедер (и никто никогда не посмел бы сказать, что они одного размера с талией) и высокую грудь. «Перевернутый» воротник — закрытая шея и вырез на спине — придавал платью очаровательную пикантность.

Любая женщина знает, когда вещь ей действительно к лицу. И Катерина уверенно поворачивалась перед зеркалом, гордо держа голову с тяжелым узлом светлых волос на затылке. Зеленые глаза с золотыми искорками лучились смехом, а полные губы неудержимо складывались в улыбку, когда она смотрела на раздосадованную подругу. Та топнула ножкой, как обиженный ребенок, и сердито сказала:

— Да ну тебя. На диете ты не сидишь, попа у тебя больше моей, но выглядишь ты все равно здорово.

Катерина сказала, ничуть не обидевшись:

— Дурочка ты, Иришка. Просто у меня другой стиль. Ты ведь не наденешь это платье, для тебя оно слишком длинное — аж по колено. И слишком простое. А мне не подойдет этот костюмчик — слишком обтягивает, а на юбку они явно пожалели ткани — совсем коротенькая. Да еще эта «молния» спереди…

— Д-а. — Ира перестала обиженно хмуриться и вновь мечтательно уставилась на костюм. — Но сейчас это самый писк, и мне хотелось именно такой.

— Ну давай сходим в ГУМ или в «Пассаж».

— Ты что! Там так дорого. Артур меня убьет. Знаешь, как он злился в прошлый раз, когда я потратила все деньги за два дня. Он, видите ли, выделил их на питание на месяц… Нет, ты знаешь, что он мне устроил?

И все время, пока они оплачивали покупки, выбирались из ЦУМа и шли в ГУМ («Ну давай заглянем на минутку — там сейчас распродажа»), Катерина в который раз выслушивала историю подружки про деспота и мещанина, за которого она вышла замуж («Тут я полностью согласна с моей мамой — это определенно был мезальянс»). На ее взгляд, Артур — добрый и умный человек, оборотистый делец — стоически сносил все выходки своей взбалмошной жены. Но иногда Иришке все же удавалось пробить брешь в его невозмутимом благодушии — и тогда разражался скандал.

Первое время, когда после очередной бурной сцены подружка приезжала выплакаться и обсудить предстоящий развод, Катерина расстраивалась и переживала, боясь, что дело дойдет до настоящего разрыва. Но потом, присмотревшись к происходящему, она пришла к мысли, что оба скандалиста получают своеобразное удовольствие от ссор, бурных сцен и от следовавших за ними примирений. Так что теперь, выслушивая очередную историю («Он хочет сделать из меня свою маму!»), Катерина то сочувствовала подруге, то поддразнивала ее.

Ей самой подобный стиль в отношениях с мужем был совершенно чужд. В который раз молодая женщина, выслушивая очередные «Я ему говорю — ты мещанин! А он меня знаешь как назвал?», удивлялась. Как можно наговорить друг другу столько гадостей, так разнести всю совместную жизнь, как дважды два доказать, что твоя вторая половина совершенно не подходит тебе ни по моральным, ни по физическим данным, — и на следующий день ворковать с мужем по телефону: «Да, пусик, я приеду. Я ты заказал мой любимый десерт? А что ты хочешь, чтобы я надела? А под платье?»

Катерина вспомнила свою последнюю размолвку с мужем. Ну, ссорой это было трудно назвать, но все же… Это раздражало, так как источник беспокойства находился извне и являлся — кто угадает? — правильно — любимой свекровью. С другой стороны, она даже не особенно переживала: подобные сцены повторялись не раз, и заканчивалось все приблизительно одинаково. Надо просто переждать, без лишних эмоций делая все по-своему.

Девушка очень скоро оставила надежду на то, что когда-нибудь мама мужа станет для нее родным человеком. Сама Нина Станиславовна, даже после того как поневоле приняла невестку, совершенно не стремилась к установлению каких-то близких отношений. Да ей и в голову не приходило, что они могли бы подружиться. Вот если бы девчонка слушалась — тогда другое дело. Сама того не понимая, Нина Станиславовна безотчетно пыталась повторить ту ситуацию, в которую попала сама, когда стала молодой женой. Свекровь всегда для нее была непререкаемым авторитетом, и невестке в голову не приходило просто пойти наперекор ее воле.

Родители Нины Станиславовны были служащими среднего звена, а Ниночка, обожавшая кино, мечтала стать актрисой. Когда девушка заявила матери, что будет непременно сниматься, мудрая женщина не стала устраивать сцен. Она прекрасно знала дочкин характер и понимала, что проще простого запретить и тем самым настроить против себя строптивую девочку. Мать понимала, что дело не в актерстве. Просто Ниночка мечтала иметь то, что, по ее мнению, есть у знаменитых и публичных людей, — деньги, красивую жизнь, славу. Мама с папой перетрясли всех друзей и знакомых, но раздобыли нужного человека. И вот мама торжественно объявила Ниночке, что к ним придет на ужин настоящая актриса. Второй план, но фамилия была узнаваема.

— Она тебя послушает, посоветует как и что, все-таки знающий закулисную кухню человек, — говорила мама.

И актриса не подвела. Роль свою она исполнила с блеском. Выслушала басню, потом монолог Катерины из «Грозы» Островского и сумела даже ни разу не улыбнуться. Объявила, что девушка не бесталанна, но трудов артистическая карьера будет стоить немалых. Потом, за чаем с пирогами, рассказала пару историй из актерских будней. А уж когда мама пошла в кухню, придвинулась к Ниночке и негромко принялась давать советы другого рода: «Оно, конечно, звучит грубовато, но ведь ты захочешь роли приличные получать? А без этого в нашем деле никак. Если режиссер мужчина — сама понимаешь. Если женщина? Ну, они-то самые и есть… Что глаза круглые делаешь? Не знала такого?»

Как и надеялась мама, разговор этот сильно охладил пыл дочки. Нина задумалась — сколько придется трудиться, прежде чем она приблизится к заветной цели? Посоветовавшись с мамой, Ниночка поступила в историко-архивный и с головой погрузилась — нет, не в учебу, а в праздник студенческой жизни. Отец, дожидаясь дочь с очередной вечеринки, вечером на кухне выговаривал жене, но та качала головой: их Ниночка не глупа, она не потеряет голову из-за какого-нибудь бесперспективного длинноволосого оболтуса с гитарой. Девушка хотела найти обеспеченного мужа, который открыл бы для нее двери в красивую жизнь. В то время в Советском Союзе круг таких людей был очень узок: партийные чиновники, дипломаты, работники торговли и искусства. Две последние группы казались Ниночке сомнительными, что значительно сужало круг поиска.

Ей показалось, что она наконец попала в десятку, когда встретила Андрея. Молодой человек начинал дипломатическую карьеру, следуя по стопам отца. Он был холост, хорош собой, и Ниночка почти влюбилась. Впрочем, что значит почти? Она и влюбилась, но голову — в отличие от многих — не потеряла. Дело в том, что Андрюша оказался заядлым ходоком. Ухаживал он красиво, но настойчиво тянул любой объект в кровать. Помучившись некоторое время над вечным вопросом «спать или не спать?», Ниночка приняла решение пойти ва-банк. Пусть это и плохо сочетается с понятием «девичья гордость» — признаться в любви мужчине, но… но отношения следовало прояснить. И вот после очередной длительной прогулки по Москве, когда они ели мороженое, болтали и целовались в скверике среди сиреневых кустов, Андрей — очередной раз — ненавязчиво спросил:

— Зайдешь?

Ниночка кивнула. Глаза мужчины вспыхнули, и ей на минуту стало страшно, но она уверена была в двух вещах: его порядочности и своем упорстве, а потому смело вошла в прохладный подъезд сталинского дома, а потом и в просторную квартиру. Родители Андрея пребывали в очередной командировке, и он наслаждался полной свободой. Впрочем, как юноша разумный и будущий дипломат, Андрей прекрасно понимал, что в ведомственном доме его свобода всегда была объектом пристального внимания соседей, и вел себя довольно осторожно.

Он провел гостью по квартире, показал коллекцию отца — трости, которые он привозил из всех стран, где работал. Честно говоря, сначала коллекция была просто стратегическим ходом, молодому дипломату посоветовал его кто-то из стариков:

— У человека должно быть хобби. Рыбалка, например. Коллекция чего-то… не очень дорогого, чтобы не обвинили во взяточничестве. Это избавляет родных, друзей и коллег от множества проблем: они всегда знают, что дарить. А у тебя всегда будет тема для разговора и повод для отлучки.

Молодой человек совет принял, а основой будущей коллекции стала хранившаяся в доме трость деда. Очень скоро он действительно увлекся процессом собирательства, обзавелся соответствующей литературой и постепенно стал настоящим, увлеченным коллекционером. Теперь друзья не ломали головы над подарком — и везли трости, тросточки, палки и набалдашники с разных концов Советского Союза и всего мира.

Андрей показал своей гостье самые интересные экспонаты и церемонно спросил, не хочет ли гостья чаю. Ниночка кивнула, и он, оставив ее в гостиной, отправился в кухню.

К концу чаепития разговор практически сошел на нет. Молодые люди ощущали напряжение, повисшее в комнате. Андрей колебался, но в конце концов решил пойти по привычному пути: подсел на диван и, бормоча какие-то ласковые глупости, принялся целовать девушку, подбираясь к воротничку блузки.

Однако Ниночка не дала слабой плоти взять вверх над духом и заявила ухажеру, что если он ее не любит, а хочет приятно провести время, то отношения их должны ограничиться совместными прогулками, и не больше. Должно быть, у девушки все же имелись актерские данные. Она прекрасно сознавала, как трогательно и беззащитно выглядела, когда сидела с распущенными волосами на уголочке дивана и, прижав кулачки к груди, смотрела на растерянного молодого человека огромными, полными слез глазами.

— Пойми меня, Андрей, — говорила она дрожащими губами. — Я люблю тебя… действительно люблю и знаю, что твое чувство ко мне не так серьезно… Если ты настаиваешь — я согласна… на все. Только ты… не предай меня, пожалуйста.

Молодой дипломат, привыкший к легким отношениям, проникся уважением к девушке. Они остались друзьями. Он даже познакомил ее с мамой. А потом встречи их становились все реже и реже, и было понятно, что дружба скоро кончится совсем… Нина страдала, но что было делать? Стать игрушкой на время? Так глупо она не собиралась завершить свой проект. Похоже, надо начинать поиски нового варианта. Но тут в жизни Андрея произошли некоторые перемены. Отец объявил, что через год молодой человек отправится в первую в своей жизни загранкомандировку… если в этом году женится.

— Но почему я должен жениться? — растерянно спрашивал сын.

— Потому что такова политика нашего правительства. Неженатому меньше доверяют, он ненадежен. И даже я не смогу составить тебе протекцию для получения назначения в приличную страну.

Родители заметались, подыскивая невесту. Андрей пребывал в прострации. И вдруг вспомнил Ниночку: ее огромные, полные слез глаза и то, как она говорила: «Я тебя люблю». Как он мог так легкомысленно отвергнуть чувство порядочной, чистой девушки! И ведь она нравилась ему. Андрей бросился к телефону. Молодые люди встретились, и угасшее было чувство вспыхнуло с новой силой. Теперь Андрей чуть ли не с порога объявил о своем желании жениться, но торопить с близостью Ниночку не стал: зачем, раз он и так свое получит. В конце концов, это даже забавно — первая брачная ночь и все такое.

После того как родители молодых познакомились между собой, мама тихонько сказала Ниночке:

— Тяжко тебе придется, детка. Свекровь суровая женщина.

— Ничего. Это ведь только здесь, а уж в командировках я буду сама себе хозяйка.

У Нины хватило ума не ссориться с властной женщиной. Больше того, она охотно училась у нее, часто копировала ее манеры и с возрастом все больше становилась похожа не на свою собственную мать, а на свекровь.

И вот теперь, когда Нина Станиславовна сама стояла перед фактом, что ей волей-неволей все же придется обзавестись невесткой, она попыталась играть роль ментора: учить провинциалку манерам, кулинарным премудростям и прочему, что так необходимо хорошей жене. Но вот поди ж ты — эта выскочка не желала смотреть ей в рот и благодарно кивать, выслушивая поучения! По этой причине отношения невестки со свекровью не заладились с самого начала.

Был солнечный сентябрьский денек, и молодые женщины решили пройтись по Кузнецкому Мосту. Каблучки стучали по булыжнику, солнце отражалось в витринах, пуская зайчиков в глаза прохожим. Мужчины провожали подружек восхищенными взглядами. Они совсем разные, и каждая по-своему хороша. Иришка — мечта восточных мужчин. Высокая пепельная блондинка, очаровательное кукольное личико, яркие губы и широко распахнутые голубые глаза.

Катерина относилась к другому типу женщин — невысокая, с очень женственными формами и пышной грудью. Ее лицо нельзя было назвать красивым в классическом смысле — чертам недоставало правильности. Но мало кто мог остаться равнодушным, увидев карие глаза с золотыми искорками, ровные дуги бровей и большой рот с чувственными губами. Чудесные каштановые волосы, вьющиеся от природы, завершали облик, имя которому — очарование.

Подружки шли через прозрачный воздух золотого осеннего дня, окруженные сиянием молодости, красоты, заинтересованными взглядами мужчин и завистливыми — женщин.

Поход по магазинам и бутикам ГУМа доставил массу удовольствия, но порядком утомил обеих подруг. Наконец Катерина не выдержала:

— Все, больше не могу. Давай где-нибудь посидим немножко, а потом поедем домой.

— Хорошо-хорошо, я тоже устала. Давай только еще в «Штальман» зайдем, и все.

— Ладно, но сначала я хочу пить. И есть. И сесть. А если бы можно было где-нибудь прилечь и задрать ноги выше головы, чтобы кровь отлила, — это было бы вообще чудесно.

В маленьком и уютном кафе с мраморными столиками и пальмами в расписных глиняных кадках подруги просмотрели меню, и лица их приобрели задумчиво-жалобное выражение. Пирожные с кремом и фруктами, со взбитыми сливками и шоколадной глазурью, пицца с грибами, маслинами и ветчиной…

— Ой, нет. — Сглотнув, Иришка отодвинула перечень земных соблазнов, губительных для фигуры. — Кофе. Черный. — И с выражением мученицы первых веков христианства, требующей поскорее поджечь костер под ее ногами, добавила: — И пачку «Давидофф лайт».

Понимающе улыбаясь, официантка спросила Катерину:

— Вам то же самое?

— Да, только кофе с сахаром и сливками. И два пирожных с фруктами и заварным кремом.

— Ты с ума сошла! — Ира недоверчиво смотрела на подругу. — Два пирожных! Ты растолстеешь.

— А одно для тебя.

— Нет-нет, на меня и так не налез тот костюмчик, и вообще…

— И вообще, — передразнила Катерина, — если ты будешь питаться только кофе и сигаретами, то наживешь язву. Пирожное, конечно, не диетический продукт, но… Можем мы иногда доставить себе ма-аленькое удовольствие? Душевный комфорт гораздо важнее, чем один лишний сантиметр на попе.

И, увидев, как страдальчески нахмурилась подружка, торопливо добавила:

— В конце концов, проведешь в спортзале на пятнадцать минут больше, чем обычно…

— Ох, ну я прямо не знаю… Тогда, может, лучше рулетики с ветчиной и грибами? — Ира вновь притянула к себе меню. — А вот тут еще тартинки…

Они съели и тартинки, и рулетики, и по пирожному (удовольствие пополам с угрызениями совести — что может быть слаще!), выпили кофе и отправились в «Штальман». Ничего там не купив, но с чувством исполненного долга молодые женщины разъехались по домам, договорившись созвониться вечерком, или завтра, или… ну в общем, созвонимся, а через месяц у Таньки день рождения, так там точно увидимся.

Посмотрев на часы, Катерина прикинула, что Настя с няней еще на занятиях. Так забавно — словно взрослая. Уроки рисования стали первыми шагами дочки в мир учения, и, к немалой радости родителей, делала она эти шаги уверенно и с удовольствием. И педагоги считают девочку талантливой. Она, не спрашивая, каким-то внутренним чувством находит нужные цвета и линии, и даже если кувшин бывает кривобок, то все же очевидно, что он стоит на солнце. Как ни обидно было в этом признаваться, но тут оказалась права свекровь Катерины — Нина Станиславовна, подтолкнувшая их к тому, чтобы Настю отвели в центр детского творчества.

Дело в том, что свекровь посетила очередная идея. Побывав в гостях у подружки, Нина Станиславовна вернулась домой в ярости. Как! Зинаида, эта женщина из простых (хоть и была женой высокого начальника, но все же знают, что он привез ее из какого-то богом забытого гарнизона и она писать не умела), так вот — она посмела хвастаться успехами своей внучки! Малышке только пять лет, а она ходит на танцы, в кружок рисования и еще занимается английским! А ей, Нине Станиславовне, и сказать-то было нечего, потому что Катерина совершенно не заботится о развитии своего ребенка!

Нина Станиславовна мерила шагами просторную гостиную, иногда поправляя безделушку или проводя пальцем по завиткам резного буфета (домработницу надо отругать — пыль везде), и возмущенно говорила:

— Ты представляешь? А тут вылезает Фокина и говорит… Ты помнишь Фокиных? Он был завхозом в третьей командировке, а потом работал с Зининым мужем в Таиланде?..

Андрей Николаевич кивнул. Он сидел в уютном кресле и, изображая полное внимание и глубокую заинтересованность, продолжал читать лежащую на коленях раскрытую монографию. Это было новейшее исследование феномена Стонхенджа, само собой еще не переведенное на русский. Ужасно интересно. Высокий голос жены мешал, но многоопытный супруг знал, что прерывать Ниночку нельзя. Иначе она устроит скандал и придется встать и идти за валокордином и успокаивать… Внутренне содрогнувшись, он решил продемонстрировать крайнюю степень заинтересованности:

— Так что же Лариса?

— Какая Лариса?

— Разве Фокину не Ларисой зовут? — растерялся Андрей Николаевич.

Повисла пауза.

— Надо же! Ты всегда помнишь, как зовут любую бабу!

— Ниночка, я тебя умоляю! Это профессиональный навык. Ты же знаешь, я специально учился запоминать имена. Ну, представь себе, я же на приеме не могу все время говорить: «Простите, не помню, как вас зовут».

Андрей Николаевич служил в МИДе, и когда-то в молодости приятель-комитетчик притащил ему методику, по которой развивали память разведчики. Андрей не пожалел времени на честные труды и с тех пор действительно легко запоминал не только имена, но и довольно приличные куски текстов. Нина Станиславовна помолчала, вздохнула и вернулась к занимавшей ее теме:

— Так вот эта твоя Лариса Фокина…

Муж промолчал.

— …хвасталась своим внуком. Он у нее пошел в первый класс гимназии. Занимается бальными танцами, в школе у них английский, а мать ему взяла учительницу-француженку. Оказывается, сейчас можно выписать непосредственно носителя языка…

— Ниночка, тебе не кажется, что наша девочка еще маловата для учебы? — Андрей Николаевич уже понял, к чему ведется разговор.

— Глупости! Если хочешь знать, я тут читала статью про раннее развитие. Нынешние дети намного опережают наше поколение — и даже поколение наших детей. И если бы Катерина уделяла ребенку больше внимания, Анастасия уже умела бы читать!

«И тебе было бы чем похвастаться перед подружками», — подумал муж, но дипломатично промолчал.

На следующий день Нина Станиславовна развила бурную деятельность. Она скупила кучу журналов для родителей и принялась штудировать статьи, посвященные проблемам развития способностей малышей. Материалы убедили ее, что Анастасия находится в крайней степени педагогической запущенности. Надо сказать, объяснялось это в основном тем, что бабушка внучку видела довольно редко, в основном если детей привозили в гости. Само собой, девочка терялась, быстро уставала и начинала капризничать.

Что такое капризы ребенка, Нина Станиславовна не понимала. Ее мальчик рос беспроблемным ребенком. Первую командировку Андрею дали не слишком удачную: в какую-то богом забытую страну в Юго-Восточной Азии. Нина Станиславовна была в шоке, но отец посоветовал Андрею принять назначение. Страна была маленькой, но пост для молодого человека — достаточно высок. Нина с полугодовалым ребенком на руках осталась в Москве. Александр оказался совершенно идеальным мальчиком: спал, ел и рос, как полагалось по учебнику. В разлуке прошел год, после чего свекровь спросила:

— Ты не боишься? Андрей холостяком дольше двух недель сроду не выдерживал. Окрутит какая-нибудь из секретарш — и прощай.

Ниночке ужасно не хотелось ехать, но что было делать? И вот оно — дипломатическое счастье: стопроцентная влажность, сумасшедшие краски природы, огромные и страшные насекомые, маленькие и смуглые люди. Сначала ей было элементарно страшно и тоскливо. Потом появились знакомые, оказалось, что в доме есть служанка, которая присмотрит за мальчиком, а в посольстве регулярно устраивают приемы. Жизнь завертелась, и, вернувшись в Москву через два года, Нина отдала сына в садик, куда его утром отводил отец, и наконец зажила так, как хотела. Потом ребенок пошел в школу, но Нине Станиславовне и в голову не приходило посещать родительские собрания или проверять уроки. Воспитание мальчика — прерогатива мужчины.

Однако, как известно, внуки — это совершенно не то, что дети. Тот же Андрей Николаевич — сына любил, но мог и накричать, и подзатыльник отвесить. А Настеньке он только радовался, задаривая девочку игрушками и с нетерпением ожидая того момента, когда с ней можно будет играть в шахматы.

Перевернув последнюю страницу последнего журнала, Нина Станиславовна искренне уверилась, что Настю надо спасать. Еще несколько дней она посвятила изучению обстановки на месте. То есть не поленилась съездить в центр и обойти адреса указанных в журналах учебных центров и школ раннего развития. Цены впечатляли, но тем больше гордилась Нина Станиславовна своей миссией. Она придумала замечательный тактический ход. О нет, она не будет звонить невестке и объяснять ей, что на ребенка следует тратить время и деньги. Она сама выберет самое лучшее заведение, позвонит сыну, посетует — очень умеренно, никаких эмоций — на невнимание Катерины к этому вопросу и предложит сделать девочке подарок: оплатить занятия за год. Нина Станиславовна выписала названия и адреса центров на листок бумаги еще дома. Она освоила замечательный фокус: писала крупными буквами и толстым черным фломастером. Тогда на улице нет необходимости доставать очки для чтения. Это унизительно: не иметь возможности прочесть какие-то там строчки и быть заклейменной фразой «В вашем возрасте это естественно…».

Итак, в двух местах она уже побывала. В журнале именно эти центры характеризовались как замечательные, развивающие и т. д. Приехав по первому адресу, она даже не стала заходить: старая постройка была в весьма запущенном состоянии, к тому же центр детского творчества располагался в подвале. Следующее по списку учреждение помещалось в типовом здании, скорее всего бывшего детского садика. Вполне приличная детская площадка и куча малышни во дворе. Смешавшись с группой мам и бабушек, Нина Станиславовна прислушивалась к разговорам. Потом поинтересовалась у какой-то мамочки, сколько стоит посещение, например, хореографической секции.

— Чего? — Молодая женщина вытаращила ярко подведенные глаза. — Танцы, что ли? — Она подхватила щекастого малыша на руки и, с трудом переводя дух, ответила: — Ой, я не помню, но тут вообще-то почти все бесплатно. Кроме, кажется, английского и немецкого… И теннис вроде за деньги… А если многодетные — так платите только за одного, остальные ходят бесплатно.

Нина Станиславовна с достоинством удалилась, решив, что ей муниципальные заведения, где трудятся за копейки энтузиасты, не по вкусу.

Наконец подходящее место нашлось. Это был трехэтажный особнячок в тихом московском переулке. Домик располагался меж очень похожими на него собратьями и отличался от них на первый взгляд не сильно — та же бледно-желтая штукатурка, гирлянды лепнины на фронтоне и массивные двери. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что здание абсолютно новое, о чем свидетельствовали финские рамы натурального дерева в окнах и подземный гараж.

Домик весь был отдан детям. Половину его занимало детское кафе — вернее, развлекательный комплекс — с боулингом, картингом и всяческими прочими атрибутами модной детской жизни. На третьем этаже располагалось агентство по подбору персонала — нянь, гувернанток и домашних учителей. А еще имелся центр детского творчества. Это был центр для продвинутых родителей — никаких там кройки и шитья или фортепиано. Детям предлагались: студия дизайна, в том числе компьютерного, обучение светским манерам и танцам, ушу и карате. Ну и, конечно, группы для самых маленьких: иностранный язык, обучение чтению, пользованию компьютером и аэробика. Менеджер, окинув взглядом посетительницу и оценив костюм от Шанель, перчатки, сумочку и бриллиантовые серьги, вызвала управляющего. Тот лично водил Нину Станиславовну по просторным светлым комнатам, заваленным игрушками. Потом предложил кофе, и они переместились в уютный кабинет, где управляющий с самым внимательным видом выслушивал сетования Нины Станиславовны на безалаберность невестки, которая совершенно не думает о том, что девочку надо готовить к жизни в нашем сложном мире.

Управляющий оказался человеком понимающим. Он целиком и полностью одобрил инициативу Нины Станиславовны, не забыв отметить, что, пока она сама не сказала, ему и в голову не приходило, что он беседует с бабушкой.

— Сейчас дамы сначала делают карьеру, а потом обзаводятся детьми, так что я решил было…

Встретив полное понимание, Нина Станиславовна позвонила сыну и пригласила его на ленч. Каково? Это тоже не так просто — взяла и пригласила. О нет! Любой хороший сын знает, что он уделяет маме недостаточно времени. Поэтому, если мама ради того, чтобы провести с ним полчаса, выбирается в ближайший к его офису ресторан и медовым голосом говорит: «Мальчик мой, я заказала твои любимые свиные ребрышки, и потом — я так соскучилась… знаю, что ты занят, но ты должен хорошо кушать…» — чувство вины любимого чада вам обеспечено. А это самая подходящая почва, если вы собираетесь сделать гадость невестке. Но — о! Как не просто быть матерью! — даже это приглашение на ленч требует подготовки, иначе можно услышать в ответ: «Мама, мне жаль, но сегодня обедаю с партнером» или «Я на переговорах». И тогда прощай встреча на нейтральной территории, где сыночек должен будет внимать маман. А со стороны опять же не все догадаются, что этот мужчина ее сын. Поэтому получится просто приятно — зрелая дама в обществе молодого мужчины. Так, короче, Нина Станиславовна позвонила Сонечке — секретарше своего сына. Она периодически делала ей небольшие подарки, а потому всегда могла рассчитывать на взаимопонимание. И Сонечка заверила, что обед у Александра Андреевича свободен. Более того, у него только одна встреча в четыре, которую он явно собирается перенести на другой день, освободиться пораньше и сводить дочку в зоопарк.

Итак, Нина Станиславовна позвонила, услышала нотку вины в голосе сына и получила торопливое согласие на совместный обед.

Она заказала столик, но, само собой, несколько опоздала.

Ресторан с поэтическим названием «День и ночь» находился недалеко от работы сына. Здесь очень неплохо готовили, специализируясь в основном на средиземноморской кухне. Заведение состояло из двух залов, разделенных холлом. Направо царил день — светлое помещение с огромными окнами, скатертями свежих тонов — кремовые, само, салатовые. Плетеные кресла с мягкими подушками, волны легчайшего шифона на окнах, белый рояль в углу. Даже вечером, освещенный множеством ламп, лампочек и свечей, зал производил впечатление очень светлого и радостного места.

Дверь из холла налево открывалась в «ночь». Здесь всегда царил полумрак. И хотя от двери вниз вели всего две ступеньки, посетителю казалось, что он попал в подвальное помещение. Окна отсутствовали. Над головой громоздились сводчатые арки. Канделябры на стенах, выполненные из чугунного литья, казались растениями некоего инфернального сада — они обвивали стены немыслимым узором и вместо цветов на концах черных ветвей мерцали огоньки электрических свечей. Еще здесь был камин, тяжелая мебель мореного дуба и скатерти цвета старого вина.

Имелся также небольшой уютный бар, и, повинуясь моде, администрация спешно переделывала одно из складских помещений под суши-бар.

Нина Станиславовна хотела получить столик на светлой половине, но оказалось, что помещение на весь день снял какой-то банк под празднование своего дня рождения. Пришлось удовлетвориться ночным залом. Впрочем, в этом тоже были свои плюсы — макияж при искусственном освещении выглядит гораздо лучше.

Александр уже сделал заказ и читал газету. Увидев мать, он отложил листы, встал и, помогая ей сесть, сказал:

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, милый. — Нина Станиславовна улыбнулась и пошла в атаку, ибо девизом сегодняшней кампании был быстрый натиск. — Я не буду делать вид, что оторвала тебя от бизнеса только ради удовольствия побыть вдвоем, — начала она, нервно сжимая салфетку в унизанных перстнями пальцах и ловя на себе заинтересованный взгляд мужчины, сидевшего за соседним столиком.

Это вызвало неожиданно жаркую волну румянца и удивленный взгляд сына, который почти испуганно спросил:

— Что-то случилось?

— Нет-нет. Просто я знаю, как ты относишься к моим попыткам что-то для вас сделать, но я ведь не могу не думать о тебе и Анастасии. Я так мечтаю, чтобы у твоей — нашей — девочки было все, и все самое лучшее.

— У нее все есть, — хмуро сказал сын.

— Прошу тебя! Не надо меня перебивать! Я так много думала эти дни. Мы живем в такое сложное время, когда ребенок очень рано включается в борьбу за место под солнцем. И потом, чем позже начать, тем тяжелее придется…

Подошел официант, и, пока он расставлял блюда, мать и сын молчали. Но как только молодой человек сделал шаг прочь, Нина Станиславовна возобновила грамотно составленную речь, где сентенции о материнской, то бишь бабушкиной, любви чередовались со сведениями, почерпнутыми недавно из журналов. Закончила Нина Станиславовна почти робко — просьбой позволить ей сделать подарок Настеньке (Александр даже вздрогнул — мать никогда не употребляла уменьшительных имен).

Это закон природы — не слишком умная, неначитанная и неискренняя женщина всегда может обмануть самого что ни на есть умного мужика. Должно быть, природе это для чего-то надо. Александр всегда внимательно читал договоры, чувствовал фальшь в голосе потенциального клиента и опасную сделку. Но никогда не мог понять свою маму. Вот и сейчас он смотрел на нее и терялся в сомнениях. Должно быть, она и правда хочет как лучше. Может, дозрела до бабушки. Согласиться? А что скажет жена? Он попытался припомнить, какие планы на Настино образование были у Катерины, но в голову как-то ничего не шло. Сейчас у них имеется няня (из-за которой тоже, кстати, был скандал с Ниной Станиславовной). А вот что дальше? Ему казалось, что все дети ходят в садик, а потом в школу. Уцепившись за эту мысль, Александр неуверенно сказал:

— Ну, вроде Катерина собиралась ее в садик записать.

— В какой?

— Не знаю. Наверное, поближе к дому…

— Боже мой! Что ты говоришь! Поближе к дому! Ты ее еще в районный запиши.

— А что такого?

— Как что? Ты не представляешь, какой там контингент!

— И какой? Я ходил, между прочим, именно в районный садик. И мне там нравилось.

— Тогда было другое время, — отрезала Нина Станиславовна. — А сейчас в нашем обществе произошло социальное расслоение. И девочка с детства должна вращаться в определенном обществе. Если ты не хочешь, чтобы она вышла замуж за дворника!

Александр промолчал. Некоторое время они уделили обеду. Потом Нина Станиславовна, взяв себя в руки и вернув робкий, чуть не заискивающий тон, принялась рассказывать об успехах Зинаидиной внучки.

Ей не удалось получить определенного согласия. Александр сын своего отца, не без раздражения подумала женщина. Он не сказал ни да ни нет, но тем не менее долго благодарил, сделал ей еще пару комплиментов, извинился, сослался на важную встречу и ушел, не заказав кофе. Нина Станиславовна решила, что если блестящая победа и не удалась, то определенный успех все же достигнут. Во-первых, сын не сказал «нет». Во-вторых, она видела, что он задумался. Теперь хорошо бы эта выскочка, ее дражайшая невестка, ляпнула что-нибудь вроде «Опять твоя мама!» — и тогда сын упрется и сделает так, как она хочет. Мальчик чертовски упрям, но, к сожалению, плохо управляем.

— Вы разрешите?

Нина Станиславовна подняла глаза. Перед ней стоял мужчина, который еще в начале обеда бросал на нее заинтересованные взгляды. Женщина быстро, но цепко оценила стоящий перед ней экземпляр. Хороший костюм, дорогой галстук, запах «Кензо», золотые часы… Седой, немного полноват — лет под шестьдесят.

Она кивнула, и мужчина опустился на свободный стул. Нина Станиславовна достала сигареты и, прикуривая от золотого «Ронсона», торопливо предложенного кавалером, решила, что день сегодня удался. К Зинке небось уже лет сто никто в кафе не подсаживался. Нина Станиславовна улыбнулась. Это будет мило: она позволит ему заказать кофе и пирожное, они побеседуют, а потом распрощаются. Она как бы между прочим упомянет мужа на высокой должности и сына, которому посвящена жизнь. Все будет элегантно. Маленькое приключение — ничего вульгарного. Она никогда не могла понять своего мужа, который недели не мог прожить, не очаровав какую-нибудь женщину, причем цели его носили в буквальном смысле прикладной характер. Где и кого он только не прикладывал… Ее же кровь и в молодые годы не отличалась жаром, а уж после пятидесяти она однозначно дала Андрею понять, что эта сторона жизни ее, слава богу, больше не волнует.

Глава 2

Тщательно продуманный план провалился. Катерина и Александр не поссорились. Некоторое время муж был мрачен и явно носил что-то в себе. Подождав — может, сам разродится, — Катерина выбрала момент: вечером после ужина уселась к мужу на колени и, поглаживая пальчиком складку меж бровями, спросила:

— Милый, что ты такой серьезный? Скажи мне. Вдруг я царевна-лягушка и все исполню к утру?

Он усмехнулся и выпалил совсем не то, что собирался:

— Мама нашла какой-то суперпуперцентр для детей и предлагает, чтобы мы туда записали Настю — вроде ей пора чему-то учиться. Даже готова оплатить занятия.

Катерина вспомнила про себя пару выражений, слышанных в детстве от соседки тети Нюры, которая была женой начальника отделения милиции и которую как огня боялся весь личный состав и большинство уголовных элементов района.

Потом она решила узнать все поподробнее, и Александр начал рассказывать. Выслушав, жена вздохнула:

— Ну почему твоя мама не пошла на госслужбу? Талейран — младенец по сравнению с ней. Интриги — стихия Нины Станиславовны… Должно быть, изворотливый ум ты унаследовал именно от нее.

Муж вымученно улыбнулся.

Катерина набрала побольше воздуха и начала ответную речь. Принесла журнал со статьей, где черным по белому было написано, что ребенок до пяти лет не должен маяться в вопящей толпе своих сверстников — это вредно для психики.

— И потом — где этот распрекрасный центр?

— Черт его знает… Где-то на Чистых прудах.

— Боже, и как мы туда будем добираться?

Александр счастливо согласился, что это нереально, и счел тему исчерпанной. Катерина же, наоборот, начала грызть себя и сомневаться в собственной правоте. Девочке уже не два годика. Она довольно общительный и контактный ребенок. Может, и в самом деле пора в коллектив? Дома они, конечно, занимаются. Буквы учат, музыку слушают, краски, пластилин — все это дома есть и активно используется… Кстати, пластилин от пола в коридоре отскрести надо… И все же…

Полночи Катерина лежала без сна. А ведь свекровь права, как ни печально это признавать. Время пришло, и ребенка надо отрывать от себя. Конечно, это так трудно… Вот когда она бросала кормить молоком дочку, то ревела два дня — так было жаль. Малышка отказалась от груди удивительно легко, видимо, в полтора года у нее уже не было необходимости в материнском молоке. А Катерина измучилась от переживаний. Ей казалось, что она вдруг потеряла некую тайную связь с девочкой, словно они перестали быть единым целым не в тот момент, когда ребенок покинул ее тело, а только теперь, когда столь беззаботно отказался от моментов трогательного единения. Вот и сейчас — должно быть, не желая отпускать дочку во «взрослую» жизнь, она просто потакает своему эгоизму. С другой стороны — вот пойдет Настя в садик — так скучно будет… Минуточку. Тут мысли молодой женщины приняли новое направление. Садик, а потом не успеешь оглянуться — в школу. А она, она — Катерина, что будет делать? Сидеть дома? Ходить в спортзал? День за днем: магазины, спортзал, уроки проверить… Нет, это скука смертная. Можно, конечно, опять родить. Но не грешно ли это делать вот так — от скуки? Нет-нет, надо представить свою жизнь и попытаться понять, чем она хотела бы заниматься долго-долго. Бизнесом она заниматься не может и не хочет. Бизнесвумен из нее однозначно не получится. Если только наниматься на службу к конкурентам мужа с целью их разорения. Ну не дал Господь деловых качеств.

Можно, конечно, заняться наукой. Вернуться на родную кафедру… Взяться за ту же тему… С некоторым чувством вины Катерина вспомнила, как, переезжая в новую квартиру, запихнула в самый дальний угол гардеробной коробку с бумагами. Там были ее конспекты, статьи и материалы для кандидатской. Она представила, как возвращается в университет, вспомнила библиотеку с пыльными книгами… Жуткий кофе в буфете, занудство научного руководителя, у которого она писала диплом. Поразмышляв немножко, Катерина решила, что она не хочет пока писать диссертацию. Может, как-нибудь потом.

Катерина тихонько вылезла из теплой постели, заглянула к дочке в комнату, поправила одеяло. Потом пошла в кухню. Постояла перед холодильником, вздохнув, пообещала себе завтра пить один кефир и согрела молока в маленькой кастрюльке. Налила его в любимую чашку — на прошлое Восьмое марта муж подарил. Они вместе забрели в какой-то магазин посуды. Катерина рассеянно разглядывала витрины, досадуя, что широкие спины двоих мужчин закрывают обзор. Потом прислушалась к разговору: менеджер объяснял хозяину, что вот таких чашечек хорошо бы заказать еще — расходятся замечательно. Хозяин, по виду европеец, важно кивал:

— Да-да, я знаю. У вас в стране все едят суп, поэтому бульонницы и продаются неплохо.

Менеджер уставился на круглую керамическую плошку с ручкой, которую держал в руках:

— Бульонницы? Это что, для супа?

— Ну да, — кивнул хозяин.

— А я и не знал, — засмеялся парень. — У нас из них суп никто не ест.

— Тогда почему же их покупают?

— А мы из таких чашек кофе пьем.

Выражение лица хозяина заставило Катерину быстро отвернуться. Ее душил смех.

Муж в другом конце павильона выбирал пивные кружки в подарок приятелю. Когда менеджер с хозяином ушли, Катерина пересказала ему забавный диалог, и они купили чашку, из которой в Европе пьют бульон, а в России — кофе по утрам.

Катерина пошуршала в шкафу и достала пакет с печеньем. Дико калорийно, но зато очень вкусно. Пока никто не видит, Катерина обкусала круглую печенюшку по краям, оставив напоследок самое вкусное — серединку с лужицей вязкого повидла. Допила молоко, поставила кружку в раковину и тщательно смела крошки со столешницы. Осознав, что сон сбежал, а на часах только два ночи, Катерина на цыпочках вернулась в спальню и натянула свитер прямо на шелковую ночную сорочку. Потом в гостиной забралась с ногами на диван, пристроив рядом ноутбук мужа. Работать с компьютером она умела, а потому довольно быстро подключилась к Сети и забрела на первый попавшийся сайт, в названии которого фигурировало слово «работа».

«Так, что у нас тут… предлагается определиться: работу в какой именно отрасли я пытаюсь найти. Черт ее знает в какой. Ну-ка, ага, навыки надо указать. Так. Направление — гуманитарное, языки — английский. Компьютер — тоже могу. Специальные знания. Ну… история, искусствоведение. Оплата. Не представляю даже. Больше мужа мне не заработать, поэтому напишем, что все равно. Занятость. Ну, от девяти до шести не хотелось бы… пока, по крайней мере. Значит — неполная. И что у нас получилось? Что ты мне предложишь, Стенли?» Стенли — так в семье звали компьютер — подмигнул экраном и выдал довольно длинный список вакансий.

«Секретарь. Это вряд ли. Менеджер по персоналу. Учитель истории, английского… Не знаю, может быть. Менеджер в кадровое агентство… Я так плохо разбираюсь в людях… Помощник руководителя. Командировки — не пойдет. Муж меня ни в какую командировку не пустит. Да тем более если руководитель окажется моложе семидесяти. Преподаватель в гимназию, иностранный язык, дизайнер. Это неплохо… Только вот дизайн интерьеров, судя по гримасе свекрови, мне не сильно удается». Конечно, было бы здорово заняться дизайном ювелирных украшений. Но это дорогое удовольствие, и без рекомендаций ее не возьмут ни в одну фирму. Катерина откинулась на спинку дивана и мечтательно прикрыла глаза. О да, украшения — это ее слабость. Самое досадное, многое из того, что ей нравилось, надеть невозможно — такие вещи не соответствуют ни ее возрасту, ни стилю. Вот например… Не так давно она забрела в очередной художественный салон, подошла к прилавку с серебряными украшениями и почти час с упоением мерила кольца и браслеты, походившие на элементы диковинных лат — обманчиво массивные, они удивительно хорошо выглядели на руке. Особенно понравился молодой женщине браслет — два блестящих кольца, соединенные множеством маленьких колечек — словно кольчужное полотно охватывало запястье. От браслета шли две цепочки, соединяясь с кольцом на средний или указательный палец — уменьшенным повторением браслета.

Стоила вещь не слишком дорого, и в конце концов Катерина ее купила — больше потому, что неудобно было не купить, отняв у продавца столько времени. Но вот с чем это можно надеть? Нужны брюки, лучше кожаные, и что-то такое сверху — с заклепками. И сапожки… И покрасить волосы. М-да, одно украшение может завести неожиданно далеко. Не в силах справиться с соблазном, молодая женщина опять потихоньку прошла в спальню, взяла шкатулку с драгоценностями, вернулась в кухню и, забравшись с ногами на диванчик, погрузила пальцы в прохладный металл. Она выудила браслет, надела его на запястье, кольцо — на палец и некоторое время просто любовалась необычным украшением.

Дальше едем, Стенли. Опять преподаватели, на этот раз в колледж и чуть ли не по всем предметам. Ну, естественно, учитель — профессия малооплачиваемая, а потому их всегда не хватает. Вот если бы работать педагогом было престижно, то можно было бы привлечь к этому делу богатых женщин, у которых хватает свободного времени. Богатая тусовка подчиняется тем же законам, что и любая группа людей. Все в той или иной степени цепляют модные веяния.

Так почему бы не ввести моду на педагогическую деятельность? Катерина улыбнулась, вспомнив несколько ярких личностей, виденных на светских тусовках. Например, Лулу. Всегда сильно накрашена, в костюме мужского покроя, с галстуком и с сигаретой в полных губах. Лулу демонстративно презирала мужчин. Все ее интересы делились поровну между бизнесом (весьма преуспевающая транспортная компания) и женщинами. Катерине очень нравился ее перстень — довольно большой, с черным звездчатым сапфиром. В форме кабошона и издали похож на совершенно непрозрачный опал или даже обсидиан. Но если заглянуть внутрь… Там в темноте, словно в глубинах космоса, сияла звезда, и ее молочный свет вырывался на поверхность, торжествуя над мраком и тяжестью камня. Катерина тряхнула головой. «О чем-то я таком думала? И при чем здесь Лулу? Спать хочется. Но завтра муж заберет Стенли на работу и до вечера не будет возможности залезть в Сеть. Листаем дальше. Офис-менеджер, гид, преподаватель, еще».

Катерина вдруг вспомнила свою педагогическую практику в школе. Студенты исторического факультета отправились в районные школы, чтобы лицом к лицу столкнуться с семи-, шести— и пятиклассниками. И надо сказать, у большинства встреча с реальностью навсегда отбила всякое желание стать педагогом. В отличие от педвузов, студентам истфака курсов педагогики и детской психологии не читали. А потому, оказавшись один на один с компанией плохо управляемых подростков, слишком подвижных, постоянно жующих и болтающих о чем-то своем, большинство молодых людей не могли справиться с ситуацией. Кто-то начинал злиться, кричать, и урок превращался в выяснение отношений. Кто-то терялся и, торопливо оттарабанив текст, норовил побыстрее улизнуть из класса, не слишком обращая внимания на происходящее там, за партами. Конечно, частично на уроках присутствовали школьные преподаватели, и тогда дети вели себя примерно, но если студент оставался один на один с аудиторией — последствия могли быть совершенно непредсказуемыми. Кого-то милые дети довели до слез, кто-то дал торжественную клятву не жениться, потому что, «не дай бог, родятся такие же чудовища».

Собственно говоря, получить удовольствие от педагогической практики удалось лишь двоим. Ирме неожиданно понравилось быть учительницей, но она постеснялась в этом признаться, поэтому, когда все приятели и подружки закатывали глаза и стонали: «Отстой какой, хоть бы этот ужас поскорее кончился!», она просто промолчала. А вот Шурик не стал скрывать, что в школе ему понравилось. Огромный, под два метра ростом, с длинными, стянутыми в хвост волосами, ярый поклонник Нины Хаген, он был возведен детьми в ранг полубога. Они восхищались студентом, ходили за ним хвостом и преданно заглядывали в глаза, трогательно предлагая яблоки и печенье. Дело в том, что Шурик, помимо Нины Хаген, увлекался еще и военной историей. Он знал удивительно много неожиданного и интересного про полководцев, войны, оружие и умел рассказывать. Он мог рычать, изображая гул первого боевого самолета, и расчертить всю доску планом засады Александра Невского. А еще он делал фигурки солдат из глины или специального пластилина, раскрашивал форму, иногда позволял школьникам покрыть серебряной краской штыки или еще какие-нибудь детали фигурок. Студенты должны были в обязательном порядке посещать занятия друг друга, и Катерина с удовольствием ходила к Шурику на уроки. После шумного и захватывающего действа, которое каждый раз устраивал однокурсник, ее собственные занятия казались девушке не слишком интересными, но школьники были довольны. Они спокойно слушали ясную и четкую речь, смеялись над историями и забавными случаями, которыми девушка старалась оживить сухие цифры и факты, и с удовольствием участвовали в дискуссиях о будущем России, когда класс делился пополам и одна половина должна была защищать реформы Столыпина, а другая — доказывать их абсурдность. Помнится, в конце практики администрация школы написала письмо декану, в котором Шурик приравнивался к новому Макаренко и восхвалялся безмерно. Директор готов был рвать на себе волосы, понимая, что ничего особенного предложить амбициозному молодому человеку не может, кроме скромной зарплаты, а потому, скорее всего, не видать школе блестящего преподавателя как своих ушей. Катерине, подписывая отчет о прохождении практики, директор сказал:

— Приходите, когда осознаете, что это ваше.

— Что? — не поняла девушка.

— Из вас выйдет прекрасный учитель. Вы понимаете и чувствуете детей, а они видят в вас наставника, это очень важно. Пока вы этого не осознаете, но я уверен: время придет, и вы вернетесь в школу, — пояснил директор.

Катерина смутилась и даже никому не стала рассказывать. Слова директора показались ей неуместно торжественными и чуть ли не напыщенными. Наставник. Какой из нее, девчонки, наставник? Глупо как-то.

Минуточку. Она пропустила какую-то мысль… Что-то. Катерина невидящим взглядом уставилась на клавиатуру. «Точно, вот оно. Идеальным учителем может стать женщина, любящая детей, получившая хорошее образование — а уж что может быть лучше МГУ? — не имеющая материальных проблем. Точно — ведь это я! Прав был директор, надо же. Похоже, время пришло. Жаль, нет смысла возвращаться в ту школу, где проходила практика. Лучше поискать что-нибудь поближе к дому, чтобы меньше времени уходило на дорогу». Она засмеялась вслух и тут же зажала рот ладошкой. «Вот муж удивится, если найдет тут меня ночью вдвоем со Стенли. Еще решит, что я порнуху смотрю…» Катерина вновь захихикала. Пожалуй, сегодня она нашла то, что хотела, — мысль о своей будущей работе. Теперь… Как говаривал один из знакомых — «с каждой новой идеей надо переспать». Утро вечера мудренее.

Обсудив проблему Настиного образования с соседкой, мамой толстощекого Антоши, Катерина узнала, что в соседнем переулке есть прекрасный детский творческий центр. Туда ходили многие детишки, с кем Настя подружилась во дворе. И вечером того же дня Настя встретила отца криком:

— Я теперь художница! И еще прыгальщица!

— Танцовщица, — поправила мать.

— А вот и нет! Мы только прыгали и бегали. Значит, прыгальщицы и бегальщицы.

А через несколько дней Катерина, которая теперь уже совершенно точно знала, что хочет стать учительницей, набрела на школу неподалеку от собственного дома. И все сложилось так, как будто только ее и ждали. Через несколько месяцев одна из учительниц английского языка собиралась уходить в декрет, а пока директор посоветовал Катерине походить на курсы. Она с радостью согласилась — педагогического опыта у нее не было, если не считать уроков в школе во время практики в университете. Курсы по современной методике преподавания языков стоили недешево и находились аж в районе метро «Водный стадион», а потому свободного времени поубавилось, но Катерина была довольна — это начало новой, интересной жизни.

Катерина не преминула написать обо всем родителям, предупредив, что от мужа все пока держит в секрете. Она почему-то не хотела ничего рассказывать, хоть прежде тайн от Александра у нее не водилось. Но теперь — теперь у нее тоже будет своя жизнь — не только дом, муж и ребенок, а работа. Эта мысль наполняла молодую женщину каким-то тихим удовлетворением. Должно быть, не желая даже самой себе признаваться в этом, она все же ревновала Александра к его бизнесу.

Машин было много, и Катерина вела джип очень осторожно. Автомобиль она любила. Даже ее муж был удивлен, когда узнал, что она записалась в автошколу. А уж когда на годовщину свадьбы жена попросила подарить ей джип — изумлению его не было предела. Он осторожно переспросил: может быть, что-нибудь более… женственное, что ли, может быть, «вольво» или… Нет, она не хотела ни «вольво», ни БМВ. Она мечтала именно о таком — большом, темно-зеленом, почти черном и очень мощном лендровере. Муж, пребывая по-прежнему в состоянии недоумения, рассудил, что раз жена хочет — пусть будет джип. К тому же в первый раз за всю их совместную жизнь она сама попросила какую-то вещь. Свекровь — Нина Станиславовна — была возмущена до глубины души: вот уж скромница отчудила — эта не промахнется и если просит — то сразу джип. В следующий раз она захочет дачу на Гавайях. Машина действительно стоила дороговато, но дела шли неплохо, поэтому Александр машину купил. Оформлять покупку поехал вместе с отцом, у него были знакомые в ГАИ, что помогало избежать волокиты: номера, проверка на угон и т. д. Когда процесс оформления уже приближался к концу, Андрей Николаевич поинтересовался:

— А как думаешь вручать?

— Что? Ну как… Не знаю еще. Да и как его можно вручить — это ж не букет… Может, ключи в бархатную коробочку положить? Пусть подумает, что там побрякушка какая-нибудь — кольцо или еще что.

Андрей Николаевич, помолчал, подумав про себя сакраментальное: «Эх, молодежь. Ни вкуса, ни фантазии». Потом осторожно спросил:

— Может, ты позволишь мне кое-что предложить?

Александр кивнул:

— Давай. Мне до тебя далеко по части умения приводить дам в восторг.

— Ну-ну, мой мальчик, если захочешь, этому не так уж сложно научиться.

— Благодарю покорно, не моя это стезя.

Когда сын стал взрослым, он узнал о довольно многочисленных и не очень тщательно скрываемых романах отца. Нина Станиславовна была в курсе — доброжелатели находились всегда. Особенно когда дело происходило в зарубежных командировках. В замкнутом мирке сотрудников посольства трудно что-то скрыть, и рано или поздно она все узнавала. Кто-нибудь из подруг просветит или письмо подкинут. Но, раз и навсегда решив, что «кота не переделаешь — погуляет и вернется», жена закрывала на все глаза. Может, одной из причин было ее собственное прохладное отношение к сексу. Гораздо важнее для Ниночки всегда был статус жены дипломата и все те замечательные вещи, которые к нему прилагались: красивая одежда и украшения, возможность не работать, светские мероприятия, поездки за границу, интриги. Кроме того, сплетни всегда оставались сплетнями, и до открытого скандала дело никогда не доходило, а потому у Нины Станиславовны не было необходимости примерять роль обманутой жены. Каким-то совершенно непостижимым образом Андрей Николаевич умудрялся оставаться со всеми своими женщинами в хороших отношениях. Александра восхищало такое редкое умение не только получать, но и доставлять удовольствие, но сам он был из другого теста, и интрижки для взаимного развлечения были не в его вкусе. Тем не менее подарки отец делать умел и любил. Особенно ценно было то, что он всегда точно знал, что именно понравится той или иной женщине. И любимый Катериной браслет с топазами выбирал тоже он. Поэтому сын, выслушав план «презентации зелененького», послушно направился обратно в автомобильный салон. Хотя дополнительные расходы просматривались ничего себе.

Рано утром в день семейного праздника во двор въехал тягач с платформой. На платформе стояла огромная коробка, перевязанная лентой — ветер играл сине-золотыми крылышками пышного банта. Катерина стояла у окна, приоткрыв рот от изумления. Пять минут назад ее разбудил телефонный звонок, и она услышала в трубке голос мужа: «Катерина, через три минуты чтоб была во дворе» — и сразу короткие гудки. Молодая женщина всполошилась — что могло случиться? Она уже натянула джинсы, когда снизу послышались гудки и визгливый голос дворничихи Марины:

— И куда? Куда ты пресся-то?

Катерина выглянула в окно — и замерла от удивления. А потом увидела, как из кабины тягача вылезает муж и нетерпеливо озирается. Она схватила джемпер, Настину рацию — и побежала во двор.

— Сашка, что это?

— Подарок. Иди открывай.

— Как же я его развяжу?

Катерина стояла около коробки, закинув голову — бант колыхался где-то наверху, вне пределов ее досягаемости.

Тогда Александр присел, обхватил ее колени и приподнял жену. Голова ее оказалась над коробкой, она протянула руку и изо всех сил дернула ленту. Бант развязался в одно мгновение, коробка распахнулась, и к небу взвилось множество маленьких разноцветных шариков — по двору пронесся крик восхищения. Шарики улетали в синее московское утреннее небо, и все — и Катерина, и соседи, и даже дворничиха Марина — смотрели им вслед. А когда шарики уже превратились в маленькие разноцветные НЛО, оказалось, что шофер и Андрей Николаевич уже раскрыли картон, и вот он — большой, темно-зеленый, с блестящим «кенгурятником» — самый настоящий джип. Молодая женщина, захлопав в ладоши, бросилась на шею мужу:

— Милый, спасибо! Как здорово!

Ей очень понравился и бант, и шарики, и сам подарок. Да что там понравился — это просто был детский восторг — как когда-то давно, когда под мохнатыми ветками зеленой елки вдруг обнаруживался большущий плюшевый медведь. Андрей Николаевич незаметно подмигнул сыну. Подарок удался. Ни одна женщина не забудет такого устроенного ради нее праздника. Эти воспоминания откладываются где-то: то ли в сердце, то ли в памяти и в нужный момент способны растопить лед взаимного отчуждения и непонимания, которые иногда возникают между супругами. Александр знал, что даже через много лет, рассказывая дочке, как улетали в синее утреннее небо разноцветные шарики, Катерина будет так же счастлива, как сейчас.

Вечером состоялось торжественное «обмывание» покупки. Собралось человек пятнадцать, и под общие приветственные крики Катерина облила бампер и капот шампанским, торжественно сказав: «Сим нарекаю тебя — Буффало Билл». У нее была детская привычка наделять вещи неким подобием души — давать им имена и относиться как к чему-то обладающему собственной личностью. Лендровер она называла ласково — старина Билл. Александра очень смешила привычка жены. Он всегда подтрунивал над ней и никогда бы никому не сознался, что несколько раз ловил себя на том, что называет свой ноутбук придуманным женой именем:

— Ну, Стенли, что же ты опять завис? Давай, старик, нам надо работать.

Надо отдать им должное — все вещи, имеющие собственные имена, работали на совесть.

Глава 3

Когда Катерина наконец добралась домой, в квартире было тихо. Она скинула туфли, поежилась от холода плитки под ногами (надо было делать теплый пол, ведь предлагали строители, но ей вдруг стало страшно и неприятно от мысли о проводах, которые будут под ногами, — и она отказалась). В спальне молодая женщина торопливо повесила в шкаф новое платье и подошла к окну. Внизу лежали Патриаршие пруды — лебеди, липы, скамеечки, памятник дедушке Крылову. Там, у пруда, она разглядела одуванчиково-желтую курточку дочки среди других таких же ярких лоскутков. Рядом синим васильком цвел плащ Тани — Настенькиной няни. Прихватив киндер-сюрприз, Катерина спустилась во двор.

— Мама! — Девочка кинулась к ней через весь сквер. Помня правила игры, Катерина покорно ждала на месте, хотя сердце забилось быстрее от волнения — а вдруг она упадет? Слава богу, она не споткнулась и, благополучно добежав, уткнулась матери в колени.

— Привет, Ананасик. — Катерина целовала завитки темных волос на влажном лобике, зажмуренные глаза и щечки, почему-то пахнущие корицей.

— А мы с Таней плюшку ели, — доложил ребенок. — Во-от такую. — По описанию плюшка скорее смахивала на батон или даже каравай, поскольку была «куглая», но Катерина лишь кивнула. Что съели, то съели. Сначала она отрицательно относилась к таким вот уличным перекусам — аппетит перебьет, руки грязные. Но Таня за грязными ручками следила, а удовольствие от теплой плюшки или разломанной пополам шоколадки, купленной «самостоятельно» — главное — дотянуться до прилавка, чтобы монетки из кулачка попали в блюдечко для мелочи, — удовольствие это можно было понять, лишь вспомнив собственное детство.

Они уютно устроились на скамеечке, и молодая женщина расслабилась, щурясь на заходящее солнце, которое одно за другим зажигало окна в доме напротив фантастическими огнями. Близился вечер, и в воздухе словно висела тонкая дымка и плыл сухой, горьковатый запах осенних листьев. Осень только начиналась, но вода в пруду уже потемнела, и как-то не по-летнему отчетливо слышались звуки в истончившемся воздухе.

Катерина вздрогнула от неожиданности, когда дочка, тихо сопевшая рядом — тонкая обертка шоколадки не поддавалась неловким еще пальчикам, — вдруг сорвалась со скамейки.

— Ананасик, ты куда?

Девочка подбежала к прогулочной коляске, которую катила по аллее пожилая женщина. В коляске сидел толстощекий годовалый малыш. Он заулыбался — на щеках появились ямочки — и потянулся ручками к шоколадке. Настя сразу обрела солидность, как это часто бывает с детьми, когда они общаются с младшими:

— Подожди, сначала разверну, а потом дам. Идем. — Она потянула коляску к скамейке. Девочка честно разделила шоколадное яйцо пополам и теперь пыталась собрать игрушку, приговаривая: — Смотри, Сашурик, как надо, я тебя научу.

Игрушка оказалась неожиданно сложной, и собирать пришлось всем по очереди — и Тане, и Катерине, и Анне Петровне — так звали бабушку малыша. Наконец маленький зеленый дракончик был побежден: он ездил и хлопал крыльями как положено. После чего выяснилось, что времени уже много и всем пора по домам. Настенька, прощаясь, отдала игрушку мальчику, чем очень удивила маму — до этого все до одной игрушки из волшебных шоколадных яичек тщательно собирались в сундучок от новогоднего подарка и разбазариванию и дарению не подлежали.

Дома Настя и Татьяна, которая бессовестно (то есть без всяких угрызений совести) прогуливала свой вечерний юридический, отправились ужинать, а Катерина поспешила в спальню: пора одеваться — сегодня они с Александром идут в театр. Открыв шкаф-купе, молодая женщина застыла в раздумье — что бы такое надеть? Пожалуй, новое платье, тонкие чулки (именно чулки, а не колготки. Ведь к ним полагается кружевной пояс. Хотя можно и те, которые на липучках. Все равно — полоска кожи между чулком и трусиками — одно из самых соблазнительных местечек), туфельки на шпильках — шоколадного цвета, с золотыми пряжками, они чудесно подойдут к обновке. Теперь надо высоко зачесать волосы и закрепить их узлом на затылке. Оглядев себя в зеркале, Катерина задумалась. Кажется, вышло слишком строго — просто классная дама какая-то. Иришка часто упрекает ее в несовременности. Так, где это… Она заметалась по спальне. Вот, последний «Космополитен». Так, тренды (господи, ну почему тренды? Куцее какое-то слово. Написали бы уж «тенденции» или «направления»). Разглядывая глянцевые страницы, которые предлагали «различные варианты макияжа и причесок, особенно актуальных этой осенью», Катерина пришла в замешательство. Прическу как на картинке можно сделать только в парикмахерской, и то не в любой. А макияж… Что-то как-то пестренько все. Да и нет у нее ни помады «выраженно сливового цвета», ни «теней оттенка груш „вильям крисп“». Вот балда, ведь была сегодня в центре и ничего не купила. А с другой стороны… Ей ведь не восемнадцать, и вообще как-то она себя плохо представляла с губами цвета спелой сливы. Нарисовав в уме свой ультрамодный облик, Катерина фыркнула, сказала вслух своему отражению: «Не была ты никогда модно прикинутой штучкой, так нечего и начинать» — и принялась за свой обычный вариант вечернего макияжа. Тени светлых тонов, перламутровая помада. Не слишком ярко, может статься, зато она себя уверенно чувствует и знает, что выглядит одетой и накрашенной со вкусом. Теперь волосы. Сейчас модно быть немножко растрепанной, но это как-то не вяжется с театром, да и вообще… Пожалуй, можно выпустить локоны — они обрамляют лицо, и прическа будет выглядеть менее строго.

Теперь украшения. Она выбрала в шкатулке длинные витые серьги из золота и браслет — крупные дымчатые топазы, каждый из которых как сетью опутан тончайшей золотой проволочкой. Застегивая украшение, Катерина в который раз любовалась изящной работой и игрой света на гранях камней. Иришка всегда откровенно скучала, если, поддавшись на уговоры подруги, забредала вместе с ней в ювелирный магазин. С ее точки зрения, единственным критерием качества любого ювелирного изделия является его цена — чем дороже, тем лучше.

Катерина и сама не смогла бы объяснить, откуда у провинциальной девушки из семьи инженеров такая любовь к драгоценностям. У мамы только и было что обручальное колечко да пара серег. Зато в доме имелись альбомы с репродукциями картин — огромный пыльный шкаф, битком набитый книгами. Они жили на первом этаже, и в окна заглядывали кусты сирени, деревянные полы источали тонкий смолистый аромат, пыль от книг плясала в солнечном луче, а девочка в старом и скрипучем кресле-качалке часами рассматривала цветные фотографии, любуясь платьями и украшениями, а заодно запоминая имена художников. Потом она стала срисовывать платья и украшения. Потом оказалось, что направления моды можно проследить по живописным полотнам. Потом она сделала в школе доклад на тему «История костюма и аксессуаров как зеркало социально-политических отношений в эпоху Средневековья». Директор школы послала работу на конкурс в Москву, и Катерина заняла первое место: получила диплом и собственноручно написанный отзыв одного из преподавателей МГУ со словами одобрения.

Папа повесил диплом и письмо на стену под стекло, а Катерина вдруг стала мечтать о Москве.

Прежде ее мечты жить именно в столице были неконкретными, детскими. Но, попав однажды в столицу, девушка поняла, что хочет жить именно здесь. Отец приехал на одну из научных конференций, и Катерина, приложив немало усилий, уговорила взять ее с собой. Пока папа слушал доклады и участвовал в «круглых столах», она бродила по улицам и паркам, сидела в сквериках и понимала, что именно здесь ее дом. Она чувствовала себя странно спокойной в разномастной толпе, где ее никто не знал.

Накануне вступительных Катерина объявила родителям, что едет в Москву. Папа схватился за голову, мама пила валокордин. Сколько их уезжает вот так каждый год — мальчиков и девочек, полных уверенности, что они покорят столицу. Что вузы ждут именно их — гордость местной школы. И что получается? Поступают единицы, а остальные, не желая возвращаться в родную тишину, оседают кто в городе, кто в ближайших пригородах, цепляясь за любую работу — нянечкой в садике, вышибалой в ресторане. Но это еще как-то понятно и даже не зазорно. А то вот дочка-то Степана поехала в хореографическое училище, а теперь — теперь танцует в стриптизе, в ночном клубе. Отец месяц пил, стыдно было людям в глаза смотреть: провинция не Москва — тут свои законы.

Соблазн был велик — проявить родительскую волю и не пустить. Может, Катерина и осталась бы дома. Девочка всегда была послушна. Но, тихо переговариваясь друг с другом бессонными ночами, папа с мамой думали и о другом: а если именно там, в большом и чужом для них городе, девочку ждет судьба? Счастливая судьба? Папа взял отпуск и, купив билеты, поехал с дочкой в Москву. Он только качал головой, глядя на толпы молодых людей, штурмующих цитадель науки и образования. Катерина же летала как на крыльях и, странным образом, даже не волновалась особенно. Внутри нее жила какая-то странная уверенность — это начало. Она наконец прибыла в тот пункт, с которого поезд ее жизни отправится в большое и чудесное путешествие. Само собой, помогли и золотая медаль, и заступничество того самого профессора, который написал отзыв о работе Катерины.

Девушка словно попала в сказку: огромное здание университета, шпилем упирающееся в синее московское небо, казалось ей дворцом, а для нее это был храм. А музеи! Катерина бродила по залам Пушкинского, мечтая, как сможет использовать те или иные экспонаты в своей новой работе.

Она совершенно не нервничала даже на экзаменах, пребывая в состоянии спокойной уверенности — она приехала домой. Этот город не отпустит ее. И все сложилось, все сбылось.

Глава 4

Катерина осталась жить в своей сказке. Она училась, бродила по Москве, все больше влюбляясь в дома, скверы и купола церквей, ощущая себя своей в толпе спешащих по делам людей. Должно быть, родители наделили ее счастливым характером, но соблазны, стоившие душевного спокойствия многим, текли мимо, оставляя девушку совершенно равнодушной. Она не пила, не курила, носила скромные юбки и джемперы и не страдала от вида сокурсниц, затянутых в навороченные кожаные штаны. Нет, она не чуралась компаний и даже несколько раз ходила на свидания — в кино, в театр. Но дальше поцелуев дело не заходило. Катерина ждала «своего» мужчину и спокойно, но твердо отказывала всем остальным. Так же однозначно она отказала и профессору. Тот привык считать Катерину чем-то вроде своей собственности, но не торопился, выжидая, пока большой город научит провинциалку уму-разуму. Катерина беспрекословно печатала для него статьи, вычитывала корректуру и выслушивала монологи не лишенного тщеславия человека. В конце концов Семен Петрович решил, что ждал достаточно, и как-то в пятницу, узнав, что Катерина еще не закончила перевод статьи, велел привезти работу вечером ему домой. Девушка вздохнула — в общежитии намечалась вечеринка, но не спорить же — и пошла на кафедру печатать. Лаборант — симпатичный Дима, который, по всеобщему убеждению, мог быть девушке только подружкой — сочувственно поцокал языком:

— Опять тебя Семен эксплуатирует? Пора с него деньги брать.

— Да ладно. — Катерина уже стучала по клавишам. — Мне не трудно, а он должен скоро докторскую защищать. И потом он так со мной вечно носится… Книги мне таскает, альбом из Италии привез.

— Кстати, об Италии. А ты слышала, что кто-то поедет на полгода на стажировку?

— Правда? — Девушка вздохнула. — Ну, пошлют кого-нибудь из москвичей, как обычно.

— Да уж. Хотя уступи ты Семену, он тебя вполне может протолкнуть.

— Не болтай глупостей!

— Почему это? Он аж потеет, как тебя видит.

— Перестань, Дим, ну что ты… — Катерина покраснела.

— Да ладно, ты ведь уже большая девочка… А если то, что я говорю, тебе в голову не приходило… то ты еще и глупая большая девочка. Но кто предупрежден, тот вооружен.

И он убежал в буфет, а Катерина сидела с горящими щеками и смотрела на монитор. Черт, а ведь, наверное, Дима прав. Она слишком наивна. И какого черта профессору понадобилась статья сегодня вечером, если завтра утром он придет на работу? Вот расписание на стене… Так и есть — первая пара — лекция Семена Петровича. Та-ак. И что делать? Не ехать? Ну нет. В конце концов, что она, с профессором в случае чего не справится? Катерина знала один-единственный прием — коленкой по яйцам, — но свято верила, что он валит с ног любого и легковыполним даже для неумелой девушки. Правда, до этого не дошло.

Семен Петрович распахнул дверь после первого же звонка. Был он свежевыбрит и благоухал одеколоном. Катерина протянула статью через порог и сказала:

— Вот, Семен Петрович, привезла.

— Спасибо, Катерина, да ты заходи… — Он улыбнулся и добавил: — Чайку попьем, у меня торт есть — пальчики оближешь.

— Нет, спасибо. — Катерина смотрела ему прямо в глаза. — Вы извините, но я из провинции, а у нас не принято, чтобы вот так в гости к мужчине, да еще преподавателю… К тому же мне еще к завтрашнему семинару надо готовиться… До свидания!

И она, не дожидаясь лифта, побежала вниз по лестнице.

— Катерина!

Но она не остановилась. Профессор смотрел в лестничный пролет, слушал стук каблучков и не знал — смеяться или сердиться. Вот мерзавка! Ну да никуда она не денется…

Но дальше все пошло хуже. Катерина по-прежнему беспрекословно выполняла всю работу, но стала так прозрачно-холодна, что Семен Петрович терялся и робел, как мальчишка. Вся кафедра, затаив дыхание, следила за развитием событий. Кое-кто даже пари заключал — чем кончится противостояние профессора и студентки. Большая часть мужчин была уверена, что девушка хочет в Италию, а дамы стояли за то, что Катерина ждет, пока профессор дозреет до предложения руки и сердца. Семен Петрович был в разводе вот уже лет пятнадцать и все это время ни в чем себе не отказывал. Один Дима, посмеиваясь и помалкивая, жалел девчонку, попавшую в столь двусмысленное положение и желавшую одного — чтобы от нее отстали.

В конце концов кульминационный момент все же настал. Профессор, лишившийся покоя на пятьдесят пятом году жизни, вдруг решил, что негоже мучиться из-за какой-то неблагодарной девчонки, и решительно попросил Катерину подойти к нему после семинара. Она кивнула и явилась к кафедре, как было велено. Семену Петровичу казалось, что он являет собой фигуру почти трагическую — взрослый, солидный человек, потерявший покой из-за молодой свистушки. Но в глазах Катерины все было не так: она смотрела и видела перед собой невысокого, с брюшком человека, к которому относилась с уважением, ибо он был ее преподавателем и «достиг степеней известных», и научные его труды были итогом поистине большой любви к науке и кропотливой работы. Но — не более того. Поэтому разговор получился каким-то бестолковым, словно каждый говорил о своем.

— Катерина, — Семен Петрович пристально и даже строго смотрел на девушку, — вы знаете, что на кафедру выделено два места для стажировки в Италии?

Девушка кивнула.

— Вы хотите поехать?

— Нет…

— Так вот, в этой жизни… Что?

— Я не хочу ехать. — Карие глаза теперь смотрели прямо ему в лицо, и Семен Петрович вдруг почувствовал, как жаркая волна заливает щеки и лоб.

— Но почему?

— Потому что… ходят слухи, что путь в Италию лежит через услуги начальству. — Она слегка покраснела, но глаз не отвела. — Я поеду потом… Рим довольно древний город, но, похоже, он простоит еще долго… успею.

В аудитории стало тихо. Потом Семен Петрович совершенно неожиданно для себя самого сказал:

— Катерина, а может, вы выйдете за меня замуж? Тогда мы могли бы поехать вдвоем… Меня пригласили читать лекции в университет Милана.

Глаза девушки наполнились слезами. Теперь она чувствовала себя виноватой. Надо же, чего только все ни говорили, вон и Дима туда же, а Семен Петрович ее замуж зовет! Это совершенно неповторимое чувство, когда вам первый раз в жизни делают предложение. Он все-таки хороший, и тем жальче… Слезы потекли по щекам. Она замотала головой и прошептала:

— Простите, но я не… не могу.

— Почему? — Семен Петрович вдруг успокоился. Достал платок, подошел — хоть всего минуту назад боялся даже шаг сделать в ее сторону. — Возьми.

Она послушно взяла пахнущий его одеколоном платок, вытерла слезы и нос. Он уже знал, что услышит, но не мог остановиться. Приподнял ее лицо за подбородок и спросил:

— Ну же, детка, я вам так не нравлюсь?

— Нет… то есть да… Нет, я вас очень уважаю, но не люблю! — выпалила девушка, глядя на него сквозь мокрые от слез ресницы.

Он засмеялся. Катерина застыла. Ждала чего угодно, но не смеха. Семен Петрович погладил ее по голове, вздохнул и сказал:

— Знаете, Катерина, вы, должно быть, правы. Просто я стал старым циником и вдруг позабыл, как это — когда не любишь. И когда любишь.

— Вы не сердитесь? — Она чувствовала себя глупой девчонкой и только теперь испугалась.

— Нет, — по-прежнему улыбаясь, сказал он. — Скорее, я благодарен вам. Я вдруг словно помолодел лет на двадцать… думаю, это пошло мне на пользу.

Катерина во все глаза смотрела на мужчину, плохо понимая, о чем речь. А Семен Петрович продолжал:

— Надеюсь, без обид?

Она кивнула.

— Вот и славно.

И он ушел. После этого разговора отношения их лишились напряженности и неожиданно обрели некую дружескую теплоту. Кафедра терялась в догадках — никто не знал, чем же все кончилось? Не может быть, чтоб ничем! Катерина повзрослела, пройдя через этот несостоявшийся роман. Только потом она поняла, как ей повезло, что Семен оказался нормальным, хорошим человеком. Она стала сдержаннее в словах и с осторожностью относилась к особям противоположного пола, в изобилии сновавшим вокруг.

Учеба давалась ей легко, и появился даже шанс остаться в аспирантуре, но тут она встретила Александра. Высокий, темноволосый и зеленоглазый — он покорил ее сразу и навсегда.

Потом появилась Настя — и научная карьера растворилась в туманной дали. Впрочем, Катерина ни разу об этом не пожалела.

Хлопнула дверь — пришел муж. Катерина поспешно убрала шкатулку и выскочила в коридор. Конечно, ей не удалось быть первой и на этот раз — Настя уже висела у отца на шее:

— Папа! Покатай!

— Настя, отстань от него, мы опаздываем.

— Ну папа-а!

И папа, посадив свое визжащее сокровище на спину, на четвереньках поскакал по квартире.

— Сашка, брюки испортишь! — Но смех удержать было невозможно, и суровый тон не получился.

Потом Тане и хозяйке пришлось отрывать лихую наездницу от слегка взмыленного скакуна и под вопли протеста выдворять в детскую. Перемирие было достигнуто, после того как мать пообещала в выходные совместный поход в зоопарк и катание на «взаправдашней» лошади. Наконец, поправляя растрепавшиеся волосы, Катерина вернулась в кухню. Александр торопливо глотал ужин. В очередной раз посмотрев на часы и обжегшись мясом, он состроил жалобную мину и спросил жену:

— Расскажи — где была, что делала?

Она налила ему кофе и села напротив:

— Ездили с Иришкой по магазинам.

— А, разорительницы. И как?

— Вот, новое платье. Тебе нравится?

— Красиво. — Он одобрительно кивнул. — Тебе идет.

Катерина прекрасно знала: не скажи она — муж и не заметит, что на ней новое платье. Он не был равнодушным и не страдал отсутствием вкуса — ему нравились хорошо одетые женщины и красивые вещи. Но в силу какой-то специфики мужского взгляда он никогда не смог бы вспомнить, во что же именно была одета женщина.

Александр вновь переключился на мясо, а Катерина, задумавшись, молча смотрела на него. Как же он все-таки красив, в который раз думала она. Гладкая смуглая кожа — почему-то даже зимой он умудряется сохранять загар, не пользуясь солярием и не летая в солнечные края, чтобы скрасить московское слякотное межсезонье. Лицо с правильными чертами, яркие зеленые глаза в пушистых ресницах. Темные волосы чуть вьются. Они такие мягкие на ощупь — говорят, это свидетельствует о доброте и слабости характера. Он и вправду очень добрый, но вот насчет характера… Нравом муж обладал твердым и решительным. Если к этому добавить наличие определенных принципов и стремление быть честным с собой и окружающими, получался портрет человека, которому не так уж легко вести дела в сегодняшнем мире бизнеса. Ее взгляд задержался на губах и твердо очерченном подбородке мужа. К вечеру у него слегка отросла щетина. Она колется… Она так чудесно колется, когда он целует ее грудь…

В этот момент Александр, озадаченный молчанием жены, поднял глаза. По вспыхнувшему лицу Катерины нетрудно было понять, о чем она думала. Он отодвинул тарелки и, обхватив за талию, притянул ее к себе на колени.

— Может, и не пойдем никуда, а? У нас есть бутылка твоего любимого сухого… Уложим Настю… — Он губами щекотал розовую раковину ее ушка, покачивались витые серьги, потом его горячее дыхание коснулось шеи, и по телу молодой женщины пробежала дрожь возбуждения. Рука мужа поглаживала колени и постепенно забиралась все выше. Наконец пальцы его коснулись шелковистой кожи над краем чулка.

— Ну уж нет! — Катерина выскользнула из его объятий. — Мы сто лет нигде не были. Я хочу в театр. Ну же, милый, доедай, и пошли.

Александр испустил глубокий и печальный вздох, демонстрируя разочарование, встал и, заглянув в золотистые глаза жены, негромко сказал:

— А сухое я все-таки поставлю в холодильник… К нашему возвращению… — и засмеялся, потому что от его взгляда жена покраснела, как девочка.

Они все же поехали в театр. Спектакль понравился обоим, но половину удовольствия составляла сама театральная атмосфера. Детским ожиданием чуда отзывались праздничное волнение, музыка, свет, шорох занавеса и ощущение значимости того лицедейства, что происходит на сцене.

В антракте они пили шампанское в театральном буфете, оформленном в «раннесоветском» стиле, закусывая «Мишками». Тяжелые деревянные шкафы теснились вдоль стен. На одном примостился старенький телевизор с линзой, на другом — тарелка-радио. Под стеклом столиков разложены старые открытки, афишки и даже фотографии. Тяжелые бархатные портьеры на окнах надежно изолировали этот уголок от шума московских улиц. Здесь было несуетно и спокойно.

Теперь они могли позволить себе билеты на самый дорогой проект. Но ближе всего Катерине оказался именно этот театр. Красного кирпича здание, старое, но не помпезное, очень спокойно обитающее на улочке в центре, казалось местом, где ждут старые друзья. Смешно сказать, но, накладывая макияж перед походом в театр, тушью Катерина никогда не пользовалась: вдруг потекут слезы — такое часто бывало.

Когда они вернулись, Настенька тихо сопела в своей кроватке, а Татьяна спала на диване в гостиной, уронив голову на учебник гражданского права. Они со смехом разбудили ее, и Александр отвез девушку домой. Когда он вернулся, жена была в ванной. На столике в спальне горела маленькая стеклянная лампа — фитилек плавал в густой жидкости неожиданно ярко-фиолетового цвета. Огонек лампы мигал, бросая причудливые тени на стены, мебель и портьеры и делая таинственной хорошо знакомую комнату. Рядом с лампой на столе стояли два бокала, бутылка вина и ваза с фруктами. Он прислушался — из ванной все еще доносился плеск воды и голос Катерины, мурлыкавшей какую-то песенку. Он торопливо разделся, взял в одну руку бутылку, в другую — бокалы, наклонился, зубами выхватил из вазы гроздь винограда и пошел в ванную.

Глава 5

Катерина прислушалась — закрылась входная дверь, Александр ушел на работу. Улыбаясь, она свернулась калачиком и натянула на себя одеяло. Настенька еще спит, и можно просто полежать, прислушиваясь к приятным ощущениям, все еще наполнявшим ее тело. Сладкая истома после занятий любовью вообще одно из самых приятных чувств на свете. Александр любил заниматься сексом по утрам. По вечерам, впрочем, тоже. Но утром это всегда было как-то особенно нежно, как перед расставанием, хотя он уходил всего лишь в офис. Но, помня строки стихотворения Кочеткова, «…и каждый раз на век прощайтесь, когда уходите на миг…», молодая женщина старалась провожать мужа так, чтобы ему хотелось как можно скорее вернуться.

Катерина зажмурилась — лучик солнца пробился между портьерами и щекотал глаза. Пора вставать. Сон ушел, и нарастало нетерпение — этот день будет чудесным, почему бы не начать его наконец. Она соскользнула с кровати и, утопая босыми ногами в густом ворсе кремового ковра, подошла к окну, раздвинула портьеры. Солнце, по-осеннему нежаркое, но все еще ласковое, залило спальню. Щурясь, разглядывала пруд внизу и пыталась осознать то странное ощущение счастья, которое наполняло ее душу. Словно ожидание чуда. Может, она забыла, а сегодня какой-нибудь праздник? Катерина подошла к бюро, перелистала ежедневник в красивом бархатном переплете — подарок мужа. Нет, никакого праздника сегодня не значилось, и особых дел запланировано не было. Пунктом первым на сегодняшний день была записана уборка квартиры. Как ни странно, ничего против она не имела. Это дом, о котором она столько мечтала, — и даже убирать его было в радость.

Сначала они жили с родителями мужа — просторная трехкомнатная квартира позволяла вести мирное сосуществование, хотя было совершенно очевидно, что Нина Станиславовна недолюбливает невестку. Подруги — в основном жены дипломатов, с которыми служил отец Александра, — сочувственно выслушивали рассуждения о том, что Сашенька мог бы подыскать себе более достойную партию. Правда, не все соглашались. А лучшая подруга Зинаида как-то раз заявила:

— Дура ты, Нинка. Радоваться должна на свою скромницу. И где он только выкопал такое сокровище? Не курит, лишнего рубля ни разу не попросила… Готовить не умеет? Ну так научи. Вон у Н-ских — какая девочка была — сплошные кудряшки и веснушки. Три иностранных языка, манеры как у великосветской дамы — ангел, а не ребенок. Ну и что из нее выросло? Недавно она вернулась из санатория в Швейцарии, и все без толку. Говорят, она опять колется… Так что тебе грех жаловаться на невестку.

Нина Станиславовна только поджимала губы. Отсутствие дурных привычек и независимость невестки как раз и выводили ее из себя. Она действительно ничего не просила. Но и не считала себя обязанной принимать советы и указания, даже если они сопровождались обычными в таких случаях заявлениями: «Я о вас же забочусь» и «Поверьте моему опыту». Когда Александр купил квартиру, Нина Станиславовна воспрянула духом — теперь-то им не обойтись без ее советов, а еще лучше — это сейчас так модно — пригласить дизайнера, чтобы он разработал единый стиль для квартиры. Конечно, это дорого, но зато все будет со вкусом и по последней моде, учитывая даже философию фэн-шуй. Но молодые захотели сами обставить свое жилище, отказавшись и от субсидии, и от советов. Сначала из всей мебели были только кухонный гарнитур и матрас на полу в спальне. И куча коробок с книгами в гостиной. Катерина улыбнулась, оглядывая выдержанную в персиковых, бежевых и кремовых тонах спальню. Может, все это и не удивительно стильно, но зато очень уютно. А детская — сколько радости доставили им эти покупки! Вместе с мужем они сотворили чудесный мир для девочки — светлый, яркий, мягкий, где можно ползать по полу и рисовать на стенах, где полно мягких игрушек, а с потолка свисает обезьянка и держит в лапах матовый шар люстры. Кто сказал, что это мещанство? Девочка должна расти среди цветов, бантиков, кукол, кружевных платьиц и добрых плюшевых зверей.

— Мама!

Тишина кончилась. Катерина поспешила в детскую:

— Кто тут шумит? Где моя дочка?

Из-под подушки доносилось громкое сопение, но ведь, если найти сразу, будет неинтересно, поэтому мама стала обходить комнату, заглядывая во все углы и приговаривая:

— Где же она? Убежала, наверное… А кто же будет кашу есть? А пылесосить маме помогать? Придется позвать соседскую девочку… — Катерина еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться, краешком глаза поглядывая на маленькую попку, торчащую из-под подушки, и розовые пяточки, нетерпеливо елозившие по простыне.

Наконец терпение ребенка лопнуло — показалась смеющаяся рожица, и, подпрыгивая на кровати, Настя завопила:

— А-а, не нашла! Не нашла!

Вскоре они уже сидели в кухне и дружно ели овсянку из миски, на донышке которой был нарисован толстощекий заяц. Потом мама и дочка вместе убирали квартиру, а вскоре пришла Таня, няня-гувернантка. Катерина собиралась в спортзал, а Танечка, одевая Настю гулять, торопливо рассказывала хозяйке последние новости о своем романе с преподавателем. С точки зрения Катерины, роман был несколько односторонний, то есть состоял в основном из Таниных вздохов и переживаний.

— Танечка, я не люблю разговаривать на пороге, вернусь к обеду, вы мне все как следует расскажете, хорошо?

— Я не доживу до обеда, — жалобно протянула девушка, — я умру… Умру от…

— Неразделенной любви? — подхватила Катерина.

— Нет, скорее от голода, я утром не позавтракала. Худею.

— По-моему, вы делаете глупости. Ведь ваш организм еще растет, и ему нужны витамины. А то испортите обмен веществ — волосы потускнеют, ногти будут ломкими, а ваш Вячеслав Алексеевич (так звали объект Таниной страсти) даже смотреть не будет в вашу сторону.

— Ой, как страшно! — Таня округлила глаза, и, поколебавшись, спросила: — Вы правда думаете, что мне не нужна диета?

— Правда. А лучше спросила бы свою маму — она очень разумный человек.

— Ну, в общем, мама сказала то же самое, — призналась Татьяна. — А можно я тогда быстренько сделаю себе спасительный бутербродик, а то у меня урчит в животе и уже, кажется, ногти ломаются.

Через десять минут Таня и Настя, каждая с бутербродом в руках (как выяснилось, у Насти тоже урчало в животе — она предлагала послушать всем желающим), отправились наконец гулять. А Катерина поспешила в спортзал.

Теперь поход за собственной фигурой стал привычным. Когда Катерина кормила дочку — до полутора лет грудным молоком, не слушая никого и не настаивая на прикормах, — она смотрела на толстенькие розовые щечки, ясные глазки и, даже не имея специального медицинского образования, понимала: все разговоры о том, что ребенок чего-то там недополучает, — чушь. Малышка ела, когда хотела. Спала с мамой, не выпуская сосок изо рта, и была абсолютно счастлива. Александр, правда, коротал ночи по большей части на диване, но переносил лишения мужественно. Кто не слышал страшилки друзей и родственников про беспокойных детей, которых бедные, измученные родители носят на руках ночи напролет? Так уж лучше пусть спит с мамой, зато крепко и не плачет. Катерина, счастливая, ела за двоих, гуляла с коляской и не особенно обращала внимания, что из одежды теперь носит только легинсы и просторные пуловеры. Но когда Насте было уже полтора года, Катерина подхватила тяжелую простуду, которая дала осложнения, и врач, качая головой, сказал:

— Антибиотики, милочка, и никаких возражений. Кормящая мать? И сколько вашему ребенку? Сколько? Не смешите меня. Что она ест еще?

Катерина неохотно призналась, что ест дочка практически все и молоко ей нужно только ночью или если нездоровится.

Врач покачал головой:

— Мамаша, теперь надо подумать о себе. Ей молоко нужно меньше, чем вам серьезное лечение. Папа занимается с девочкой? Да? Вот пусть он ее уложит сегодня. Почитает, споет. Скажет, что мама болеет и ее надо пожалеть. Посидит с ней. Увидите, день, два — и она не вспомнит о молоке.

К удивлению Катерины, врач оказался прав. Первый вечер дочка плакала, второй поканючила, а на третий спросила: где папа с книжкой? Катерина же переживала шок. Ей казалось, что у нее отобрали что-то, принадлежащее ей одной. Она никогда даже мужу не рассказывала, что самые счастливые моменты были именно во время кормления — дочка словно вновь становилась с ней единым целым; маленькие ручки крепко держали грудь, глаза — зеленые, как у мужа, — внимательно разглядывали мать, и вдруг она улыбалась — губы раздвигались, и молоко лилось мимо, пузырилось вокруг ротика. Настя сразу спохватывалась и, сопя, вновь принималась за еду. Катерина сильно располнела. И, обнаружив это, впала в панику. Ей казалось, что она выглядит ужасно. Муж никак не понимал, в чем дело — жена вдруг стала избегать его ласки. А Катерина теряла всякое желание от одной мысли, что его руки лягут не на упругую кожу, а на солидный слой подкожного жира. Иришка, всю жизнь морившая себя голодом, сказала:

— Ну теперь в полку неудовлетворенных желудочно прибыло. Будешь ходить и облизываться. Главное — не сорваться вечером. Это самое кошмарное время. Муж приходит с работы, садится и начинает есть, есть… Мясо с картошкой, салат с майонезом — ненавижу!

— Может, мне попить чего-нибудь? Тайские таблетки, говорят, помогают. — Катерина достала из шкафа очередную юбку, приложила к себе и поняла, что и она тоже не налезет.

— И не думай! Травиться только! Уж мне ты поверь. Я лежала в Институте питания и как врач тебе говорю — диета и еще раз диета. Ну и физические нагрузки. Массаж, тренажеры…

— Ой, я даже в школе физкультуру все время прогуливала, какие там тренажеры…

— Да ты что, мать? Не какие там, а всякие и не менее трех раз в неделю!

— Может, лучше велотренажер домой купить?

— Да. И будет он у тебя стоять в углу, а ты на него вещи складывать станешь. Это мы тоже проходили. Кроме того, если все время на одном сидеть, тоже переборщить можно. Нагрузку должен определять специалист — а то накачаешь себе бедра и будешь как… не знаю кто. Значит, так, одевайся, пошли гулять. Заодно осмотрим окрестности на предмет фитнеса и спорта.

Так Катерина оказалась в спортзале. Но занятия, хоть и изматывали порой, были все же чем-то новым, а потому конструктивным и давались гораздо легче, чем диета. Что делает женщина, сидя дома? По большей части ест. Пробует, пока готовит, кормит ребенка и доедает за ним — ну не выбрасывать же. Потом ужин с мужем. Как-то Катерина поймала себя на том, что достала из холодильника рагу в кастрюле и положила себе солидную порцию. Ей стало обидно. Есть хотелось ужасно, но это значит — пойти на поводу у своей слабости. Тогда… Тогда она решила найти компромисс. Стресс, сказала себе Катерина, вреден. А голод для организма есть стресс. Поэтому мы его — организм — покормим. Только немножко. Она полезла в шкаф и скоро вынырнула оттуда с симпатичной подарочной сумочкой. На недавний день рождения кто-то из гостей принес столь модный нынче подарок в японском стиле: несколько маленьких керамических подносиков и палочки для еды. Вещь была очень милая — нежно-кремовые прямоугольные тарелочки расписаны зелено-коричневыми побегами бамбука. Катерина положила на тарелочку поменьше мясо, на тарелочку побольше — салат. Взяла палочки. Честно говоря, есть она ими не умела, но на упаковке была картинка. Промучавшись минут сорок, она съела все подчистую и то ли устала, то ли все же наелась. С тех пор она взяла за правило — есть только из маленьких тарелочек и палочками — дольше и меньше получается. Потом Иришка посоветовала устраивать кефирные дни — через день. День ешь нормально, день — только кефир и обезжиренный творог. Все получилось не быстро, но через год Катерина влезла в платье, которое носила до родов. Крутя педали велотренажера, Катерина думала — как бы убедить Татьяну не спрашивать у нее советов по всякому поводу. У девушки есть на редкость разумные и понимающие родители, и Катерина считала себя не вправе указывать ей, как вести себя. Вообще-то и девушка и ее семья ей нравились. Когда Настеньке исполнилось три года, Катерина решила, что часть времени за ней может присматривать кто-то кроме матери. Свекровь посоветовала ей солидное агентство, молодая женщина отправилась туда и попросила подобрать няню-гувернантку. Ей предложили на выбор несколько человек, но все это были солидные дамы за сорок, отягощенные педагогическим стажем. Закрыв последнюю папку с резюме очередной фрекен Бок, Катерина с недоумением спросила:

— Неужели у вас нет никого помоложе?

— Ну почему же, конечно есть. У нас полно девочек-студенток, желающих подрабатывать бебиситтерами. Но обычно мы не предлагаем их солидным клиентам.

— Почему?

Снисходительно улыбнувшись ее наивности, представитель агентства объяснил, что студентки, как правило, не знают иностранных языков, да и какой прок от девчонки семнадцати — восемнадцати лет в воспитании ребенка? Солидности никакой, в детях ничего не понимают…

Но Катерина была уверена, что девчонки бывают разные. Она долго объясняла, что ей нужно, и в конце концов ей принесли несколько папок, отобранных по трем критериям — девушка должна быть из семьи служащих, она должна жить в том же районе, что и Катерина, и у нее должен быть младший брат или сестра. Так она и нашла Татьяну. Они встретились, поговорили, а потом Катерина беззастенчиво напросилась к ней в гости. Отец девушки был военный, мама — врач. А еще у нее имелись два младших брата, которыми она занималась, пока не поступила в институт. Здоровье мамы ухудшилось, и она ушла с работы, денег не хватало. Тогда дочка перевелась на вечернее и стала искать работу.

Нина Станиславовна была озадачена и недовольна выбором невестки. Она устроила сцену Александру. Вечером, сидя в кухне и наблюдая, как жена моет посуду, Александр осторожно спросил, почему Катерине не понравились кандидатуры, предложенные агентством.

— Ну почему же, я нашла вполне подходящую няню.

— Но она же совсем еще девочка!

— Девочки бывают разные. Не важно, что она плохо знает английский и никак — французский. Зато она порядочная девушка из хорошей семьи, добрая и ответственная. У нее два брата-близнеца — фактически она их вырастила. Я думаю, это достаточный опыт, чтобы справиться с одной, даже очень шустрой девочкой. Мне совершенно не нужна здесь чужая тетя со сложившимся образом мыслей, привычками и массой неизбежных в ее возрасте предрассудков. Девочкой я буду руководить и командовать, а бороться здесь с авторитетной матроной, которая все знает лучше, не собираюсь. Давай дадим ей испытательный срок — три месяца. Если она не справится с Настей или не понравится нам, обещаю — я соглашусь на любую фрекен Бок, которую нам подберет твоя мама.

Татьяна и Настенька чудесно поладили и очень привязались друг к другу. С хозяйкой девушка поначалу держалась несколько официально, но потом привыкла и теперь относилась к ней скорее как к подруге, чем как к работодателю.

Катерина вернулась домой, когда Настенька спала после обеда. Молодая женщина прошла в спальню. На бюро стоял огромный разлапистый букет осенних листьев. Осень в этом году выдалась теплая и золотая. Завороженная шуршанием и разноцветьем, Настенька собирала листья в букеты и букетики. Они стояли по всей квартире, источая тонкий горьковатый аромат. Этот запах пьянил Катерину, почему-то он воспринимался как запах идущего времени и как запах счастья.

— Катерина Сергеевна! — На пороге стояла Татьяна. Светлые волосы заплетены в две недлинных, но толстых косы. Золотистая челка до самых глаз — больших, серых и совершенно детских. Губы поджаты жалобно. — Катерина Сергеевна, он вчера был такой мрачный…

— Подожди минуточку, присядь.

Татьяна опустилась на стул у бюро. Катерина лихорадочно думала, как бы избежать очередного экскурса в Танины душевные переживания — рассказывая о них, девушка начинала и впрямь расстраиваться. Катерина представила себе семинар — небольшая университетская аудитория с вечно обшарпанными столами и доской в меловых разводах, и как преподаватель, пытаясь что-то рассказать, все время чувствует на себе обожающий взгляд этих больших серых глаз, и там, в этих глазах, мысли вовсе не об истории правовых учений. А если там не одна такая глупышка? Бедный Вячеслав Алексеевич!

— Танечка, я тут подумала, мы с вами совсем забросили наши занятия. Давайте вы мне все это расскажете на английском языке.

В целях совершенствования Таниного английского няня и хозяйка разговаривали часть дня исключительно на этом языке — по крайней мере, старались.

Девушка послушно перешла на английский и некоторое время честно сражалась с лексикой и грамматикой, пытаясь передать свои душевные муки. Через несколько минут она сказала, удивленно округлив глаза:

— Знаете, по-английски это все как-то… не страшно…

— Ну и слава богу, — рассудительно сказала Катерина.

— Нет, правда. Как будто я рассказываю не про себя, а пересказываю вам отрывок из какого-нибудь романа. И получается какая-то чепуха.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Ну и ладно, — махнула рукой Таня. — Раз страдания не получились, придется заняться делами.

Она принесла Настенькины вещи — ворох разноцветных, словно кукольных одежек. Хозяйка и няня раскладывали вещи на кучки: это пойдет на следующий год на лето, это на зиму, а из того девочка выросла окончательно… В четыре руки дело шло быстро, и вскоре Таня удовлетворенно оглядела аккуратные стопочки и сказала:

— Нужны новые колготки, и рубашки с длинными рукавами, и еще одни рейтузы — на смену.

— И зимние сапоги, — добавила Катерина.

Но Таня замахала на нее руками:

— И не думайте. Только ножки портить этой импортной обувью. Что они понимают в нашем климате? Я принесу вам валеночки — нам из деревни привезли, когда мальчишки были маленькие. Они с калошками — мягкие, легкие и не промокнут. — И, отмахнувшись от благодарностей хозяйки, указала на стопку вещей, которые были признаны маленькими. — Убрать на будущее или отдать кому-нибудь?

— Лучше отдать, — торопливо сказала Катерина. В душе, как и многие женщины, она была суеверна относительно будущих детей — нельзя загадывать.

Татьяна понимающе кивнула:

— Я отдам Анне Петровне. У нее, правда, мальчик, но тут в основном штанишки, колготы да рубашки, так что это не важно.

— Они бедно живут? — спросила Катерина, вспомнив темноволосого улыбчивого мальчика с ямочками на щеках.

— Да уж. — Таня собирала вещи в пластиковую сумку и рассказывала вполне обыденным тоном страшную в общем-то историю: — Мать у него умерла полгода назад, а отца и не было. Бабушка — Анна Петровна — растит его одна. У нее никого нет. То есть где-то существуют какие-то дальние родственники, но это, похоже, дела не меняет. Они живут на ее пенсию, пособие, да еще она подрабатывает секретарем на домашнем телефоне, но это очень небольшие деньги. Бабулька молодец — хваткая.

— А что же случилось с его матерью?

— Не знаю. Кажется, она болела… Я особо не расспрашивала. Правда, Анна Петровна сама любит поговорить, но как-то ничего конкретного она не рассказывала.

— А как мы отдадим вещи? Вы знаете, где они живут?

— Дом знаю, а квартиру нет. Да я просто возьму завтра сумку с собой, когда пойду гулять, — они каждый день приходят к пруду.

Катерина немного помолчала, а потом спросила:

— Послушайте, а может, ей и денег дать? Все-таки ребенку нужны соки, питание… Как вы думаете, возьмет она?

— Не знаю. Вещи возьмет, ведь все так делают — отдают знакомым, когда дети подрастают. А деньги — это другое. Вы лучше сами.

На том и порешили.

Но на следующий день пошел дождь, и прогулки отменились. Катерина ездила с мужем на официальное мероприятие — ужасно устала. Она не любила эти деловые обеды: мужчины говорят о делах, и тогда жены молчат или пытаются вести светские разговоры. Все это, как правило, было скучно и утомительно. Правда, в этот раз получилось немного повеселее. А все благодаря Иришке, которая позвонила утром, горя желанием увидеть Катерину на обеде:

— Не вздумай сачкануть. Я знаю, что ты не любительница светских раутов, но сегодня ты просто должна быть. Понимаешь? Пообещай мне.

— Обещаю, раз это так важно, но что хоть случилось-то? Ты поссорилась с Артуром?

— Э-э… Нет, собственно, пока нет. Но мне может понадобиться твоя моральная поддержка.

Больше Катерина так ничего от нее и не добилась.

Иногда Катерина удивлялась, как они — две столь непохожие женщины — могли стать подругами. Но должно быть, тут как в любви — взаимная привязанность либо есть, либо нет. Впрочем, вначале они решили, что у них мало общего: Катерина приехала из провинции, где нравы не отличались московской раскрепощенностью, и одевалась скромно, даже консервативно. Ирочку воспитывала мать-одиночка, всю жизнь посвятившая научной работе, но Ирочка же, наоборот, была в курсе последних новинок, перепробовала все модные цвета и приколы, включая тату и пирсинг — над бровью у нее сверкала крохотная бриллиантовая капелька, а бедро украшал цветок нарцисса, выполненный в нежно-сиреневых и зеленых тонах.

Ира не пропускала ни одной модной тусовки. Ее даже пару раз показывали по телевизору — среди толпы ярких и красочных представителей богемы на презентации какого-то шикарного бутика или нового музыкального проекта вдруг мелькало кукольно-красивое личико с огромными голубыми глазами и прической а-ля Мэрилин Монро.

Как она умудрялась при маминой зарплате научного работника и своей стипендии одеваться стильно и броско, никто не задумывался. А Ирочка не спешила рассказывать. Она, к удивлению однокурсников, оказалась золотой медалисткой и без труда попала на отделение политологии, твердо решив сделать предметом своего изучения становление партийной системы в России. Ибо, как ни странно, будущее свое девушка видела именно на родной кафедре в качестве минимум доктора наук.

В общем, народ тихо млел, видя такой синтез противоположных качеств в одном флаконе.

Познакомились девушки случайно. Вернее, они шапочно общались, посещая общие лекции, но как-то в университетском буфете, грея озябшие руки — из широких окон немилосердно дуло, — Ира спросила, зачем Катерине карта Москвы (та сидела, уткнувшись носом в эту самую карту).

— Я хожу гулять. Но Москву знаю не очень хорошо, поэтому заранее выбираю маршрут… Хотя не всегда. Иногда лучше специально заблудиться… Особенно в старых переулочках. Там так… словно и не Москва это — липы, дворики. А однажды я забрела в подвалы под Варваркой — там так страшно.

— Там есть подвалы?

— Ну да. Видимо, они идут под Гостиный Двор. Скорее всего, раньше там были склады, а теперь даже не знаю что. Похоже на декорацию к фильму о Средневековье — толстые своды над головой и свет такой призрачный…

— Здорово! Возьмешь меня с собой?

— Тебя? — несказанно удивилась Катерина.

— Ну да. Я там ни разу не была. А я за это покажу тебе, где есть самый настоящий лютеранский костел. Там чудесно играют на органе. Идет?

— Хорошо… А когда пойдем?

— Да давай смотаемся с физкультуры — и пойдем.

Так начались их совместные прогулки. Пока девичьи ножки мерили не слишком ровные московские улочки, они много разговаривали. И в конце концов крепко подружились. Вдруг оказалось, что Катерина прекрасно умеет слушать и вовсе не является таким уж синим чулком, как показалась Иришке на первый взгляд. А Катерина выяснила, что бесшабашная девица подрабатывает учительницей английского в семье состоятельного соседа — учит папу-бизнесмена и сына-оболтуса. Да много чего еще выяснилось. А самое главное — вдруг оказалось, что они обе очень хотят встретить своего единственного, самого лучшего, самого замечательного… А вы не хотели? Все мы ждали и мечтали, вглядываясь в окружающие нас мужские лица — может, это он?

Потом в жизни Катерины появился Александр, и она сразу решила — это ее мужчина, ее половинка.

— Нет, я не понимаю, как ты можешь быть так в этом уверена? — кипятилась подруга. — Вы знакомы всего месяц — это просто смешно! Я встречалась с Артемом — ну, помнишь, художник — год… Год! Я только тогда узнала, что он женат и у него семья в Новосибирске. А вдруг у него тоже… не знаю… двое детей в Пензе.

— Почему в Пензе?

— Да по кочану! Это просто для примера. Ну, скажи, что в нем особенного?

— Не знаю… — На лице Катерины появилась мечтательная улыбка. — Все особенное… Глаза, губы… Руки… И он такой, какой должен быть.

Подруга только руками всплеснула.

Но должно быть, они и впрямь были созданы друг для друга, потому что в один прекрасный день именно Иришке Катерина позвонила, чтобы рассказать потрясающую новость — они помирились с Александром после двух лет разлуки и непонимания.

— Мы уезжаем завтра, представляешь?

— Куда?

— Ко мне.

— Зачем?

— Ну как зачем? Он хочет, чтобы мои родители его увидели и не беспокоились. И еще он сказал… он надеется, что они не будут против нашего брака.

— Да ты что? Он сделал тебе предложение?

— Да. Так смешно получилось. Мы лежали… ну, в смысле сидели…

— Я поняла, в каком смысле вы сидели, дальше давай, а то сейчас звонок будет.

— Короче, мы разговаривали. О том, что было бы здорово поехать в Питер. А потом он говорит: «Когда мы поженимся, я обязательно отвезу тебя в Париж. И тогда у нас с тобой будет свой Париж — тот, где были мы двое. А потом мы поедем туда с детьми, и тогда он будет другим — уже для всех нас». Знаешь, он вообще-то не очень любит говорить о чувствах, поэтому я так растерялась. Представляешь, «с детьми»… А он вдруг сел, схватил меня за плечи и спрашивает: «Мы ведь поженимся? Почему ты молчишь?» А я от растерянности ничего сказать не могу. Тогда он просто словно испугался: «Ты разве меня не любишь?»

— А ты?

— А я сказала, что люблю, и разревелась, как дура.

— Ну а потом?

— Потом… Ну, потом уже все.

— Понятно. И теперь он собирается ехать к твоим родителям.

— Да.

— А со своими он говорил?

Катерина вздохнула. Она несколько раз встречалась с отцом Александра и была совершенно очарована импозантным мужчиной с седыми висками и веселыми морщинками в уголках серых глаз. Потом последовало приглашение на ужин в кругу семьи и друзей. Это был вечер в ресторане по поводу помолвки дочки одного из коллег и друзей Андрея Николаевича.

Ресторан подавлял. Честно сказать, до того дня Катерине не приходилось бывать в столь дорогом месте. Перелистывая страницы книг и фотоальбомов, глядя на экран телевизора, Катерина как-то не задумывалась, что где-то до сих пор существует такое великолепие. Или, вернее, учитывая прошлое и настоящее нашей непредсказуемой страны, вернее будет сказать так — такое великолепие существует вновь и гордится своей пышностью. Мраморные лестницы плавно текли вверх, лениво расталкивая панно из натурального камня — яшма и малахит загадочно поблескивали в свете многочисленных хрустальных люстр и светильников. Под ногами наборный паркет сменялся ворсом туркменских ковров. Катерина прижалась к своему спутнику. Здесь было все слишком — богатство, свет. Она вдруг испугалась, что поскользнется на блестящем паркете или будет выглядеть глупо среди дам в роскошных платьях. Пока они шли мимо залов, она заметила несколько потрясающих туалетов — шелка, голые плечи… На Катерине была черная юбка чуть выше колен, туфли-лодочки и вишневая кофточка из ангорки. Катерина потратила бездну времени, чтобы освоить прическу — высоко зачесанные и тщательно уложенные волосы для солидности, но Александр приехал за ней на пятнадцать минут раньше… Ну не могли же они потерять целых пятнадцать минут! Девушка забыла о прическе… Короче, чтобы не опоздать окончательно, девушка просто распустила волосы, и они мягкой волной обняли ее плечи.

— Мне так больше нравится, — сказал Александр, и она была вполне счастлива.

Но сейчас и здесь чувство собственного несоответствия окружающей пышности острыми коготками начало царапать душу. А вдруг кто-то посмеется над ней? И ее мужчине будет за нее неловко? Сомнения грызли девушку все сильнее, и она замедляла и замедляла шаги, пока Александр не спросил, что это она вдруг решила поиграть в баржу.

— Чего ты упираешься? Хочешь, возьму тебя на ручки? — Он смеялся, а Катерина чуть не плакала. — Эй, котенок, ты чего? — перепугался вдруг он.

— Я… не хочу туда идти. Все в таких платьях… И вообще…

— Так, ну-ка не вздумай реветь и слушай меня. — Обругав себя идиотом, он принялся успокаивать девушку. — Малыш мой, ты у меня самая красивая! Кого ты испугалась? Этих раскрашенных кукол? — Он кивнул в сторону яркой группы девушек за столиком. — Они как Барби — все одинаковые. Ну же, котенок, улыбнись. Мы идем в малый зал, там будет всего человек пятьдесят — это же не свадьба, а помолвка. Никаких тебе громких речей и тостов. Родню почти не звали, только нужных людей с работы. Так что это почти деловая встреча. Одеты все будут соответственно — никаких бальных платьев. Вот если нас позовут на свадьбу, тогда мы купим тебе роскошное платье, и все умрут от зависти. А сегодня все просто и по-деловому. Так что не переживай. Представь, что это кино. Наблюдай, улыбайся и не бойся — я с тобой. — Он поколебался. — И не придавай значения тому, как будет вести себя моя мама. Она у меня женщина своеобразная. Лучше держись поближе к Зине.

— Кто такая Зина?

— Мамина подруга. Классная тетка.

Катерина немного успокоилась, глубоко вздохнула, выпрямила спину и вошла в зал с гордо поднятой головой.

Это помещение и впрямь было не столь помпезным: стены до половины отделаны деревянными панелями, а выше — затянуты тканью. Бархатные портьеры на окнах скрыли солнечный день, и в зале царил рассеянный неяркий свет — словно предвечерний час. У стены рояль — молодой человек с длинными, собранными в хвостик волосами играл мелодию Гленна Миллера. В зале было с десяток столиков, на каждом горела свеча. К ним немедленно подскочил распорядитель и провел на места. Пока Александр извинялся за опоздание и отодвигал Катерине стул, та чувствовала на себе неприязненный взгляд будущей свекрови. Все шло именно так, как она боялась. Время от времени Нина Станиславовна задавала ей вопросы — о семье, об учебе, внимательно выслушивала ответы, и каждый раз губы ее сжимались в тонкую линию. Андрей Николаевич и Александр пытались как-то разрядить атмосферу. Как только мероприятие приобрело менее официальный характер и народ принялся фланировать между столиками, Андрей Николаевич встал и решительно сказал супруге:

— Пойдем, дорогая, надо подойти к хозяевам, а затем мы должны пообщаться кое с какими нужными людьми.

Нина Станиславовна покорно поднялась и, сухо кивнув, удалилась. Катерина и не заметила, что ее вздох облегчения был вполне очевиден. Александр накрыл ее ладошку своей:

— Не обращай внимания, малыш.

— Тебе хорошо говорить…

— Всем нам иногда приходит в голову старая и глупая мысль — как жаль, что родителей не выбирают.

Их счастливое одиночество длилось недолго — у столика возникла высокая крупная женщина с вытравленными под блондинку волосами, кудрявой химией. Она гордо держала перед собой пышную грудь и бокал с вином. «Конь с…» — механически подумала Катерина. Конь был задрапирован в явно недешевый костюм цвета морской волны и украшен солидным количеством золота, и все же слово «дама» не шло на ум. Баба — и не важно, что ее муж посол и сейчас собирается к новому месту службы — в одну из процветающих арабских стран.

— Милая, познакомься — это Зинаида Аркадьевна. — Александр встал и нежно поднес к губам по-мужски крупную руку женщины.

Та усмехнулась:

— Смотри не переборщи, Сашка, а то решу, что пошел по папкиным стопам. Ладно, ладно, шучу. Что, детка, — подмигнула она Катерине, — не съела тебя Нинка? Ох, это ж не в последний раз. Еще покуражится. Да ты внимания не обращай. Ты, говорят, не москвичка?

Вопрос не обманул Катерину. Она поняла, что все, что можно о ней узнать, будущая свекровь с подругой уже обсудила.

— Ну так ты не забывай, что народ наш на язык быстр. Чуть что — рот открывай пошире и в выражениях не стесняйся. Нет? Не твое это?

Катерина испуганно покачала головой.

— Ах ты, котеночек, что ж ты такая зашуганная. Сашка, ты жену что, бьешь?

Она тяжело опустилась на стул и с недоумением взглянула на свой пустой бокал. В тот же миг рядом нарисовался официант, и бокал наполнился темно-красным кьянти.

Дальше разговор потек неожиданно естественно. И Катерина решила, что Зинаида — баба неплохая, хоть и шумная. Она с юмором рассказывала о буднях жены посла в азиатской стране. История о том, как ее перед каким-то приемом слуга с помощью повара и садовника драпировали в сари, собрала вокруг целую группу восторженных слушателей.

С тех пор Катерина считала Зинаиду кем-то вроде тетки и относилась к ней с большим уважением.

Что касается свекрови, то их отношения так и не стали теплее.

Зато ее собственным родителям Александр очень понравился. Мама испекла пирожки, отец вел с ним длинные разговоры о политике, сводил на рыбалку. А уж соседки проглядели все глаза и стерли языки, сплетничая о красавчике, которого эта тихоня оторвала в Москве.

Теперь свекровь Катерину больше не пугала, она научилась спокойно относиться к обязанностям жены бизнесмена и иногда даже получала удовольствие от корпоративных выездов и вечеринок. Надо отдать должное — в компании мужа работало много молодых людей, которые не ленились устраивать капустники, придумывать конкурсы и веселиться от души.

Они немного опоздали на прием: Настя пролила молоко на мамино красивое платье, расстроилась, разревелась. Катерина быстренько переоделась в универсальное черное «маленькое платьице», накинула на плечи шелковый палантин цвета «выдержанного бордо» — так отрекомендовала подарок свекровь. Вообще-то он был просто темно-вишневый, но бордо, да еще выдержанное, навевало некие ассоциации с Парижем и звучало гораздо более изысканно. Когда они приехали, народ уже роился и тусовался в зале с аперитивами. Катерина нашла Иришку; платиновое длинное платье, гладко причесанные на косой пробор пепельные волосы, перламутровая помада и тени в тон платью — само изящество и нежность. Вокруг, как всегда, вилось множество мужчин. Большинство подходило познакомиться с красивой женщиной. Так было всегда — мужики слетались, как мотыльки на свет, на улыбку кукольной блондинки, но большинство испуганно спешило прочь, как только с розовых губок срывался какой-нибудь перл вроде «Политическая парадигма общества за последнее время претерпела радикальную трансформацию…». Оставались те, кто не боялся женщин, сочетающих ум и красоту в «одном флаконе». Все это создавало вокруг нее некий непрерывный водоворот мужчин, который Иришку забавлял, а у ее мужа иногда вызывал недовольство.

На первый взгляд сегодня все было как всегда: мотыльки увивались вокруг затянутой в тускло мерцающую ткань фигурки. Но Катерина сразу заметила и слишком яркий румянец на щеках Ирины, и хмурого Артура в дальнем углу зала. Она направилась к подруге (в Александра вцепилась Светлана Игоревна — менеджер по кадрам, которой нужно было срочно решить какой-то вопрос). Иришка рванулась ей навстречу, схватила за руку и потащила в дамскую комнату.

— Да что с тобой? — недоумевала Катерина. — Нервничаешь, как Наташа Ростова на первом балу. Кстати, ты сегодня просто прекрасно выглядишь.

— Да?

— Да уж точно. Когда мы с тобой шли сюда, не было ни одного мужика, который не смотрел бы тебе вслед.

К ее удивлению, Иришка застонала и чуть не разревелась.

— Он меня убьет, точно убьет, — запричитала она.

— Да с чего это вдруг? На Артура что, ревнивчик напал?

— Смотри! — Ира повернулась спиной, и глаза Катерины округлились, а с губ сорвалось непроизвольное «О!».

Платье, классически строгое спереди, сзади имело отнюдь не классический и не строгий вырез. Он спускался от нежной шейки мимо лопаток туда, где начиналась талия, а потом и туда, где талия уже закончилась. Еще миллиметр, и начнется следующий овражек.

— Понимаешь, ты ведь тоже купила такое перевернутое платьице, — тараторила подружка, заламывая руки, — и когда я увидела это платье, я сразу подумала, что фасончик тот же, только в нем изюминка и шика больше. Я просто не могла его не купить. К тому же оно сшито словно для меня — ни одной лишней складочки.

— Но как же Артур тебя из дома выпустил в таком?

— Да я прямо из магазина. Косметику там подправила и как раз успела. А когда он с меня пальто снимал и увидел… — Иришка зашмыгала носом. — Что теперь будет?

— Не знаю. Мне кажется, что единственный способ не разозлить его еще больше — это сделать вид, что так все и задумано. Я, конечно, могу одолжить тебе свой палантинчик. Но ведь это глупо. Любой мужик в душе — тщеславный собственник, обожающий, когда его имущество или женщина — не важно — круче и лучше, чем у других. Тебе надо выйти и держаться с гордостью оттого, что ты у него такая замечательная.

— Я попробую. — Ирина попудрила носик и покрутилась перед зеркалом. — Действительно, ну разве я не чудо? Пусть попробует что-нибудь сказать! В конце концов, я покупала это платье, чтобы понравиться именно ему.

— Кстати, а сколько оно стоит?

— Знаешь, не будем сейчас об этом. Это будет вторая часть нашей трагедии.

И, смеясь, молодые женщины окунулись в шум и суету вечера. Деловая встреча постепенно переросла в менее формальную и гораздо более веселую вечеринку с танцами.

Глава 6

Она так крепко спала, что даже не слышала, как утром уходил на работу муж. Разбудил ее телефонный звонок. Татьяна жалобно сопела в трубку:

— Катерина Сергеевна, я заболела. Мама говорит, что это простуда, но все равно заразно. Как вы без меня?

— Татьяна, без вас мы погрязнем в хаосе. — Молодая женщина старалась скрыть улыбку. — Болейте, вернее, выздоравливайте и не беспокойтесь о нас.

Закончив разговор, Катерина соскользнула с кровати и, накинув любимый шелковый пеньюар цвета блеклых роз, подошла к окну. За бархатными портьерами оказался обычный осенний день — ни яркий, ни пасмурный, просто один из многих осенних московских дней. Просто еще один счастливый день, улыбаясь, думала молодая женщина. Проснулась дочка. Одевая девочку, мать объяснила ей, почему няня сегодня не придет.

— Мы целый день будем вдвоем, Ананасик, — ты да я да мы с тобой. Что бы нам с тобой надеть? Платье или джинсы? Ты сегодня будешь кто — принцесса или разбойница?

Вместо ответа ребенок встал на четвереньки, пробежался по комнате, кинул в мать плюшевым зайцем и попытался встать на голову.

— Ясно, сегодня мы будем хулиганить. Тогда лучше джинсы. И вот эту кофточку. Смотри, какой чудесный котенок на пузике нарисован и бабочка. Теперь причешем волосы… Вот так, сделаем хвостик… Нет? А что? Два хвостика? Три? Почему три? Ну хорошо, пусть будет три. Один голубой, один желтый и еще зеленый. Ах ты моя красавица!

Катерина, смеясь, подхватила девочку на руки, закружила. По дороге в кухню она задержалась у зеркала в коридоре:

— Смотри, какие мы с тобой.

Из зеркала на нее смотрела счастливая молодая женщина: каштановые волосы распущены по плечам, кружева шелкового пеньюара едва прикрывают высокую грудь, к которой она крепко прижимает свою дочку. Малышка похожа на отца — зеленоглазая смеющаяся рожица с улыбкой от уха до уха.

Они провели вместе весь день, приготовили папе ужин и, когда он пришел с работы, решили вдруг устроить маленький праздник. Скатерть расстелили на ковре в гостиной, зажгли свечи.

Каждому в холодильнике нашлось что-то вкусненькое: ананасовый компот для папы, банка селедки в винном соусе для мамы и шоколадка для дочки. Сок ей налили в хрустальный бокал и разрешили таскать кусочки с родительских тарелок — так намного вкуснее.

Они смотрели телевизор, болтали, смеялись, глядя, как Настя с серьезным видом тянет свой сок, сжимая тяжелый бокал двумя руками. После «Спокойной ночи, малыши!» родители уложили дочку спать — это было непросто, поэтому они решили еще немного выпить. Потом они как-то незаметно переместились на диван, и, тая под ласками мужа, Катерина не сразу поняла, о чем он говорит:

— …А если родится мальчик, он будет похож на тебя, так всегда бывает — дочка похожа на папу, а сын — на маму, представляешь, как здорово…

Катерина мгновенно протрезвела и пулей слетела с дивана. Александр остался полулежать на месте, недоумевая, почему это жена так быстро оказалась на другом конце комнаты.

— Ты что, котенок?

— Ничего. В смысле никаких мальчишек.

— Почему? — Он выглядел искренне расстроенным. Сел, взъерошил волосы — такие мягкие, нахмурил брови над зелеными глазами — при свечах они как темно-зеленые омуты. — Иди ко мне.

— Нет. Я тут лучше соображаю. — Катерина села в кресло у окна. — Я не против второго ребенка. Но не сейчас. Понимаешь, милый, я хочу работать. Ирка пишет диссертацию, Наталья уже старший менеджер. Я тоже хочу побыть кем-то.

— Ты мать.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Я хочу иметь работу, общаться с людьми…

— Ну хорошо. — Не глядя на жену, Александр крутил в пальцах бокал с вином. — Я не могу взять тебя к себе на фирму — это неудобно. Но я поговорю с ребятами, у кого-нибудь наверняка найдется что-нибудь подходящее…

— Нет, милый, ты не понял. Я вовсе не хочу, чтобы ты пристраивал меня к своим друзьям. Я знаю, что это неудобно, и, кроме того, я ничего не понимаю в бизнесе.

Она подошла, присела на ковер у его ног. Снизу вверх взглянула в лицо. Разгладила пальцем нахмуренные брови, провела по носу и тихонько начала поглаживать губы. Наконец губы разомкнулись.

— Чего же ты хочешь?

Катерина заколебалась. Это был ее маленький секрет, но, кажется, пришло время его открыть.

— Послушай, я ведь неплохо знаю английский и французский. После университета я все время читала книги и журналы, и спутниковая антенна у твоих родителей берет СNN — я каждый день смотрела, пока мы там жили. Так что с языками у меня все в порядке…

— Ты хочешь работать переводчицей?

— Да нет же… — Она встала с колен и начала собирать посуду с их импровизированного стола, не глядя на мужа. — Тут недалеко есть школа. Я зашла туда как-то… Там очень милый директор, солидный такой дядька, с бородой. Он сказал, что возьмет меня, так как у меня диплом с правом преподавания языка. И еще сказал, что опыт — это не главное, а главное — желание. У них очень хорошие методики. Английский идет по оксфордскому курсу, а французский…

— Подожди! — Александр удивленно смотрел на нее. — Ты хочешь работать учительницей?

— Да! — Она твердо взглянула ему в глаза. — И мне все равно, что скажет твоя мама. Я буду учить детей. Все же не могут писать диссертации и заниматься бизнесом.

Катерина повернулась и пошла в кухню, чувствуя, как слезы застилают глаза. Александр торопливо подобрал оставшиеся тарелки и пошел за женой.

— Послушай, я же ничего не имею против. Что ты так расстроилась? И какая нам разница, что скажет моя мама…

Катерина мыла посуду, а он бестолково топтался за спиной:

— Ну послушай же. Я правда рад, что ты нашла то, чем хотела бы заниматься… Я и не настаиваю, чтобы ты сидела дома. Просто я как-то не предполагал, что ты выберешь преподавание. Ты не похожа на учительницу.

— Это почему?

— Ну, не знаю. Но я уверен, что ты справишься с детьми, — торопливо добавил он.

— Конечно, справлюсь. Тем более что мне дают старшие классы — я видела некоторых будущих учеников — большинство выше меня намного. И есть о-очень симпатичные. — Она показала мужу язык и опять повернулась к раковине.

— Ах ты, бессовестная! Я тебе покажу десятиклассников, телохранителя найму. — И муж подхватил ее на руки.

— Пусти, у меня руки в мыле!

— Пускай.

— Там вода течет…

— Ну и черт с ней.

Через некоторое время они все же домыли посуду, потушили свечи, подмели ковер и чуть живые добрались до кровати. Уже пожелав жене спокойной ночи, Александр вдруг спохватился:

— А когда ты выходишь на работу? Надеюсь, не завтра?

— После Нового года. У них уходит в декрет учительница, и я ее заменю.

Прижавшись к мужу, Катерина уже задремала, когда он вдруг сказал:

— Ну давай тогда рыбок заведем.

— Что?

— Рыбок заведем. Купим аквариум, потом ракушки, потом водоросли, а потом рыбок.

Из глубин детства пришло воспоминание, и она пробормотала:

— Барбусы…

— Барбусов тоже. И еще меченосцев и… — Оживившись, Александр приподнялся на локте и принялся с жаром перечислять, кого они поселят в аквариум.

Катерина засмеялась и заставила его вновь лечь на подушку.

— Ты как мальчишка. Спи скорей. Завтра на работу.

На следующий день она снова проспала — и не слышала, как муж встал и ушел на работу. Разбудила ее Настя, с радостными воплями скакавшая по родительской кровати. Они позавтракали и, так как погода была приличная, стали собираться гулять. Уже в прихожей Катерина вспомнила о пакете с вещами для мальчика.

— Настя, подожди, я возьму вещи для Саши.

— Его зовут Сашурик.

— Такого имени нет, зайка. Или Саша, или Шурик.

— Нет, Сашурик, — упрямо повторила девочка.

Выйдя во двор, Настя сразу же направилась к песочнице, в которой копошились мальчик и пара других малышей. Анна Петровна сидела неподалеку. Катерина присела рядом с ней на скамейку и поздоровалась.

— Здравствуйте, здравствуйте, — зачастила старушка. — Вы Настенькина мама? А я-то, признаться, сначала все на Танечку думала — надо же, какая молодая. Ну да сейчас все бывает. А потом уж она сказала, что няня… А что ж сегодня-то ее нет?

Разговор тек по обычному руслу — как поел ребенок, что сказал вчера президент о повышении пенсий. Изредка кто-нибудь одергивал расшалившегося малыша или утешал за неполучившийся куличик. Вскоре стал накрапывать дождь, и все мамы засобирались домой. Произошел обычный дележ формочек и совочков, после чего Катерина помогла посадить мальчика в коляску.

— Анна Петровна, я тут принесла кое-какие вещички для Сашеньки. — Видя, что женщина колеблется, Катерина добавила: — У моих подружек пока нет детишек, а вам пригодятся — детки растут быстро…

Катерина растерянно замолчала, но бабка, что-то решив для себя, сказала просто:

— Спасибо, — и взяла пакет.

Пока Таня болела, Катерина каждый день встречалась с Анной Петровной и Сашей. Она прониклась уважением к пожилой женщине — одной растить ребенка так непросто в наше время. Поразмыслив, она обзвонила подружек и знакомых и вскоре получила приглашение от одной из мамаш, мальчишка которой рос не по дням, а по часам.

— Забирай! — радостно приговаривала молодая женщина, поглаживая себя по большому и круглому животу. — Я с перспективой покупала, там и на полтора года одежки есть, у меня будет девка, так что я в очереди за вашими тряпочками.

— Не вопрос. Хоть завтра…

— С ума сошла? Вот рожу и по мере подрастания буду к тебе ездить и обновлять гардеробчик. Все равно мне барахло особо держать негде. Не у всех же есть гардеробные.

Анна Петровна сумку с благодарностью приняла. Но однажды бабушка и Сашурик не вышли гулять. Катерина, заприметив на другом конце пруда дворничиху Марину, сражавшуюся с кучей листвы, направилась к ней. Марина, непонятным образом знавшая все обо всех, с готовностью сообщила ей, в каком доме и подъезде проживает Анна Петровна, что у нее ревматизм и «ноги никуда уж много лет». А потом вдруг, глянув искоса, быстро спросила:

— Это тебе муж велел сходить?

Катерина искренне удивилась:

— Муж? Да нет, он и не знаком с ней.

— Ну да, ну да. — Марина закивала, поправляя вечно сползающий с головы платок. — Ну сходи, сходи, а то и впрямь — помрет бабка, а никто и не чухнется…

Соседка, регулярно гулявшая на лавочке, сообщила, что Анна Петровна и впрямь разболелась.

Подумав, Катерина спросила:

— А в магазин кто ей ходит?

— Откуда же я знаю, деточка? — Соседка — старушка с внешностью вдовствующей герцогини — вздернула выщипанные в ниточку брови и поджала тщательно подкрашенные губы. — Некому ей в магазин ходить.

— А какая у нее квартира?

«Герцогиня» внимательно оглядела молодую женщину и стоявшую рядом с ней девочку. Встретившись со старушкой взглядом, Настя пояснила:

— Я к Сашурику в гости иду.

Джинсы, расшитые ромашками, ярко-желтая ветровка с карманом спереди. На темной кудрявой головке — большой желтый берет в белый горох — даже вредная старушка невольно улыбнулась, глядя на серьезную рожицу кукольного создания.

— Твой дружок живет в пятой квартире на втором этаже, — сказала она чуть более приветливо. Катерина с дочкой пошли к подъезду.

— Деточка, там еще код есть, — в спину ей сказала старушка.

— Какой?

— Год казни французской королевы Марии-Антуанетты. — Улыбаясь, «герцогиня» ждала следующего вопроса, а заодно возможности сделать пару замечаний об интеллектуальном уровне современной молодежи.

«Ну уж нет, — подумала Катерина не без злорадства, — не дождешься». Она вежливо поблагодарила и, войдя в подъезд, уверенно набрала 793 на домофоне.

На звонок долго никто не открывал, но Катерина и Настя терпеливо ждали. Наконец дверь распахнулась, и Анна Петровна появилась на пороге.

— Ой, да кто пришел! Проходите, проходите, — радостно заохала-запричитала она. — А я-то совсем разболелась: и спину ломит — сил нет, и давление подскочило. Давеча кровь носом шла, — совсем расстроенно закончила она.

Катерина осторожно сказала, что кровь носом — может, и не так плохо, так как таким образом снижается давление. Нечто вроде естественного клапана.

— Правда? — Бабка явно приободрилась. — Ой, да что ж это я у двери заговариваю вас своими болячками? Проходите, чайку попьем.

— Спасибо, Анна Петровна, но, может быть, я лучше погуляю с Сашенькой, а вы отдохнете?

Бабка обрадовалась и быстро одела мальчика. Они очень хорошо погуляли втроем, но все же с непривычки Катерина неожиданно для себя устала.

Когда она привела Сашурика с прогулки, Анна Петровна неуверенно спросила, не собирается ли Катерина завтра в магазин. Получив утвердительный ответ, она дала список продуктов и деньги. Боясь обидеть, Катерина деньги взяла.

На следующий день, в субботу, Александр был дома. Оставив его гулять во дворе с Настей, Катерина сходила в магазин, а потом понесла продукты Анне Петровне. Дом еще только начали обрабатывать агенты по расселению квартир и продаже недвижимости. Обшарпанный подъезд был оклеен объявлениями, где-то шел ремонт. Анна Петровна обрадовалась, увидев Катерину:

— Здравствуй, здравствуй, кормилица. Ну пройди хоть в кухню-то. А где же ромашка твоя?

— Гуляет.

Катерина отнесла сумки в кухню. Она купила продуктов на сумму значительно большую, чем та, что дала Анна Петровна. А вдруг бабка заметит и рассердится? Но сразу сбежать не удалось. Притопал Сашурик, остановился, глядя снизу вверх.

Глазенки круглые, как пуговички. Рожица чем-то перемазана.

Бабка замахала на него.

— Иди отсюда. Иди в комнату. Чуть чайник на себя вчера не вывернул, — пожаловалась она.

Катерина подхватила мальчика на руки и понесла в комнату.

Квартира оказалась из разряда «бедненько, но чистенько». Старые бумажные обои кое-где оживлялись фотографиями и репродукциями картин, вырезанными из журналов. Комната мальчика была просторной и светлой. Деревянная кроватка в углу, детские столик и стульчик, пестрый половичок, несколько больших ярких игрушек и кучка обычного детского полусломанного имущества — грузовичок без одного колеса, порванная книжка, кукла-Буратино — ноги-руки отдельно. Вроде бы все есть. Но… Сиротливо было в этой комнате. Малыш сел на пол и теперь протягивал ей грузовичок, гудя и бибикая. Он улыбался, чумазые щечки толстенькие, да и все тельце упругое. «Он не худой, не голодный и не несчастный, — твердо напомнила себе молодая женщина. — Просто я знаю, что он сирота. Вот и кажется мне все таким мрачным». Она еще раз улыбнулась малышу, махнула рукой и вернулась в кухню. Бабка охала по-прежнему, и Катерина спросила, не надо ли чего в аптеке. Молодая женщина обещала принести лекарства на следующий день и, торопливо распрощавшись, ушла.

И вот она уже снова на улице. День выдался чудесный — яркий солнечный день золотой осени.

Она глубоко вдохнула прохладный воздух, стараясь избавиться от внезапного чувства тоски и чего-то еще — может быть, одиночества, которыми вдруг повеяло на нее от пожилой женщины, чьи рецепты она торопливо засунула в сумочку. На улице такое солнце — почему же так сумрачно в квартире. И в этом сумраке — маленький мальчик, который как-то очень серьезно смотрел на нее из-под завитков темных волос. Как будто упрекал…

Господи, что за глупости лезут в голову. Катерина передернула плечами, стараясь стряхнуть тягостное чувство. У детей и собак бывает этот всезнающий влажный взгляд — просто каприз природы. «Я буду помогать им, чем смогу», — пообещала себе Катерина и побежала через дорогу.

В скверике на берегу пруда ее ждали муж и дочка. Они уже собрали огромный букет разноцветных листьев, и теперь Настя, сидя на отцовском колене, пыталась скормить самый большой, разлаписто-яркий кленовый лист рыжему соседскому сеттеру. Александр сидел на корточках, одной рукой он держал Настю и букет листьев, а другой почесывал собаку за ухом. Сеттер выглядел вполне довольным, несмотря на не совсем подходящее угощение.

«Мой муж как ребенок», — подумала Катерина. Мальчик, которому никогда не разрешали заводить животных — Нина Станиславовна терпеть не могла всякую живность. Теперь он мужчина, у него есть свой дом, и он пытается реализовать в нем свои детские мечты. И пусть, решила она. Хочет собаку — пусть будет собака. И рыбки.

Муж оглянулся, увидел ее и, словно застигнутый на месте преступления мальчишка, торопливо попытался отодвинуться от собаки. Потерял равновесие, и получилась очень живописная куча-мала: большой мужчина, сверху маленькая хохочущая девочка, осыпанная разноцветными листьями, и рыжий сеттер, который с радостным лаем прыгал вокруг, пытаясь лизнуть кого-нибудь в нос.

Когда, уже купив продукты и осчастливив дочку очередным плюшевым зверем, они ехали в зоомагазин за аквариумом, Катерина решила, что подарить мужу и дочке на Новый год. Она представила, как из коробки под елкой вылезет теплый, мохнатый и смешной щенок, в каком восторге будет Настя, когда маленький зверек будет, смешно переваливаясь, бегать по ковру… и писать на него — м-да…

Александр вел машину и краем глаза посматривал на жену. Она смотрела в окно и улыбалась каким-то своим мыслям. Что бы там ни говорила мама — он счастлив. Они любят друг друга и за годы семейной жизни стали по-настоящему родными людьми. «Она самая милая, самая чудесная женщина. Я скажу ей об этом сегодня», — подумал он решительно. Как многие мужчины, он испытывал страх перед ласковыми словами — то ли опасаясь, что они прозвучат слишком торжественно, как в кино, то ли еще почему-то, но слова любви, которые он часто говорил жене в душе, редко произносились вслух…

Жаль, что нельзя остановить машину и поцеловать ее прямо сейчас. Слишком сильное движение, да и Настя, надежно пристегнутая сзади к специальному детскому сиденью, моментально расшумится: «А мне, а меня!» Мужчине вдруг нестерпимо захотелось поцеловать именно сейчас. Он вновь искоса посмотрел на Катерину. Какие яркие у нее губы. Не тронутые губной помадой, они словно пульсируют изнутри горячей, яркой кровью.

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от несвоевременных мыслей. Машина непроизвольно вильнула, и сзади нервно засигналил мужичок на красных «жигулях». Александр торопливо сосредоточил внимание на дороге.

«Я подарю ей на Новый год котенка, — неожиданно для себя решил он. — Собаку она, может, и не захочет… пока, а котенку наверняка обрадуется. У них всегда были кошки. И Ананасик будет доволен».

Глава 7

Безоблачное счастье не может длиться вечно. В доказательство тому на следующий день, в воскресенье, в восемь часов утра раздался телефонный звонок. Нашарив на тумбочке трубку, Катерина сонно протянула:

— Алло…

— Катерина, позовите мне сына, будьте добры, — раздался в трубке бодрый и, как всегда, не слишком приветливый голос Нины Станиславовны.

— Вставай, — затормошила Катерина мужа, — твоя мама хочет с тобой говорить.

Бросив взгляд на часы, Александр издал стон разочарования:

— Господи! Так рано! — Он состроил жене свирепую гримасу. — Кофе подай, женщина.

— Слушаю, мой господин и повелитель.

Выходя, она услышала, как он говорит в трубку:

— Доброе утро, мама… Да, я спал, ну и что?

Вернувшись с кружкой кофе, Катерина присела на край постели, с интересом наблюдая, как меняется лицо мужа. Губы, сжавшись в твердую линию, стали тоньше, зеленые глаза приобрели холодный серо-стальной оттенок — и он вдруг стал удивительно похож на Нину Станиславовну. Выговорив очередное «хорошо, мама», Александр повесил трубку. Катерина, не удержавшись, прокомментировала:

— Ты не выглядишь особенно радостным.

— Да уж… Хотя я сам виноват, она меня предупреждала на прошлой неделе, но в пятницу свалился этот контракт…

— А что такое?

— Родители празднуют сегодня годовщину свадьбы.

— Не может быть! — Спрыгнув с кровати, молодая женщина подошла к бюро и торопливо стала листать свой еженедельник. — Смотри, у меня записано. Это будет только в следующую пятницу.

Видя, что муж качает головой, она замолчала.

— Все правильно — собственно дата годовщины на следующей неделе, но праздновать они ее решили сегодня. Лев Николаевич, начальник отца, уезжает в отпуск во вторник. Кажется, он купил таймшер где-то во Франции. А у маминой подруги — помнишь Зинаиду? — подходит очередь ложиться в Институт косметологии.

— Что она будет подтягивать на этот раз?

— Ох, не знаю я… Короче, нам нужно приехать к часу дня — помочь приготовить и накрыть на стол. Гости приедут к четырем.

Они помолчали. Потом Катерина спросила:

— А что насчет Насти?

— Мама хочет, чтобы я привез ее к четырем часам, а через час отвез обратно домой.

Снова повисло молчание. Катерина пошла в кухню варить кашу для Насти. Александр, накинув халат, поплелся за ней. Так жаль, думала молодая женщина, весь день пропал. Но что толку переживать, если изменить ничего нельзя. Она села на колени к мужу и стала разглаживать пальчиком нахмуренные брови.

— Не нервничай, милый, я все понимаю. Ты съезди на рынок за продуктами, я все приготовлю, ты привезешь Настю, потом мы с ней вернемся домой и будем ждать тебя… О! Перестань!

Но муж уже крепко обнял ее и жадно целовал, стягивая с плеч шелковые кружева ночной сорочки. Потом он вдруг поднялся и посадил Катерину на край стола.

— Что ты делаешь?

— Во всех видеофильмах все делают это либо на раковине с посудой, либо на кухонном столе. Странно, что за столько лет семейной жизни мы с тобой так и не освоили кухню в этом плане. Сейчас проверим, насколько это здорово.

— Ммм… Надеюсь, фильмы, где это делалось в шкафу, тебе не попадались?

Он, не отвечая, продолжал осыпать жену поцелуями. Катерина развязала пояс его тяжелого махрового халата и погладила гладкий, мускулистый живот мужа.

— Мама!

Застигнутые врасплох родители замерли, прерывисто дыша.

— Может, заснет опять? — с надеждой спросил Александр.

Но Катерина лучше знала привычки дочки и, оттолкнув мужа, торопливо соскользнула со стола, запахивая пеньюар. И вовремя — по коридору уже топали маленькие пяточки: сначала в спальню — там никого, тогда в кухню. И вот уже в дверях показалась заспанная рожица:

— А я?

Ребенок недоверчиво разглядывал родителей, словно подозревая, что они втихаря съели все печенье или занимались чем-то столь же преступным. Бросив последний тоскливый взгляд на жену, Александр подхватил дочку на руки:

— Ну что, Ананасик, забросить тебя на люстру?

День прошел именно так, как предполагала Катерина, — скучно и напряженно. Сначала она под руководством Нины Станиславовны готовила праздничный ужин, потом пришли гости и муж привез Настю, наряженную, как кукла в витрине дорогого магазина. Посыпались обычные восторги:

— Как подросла…

— Вылитый отец!

— Когда вырастет, будет красавица, как бабушка.

Нина Станиславовна расцветала от похвал. Она уже давно не вспоминала, что сначала известие о будущем ребенке отнюдь не привело ее в восторг. Она совершенно не чувствовала себя бабушкой.

— Я чувствую себя относительно молодой, — объясняла она подруге Зинаиде, — особенно с этой новой прической. Все говорят, что она мне удивительно к лицу… Я уверена, она повесит на меня этого ребенка, а сама вернется в университет делать карьеру.

— Почему ты так думаешь?

— Ты ее не знаешь. Эта женственность, мягкость — чисто внешняя оболочка, а на самом деле она очень упряма.

— Потому что не хочет слушать твоих советов? — с ленивой улыбкой спросила подруга.

— При чем здесь мои советы?.. Хотя, естественно, я рассчитывала на большее внимание и благодарность с ее стороны. В конце концов, Катерина всего лишь провинциальная девочка, с помощью Александра она получила все — и квартиру, и деньги, и положение в обществе. Но нет — она все это воспринимает как должное. Никакой благодарности.

— А может быть, для нее это все не так важно — есть ли у него квартира и все остальное?

— Ах, Зинаида, да ты просто смеешься. — Нина Станиславовна всплеснула руками. — Как не важно? Я уверена, она заводит ребенка, чтобы еще больше привязать к себе Александра. И вообще — она все делает мне наперекор! Вспомни хотя бы свадебное платье.

Платье Нина Станиславовна выбирала долго и со вкусом. Надо сказать, такого количества бутиков в Москве еще не было, а потому она, не жалея сил, ездила из одного конца города в другой. Вечером, докладывая подружкам результат очередного путешествия, она вздыхала:

— Да, устала, конечно, но что делать? На свадьбе будут солидные люди — нельзя же, чтобы девочка сама выбрала платье. Бог знает во что она может нарядиться — провинция все-таки…

Александр, краем уха уловив разговор, бросил на бегу:

— Не волнуйся, Катерина платье уже заказала.

— Как? Где?

— Не знаю. Она говорит: платье — дело невесты. Вроде ей тетка его шьет…

И он убежал по делам. Нина Станиславовна лишилась дара речи. Потом ее настиг второй удар. Позвонила мать Катерины и сказала, что отец приболел и на свадьбе быть не сможет — тяжело поездом ехать. Катерина ударилась в слезы и принялась собирать чемодан — ехать к папе. Несмотря на быстрый отъезд и бурную московскую жизнь, родителей она очень любила и была благодарна им за понимание и за то, что отпустили ее в большой город. Катерина звонила маме с папой через день и писала длинные письма. Мысль о том, что родителей не будет на свадьбе, оказалась для нее совершенно невыносимой. Александр отнесся к чувствам жены с пониманием и сказал, что со свадьбой можно и подождать, вот выздоровеет тесть, тогда и сыграем. Но Нина Станиславовна пришла в бешенство:

— О чем она думает? А свадьба? Ведь зал уже заказан! — Будущая свекровь металась по комнате. — Ты должен что-то сделать! Если нам придется отменить свадьбу, это будет катастрофа!

— Ниночка, это будет всего лишь неприятность, — возразил муж, но, взглянув на супругу, чей взор замораживал, быстро добавил: — Но я попробую все уладить.

Результатом дипломатической интриги, спланированной Андреем Николаевичем, явилась пышная свадьба, имевшая место в заказанном зале в условленное время. Молодые приехали на шикарном лимузине с кольцами на руках. Посажеными родителями невесты были тетка и дядя. Тетка (троюродная, но какая разница?), кстати, оказалась владелицей преуспевающего модельного агентства. Она и уговорила одного из молодых, но талантливых модельеров сшить платье для племянницы: ничего вычурного — обнаженные плечи, узкий лиф, длинная юбка. Но прекрасная ткань и безупречный крой не оставляли сомнений — это произведение дизайнерского искусства. Эффектным добавлением была кружевная пелерина, вернее, длинный палантин, который можно было и на голову набросить — почти фата, и плечи укутать. Прическу Катерины украшали жемчужинки и стразики. Нина Станиславовна вздохнула с облегчением — ничего подобного она не ожидала. Невеста выглядела как на картинке модного журнала. Все прошло гладко, и никто из гостей не догадался, что приехали молодые из дома, а расписаться им предстояло завтра — в ЗАГСе небольшого городка, куда они отбыли той же ночью поездом.

Это была совсем другая, но не менее веселая свадьба — как обычно, собралось полгорода, и те, кто не смог поместиться в квартире, заглядывали в окна. Вместо крабов и французского вина здесь были салаты оливье и водка, но тосты не стали менее пространными. А когда над городом встала круглая луна, Катерина сменила платье на белый свитер и джинсы, и молодежь откочевала в ближайший лесок, где у костра пели под гитару, а потом притащили магнитофон, и танцы продолжались до утра.

Нина Станиславовна так и не смогла поверить, что все происходящее — правда. Она все надеялась, что недоразумение выяснится и Александр бросит свою провинциалку — до слова «лимита» она опуститься не могла.

Уверенность в этом и привела к тому, что она совершила ошибку. Днем, пока мужчин не было дома, Нина Станиславовна присоединилась к Катерине за обедом. Сидя в кухне и с неудовольствием глядя, как молодая женщина ест — беременность разбудила в обычно равнодушной к еде девушке просто зверский аппетит, — свекровь приступила к разговору. Начав с трудностей собственной молодости («Вы не представляете себе, что это значит — поехать с грудным младенцем в такую дыру где-то в Юго-Восточной Азии»), она очень осторожно посоветовала повременить с ребенком: время сейчас трудное, а вы еще так молоды. Есть очень хороший специалист — наркоз и уход — все будет обеспечено. Это не дешево, но деньги найдутся. Невестка только взглянула и молча покачала головой. А сын… Сын в тот же вечер снял квартиру и увез туда жену. Ни разу не заехал и не позвонил. Нина Станиславовна растерялась. Александр всегда был довольно спокойным мальчиком, не доставлявшим особых хлопот. Нет, конечно, бывали всякие там мальчишеские шалости — разбитые окна, поздние возвращения. Но с этим всегда разбирался отец, и, надо сказать, ситуация быстро приходила в норму. А теперь она осталась в одиночестве. Муж, к которому Нина Станиславовна по привычке бросилась жаловаться, категорически отказался разговаривать с ней на эту тему.

— Дорогая, я даже слышать ни о чем не хочу. Ты поступила глупо. Мне стоило больших трудов убедить мальчика, что это твоя глупость, а я придерживаюсь совершенно противоположного мнения по данному вопросу. Если хочешь знать, меня приводит в восторг мысль, что я стану дедом. И Катерина мне очень нравится. Поэтому давай договоримся сразу — я тебе не союзник.

И Андрей Николаевич ушел в кабинет, оставив жену стоять посреди комнаты в полной растерянности. Надо сказать, что продержалась она долго, но через неделю после того, как Катерина родила, Нина Станиславовна сама поехала мириться. Теперь она души не чаяла в девочке, так похожей на Александра.

Глава 8

И только на следующее утро, собираясь с дочкой гулять (Таня не могла прийти раньше обеда), Катерина вспомнила про рецепты Анны Петровны.

— Господи, как же я могла забыть! — Она терзалась угрызениями совести всю дорогу до аптеки.

Потом они на всякий случай кое-что купили в магазине, и вот, наконец, знакомый подъезд. Катерина нажала звонок, чувствуя, как горят щеки.

Но Анна Петровна в ответ на ее извинения только замахала руками:

— Да что ты. А то я не знаю, что своих дел у каждого полно. И так балуешь нас. И то сказать — спасибо тебе…

Бабка помолчала и, вздохнув, договорила:

— Трудно мне одной-то. Думала — вытяну мальца. А после смерти Лиды я сдавать стала.

— У вас совсем больше никого нет?

— Родня есть в Орле. Да не больно-то я ладила с ними всю жизнь. — Махнув рукой, бабка пошла в кухню ставить чай, а Катерина, заглянув в соседнюю комнату и убедившись, что дети заняты игрой, стала рассматривать квартиру. Старые бумажные обои, простая мебель, потертый ковер — смотреть было не на что, и она подошла к стене, на которой — в рамочках и без — были развешаны фотографии, их было немало. В центре висел портрет молодой женщины — светлые волосы, правильные черты лица, тонкие брови над светлыми, широко расставленными глазами.

— Это Лида?

— Да, Лидушка моя, — опять завздыхала бабка.

— Саша не похож на нее.

— И ничего общего даже, — согласилась та. — Видать, в отца, в нашем роду чернявых не бывало.

Катерина, поколебавшись мгновение, все же спросила:

— А вы знаете, кто отец?

— Нет, да и что толку. Лидка говорила, что он женат. Не по-хорошему это, конечно, — с женатым-то, да что уж… Любила она его со школы еще. Ну и решила — рожу себе ребеночка — вроде как он рядом и будет. А вишь как вышло-то, прибрал ее Бог…

Но Катерина уже не слышала причитаний бабки — она не отрываясь смотрела на черно-белое фото, неровно подсунутое под рамку большого снимка — два парня и девушка на фоне плохо различимых бревен и леса. Пикник. Длинноватые по моде того времени волосы, джинсы, олимпийки. У одного из них была до боли знакомая улыбка… Она торопливо зашарила глазами по бледным овалам лиц. Да, вот он опять. Фото, вырезанное, скорее всего, из общего снимка выпускников школы. То нечеткое фото оставляло надежду — мало ли похожих людей на свете. Но этот снимок… Его она видела в семейном альбоме, когда Нина Станиславовна рассказывала ей, как прилежно учился Саша в школе. Школа, кстати, находится недалеко от Патриарших прудов, в одном из тихих переулочков за станцией метро «Маяковская».

Воздух вдруг сделался очень густым и холодным. Лед был внутри. Он глыбой лежал в желудке и сковал горло — она никак не могла сглотнуть. Схватившись за край дивана так, что побелели костяшки пальцев, Катерина с трудом спросила:

— А отчество Сашеньки как? — Собственный голос доносился словно сквозь вату, но, должно быть, звучал вполне естественно, потому что Анна Петровна ответила:

— Отчество-то? Да как и имя — Александр Александрович получается. Я уж ей говорила — хоть назови тогда по-другому. Вот хоть как отца Лидушкиного звали — Николай — чем плохое имя? Да она все по-своему сделала… Катерина, сходи погляди, как там чайник. А то за разговорами и чаю не попьем.

Катерина ушла в кухню. Нужно согреться, тогда она сможет думать. Она заварила чай, потом помогла накрыть на стол. Налила детям чай, остудила, отмерила, кому сколько пастилы можно. И все это время избегала смотреть на мальчика. Но вот бабка дернула ее за рукав:

— Сядь уж, исхлопоталась вся.

Катерина послушно опустилась на стул, обняла ладонями чашку с чаем и, собравшись с силами, подняла глаза… Как она могла не увидеть этого сразу? Теперь женщина удивлялась себе. Ведь это очевидно — темные волосы, зеленые глаза — он похож не только на ее мужа, но и на Настю. Почему-то эта мысль вызвала у нее новый приступ головокружения. Она все еще плохо соображала — так бывает при высокой температуре. Слова Анны Петровны доходили медленно, значение их она понимала не до конца. Теперь Катерину мучила одна мысль — уйти, выбраться отсюда как можно скорее. Из холода ее кинуло в жар, щеки горели. Облизав вдруг пересохшие губы, она поднялась:

— Знаете, Анна Петровна, нам пора. Я приду завтра снова, хорошо? Вы мне скажите, что нужно купить.

Господи, что она делает! Как она пойдет сюда? Но Катерина кивала, четко запоминая перечень продуктов какой-то частью мозга — той небольшой частью, которая не вопила и не плакала еще. Слезы… Они вот-вот брызнут — скорее на улицу. Всю дорогу до дома она почти бежала, подхватив на руки негодующую Настю. Почему-то казалось, что дома она сможет спрятаться от того, что узнала и что пока не решалась назвать словами. Предательство и измена — как книжно, как странно это звучит.

Таня уже ждала их дома и, едва открыв дверь, принялась счастливо щебетать:

— Здравствуйте, Катерина Сергеевна, привет, малявочка. Я так без вас соскучилась! Представляете, прихожу я вчера домой, а мама… — Она вдруг осеклась на полуслове, увидев помертвевшее лицо хозяйки.

Катерина молча прошла в спальню и легла на кровать, сжавшись комочком. Ее опять трясло в ознобе, но слезы все не шли. «Как же так? Как это могло случиться? А может, я все придумала — мало ли у нее могло быть женатых одноклассников. Темноволосых и с зелеными глазами». А выпускная фотография? Что толку — она точно знала, что этот ребенок — сын ее мужа. Значит, он встречался с этой женщиной, спал с ней, целовал ее…

Но как это могло быть? Он не умеет врать, по крайней мере, она всегда была в этом уверена. Почему же ничего не заметила? Она села в кровати и стала торопливо подсчитывать: мальчику почти два плюс девять месяцев… Когда же это было? И вдруг ее осенило — приблизительно в это время она с Настей попала в больницу. Диагноз индифферентного врача «неотложки» — «сальмонеллез» — вызвал у родителей шок. Откуда? Он равнодушно пожал плечами. Яйца на рынке покупали? Кроме того, Москва полна бомжами и беженцами, ребенок тянет руки в рот — что же вы хотите. Надо ехать в больницу — девочка сильно обезвожена, и нужно колоть антибиотики, сделать анализы. Катерина заметалась по квартире, собирая вещи. Муж сидел с Настей на руках — последние несколько дней они вообще не спускали девочку с рук, но той становилось все хуже. Потом Катерину с дочкой погрузили в «неотложку», а Александр поехал следом на своей машине.

Катерина оказалась в больнице второй раз в жизни. Первый раз она побывала в роддоме, но там было не так страшно — отделение платное, детки лежали вместе с мамами, персонал был приветлив, да и выписали ее через пару дней. Сейчас все оказалось по-другому. Огромное здание с гулкими коридорами, боксы приемного покоя и направление в инфекционное отделение. Новые боксы — с прозрачными стенами. Сестра, которая привела Катерину в палату, ткнула пальцем в тумбочку: там правила. Звоните, если что.

Молодая женщина с тоской огляделась. Детская кроватка, рядом взрослая койка, казенное белье, серые полотенца. Она положила Настю на кровать, достала из сумки несколько игрушек. Сестра в приемном покое равнодушно посоветовала игрушки не брать — обратно не вернем, их стерилизовать надо. Катерина пообещала просто выбросить зверей и куклу, тогда тетка пожала плечами — как хотите.

Еще у Катерины был с собой мобильный, бутылка воды, памперсы и кое-что из одежды. Настю несло непрерывно, а практически любая еда вызывала рвоту. Она разложила вещи, со вздохом призналась себе, что палате не удалось придать жилой вид, и попыталась напоить девочку — врач скорой сказал, что надо пить как можно больше, а еще лучше поддержать обезвоженный организм капельницей.

И тут Катерина с ужасом поняла, что не взяла чашку. Господи, надо же быть такой дурой! Она пошла к двери бокса, дернула ручку — заперто. Не поверив самой себе, она изо всех сил нажала плечом — никакого эффекта. Катерина всматривалась сквозь стекло двери — в оба конца уходил бесконечный и абсолютно пустой коридор. Она обернулась — Настя лежала на кровати — маленькое тельце, неровное дыхание, тонкие ручки и бледная до синевы кожа. И тогда женщине в первый раз стало страшно. Она вдруг поняла, что сейчас вечер и врача, видимо, не будет до утра. Что никто не станет торопиться делать анализы и назначать жизненно необходимые ребенку антибиотики. Вы смотрели сериал «Скорая помощь» по телевизору? Человека привозят в приемный покой, врач осматривает его, назначает необходимые анализы и какую-то поддерживающую терапию. Вокруг яркий свет и куча народу. Так вот — ничего этого нет в московских больницах. И никто даже не делает вид, что пациент — ребенок или взрослый — кого-то интересует. Катерина всем телом ударилась в стеклянную дверь и, вскрикнув от боли, пришла в себя. Надо как-то вызвать сестру и заставить ее позвать врача и дать какую-нибудь чашку или ложку. Но как? Она заметила бумажку на тумбочке и смутно вспомнила, что сестра велела звонить, если что. Схватила листок. Неровно пропечатанные буквы прыгали перед глазами: «Боксы инфекционного отделения запираются. Больным и сопровождающим их лицам запрещено перемещаться по коридорам. Вызов сестры кнопкой звонка». Ага, вот же она, эта кнопка, на стене! Катерина жала и жала на резиновый кругляшок. Прошло пять минут, десять… Ничего и никого. Господи, что же делать? Краем глаза она уловила какое-то движение. В соседней палате, нет, через палату — кто-то был. Там двигалась фигура взрослого человека.

— Помогите, пожалуйста! — закричала Катерина.

Потом она заколотила кулаками в стекло. Видимо, человек ее не слышал. Фигура пропала — должно быть, женщина легла на кровать.

Катерина взглянула на дочку. Та ни разу не повернулась — так и лежала, неловко подвернув ручку. Молодая женщина подхватила на руки маленькое тельце. Настя завздыхала и приоткрыла мутные глаза. Кое-как Катерине удалось влить в дочку немного воды. Потом она опустила ее на кровать и села, обхватив голову руками. Что же делать? И вдруг в кармане запищал телефон.

— Ты как? — Голос мужа, делано спокойный.

— Сашка, я не знаю, что делать! Нас тут заперли, а у меня ни чашки, ни ложки! Сашка! — У нее началась форменная истерика, Катерина плакала и кричала в трубку.

Муж, который уже ехал домой, развернул машину и понесся обратно в больницу, нарушая все правила и не обращая внимания на гаишника, истошно свистевшего вслед. Он скандалил и угрожал до тех пор, пока к нему не вышел дежурный врач из инфекционного отделения. Выслушал, пожал плечами и завел то же, что и все: сейчас семь вечера, завтра придет лечащий врач…

— Или сейчас к моей жене подойдет врач, или завтра я подам на вас в суд. — Скулы сводило, но Александр старался не повышать голоса. — Я готов отблагодарить вас за труды, — он достал деньги, и купюра исчезла в кармане халата, — но я не уеду, пока жена не отзвонит и не скажет, что врач был и хоть что-то для ребенка делается.

Врач пожал плечами и побрел в сторону палат. По дороге он нашел медсестру, которая курила с товарками в ординаторской, наорал на нее, и они вместе прибыли в палату к Катерине. Осмотрев Настю, врач покачал головой:

— Мамаша, поймите, анализ на посев взяли, но сеяться он будет дня два-три, только потом можно подбирать антибиотик. Сейчас — только пить. Ну, энтеросгель еще можно попробовать или смекту там… Принеси что есть, — велел он сестре. — И разведи им бутылку регидрона. Это минеральные соли, чтобы поддержать организм, — пояснил он Катерине.

— Она плохо пьет, — пожаловалась та.

— Поите силком. Голову набок и вливайте в рот, что-то да проглотит.

Недовольная сестра принесла чашку, ложку, энтеросгель и разведенный регидрон. Отпустила пару замечаний про ненормальных мамаш, но Катерина сделала вид, что не слышит. Когда эскулапы собрались покидать бокс, она встала в дверях и твердо сказала:

— Не дам запереть дверь. Звонок не работает, я проверяла.

Взглянув в лицо Катерины, сестра молча пожала плечами и пошла прочь. Врач, решив утешить женщину, сказал:

— Не нервничайте так, мамаша. Да, девочка тяжело переносит инфекцию… но, может, все и обойдется. А нет, так вы молодая, родите еще.

Катерина, приоткрыв рот, молча смотрела на него. Как это так, думала она, глядя на удаляющуюся по коридору фигуру в белом халате. Может, у них в момент принесения клятвы Гиппократа крышу сносит? Что это за медики такие? Она позвонила мужу и сказала, что врач был, кое-какие лекарства появились и все теперь, даст бог, будет нормально. Потом Катерина выбросила все из головы, оставив там только Настю. Три ночи она сидела возле девочки, вливая воду и раствор солей в рот. Настя капризничала, но мама была неумолима. Пела песенки, рассказывала сказки — и поила, поила. Потом пришли анализы, и им наконец-то стали давать какие-то лекарства. За все время Катерина ни разу не легла на кровать — она несколько раз дремала, положив голову на кроватку Насти, скрючившись в неудобной позе. Еще через три дня Настя пошла на поправку: прекратились понос и рвота, девочка с жадностью набрасывалась на водянистый супчик, который давали на обед, и плакала, когда сестра приносила рыбные котлеты — есть их было совершенно невозможно.

Катерина тряхнула головой, пытаясь избавиться от тяжелых воспоминаний.

Александр тогда очень переживал: приезжал в больницу каждый день, писал записочки, стоял под окном. И в то же время… Как он мог? Господи, как он мог? Наконец хлынули слезы, и Катерина зарылась лицом в подушку.

— Катерина Сергеевна…

Молодая женщина подняла залитое слезами лицо. В дверях спальни стояла Татьяна:

— Я вам валокордин накапала.

Девушка торопливо подошла к кровати и протянула хозяйке рюмку, на дне которой плескалось несколько капель резко пахнущей жидкости. Она с сочувствием смотрела, как Катерина дрожащей рукой поднесла рюмку к губам. Выпив, сморщилась. Хриплым от рыданий голосом сказала:

— Спасибо, Танюша, мне уже лучше.

Девушка кивнула. Расспрашивать она не решилась, но на пороге оглянулась:

— Катерина Сергеевна, может, я могу чем-нибудь помочь?

Но молодая женщина покачала головой, волосы упали, закрыв лицо. Кажется, она опять плакала. Таня вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Катерина сидела на широкой постели, не замечая, как слезы струятся из глаз и капают на безвольно сложенные на коленях руки. Она вспоминала — вспоминала всю свою замужнюю жизнь. И удивлялась. Она всегда была уверена в муже. Но ведь если была одна ложь — значит, могли быть и другие? Мир, теплый и уютный, рушился на глазах: работа, деловые поездки, деловые обеды — что существовало на самом деле, а что было лишь предлогом? Может, это заговорили отцовские гены? Катерина свекра уважала, но прекрасно представляла себе, что этот тип мужчин просто не может не ходить на сторону, не смотреть на голые коленки невестки и не флиртовать с ее подругами. Но она всегда была уверена, что муж сделан из другого теста. Иногда даже казалось, что ему неловко за отца. Но вдруг? Сколько известно другим? Друзьям? Соседям? Она вспомнила дворничиху Марину — она-то наверняка знает.

Как же это могло случиться? Они всегда были так счастливы, так полны друг другом… Они сошлись легко, так совпадают две половинки целого. Их миры как-то очень гармонично соединились, хотя были совсем разными. Его — с регламентированной по минутам жизнью дома и крайне беспорядочной, но веселой и интересной — вне его. И ее — когда дом всегда был местом отдохновения, защищенной крепостью, откуда в мир следовало выходить очень осторожно.

Поглощенная горькими мыслями, она потеряла счет времени и очнулась, только когда в дверь постучала Татьяна:

— Катерина Сергеевна, ужин ставить?

— Ужин? — Сквозь слезы, по-прежнему застилавшие глаза, она пыталась разглядеть циферблат часов. — Да, поставьте, пожалуйста…

Наконец Катерина сморгнула слезы: уже шесть часов. И вдруг ее окатило холодной волной страха — через полчаса придет муж. «Как же я его встречу? Как я смогу с ним разговаривать?» — с ужасом думала она. Невозможно просто сделать вид, что она ничего не знает о его предательстве.

Но вот раздался звонок в дверь, а она так ничего и не решила. Когда встревоженный Александр (Татьяна в прихожей сказала: «Катерина Сергеевна чем-то расстроена», а Настя радостно сообщила: «А мама плачет») вошел в спальню и, обняв жену, попытался заглянуть в лицо, она опять разрыдалась и убежала в ванную. Когда она, умывшись холодной водой и собрав остатки мужества, вошла в кухню, Тани уже не было, ужин стоял на столе и муж ковырял вилкой в тарелке, невпопад отвечая Насте. Вечер прошел тоскливо. На все его расспросы жена отвечала, что ничего не случилось, а когда он попытался обнять ее, вновь разразилась слезами. Так ничего и не добившись, он уложил дочку и, надеясь, что утро вечера мудренее, лег спать.

Катерина провела бессонную ночь — все те же вопросы возвращались вновь и вновь и мучили ее. Наконец она все же задремала, свернувшись на самом краешке широкой кровати так, чтобы ненароком не коснуться горячего тела мужа.

Утром Александр, взглянув на бледное и измученное лицо жены, не стал ее будить. Он тихо возился в кухне, а она сквозь дрему прислушивалась к знакомым звукам: вот он ставит чайник, теперь скрипнула дверца шкафа — он достает кофе. Первый раз в жизни ей хотелось, чтобы муж поскорее ушел на работу. Как это странно, думала она, смотреть в лицо близкого человека и не знать, о чем он думает, что он чувствует, куда он идет. А может, у него и сейчас кто-нибудь есть? И из-под сомкнутых ресниц вновь потекли слезы.

Нет, так нельзя, надо взять себя в руки. И как только за мужем закрылась дверь, она встала, приготовила завтрак, погладила белье, прибрала квартиру, покормила дочку. В одиннадцать часов пришла Татьяна, с тревогой воззрилась от двери на хозяйку. Катерина постаралась улыбнуться, но глаза вдруг снова наполнились слезами, и, махнув рукой, она торопливо ушла в кухню.

Прошло несколько дней. Катерина жила как в дурном сне. Она каждый день ходила к Анне Петровне и Сашурику, хотя даже самой себе не могла бы объяснить, зачем вновь и вновь длит эту пытку. Более того, она не встречалась с подругами, не ходила в тренажерный зал, и даже Таня теперь приходила реже — Катерина сказала, что ей следует больше времени уделять учебе.

Анна Петровна привыкла к Катерине. Теперь она ждала ее и как должное воспринимала сумку с продуктами и то, что молодая женщина с серьезным лицом и печальными глазами подолгу просиживает у нее, слушая неспешные рассказы.

— Жизнь-то быстро проходит — это в молодости кажется все, что от зимы до лета чуть не год. А потом — глядь, а уж опять зима. И пошло отсчитывать. Хоть и странно это. В молодости ведь веселее живется — кажется, время-то лететь должно. Ан нет. А я веселая была! — Анна Петровна вздохнула. — И одеться любила. Вообще-то я из простых — нас у мамы в деревне пять человек было, а отец конюхом служил. Ну, как я подросла, мать меня к тетке в Москву и отправила. У той ребеночек родился — я и была у них вроде как прислугой: за продуктами там, постирать, погулять… А потом она меня пристроила в ателье, где военным форму шили. Там меня Николай Антонович и заприметил. А что — я девка была видная — коса в пояс, брови дугой, ноги — во! И языкастая! Как-то хрен один с погонами дает мне десять копеек от сдачи — вроде на чай. А я ему возьми и скажи: «Давайте я вам добавлю — сушек жене к чаю купите». Мужик-то побагровел весь, чуть удар его не хватил… А не надо барина из себя корчить. Ох, на меня начальница потом ругалась… а мне все как с гуся вода — смешно только…

Ко мне многие подъезжали, да не тут-то было. Один — не поверишь! — маленький, лысый — а туда же. Даже замуж звал. Я говорю: «Так целоваться-то как будем? Или табуретку с собой носить станешь?» — Анна Петровна засмеялась. — А Николай Антонович он такой серьезный был, положительный. И ухаживал как положено. Торт приносил, в кино водил, в парк. Потом предложение сделал. И я не долго думала. Не то чтобы любила его очень. Но — пора было. И так по деревенским-то меркам засиделась в девках. А тут такой солидный мужчина. Сестра его, правда, меня не приняла. Мол, не на ровне женился. Ну и бог с ней. Сестра в семейной жизни не самый важный предмет. Когда я замуж-то выходила, он уж подполковником был. И все же пришлось по гарнизонам-то помыкаться. Ох, несладко это — без своего угла. Хотя я везде дом умела сделать. Вот, бывало — угол в избе снимала, чтоб рядом с местом быть, где его часть стоит. У бабки какой-нибудь. Так я всю избу отдраю, занавесочки новые пошью, скатерку чистую на стол, и вид совсем другой. Друзья завидовали ему — жена молодая, да за ним ездит, да ждет каждый день. А что не сильно образована — так не обязательно в политику-то лезть — и о жизни можно поговорить. А жизнь-то, она у всех тогда была похожая.

А потом все-таки перевели его в Москву и дали квартиру эту. Я пошла в дом моделей работать. Понятное дело, не моделью — хотя, если куда в область ехали и кто из девочек не мог — бывало, и я выходила на «язык»: не хитрое дело, задом-то вилять. И тут Господь послал нам Лидушку. Поздняя она у нас — мне уж почти сорок было, я и не ждала уже, думала — бесплодна. И вроде все так хорошо пошло — и ребеночек у нас, и Николаю Антоновичу генерала дали… А потом случился у него инфаркт и почти сразу второй… Вот мы и остались без мужика. А потом-то и вовсе… — Она всхлипнула.

Катерина молча подлила бабке чаю. Чужая жизнь проходила перед ней, словно она листала книгу или смотрела старый документальный фильм. Ей было тяжко, в душе шевелились темные мысли. Так ли уж хороша была Лида, как ее вспоминает Анна Петровна? Ведь польстилась на женатого… А с другой стороны — не увела, ничего не требовала. Да и грех — плохо о мертвых. «Как все это странно… Не зайди я, не разгляди снимки — и не узнала бы ничего. Так и жила бы как раньше — счастливо».

Анна Петровна между тем поправилась. Болезнь убедила пожилую женщину, что она переоценила свои силы, надеясь поднять ребенка в одиночку. Однажды она вновь стала вспоминать своих родственников из Орла.

— Так-то они люди неплохие. Слава заведует автобазой, а Тамарка работает кассиршей в универмаге. Девочке их лет девять — десять. Светленькая такая. У них трехкомнатная квартира. Раньше Слава поддавал здорово, но сейчас вроде бы остепенился.

На следующий день бабка вновь вернулась к этому разговору. Выяснилось, что она написала в Орел и вот наконец получила ответ. Как она и предполагала, квартиры в Орле стоили не в пример Москве — намного дешевле. Да и продукты тоже — и дешевле, и по качеству не сравнить.

— Вы хотите переехать? — спросила Катерина.

— Да, наверно. Чего уж тут. Там они и с продуктами помогут, и ежели что — мальчишку себе возьмут. Не бесплатно же. Ведь если эту квартиру продать — хватит и на жилье в Орле, и еще кой-чего останется.

— Вы оценивали квартиру? — Молодая женщина удивилась столь стремительному решению.

— Да приходили тут из агентства. Дом наш, видно, приглянулся кому — они скупают квартиры. Такая милая женщина. Все мне рассказала. Говорит, и ходить никуда не надо — документы они оформят сами.

— Подождите, подождите. Вы ничего не подписывали?

— Нет, конечно. Подумать сперва всегда надо. Да и с тобой посоветоваться хотела. Обидно будет, если обманут меня. Так что ты, может, знаешь, сколько моя квартира стоит?

— Я не эксперт по недвижимости и цену могу назвать только приблизительно… — Катерина лихорадочно пыталась сообразить, хорошо или плохо, если они уедут? Господи, конечно, хорошо! С глаз долой — из сердца вон… Так, кто бы мог помочь… — Знаете, я не хочу, чтобы вы связывались с этими агентами. Они, конечно, и оформить все сами могут, но и обмануть тоже. У меня есть друг, он юрист. Я попрошу его к вам подъехать, посмотреть квартиру, документы. Он скажет, за сколько ее можно продать. А уж потом будете что-то предпринимать. А может, он для кого-нибудь из своих клиентов и купит.

На том и порешили. В тот же вечер Катерина позвонила Левику. Леван — большой, шумный, под взглядом темно-сливовых глаз в пушистых ресницах таяла любая женщина — был их с Александром приятелем и прекрасным юристом. Специализировался он на делах о наследстве и недвижимости.

— Вах, надеюсь, твоя проблема не связана с наследством, нет? Все живы и здоровы, да? Чудесно, подъезжай завтра к обеду. Поведу тебя в ресторан, буду гордиться, что я с такой шикарной женщиной. И поговорим. Хорошо?

Они славно посидели в уютном армянском ресторане — вспомнили минувшие студенческие деньки, общих знакомых. Потом перешли к «актуальному вопросу, да?». Катерина сказала, что хочет помочь ребенку умершей подруги. Нужно подыскать покупателя на квартиру, найти подходящий вариант в Орле и оформить все так, чтобы родственники после смерти бабушки не смогли распоряжаться всеми деньгами мальчика, даже если станут официальными опекунами.

— Расходы я оплачу, — в заключение добавила молодая женщина.

— Учитывая поездку в Орел, это будет недешево. Можно все заложить в договор о продаже квартиры.

— Нет-нет. Я… обещала подруге позаботиться о ребенке. Поэтому его деньги должны остаться для него… Да, и еще одна просьба. Не говори Александру, хорошо?

Брови Левана поползли вверх, но, видя, что Катерина ничего не собирается объяснять, он тактично сказал:

— Сохранение конфиденциальности — основа деятельности любого юриста. Но и ты, чтобы не ставить меня в затруднительное положение, не упоминай мужу, что я на тебя работаю.

— Конечно. Спасибо, Леванчик.

В знающих руках дела спорились — Леван прислал солидного пожилого мужика, бывшего работника соцжилфонда, который очень понравился Анне Петровне. С ее слов он составил подробный список условий, которым должна была удовлетворять квартира в Орле. Короче, процесс пошел.

Глава 9

Катерина трудно переживала измену мужа. Сначала она хотела уйти. Наверное, это естественная реакция почти любой женщины — забрать ребенка и вернуться к маме. Но… Мама далеко. Надо собирать вещи, ехать на поезде. Потом как-то все объяснить родителям. Потом… Что потом? Господи, как несправедлива жизнь! Пять лет счастья — и вот, как расплата, она обнаруживает, что домик ее благополучия, ее хрустальный замок стоял на песке. Уверенность в самом близком, самом родном человеке пошатнулась — и это оказалось так больно. Может, все же съездить к родителям? Не видеть мужа, не отвечать фальшиво-бодрым голосом подругам по телефону, не ходить к Анне Петровне. Потом… потом придется вернуться. Москва не отпустит ее. Но вот вырваться, обдумать все в спокойной обстановке, не дожидаясь каждый день прихода мужа с тяжелом чувством — может, не такая уж плохая мысль?

Жизнь продолжалась. Труднее всего для Катерины было то, что все было как прежде. Небо не рухнуло на землю, так же наступал рассвет — только теперь он зачастую приходил после бессонной ночи и заставал ее дремлющей на диване у телевизора. Надо было готовить, кормить ребенка, отвечать на Иришкины звонки. Другие повседневные дела требовали времени и внимания. Но это все было словно не по-настоящему. Как будто фильм или спектакль и она невольная участница. С мужем она почти не разговаривала. Чуть ли не со злорадством наблюдала, как он бьется о стену непонимания.

Александр не мог понять, что происходит с женой. Что-то случилось в тот день — но что? Он позвонил Нине Станиславовне, чтобы выяснить, не было ли ссоры, позвонил родителям жены — там тоже было все нормально. Поразмыслив, он поговорил с семейным врачом — нет, Катерина давно к нему не обращалась. Что же случилось? Отчаявшись добиться от жены связного ответа, он позвонил отцу и назначил встречу на нейтральной территории, подальше от ушей Нины Станиславовны — в тихой кафешке на Басманной.

В полутемном зале мужчины выбрали самый уединенный столик, заказали ужин — вернее, заказывал отец, Александру было все равно, что есть. Андрей Николаевич выслушал сына. Потом подвел итог:

— Значит, она вдруг резко изменилась, а причину найти ты не можешь. — Подумав, он спросил: — Ты контролируешь ее расходы?

— Нет. У нее есть пластиковая карточка, и обычно она расплачивается ею. Ну то есть, конечно, я знаю, сколько денег мы приблизительно тратим в месяц.

— Проверь это. Съезди в банк и просмотри ее расходы… И обыщи ее вещи.

— Что?

— Ты прекрасно меня слышал. Не будь таким чистоплюем. Она мать твоего ребенка. Ты ведь не знаешь, что случилось, — поэтому надо предположить худшее: она могла подсесть на наркотики, ее могут шантажировать.

— Кто? За что? Все это глупо, понимаешь? Катерина совсем обычная женщина. То есть она самая необыкновенная, но я же ее знаю… У нее нет и не может быть никаких секретов.

— Замечательно. Значит, у тебя нет никаких проблем?

Александр молчал. А отец неумолимо продолжал:

— А если ты и так ничего не выяснишь, позвони, я порекомендую тебе человека. Он специализируется на сборе информации. Нужно будет узнать, когда, куда и зачем ходит твоя жена. Так, и только так ты сможешь узнать, что происходит. Если, конечно, ты не заставишь ее прямо ответить на твои вопросы.

Совет Александру не понравился. Он хмуро обещал подумать, но сама мысль о том, что кто-то будет следить за его женой, казалась ему отталкивающей. В общем, ужин не удался. Вернувшись домой, Александр нашел квартиру пустой. Кажется, Катерина с Настей должны быть в поликлинике или пошли по магазинам. Он вспомнил совет отца: «Обыщи ее вещи». Легко сказать. Они всегда полностью доверяли друг другу, и вот теперь он должен за спиной жены копаться в ее вещах. Но что же делать?

Он обвел глазами спальню. Персиковый пеньюар на кровати. Александр со стоном зарылся лицом в шелк, который пах знакомыми духами. Ах, жена, жена, что же с тобой, что с нами? Взгляд остановился на ее еженедельничке. Поколебавшись, он взял тетрадь в руки. Бархатный переплет жег пальцы. Но ему не повезло — последняя запись была сделана пару недель назад — когда все еще было нормально, все шло хорошо. Эта мысль вдруг придала ему решимости: почему он должен мучиться неизвестностью? Она сама виновата, что он вынужден подглядывать и искать невесть что. Отец прав. Сейчас главное — понять, в чем дело, чтобы он мог помочь. Уже спокойно и методично, без дрожи в руках, он обыскал ящики стола и одежду в купе. И не нашел ничего. Не было угрожающих писем, не было шприцев или пакетиков с порошком или таблеток. Ничего.

Тогда в банк. Александр спустился вниз и поехал в офис банка, где на их с женой имена был открыт совместный счет. Там он мычал от стыда под понимающим взглядом менеджера: что-то про перерасход средств, необходимость экономить, — пока вдруг не сообразил, что как владелец счета может просто попросить распечатку. Через пятнадцать минут он уже сидел в машине и просматривал бумаги. Это было что-то. Хоть что-то. Несколько возросшие расходы. И довольно приличная сумма наличных, причем в долларах, снятая со счета всего пару дней назад. Теперь встал вопрос — что с этим делать? Спросить, для чего деньги, — она поймет, что он проверил счета. Ну и пусть поймет. «Спрошу в лоб, сегодня же. Не скажет — найму детектива». Решение было принято. Но легче от этого ему не стало.

Вечером, когда жена, поставив в сушку последнюю тарелку, повернулась, чтобы уйти в спальню, он протянул руку и схватил ее за локоть.

— Постой, — сидя, он смотрел снизу вверх в ее замкнутое, печальное лицо, — я так больше не могу. Что происходит? Я прошу тебя, объясни мне, что происходит. Тебя кто-то обидел?

— Да. — Она впервые за несколько дней прямо посмотрела ему в глаза — в его чудесные, любимые, зеленые глаза… пожалуй, у Сашурика они все же чуть светлее. — Ты обидел меня.

— Я? Но когда? Что я сделал?

— Ты спал с другой женщиной.

Он отшатнулся:

— Что ты говоришь! Я никогда… — и осекся.

— Ты вспомнил Лиду? Слава богу. — Освободив руку из его вдруг ослабевших пальцев, она вышла из кухни.

Теперь молчание стало обоюдным, что сделало жизнь еще более трудной и тоскливой.

Александр пребывал в растерянности. Когда обвинение в измене прозвучало из уст жены, он по-настоящему возмутился. Что за чушь, как она может так говорить! Он любит только ее, свою жену, он никогда…

И вдруг он вспомнил. Это было давно, несколько лет назад. Так давно и так случайно и незначительно, что он просто и легко забыл. Возвращаясь из больницы, где лежали жена с дочкой, он встретил бывшую одноклассницу. Лидка обрадовалась, начала что-то рассказывать про приятелей. Шел дождь. Некоторое время они болтали под козырьком у входа в какой-то магазин. Потом Лида сказала:

— Пошли ко мне. Покормлю тебя, раз ты беспризорный. Посидим, поболтаем. Кстати, можно Мишке позвонить. Может, он тоже подойдет.

Домой идти не хотелось. Там было пусто. Настенькины игрушки, на которые он время от времени натыкался, вновь и вновь возвращали его к мыслям о том, как они там, не хуже ли дочке. Тоска, в общем. И он с готовностью пошел в гости… Мишке они так и не позвонили. Немного выпили, а потом вдруг оказались в постели. Он проснулся через несколько часов и понял, что этого не надо было делать. Но что сделано, того не воротишь. Лида крепко спала. Тихонько оделся, написал записку: «Лида, спасибо тебе, но этого не должно было быть. Я виноват. Если захочешь поговорить, позвони». И свой рабочий телефон. Честно, телефон оставлять не хотелось. Но не оставить его казалось непорядочным. Если она позвонит, надо будет увидеться, извиниться и еще раз объяснить, что он не хотел… Но она не позвонила. И Александр довольно быстро выкинул из головы эту встречу. И вот теперь все аукнулось. Правда, непонятно, почему через столько лет. Он подумал было разыскать Лидку и спросить — какого черта вспоминать старое и докладывать его жене. Но передумал. Толку не будет. Не важно, три года назад это случилось или сейчас. Он и правда виноват. Жену свою обидел. И что теперь делать, непонятно.

Через пару дней позвонил Андрей Николаевич, обеспокоенный молчанием сына. Состоявшийся короткий разговор не внес спокойствия в отцовскую душу.

— Ты что-нибудь узнал?

— Да, папа. Я выяснил, в чем проблема, и прошу тебя ничего не предпринимать.

— Но что случилось?

— Извини. Нам придется разобраться самим.

Не веря своим ушам, Андрей Николаевич смотрел на телефон и слушал короткие гудки. Вот так так. Первым порывом было все же позвонить тому парню, из агентства. Но потом он передумал. Жизнь — штука сложная. Может случиться так, что Александр обнаружит слежку. Тогда их отношения испортятся: мальчик чертовски упрям и не потерпит таких действий за спиной, даже если они продиктованы отцовской любовью. И к тому же он не дурак, его сын. Если поймет, что не справится сам, он придет к отцу за помощью. А пока надо подождать. Он откинулся в кресле и сунул под язык валидол. Гадость какая. Нажал вызов.

— Да, Андрей Николаевич? — У Светочки чудесный голосок и, к сожалению, молодой и милый муж.

— Светочка, позвоните мужу и спросите, не отпустит ли он вас со мной поужинать.

Повисла пауза. Ножки у нее шикарные, но с чувством юмора проблемы. Андрей Николаевич покачал головой и добавил:

— Шучу, детка. Позвоните этому типу, начальнику соседнего отдела. Я ему проиграл ужин в шахматы. Если он уважает японскую кухню, я жду его в машине через двадцать минут.

Глава 10

Она все же решилась. Купила билеты, собрала вещи и заявила мужу:

— Я хочу на несколько дней съездить к родителям.

Александр кивнул. Ему тоже приходилось несладко. На работе подчиненные шарахались от тяжелого взгляда шефа, он едва не поругался с важным клиентом. Домой идти не хотелось, и, что самое ужасное, он никак не мог сообразить — что же теперь делать? То есть, зная себя, он уверен был, что та измена случайна, больше подобное никогда не повторится. Он любит Катерину, только Катерину и никого больше. Но как найти нужные слова, как заставить ее поверить? Услышав, что жена собралась к родителям, он почти обрадовался. Пусть хоть какая-то передышка, все лучше, чем это ежевечернее молчание.

Однако на вокзале, увидев поезд и загрузив чемоданы, Александр вдруг испугался. А если она не вернется? Катерина человек сложный. Вдруг рана окажется настолько глубокой, что она больше не захочет с ним жить? Материальные соображения ее не удержат: не тот тип женщины.

Катерина украдкой поглядывала на мужа. Вот он нахмурился, зеленые глаза потемнели, челюсти сжались, должно быть, одолевают не слишком приятные мысли. Стало жаль его, захотелось прижаться, погладить пальцем морщинку меж бровей, но она удержалась. А муж, смотревший куда-то вдаль, вдруг повернулся, и Катерина не успела отвести взгляд — глаза их встретились.

— Мама, пойдем в купе! Мама, он без нас уедет! Ну мам, ты чего?

Очнувшись, Катерина отвернулась и пошла к двери вагона. Но Александр схватил ее за руку и развернул лицом к себе:

— Вернись, слышишь? Я прошу тебя! Я… не смогу без тебя. Ты вернешься?

Катерина видела, как ему больно, и знала, что надо утешить, надо кивнуть… но так обидно стало вдруг за все мучительно-бессонные ночи и за ухмылку дворничихи Марины, которая, конечно, была в курсе… И она холодно ответила:

— Не знаю.

Родной город встретил Катерину и Настеньку дождем. Отец ждал их на перроне, надвинув кепку на глаза и подняв воротник куртки.

— Что же ты без зонтика? — укорила его Катерина.

— Да ну его, мешает только.

Он подхватил смеющуюся Настю и закружил девочку:

— Здравствуй, моя красавица! Как ты выросла!

Они погрузились в ухоженные «жигули» и поехали домой. Катерина и Настя устроились в той комнате, что раньше служила детской. Молодая женщина разбирала вещи и с любопытством оглядывалась вокруг. Кровать, покрытая шерстяным пледом, на ней торжественно восседает плюшевый медведь. Шкаф для одежды и полки с книгами. Стеллаж с игрушками и письменный стол в углу. Деревянный пол натерт лаком. На окнах цветут неизменные фиалки и щетинится алоэ. Она наведывалась к родителям пару раз в год, но прежде никогда не думала о возвращении. А сейчас такая мысль пришла ей в голову, и Катерина старалась представить себе, каково это будет — вернуться сюда, в этот дом. С одной стороны, может, и неплохо. Но с другой… Вспомнив свою кухню в московской квартире и как это — когда ты сама хозяйка, женщина вздохнула. Нет, она не сможет уже жить вместе с родителями. Нужно будет придумывать что-то другое, искать жилье. Несколько дней они сидели дома, занимаясь почти исключительно готовкой и приемом многочисленных гостей. Потом, когда волна родственников схлынула, Катерина позвонила Наде, с которой сидела в школе за одной партой, и немедленно получила приглашение зайти потрепаться и повидаться.

Как водится, перебрали поименно всех одноклассников и знакомых. Тот сидит, этот директор магазина, а Машка вообще в Израиле.

— А помнишь Наташку — вы с ней, правда, не очень дружили, но она тоже в Москву подалась.

— Да? И чем занимается?

— Говорят, бл…

Проболтали они долго. А когда Катерина ушла домой, подружка, не долго думая, схватилась за телефон.

— Сереж? Это Надя. Угадай, кто приехал? Нет, в жизни не догадаешься. Катерина, любовь твоя школьная. Вся из себя москвичка. Ребеночка привезла со стариками пообщаться. Только, думается мне, она от мужа сбежала… Почему решила, почему решила — потому. Это вам, мужикам, надо все сказать, и лучше два раза. А я и так вижу — не говорит она о нем совсем и серая вся… Да так просто… На следующий день Катерина пошла в магазин. Набрав продуктов, вышла на улицу и чуть не уронила сумку от испуга — рядом, взвизгнув резиной по асфальту, затормозила белая «ауди».

— Катерина, ты? А я глазам не поверил! — Из-за руля торопливо выбирался возмужавший и несколько раздобревший Серега — ее школьный воздыхатель.

Он отобрал сумки, кинул их в багажник, несмотря на возражения «Да тут идти минут пять!» — Сергей донес сумки до двери и попросил чаю. Катерина с готовностью засуетилась в кухне. Сергей ей нравился: хороший, неглупый, добрый. В детстве таскал бутерброды голодным дворовым собакам и мечтал поступить в ветеринарный. Одно время их в школе дразнили женихом и невестой. Это было так давно… Когда она уезжала в Москву, Сергей был в армии.

— Ты так и не стал ветеринаром? — спросила она.

— Нет… Не пришлось. После армии пошел в торговлю… закончил сначала курсы бухгалтерские, а потом и институт. Правда, вечерний. Ну а потом дело пошло, и теперь у меня три магазина и несколько палаток, так что на жизнь хватает.

Нельзя сказать, что он соврал — так в общем-то все и было. «Пошел в торговлю» — это значило, что он вступил в местную рэкетирскую группировку. Но глава разбойной группы — старшой по кличке Цезарь — был не глуп и понимал, что на одном вымогательстве далеко не уедешь. А потому отобрал ребят потолковее, заставил учиться и начал потихоньку легализовывать бизнес. Это заняло несколько лет, зато теперь Цезарь по большей части жил на Кипре, на собственной вилле, и в родную область, которая его кормила, наведывался реже, чем в Монте-Карло.

Сергей относился к старшому с глубочайшим уважением и был бесконечно благодарен за то, что тот не сделал его быком, чей век недолог, а дал возможность — вернее, в то время просто заставил — учиться, а потом помог наладить бизнес. Не так давно они еще и породнились. Три года назад Цезарь, как всегда без предупреждения навестивший родные пенаты, зашел в магазин, которым управлял Сергей. За кассой сидела девушка с синими глазами и русой косой — немного еще угловатая и, с точки зрения местных, далеко не красавица… Двоюродной сестре Сереги Оксане недавно исполнилось шестнадцать, и мать ее — тетка Сергея — Христа ради упросила дать девчонке работу в магазине: деньги нужны, а она учиться собралась на вечернем… Цезарь несколько секунд разглядывал девушку, потом как ни в чем не бывало вернулся к делам.

А вечером, усаживаясь за ужин — дом его всегда ждал, — коротко велел Сергею:

— Приведи мне кассиршу из универмага. Ту, с косой.

Парень просто позеленел.

— Что с тобой? Твоя, что ли, девка?

— Нет… Да… Это племянница моя, Оксана. Ей только шестнадцать, она девка еще — тетка меня сожрет… Она глаз с нее не спускает. Да и неглупая она — учиться в пед пойдет осенью. Не губи… Нам ведь здесь жить.

Цезарь усмехнулся:

— Узнаю родную деревню… хоть и город, а все едино. Ладно, не дрожи, не больно и хотелось.

Вечером Сергей, не находивший места от беспокойства, позвонил тетке и велел запереть Оксанку дома, и, пока он не разрешит, чтоб носа даже в окно не казала.

Но Цезарь словно забыл о девушке. В другой раз он появился через год. Остановился у кассы. Несколько секунд в упор разглядывал девушку. Та вспыхнула, но глаз не отвела.

— Учишься, Оксана?

— Да.

— Нравится?

— Не очень.

— Значит, учительницей ты быть не мечтаешь… А кем хотела бы стать?

— Я хотела бы стать хозяйкой кофейни.

— Кофейни? — Цезарь удивленно задрал брови, а Сергей, молча потевший рядом, тихо умирал от страха.

— Да… — Казалось, девушка совершенно не испытывала смущения, хоть и знала прекрасно, кто перед ней. Она смотрела на мужчину широко открытыми синими глазами и спокойно рассказывала: — Я хотела бы приходить, как хозяйка, в небольшое кафе… Чтобы кофе настоящий и горячий шоколад и булочки всякие необыкновенные… И на прилавке банки с леденцами… У меня была бы красивая мебель и чистые скатерти… Я проверяла бы счета, а иногда сама стояла бы за прилавком. Я умею варить кофе…

— Как «Кофе-Хауз» в Москве?

— Да…

Надо же, с удивлением думал Сергей. Она и не боится словно. Вон, раскраснелась, ладошками всплеснула. И что он в ней нашел… Рот как у лягушонка, скулы высокие — отец был татарин. А девушка продолжала:

— Только, знаете, в Москве все чужие, а в маленьком городе в кафе приходили бы местные… Я знала бы по именам детей, а вечером приходили бы родители. — Она осеклась и махнула рукой. — У нас так не бывает. Если куда и идут, то в пивняк — кому тут кофе варить…

Цезарь засмеялся, покачал головой и пошел дальше. Вечером сказал Сергею:

— Я приду к тебе в гости. Жена дома?

Тот кивнул.

— Пригласи Оксану, хочу поговорить с ней.

Серега пошел к сестре. Та выслушала и спросила:

— Сколько ему лет?

— Не знаю точно — лет сорок пять.

— Батюшки, — всплеснула руками тетка. — В отцы годится.

Но Оксана кивнула:

— Я приду.

Она побежала мыть голову и одеваться. Сергей был удивлен и чувствовал себя не в своей тарелке. Испортит девку — жалко. А и сказать больше, чем уже говорено, нельзя: можно и по рогам получить — Цезарь бывает крут.

Вообще-то, насколько Серега помнил, старшой никогда не был женат. До отъезда на Кипр он либо ездил в Москву по бабам, либо пользовался фельдшерицей из местной поликлиники. А тут, видать, запал. Ну да что будет, то и будет.

Вечером Оксанка пришла на ужин, надев тесные голубые джинсы и простой свитерок. Волосы она распустила, и лишь губы были тронуты розовым блеском. Машка, разглядев ее в прихожей, зашептала:

— Ты что как лахудра-то? Идем в спальню, я тебя причешу. И хоть глаза подкрась.

Та только покачала головой. Сергей чувствовал, что девушка натянута как струна. Она вошла в гостиную и стала посреди комнаты. Цезарь сидел в кресле у телевизора. Он молча смотрел на нее. Сергей мялся за спиной Оксаны и боялся открыть рот.

Пауза затягивалась. И тут из кухни выскочили его близнецы, которым мать строго-настрого запретила появляться в гостиной.

— Оксанка пришла! — вопил один.

— Чего принесла? — не отставал другой.

— Пошли, пока они тут, ты нам почитаешь.

— Есть еще не сейчас дадут, у мамки пироги не готовы…

Оксана смотрела на мальчишек и смеялась. Потом разжала кулачок и дала каждому по карамельке. Тут выскочила Машка и с помощью полотенца и криков:

— Вот отец вас сейчас! — загнала мальчишек в детскую.

Когда дверь за ними закрылась, оказалось, что Цезарь уже на ногах и стоит рядом. К удивлению Оксаны, он оказался с ней одного роста, даже чуть выше — она надела каблуки, — почему-то в магазине показался невысоким. Светлые волосы коротко стрижены, на загорелом лице выделяются светло-серые глаза. Твердый подбородок, тонкие губы — обыкновенное лицо. Она стояла спокойно, чувствуя его запах — дорогой одеколон и что-то еще, словно горьковатый аромат молотого кофе. Цезарь, не мигая, разглядывал девушку. В какой-то момент она все же вспыхнула и опустила глаза. Он усмехнулся и отошел.

Дальше вечер пошел естественно — словно просто знакомые зашли на ужин. Цезарь много шутил, рассказывая о нравах киприотов и наших, которые, как всегда, в любой монастырь приходят со своими порядками. Когда Машка побежала в кухню ставить чай, Цезарь, бросив на Сергея короткий взгляд, велел:

— Помоги жене.

Минут десять — пятнадцать супруги маялись в кухне, не смея даже подслушать под дверью.

Потом Цезарь вышел и, поблагодарив хозяйку за угощение, велел Сереге отвезти его домой. В машине он не проронил ни слова. Они поднялись в кабинет, и только тогда Цезарь спросил:

— Родни много у нее?

— Мать… Я, родители мои… Все вроде.

Цезарь нажал кнопку — через пару секунд на пороге возник Миша — охранник и Иван, который совмещал функции секьюрити и шофера. Трое мужиков стояли у двери и ждали, а хозяин молчал. Сергей заметил, как над губой Ивана выступил пот. Наконец старшой сказал:

— Послезавтра я женюсь. Завтра с утра ты, — он кивнул Ивану, — к восьми подашь машину к ее дому. Поедете в Москву. Она должна купить платье и все остальное. Вот деньги. — Он отпер стол и протянул охраннику конверт. — Чеки привезешь. Будет мало — заедешь к Рустему, он добавит. Иди.

— Ты, — Цезарь ткнул пальцем в Сергея, — устроишь так, чтобы нас послезавтра расписали. Снимешь зал под свадьбу. Здесь могут приготовить стол?

Серега замялся. Черт его знает, чего он хочет. Если фазанов или омаров — то это ни за какие деньги, а если по-русски — оливье там, икру — это пожалуйста. Запинаясь, он озвучил свои сомнения. Старшой покачал головой:

— Все как обычно — местные деликатесы. Пригласишь должным порядком кого следует. Звони прямо сегодня. Не больше пятидесяти человек. На следующее утро мы уедем в Москву, а как только ей оформят паспорт — на Кипр. За матерью ее присмотришь.

Он вынул очередной конверт и отдал его Сереге со словами:

— Отчет дашь, а то знаю вас — ворье по натуре. Иди.

Сергей приехал домой и был с порога атакован женой. Оказывается, Оксана улепетнула, ничего не сказав, и теперь Машка буквально исходила от любопытства. Отодвинув жену и рыкнув, чтоб не лезла, Сергей пошел к Оксане. Дверь открыла тетка, которая, увидев его, начала причитать:

— Сереженька, моя-то сказилась совсем, ты подумай — замуж собралась! Пришла и говорит — замуж я, мама, выхожу! Это что еще удумала! Хоть ты вразуми ее… Может, ее в деревню отправить? У меня кум в Перловке — там как раз картошку копать некому, — враз мозги на место встанут.

— Погоди, теть Мань.

Сергей прошел в комнату и увидал Оксану. Она сидела на диване, поджав ноги и обняв старого плюшевого пса, и невидящим взглядом смотрела в телевизор.

Он остановился перед ней и спросил:

— Что он тебе сказал?

— Что завтра я поеду покупать свадебное платье, а послезавтра мы распишемся.

Мать опять начала причитать, но они не обратили на нее внимания.

— И ты как? — Он и сам не знал, что хотел услышать в ответ.

Она пожала плечами:

— Нормально.

— Он… не простой человек.

— Простых я тут навидалась…

Помолчали. Он хотел спросить, не страшно ли ей, — и не стал. Раз решила — дело ее. И Серега пошел в кухню пить чай и успокаивать тетку.

К удивлению Сергея, все сладилось гладко и хорошо. Свадьба была как положено — широкая, с песнями и мордобоем в конце. Молодые ночь провели в доме Цезаря, а утром уехали в Москву, а потом и на Кипр. Оксанка писала матери, присылала деньги и была, видимо, счастлива. А Сергей, как родственник Цезаря, стал чуть ли не самым уважаемым человеком в городе.

Сергей и сам женился не так давно — причем нельзя сказать, что по большой любви. Всю юность он сох по Катерине, а она уехала в Москву, и ни слуху ни духу. Когда он вернулся из армии, пошла разгульная жизнь — с утра разборки, вечером гулянки. Трезвел редко, и бабы менялись, не оставляя ни следов, ни впечатлений. Потом Цезарь снял его с активных действий, и, грызя бухгалтерскую науку, Сергей иногда подумывал — не махнуть ли в Москву, найти Катерину?.. А потом она приехала с мужем, и была свадьба. Он видел ее издали. На гулянку не пошел — вдруг стало тяжко, и он с новой силой набросился на занятия. Потом стал встречаться с Машкой — она тоже училась на бухгалтера. А потом она залетела, и пришлось по-быстрому справлять свадьбу. Теперь у него двое прекрасных пацанов и не слишком любимая жена.

Приезд Катерины лишил Серегу покоя. Опять он чувствовал внутри боль не боль, а такое странное ощущение, что что-то должно случиться.

Вроде бы та давняя, юношеская влюбленность давно прошла, но вот поди ж ты… Катерина приехала — грустная, с кругами под глазами, и он опять потерял покой. Она снилась ему, как в юности. Что может быть глупее — ему тридцать с лишним, он спит в супружеской постели рядом с женой — и снится ему та, с кем целовался более десяти лет назад!

Сергей вставал ночью, шел в кухню, пил воду и курил, глядя в темное окно. Опять разболелся желудок: гастрит, вылеченный несколько лет назад, вернулся как ни в чем не бывало. Сергей отодвигал тарелки и глотал обезболивающее. В конце концов жена не выдержала, и однажды вечером разразился скандал.

Увидев, что, проглотив пару ложек любовно приготовленного ужина, муж поморщился и отодвинулся от стола, Марья в сердцах швырнула на стол полотенце и принялась причитать:

— Да что же это делается-то? Опять ничего не ешь! Ты что, хочешь детей сиротами оставить? Посмотри на себя! Черен весь! Если что в делах — так позвони своему Цезарю — он родня, неужели не поможет?

— Не лезь, — вяло буркнул Сергей.

— Как это не лезь? А кто будет о тебе думать, если ты сам не можешь? Гастрит опять вылез, сказал тебе в прошлый раз врач — на нервной почве все…

Сергей молчал. Потом нашарил в кармане пачку «Мальборо» и пошел на улицу курить. Жена пришла следом. Стала за спиной.

— Сереж, давай съездим в Москву… Опять к тому врачу сходим.

— Мне некогда сейчас.

— Ну, тогда хоть к бабке сходи! Клава отвар сделает… Вот она Надьке грыжу заговорила.

— Не верю я в бабок, — вяло отнекивался муж.

— И зря… — Маша помялась, но беспокойство за мужа взяло верх, и она выпалила: — Не хотела тебе говорить, но аденоиды-то Славику она вылечила.

— Ты водила ребенка к знахарке?

— А что было делать? Под нож? Так врач сказал — ничего хорошего из этого не выйдет. А она травки дала, я все делала, как велела — и капала, и отвар давала, — и ведь он дышит теперь носом! К тому же Клава по образованию врач, просто, пока муж был жив, она не работала, а потом стала принимать людей… Да и то больше не для денег, а так. К ней, бывает, и из области едут!

В конце концов она все же уломала мужа — Сергей клятвенно пообещал, что после работы непременно заедет к травнице.

Их город был застроен в основном тремя типами домов — блочными девятиэтажками, трехэтажными старыми домами, которые строили еще немцы. Там были высокие потолки, паркет и двери натурального дерева. Были еще и частные дома — от избушек до новомодных кирпичных особняков.

Баба Клава, к удивлению Сергея, жила не в избушке на курьих ножках, а на третьем этаже старого дома сталинской постройки. В просторной двухкомнатной квартире пахло травами и пирожками. А сама бабка — впрочем, у Сергея язык не повернулся назвать ее бабкой — седые волосы коротко подстрижены и тщательно уложены, тонкое лицо, черные брюки и клетчатая ковбойка с закатанными рукавами, — вполне ухоженная дама. Она провела Сергея в гостиную, усадила за стол и пододвинула блюдо с пирожками. Потом принесла чай в сине-белых чашках и села напротив.

— Ну-с, молодой человек, рассказывайте.

Сергей изложил грустную повесть возвратившегося гастрита.

Клавдия Васильевна покивала, а потом неожиданно спросила:

— А из-за чего он вернулся?

— Да кто ж его знает, — вяло ответил Сергей.

— Ну, вы-то точно знаете, — усмехнулась собеседница.

Мужик взглянул ей в глаза и неожиданно встретил острый взгляд светлых — то ли серых, то ли серо-зеленых глаз.

— Ну так что? Бизнес заел или проблемы в личной жизни?

Сергей смотрел на женщину, хлопая глазами.

— Молодой человек, я по образованию психиатр — вы не знали? Мало кто знает — травница и травница. В наше время не было психоанализа и прочих терапевтических методик, но я кое-что почитывала и до сих пор грешна — интересуюсь. И должна сказать — от головы многое зависит… Даже возврат гастрита.

Они помолчали.

— Вот так, навскидку, я бы сказала, что вы мучаетесь из-за чего-то глубоко личного. Это либо проблемы в интимной сфере… — Она уловила усмешку и быстро продолжала: — Нет? Значит, это что-то связанное с чувствами. Влюбились?

«Ай да баба Клава!» — подумал Сергей, чувствуя себя полным дураком. Потом кивнул:

— Вернулась бывшая одноклассница, в которую был влюблен мальчишкой.

И он рассказал, как вдруг потерял покой.

— Самому смешно, а поделать ничего не могу. Да тут гастрит этот еще…

Клавдия Васильевна покивала и принялась расспрашивать про желудок.

Потом принесла бумажный мешочек с травой и написала на бумажке — неожиданно разборчивым и колючим почерком, — как заваривать и пить и какой диеты придерживаться. Потом показала пару дыхательных упражнений, чтобы снять боль, и как-то вдруг замолчала. Сергей понял, что аудиенция окончена. Он поднялся, достал из кармана пятьдесят долларов и спросил:

— Достаточно?

— Более чем, — кивнула Клавдия Васильевна.

Уже в дверях он все же спросил:

— А как психотерапевт что ж вы мне ничего не посоветовали?

— Я не практикую как психотерапевт, — холодно отозвалась женщина, но потом все же добавила: — Попытайтесь добиться взаимности.

— А? — Сергей решил, что ослышался.

— Я думаю, что если вы попробуете поухаживать за этой своей одноклассницей, не скрывая конкретной, как сейчас говорят, цели, то либо она вас отвергнет и вы постепенно успокоитесь, потому что не на что будет надеяться, либо… добившись своего, вы будете решать новую проблему — что делать с этими отношениями. Нужны ли они вам? Честно сказать, я думаю — не нужны. Но убедиться в этом лучше самому.

Вечером Сергей, выпив заботливо заваренные женой травы, лег в постель и принялся обдумывать слова вредной тетки. Убедиться было бы неплохо, да вот как? И тут его осенило: он устроит встречу одноклассников. А что? Пригласит в кафе всех, кто остался в городе, лучше с женами и мужьями — так народу больше получится. Будет ужин, танцы, а там — кто знает.

На следующее утро, объехав торговые точки и лично проконтролировав, как все работает, Сергей помчался в офис, уселся у телефона поудобнее и, достав пухлую и потрепанную записную книжку, принялся названивать друзьям-приятелям. Устав на третьем разговоре, он обозвал себя дураком и, позвонив Наде, предложил ей заняться организацией вечеринки, пообещав уладить дело с помещением, заказать стол и оплатить то, что не покроет складчина.

Все-таки небольшой город — это хорошо. Выскочив на улицу, Сергей нос к носу — и причем совершенно не нарочно — столкнулся с Катериной. Та имела вид еще более замученный, чем по приезде.

— Ты не заболела?

— Я нет — у Насти сопли. Всю ночь толком не спала: нос забит, она капризничает. Температуры вроде нет, но гулять вести боюсь — сыро на улице. Иду в аптеку — хоть капли какие-нибудь купить.

Черт знает почему, но Сергей выпалил:

— Сходи лучше к Клавдии Васильевне.

— А кто это? — Она отвела с лица прядь волос, и внутри у бедного Сереги все сжалось. Вернее, желудок сжался, а кое-что, наоборот, принялось распрямляться. Чувствуя, что пора срочно делать дыхательные упражнения, он быстро назвал адрес и добавил:

— Тетка вредная, но специалист хороший. У моего Славки были аденоиды — жуть — вообще рот не закрывался, уж удалять хотели, хоть радости мало — у него аллергия на кучу лекарств. Так она, можно сказать, выходила пацана травками.

— А сколько она берет?

— Сколько не жалко.

Бросив взгляд на часы и покусав губы, Катерина решила попробовать. Повторила адрес — как разведчик, подумал Сергей. Торопливо попрощалась и побежала за Настей.

Анастасия, которая еще пятнадцать минут назад вопила, что хочет идти гулять, категорически отказалась одеваться и выходить из дома. Катерина, измученная недосыпанием и душевным разладом, пошла на банальный подкуп (до чего обычно не опускалась) — пообещала на обратном пути зайти в магазин и купить что-нибудь. Непедагогичный прием позволил ей одеть дочку и дотащить до нужного дома с минимумом усилий. Правда, посмотрев на ступени, Настя решительно сказала, что ножки у нее устали, и пришлось нести капризницу на руках. У двери Катерина поправила волосы, заново перетянув хвост черной бархатной резинкой, и решительно позвонила.

Клавдия Васильевна с интересом разглядывала стоящую перед ней женщину. На девочку она взглянула мельком — та спряталась за мать, и таращиться на нее — значило напугать еще больше. Катя быстро извинилась, что пришла без звонка — встретила на улице одноклассника, и он посоветовал зайти. Дочка простудилась, а не дома это всегда особенно тяжело…

— Входите. — Клавдия Васильевна посторонилась.

Оглядев гостиную, Катерина оценила старинную мебель и массивные шкафы с книгами. Потом принялась с интересом разглядывать картины. Пока Клавдия Васильевна заваривала неизменный чай, молодая женщина пришла в твердому выводу, что по крайней мере три полотна — подлинники. Русские художники начала двадцатого века. Когда хозяйка вернулась в комнату с подносом, Катя кивнула в сторону картин:

— Не боитесь? Вы ведь дверь открыли, даже не спросив.

— Не боюсь. Я, видите ли, фаталистка. Да и народ у нас в этом не сильно разбирается.

Пирожки у Клавдии Васильевны оказались вкусными, и Настя несколько примирилась с пребыванием в незнакомом, странно пахнущем месте. Ну а когда хозяйка принесла ей музыкальную шкатулку с танцующей куколкой и разрешила сколько хочешь открывать и закрывать крышку, восторгу девочки не было предела. Она занялась игрушкой, а Клавдия Васильевна написала, как пользоваться травками, как парить ножки и что еще сделать, чтобы сопли побыстрее прошли. Инструкции она завершила словами:

— А лучше всего девочке будет, если вы разберетесь в своих чувствах, станете прежней мамой, а не комком нервов.

— Это так заметно? — грустно спросила Катерина.

— Конечно. И прежде всего ребенку — дети ведь все чувствуют. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы приехали сюда спрятаться от каких-то проблем, не так ли?

— Можно и так сказать, — медленно ответила Катерина.

— Разве вы не знаете, что это невозможно? Даже если человек ничего не предпринимает, а просто плывет по течению, это тоже выбор. — Клавдия Васильевна помолчала, но Катерина не спешила вступать в разговор, тогда пожилая женщина продолжила: — Знаете, есть такая теория, что каждый из нас за свою жизнь делает выбор несколько раз. И сделай мы его по-другому — это была бы другая жизнь. Мы как бы идем мимо тех, непрожитых жизней. И кто знает, что было бы, поступи мы по-иному.

Катерина смотрела в чашку с чаем. Когда же она в последний раз делала выбор? Где та развилка, где остался камень с надписью — направо пойдешь… Скорее всего, это было еще до свадьбы, когда она, не слушая уговоров родителей, настаивала на поездке в Москву. Или совсем недавно, когда решила стать учительницей? А теперь? Да, похоже, это очередная развилка. И что же написано на камне? Девушка прищурилась, не замечая пристального взгляда хозяйки. Итак. Направо пойдешь… Развод. Она останется в родном городе. Станет преподавателем, потом завучем… Возможно, дорастет даже до директора. Будет уважаемым человеком. Перспективы личной жизни выглядели более туманно. Ну, вот хоть Сергей. Впрочем, он женат. Тогда найдется другой, не важно. «Господи, — испугалась Катерина, — что я несу, почему же это вдруг стало не важно?» Она мысленно вернулась на развилку и посмотрела в другую сторону. Ага, понятно. Счастье осталось там, где Александр, и потому неважным казался тот гипотетический мужчина…

— Мама!

Катерина вздрогнула и вынырнула из своих грез. Настя устала и хотела домой. Молодая женщина принялась прощаться с хозяйкой, оставила деньги. Та кивнула и уже в прихожей с любопытством спросила:

— Вы нашли свой путь?

Но молодая женщина лишь покачала головой. Вечером позвонила Надька и затарахтела в трубку:

— Слушай, завтра вечером все наши, кто остался в городе, собираются в «Арктуре», это новый ресторан на площади, видела?

— А повод какой?

— Да особо никакого. Почему бы не повидаться? Ты небось опять уедешь скоро, и еще черт-те сколько не встретимся.

— А идея чья?

— Да наша с Серегой. Я ему говорю, вот сидели с Катькой, я ей про наших рассказывала. А он и говорит, давай соберемся, она всех и увидит. Он даже завуча хочет позвать, которая у нас английский вела, помнишь, Елена Степановна? И математичку, она ему здорово помогала, когда наш Сереженька на курсах учился, а потом в институте. Короче, мне некогда, приходи завтра к шести часам, зал заказан на Серегу.

Это был странный вечер. Катерина даже не знала, радоваться ли ей затее одноклассников. С одной стороны, было интересно увидеть бывших учителей и соучеников, но жизнь — штука жестокая. Кто-то не пришел, потому что умер. Этот спился, эта в рейсе — проводницей. Дети в интернате. Катерина оделась просто, она и не брала с собой никаких драгоценностей и вечерних платьев, но все же не могла не заметить, что кое-кто из бывших одноклассниц разглядывает ее с недобрым любопытством, а потом шепотом сообщает что-то на ухо другой сплетнице.

Когда начались танцы, Катерина закружилась по залу с преподавателем физики и химии — бывший отставник, дядька почти не изменился. Он по-военному прямо держал спину и церемонно вел даму по танцплощадке. Музыка кончилась. Катерина, улыбнувшись кавалеру, выскользнула на балкон. В углу тлела красная точка сигареты.

— Кто здесь?

— Это я, Сергей, не бойся.

Катерина молча встала рядом, разглядывая сонный городок, лежавший перед ней. Как здесь тихо все-таки.

— Тебе хорошо дома? — спросил вдруг Сергей.

— Не знаю, — честно ответила женщина. — Пока не могу понять.

— Поживи подольше, глядишь, все и наладится, — сказал Сергей. — Если решишь работать — я помогу, меня в городе знают. Да и вообще… — Он собрался с духом и выпалил: — Я бы очень хотел, чтобы ты осталась.

Почти те же слова, что сказал муж там, на перроне. Катерина молчала, вспоминая зеленые глаза и морщинки на лбу. Как он там?

— Катерина!

Она почувствовала руки мужчины на плечах и очнулась:

— Что, Сережа?

— Ты останешься здесь, со мной?

— С тобой? Но… — Только теперь молодая женщина разглядела лицо одноклассника: раздутые ноздри, голодные глаза. Боже, неужели это все та же детская влюбленность, да быть того не может! Но Сергей тянул ее к себе, и Катерина уперлась ладонями ему в грудь, преодолевая возникшее вдруг чувство тошноты: от запаха табака ли, от стресса. — Отпусти меня! Сергей! — Горячее дыхание обожгло ее щеку, и мужчина принялся осыпать Катерину поцелуями: шею, плечи, щеки.

Она отворачивалась, пытаясь вырваться, но он был сильнее, и Катерина вдруг заплакала. Услышав всхлипывания, Сергей пришел в себя:

— Ты что? — Он немного отстранился, но плечи ее не выпустил.

— Не надо, Сережа, пожалуйста, — жалобно протянула Катерина. — Я не могу… не хочу. Не надо мне было приезжать.

— Ты его так любишь? Своего мужа?

— Да.

— И вернешься к нему?

— Да. Завтра. Я уеду завтра.

Сергей минуту стоял молча, глядя на свою любовь. Катерина всхлипывала и шмыгала носом. «Какой я дурак, — с тоской подумал он. — Она убивается по своему королевичу, а я-то возомнил». Он разом перемахнул через перила балкона — Катерина даже не успела испугаться, вспомнив, что это первый этаж, просто довольно высокий. Зашумели кусты, и женщина осталась одна. Она постаралась привести в порядок лицо, но не успела: дверь сзади открылась, и на балконе возникла Надя и Машка — жена Сергея.

— Ой, Катерина, — воскликнула одноклассница, — а мы-то думаем, куда ты подевалась!

Маша молчала, лишь быстро обшарила взглядом балкон, а потом кусты. Катерина порадовалась, что Сергей ушел: иначе не избежать сцены, которую будет потом год обсуждать весь город. Сославшись на приболевшую Настю, Катерина покинула ресторан и почти бегом кинулась домой.

На следующий день уехать не получилось, но через три дня поезд вез ее и Настю в родную Москву.

Глава 11

В городе плотно поселилась осень. Она заливала слезами стекла машин и домов, создавала бесконечные и бездонные лужи. Прохожие резво отскакивали от края тротуаров — из-под колес машин летели целые фонтаны брызг. Холодно, мерзко, деревья голые и несчастные, и люди все как один безрадостные. Дома было все то же. С мужем она разговаривала, но исключительно на бытовые темы, и о близости речи быть не могло. Леван позвонил и отчитался: подходящая квартира найдена, бабка должна съездить посмотреть. Если одобрит — можно начинать оформление документов. То, что она приняла участие в судьбе мальчика, неожиданно успокоило Катерину. Все устроится. Анна Петровна и Сашурик переедут в Орел, Леванчик позаботится, чтобы деньги остались за мальчиком. Эта часть проблемы более-менее улажена. А вот что ей делать со своей семейной жизнью? Как жить дальше? Она почему-то была уверена, что предательство не должно остаться без последствий. Но каких? Для нее было совершенно очевидно, что нужен какой-то шаг: он или снова сблизит их с Александром, или разведет еще дальше.

Одиночество становилось совершенно невыносимым. И Катерина поехала к Иришке. Выставляя на стол угощение, подружка пересказывала последний по времени скандал с мужем:

— Ты представляешь? Я просто думала, умру — ученый совет через два дня, скоро защита, а он спокоен как слон. Он просто не принимает меня всерьез. Ни меня, ни мою научную работу…

Катерина кивала, но голова была по-прежнему занята мыслями о муже.

— Что-то ты молчишь все время. И пьешь много — никогда не видела, чтобы ты выпила полбутылки вина за какой-то час. Что случилось? — спросила Иришка, которая сразу заметила, как осунулась подруга.

И неожиданно для себя Катерина все ей рассказала. Вообще-то она не собиралась этого делать, но слова и слезы вдруг хлынули одновременно. Глаза Иришки округлились от удивления.

— Господи, ну надо же! Никогда бы не подумала на твоего тихоню… И ребенок. Бедненькая ты моя… — И она вдруг тоже зашмыгала носом.

Они посидели в растерянном молчании, а потом Иришка вдруг вскочила и бестолково завозилась по кухне, наливая чайник, отыскивая конфеты: «Муж вчера принес — подлизывался, но трюфели просто пальчики оближешь». И вдруг она оставила чайник в покое, села обратно к столу и твердо сказала:

— Ты должна его простить. И лучше больше не вспоминать об этом. Или устрой скандал, поплачь, а потом прости.

— И все?

— А что еще-то? Изменить ему, чтобы отомстить, ты не сможешь — не такой ты человек. Разойтись? Но ты его любишь, и он тебя тоже — это видно. Надо просто отнестись к этому как… как, ну, не знаю… Ну бывает. Почти со всяким. Но любит-то он все равно тебя. А в Насте он просто души не чает. Ты же не хочешь ее отца лишить? Женщина должна уметь прощать.

Катерина ехала домой. День, в первый раз за бог знает сколько времени, выдался солнечный, хоть и холодный. Скоро наступит настоящая зима. Придет Рождество и Новый год. Может, они с Александром куда-нибудь съездят на пару дней, подбросив Настю родителям. Это неплохая мысль — побыть только вдвоем. В общем, Катерина чувствовала себя спокойнее. Надо уметь прощать. Тем более что такое не повторится — почему-то она была в этом уверена. Она плавно затормозила перед красным светофором. Рядом остановилась бежевая «Волга». Глядя сверху вниз в салон машины, Катерина увидела мальчика лет шести на заднем сиденье. Курточка его была расстегнута, шапка валялась рядом на сиденье. Машина чуть продвигалась вперед, и он, подражая отцу, усиленно «рулил», держа воображаемый руль.

Катерина очнулась от громких сигналов и не слишком вежливых выражений, которые неслись в ее адрес, — на светофоре горел зеленый, и водители ругались, объезжая неизвестно отчего замерший джип. Молодая женщина съехала на обочину и, заглушив мотор, уронила голову на руки. Вот оно что. Мальчик. Вот что занозой сидело в сердце. Ведь она не сказала Александру про сына. Он о нем ничего не знает. И никогда не узнает.

Мальчика увезут в Орел. С глаз долой — из сердца вон. Из ее сердца, из их жизни. А какой будет его жизнь? Как ему там будет? Катерина подняла лицо — в глаза больно ударил луч света. Она зажмурилась — напротив в заходящих лучах солнца сияли золотом купола храма.

Повинуясь внезапному порыву, она распахнула дверцу, выпрыгнула из машины и поспешила к церкви.

Катерина стояла перед иконой Божьей Матери. Мигали свечи.

— Что мне делать, Богоматерь? Помоги мне, научи меня…

— Что с тобой, дочь моя? — Седенький, невысокий священник уже некоторое время смотрел на молодую женщину, застывшую у иконы. Разглядев судорожно сжатые руки и струящиеся по лицу слезы, он решил подойти.

Катерина торопливо вытерла слезы:

— Ничего, батюшка, простите.

— Отчего же, поплачь, если душа печалится. — Он поколебался, но все же спросил: — Что случилось-то у тебя?

Она растерянно покачала головой. Как объяснить? Сказала просто:

— Я за ребенка просила.

Священник сочувственно покивал:

— Детки — ангелы у престола Господа нашего. Он хранит их. И Матерь Божья тоже, она деток всегда защищает… Я помолюсь — как зовут твое дитятко?

— Я… понимаете… — Слова застряли в горле.

Батюшка жалостливо глядел на хорошо одетую женщину, плачущую перед иконами.

— Крещеное дитя-то? — спросил он наконец.

Катерина вновь вытерла глаза и вдруг неожиданно окрепшим голосом сказала:

— Двое их у меня, батюшка. Крещеные Анастасия и Александр. — И она улыбнулась.

Священник, удивленный столь быстрой переменой в настроении женщины, сказал:

— Ступай, я помолюсь за них.

Катерина вышла из церкви с легким сердцем.

Она несколько раз обвела глазами улицу, прежде чем сообразила, что произошло. Джип угнали. «Бедняжка Буффало Билл», — подумала она. Все деньги и документы остались в машине. Придется прогуляться. От Китай-города до дома не слишком близко, но не просить же на проезд в метро.

Когда она добралась до дома, дверь открыл Александр — встревоженный и рассерженный одновременно:

— Где ты была? Твою машину милиция остановила час назад на набережной, в ней были какие-то мальчишки. Они позвонили мне в офис. Я чуть с ума не сошел.

Катерина спокойно смотрела в лицо мужа — он хмурый, сердитый. Он беспокоился. У глаз собрались морщинки. И еще одна прорезала лоб меж темных бровей. Протянув руку, она пальцем попыталась разгладить ее — свидетельство его переживаний и горечи.

— Я вернулась, — сказала она, — теперь все будет хорошо. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Бизнес-план для аспирантки

повесть

Глава 1

Очень даже. Вполне… Да, кажется, нормально. Может, пиджак лучше расстегнуть? Тогда он меньше обтягивает грудь… Ирма вздохнула: расстегивай не расстегивай — никуда ее не денешь. Немногочисленные подруги вслух всегда восхищались: «У тебя бюст как у Памелы Андерсон», но Ирма не была кинозвездой, а потому к своему имуществу относилась с плохо скрытой досадой. И стеснялась и смущалась, особенно когда ловила на себе восхищенные взгляды мужчин. И одеваться предпочитала в свободные свитера. Но сегодня это невозможно. Теперь она — бизнесвумен. То есть пытается ею стать. Поэтому пришлось разориться на деловой костюм. Надо сказать, костюм достался ей почти даром. Танька привезла его два года назад из Парижа, один раз надела, а потом он висел в шкафу: хозяйка носила малыша, рожала, кормила, потом худела. Но… Видно, не судьба. Когда Ирма заехала к ней в гости, Танька с плохо скрытой завистью посмотрела на подругу и распахнула шкаф: «Отдам все за копейки, только мужу не говори и пообещай, что поищешь нормальную работу». Так аспирантка с грошовой зарплатой лаборантки существенно пополнила свой гардероб. Кое-что пришлось чуть перешить — выпустить вытачки на груди, а так — просто здорово. Ирма еще раз оглядела себя со всех сторон: шоколадного цвета брючный костюм и кремовая шелковая блузка сидели как влитые. Туфельки, конечно, не самый писк — но, в конце концов, это классика, а классика всегда актуальна, и черные лодочки неплохо подошли к костюму. Светлые вьющиеся волосы Ирма собрала в тугой узел. «Так, что еще? Ах да, надо накраситься. Не люблю я этого, но что делать? Лариска сказала, что отсутствие косметики может быть воспринято как неуважение к клиентам». Ирма аккуратно наложила тени; сначала бронза, потом перламутр, накрасила бледно-розовой помадой губы. Пожалуй, хватит. Уж сколько она билась, подбирая тушь и румяна, но в конце концов отказалась и от того и от другого. Стоило щекам порозоветь, а ресницам обрести насыщенный темный цвет, как из зеркала на нее смотрела кукла Маша: круглое личико, губы бантиком, зеленые глазки хлоп-хлоп. Так что лучше уж совсем без румян и туши. Что-то еще забыла? Честно взглянув на свое отражение, Ирма поняла, что просто тянет время. Еще чуть-чуть, она опоздает, и новая работа испарится в голубой дали. А ей не хватит мужества снова обзванивать подруг и знакомых и просить подыскать что-нибудь… И через две недели, когда кончится отпуск, она вернется на свою кафедру работать лаборанткой и писать диссертацию о милых ее сердцу, но абсолютно не актуальных сегодня тайных обществах восемнадцатого — девятнадцатого веков. Ирма вздохнула. Что и говорить, кафедра — это тихая гавань, где ее все знают и почти все любят, защита наверняка прошла бы на ура, ей дали бы курс и студентов, через некоторое время подоспела бы и докторская… Но иногда Ирме казалось, что она монахиня и жизнь ее — словно послушание. Эта мысль посетила ее не так давно. Просто однажды утром девушка, как обычно, спешила в университет. Был промозглый день, без солнца и света. Прохожие неслись мимо, лица у всех были сосредоточенные и какие-то вчерашние. Ирма двигалась в общем потоке, стараясь держаться подальше от края тротуара, спасаясь от брызг проносящихся мимо машин. Куртки, сумки, зонты — мокрые, противные. Ирма поежилась и поправила капюшон. Отчего-то хотелось плакать. Может, от одиночества. Так, надо сосредоточиться на делах. Сегодня она допечатает главу и сдаст ее научному руководителю. Наверняка набралась куча документов на кафедре — опять придется возиться с текучкой… Придет Салманов и, небрежно помахивая изящной кожаной папкой, будет рассказывать, как он ездил на Мальту искать документы о тех членах ордена мальтийских рыцарей, что родом из России. Интересно, как там, на Мальте… Ирма вынырнула из троллейбуса и, проверив сумку, с облегчением вздохнула: кошелек на месте, документы тоже. В прошлом году у нее вытащили и то и другое, и теперь она во всех поездках судорожно сжимала сумку в руках, не желая пережить прошлогодний кошмар: абсолютное отсутствие денег и всю процедуру восстановления документов. Вроде дождь кончился. Откинув капюшон, Ирма взглянула на серую громаду здания, куда ее привычно несли ноги, и вдруг высотка показалась не убежищем и пристанищем, а мрачным замком. Узилищем, где ее заточили и где ей суждено провести всю оставшуюся жизнь. Кем суждено? Глупо как-то. Кроме нее, и решать некому… И посоветовать теперь, после смерти тетушки, тоже некому… В тот же вечер она с изумлением спрашивала себя, что это на нее нашло, но утром, едва войдя в библиотеку кафедры, девушка взяла лист бумаги и написала заявление с просьбой предоставить ей месячный отпуск по семейным обстоятельствам. Завкафедрой, пораженный, нерешительно поглядывал на нее поверх очков. Похоже, никому в голову не приходило, что в жизни Ирмы вообще могут быть какие-то обстоятельства.

— Ну что вы, деточка, почему же за свой счет? Вы ведь в этом году не были в отпуске?

— Она и в прошлом не была, — вставила замзавкафедрой.

— Ну, вот видите. Так что отдыхайте, погуляйте… С бухгалтерией только не знаю, как вы… Они не любят, когда срочно.

— Как-нибудь, — прошептала уже напуганная своей смелостью девушка.

И весь день она сидела как на иголках, мучительно переживая даже не неприятный разговор с бухгалтером, а удивленные взгляды коллег и наличие столь привычной, но уже какой-то чуждой суеты вокруг. «Вот странно, — думала Ирма, — меня всегда успокаивало это место — толстые деревянные стеллажи с книгами, запах старой бумаги и мастики, вид из окна на памятник и вечный огонь… А сегодня мне душно и все кажется каким-то нереальным. И все это потому, что решила — я здесь больше не работаю. Пока не работаю. В смысле — я должна буду работать где-нибудь еще, чтобы не умереть с голоду. Домой не поеду — исключено. Родители решат, что я рехнулась».

Тут на пороге библиотеки появилась замзавкафедрой, которая одновременно являлась научным руководителем Ирмы, и думать стало некогда.

— Вы мне ничего не хотите объяснить? — поинтересовалась Светлана Максимовна, вопросительно приподняв аккуратно выщипанные брови.

Прежний научный руководитель Ирмы перешел на работу в какой-то политический фонд, а начинающую аспирантку передал Светлане Максимовне со словами:

— Оставляю вам, радость моя, подлинное сокровище. Девчонка работоспособна, безответна, но не глупа… В плане науки то есть. Что касается личной жизни — то, думаю, так и просидит синим чулком на кафедре до пенсии. Но зато будет писать, защищаться, преподавать.

— Что же вы не хотите ее с собой в фонд взять? — поинтересовалась Светлана Максимовна.

— Говорю же: наша Ирма — овца овцой. Абсолютно неспособна на интригу. И очень порядочная. Как ни парадоксально это звучит, но такие люди в политике только мешают. Гибкости, так сказать, не хватает.

Надо сказать, что Ирма целиком оправдала характеристику своего бывшего шефа. Она тихо сидела в библиотеке, писала статьи и готовила диссертацию, умудряясь оставаться в стороне буквально от всех кафедральных интриг. Претензий к аспирантке у замзавкафедрой не было, но беззлобность и какая-то неопределенность девушки ее раздражали. И вот вам пожалуйста, верно говорят, что в тихом омуте черти водятся: девчонка собралась куда-то с пугающей внезапностью.

Ирма чувствовала себя негодяйкой и предательницей, но держалась, как партизан на допросе: «Мне нужен отпуск по семейным обстоятельствам. Я должна съездить к родителям. Пока больше ничего сказать не могу». Светлана Максимовна не преминула напомнить, что кое-кого взяли в аспирантуру для того, чтобы кафедра поскорее приобрела нового сотрудника, способного писать монографии, учебники и вести преподавательскую работу. Далее последовал туманный пассаж о неблагодарности и прочем, но Ирма упорно смотрела в стол и даже не плакала. Сбежала она сразу после обеда. Зато уж дома наревелась всласть. Маркиз ее жалел, терся теплым боком и хрипло мяукал: старый кот по-своему пытался утешить молодую хозяйку. В конце концов Ирма напилась чаю и дрожащей рукой принялась набирать подряд все телефоны, не понимая, почему ни одной подруги нет дома. Дозвонилась только Таньке, которая, выслушав, сказала:

— Ну, ты, мать, как всегда. Все же на работе, одна я тут своего Чапая пасу (сын, названный Васькой, заработал прозвище за неукротимый нрав). Приезжай, а? Поболтаем…

Ирма поехала. Поболтать удалось не сразу. Сначала они поволокли Чапая по магазинам, потому что «в холодильнике у нас мышь удавилась, а мой благоверный, вместо того чтобы свозить меня на рынок, опять поехал охмурять какого-то клиента». Васька магазин перенес стоически, но потом домой идти отказался. «А тепей Сяпай идет катася», — сказал он и пошел на детскую площадку. Ирма, мало знакомая с детьми, была поражена, насколько упрямым и самостоятельным может быть малыш, которому нет еще трех лет. Он был не просто самостоятелен. Скорее — самодостаточен. Мальчик точно знал, куда ему надо идти и чего он хочет. Честно сказать, хотел он туда, где маленьким детям было не место. Самая крутая горка, самый высокий турник и немыслимая металлическая конструкция из колец, похожая на спаривающихся в экстазе гусениц. Ирма сочувственно смотрела на подругу. Танька взмокла, пыхтела, но самоотверженно пробиралась меж гусениц, страхуя юного каскадера.

— А нельзя его в песочницу посадить? — Ирма кивнула на детишек, мирно копавших песочек рядом.

— Не пойдет. Такой у нас период — везде лезть. А останавливать боюсь. Пусть учится — потом меньше падать будет. Ничего, уже весна, слава тебе господи. Уеду на дачу. У нас там забор высокий — никуда с участка не денется. А осенью сдам негодяя в садик.

Она ловко поймала на руки сорвавшегося мальчишку и тоном зазывалы из сетевого маркетинга сообщила:

— А я видела, как там БМВ приехал переобуваться. Пойдем смотреть?

Васька кивнул, и они двинулись в сторону дома. Однако, как выяснилось, светлая цель в виде обеда и уютной беседы была еще далека. Троица затормозила у ближайшего автосервиса. БМВ там не обнаружилось, но зато имелся симпатичный «крайслер», и Васька, присев на корточки, принялся заглядывать под днище, с важным и понимающим видом качая головой. Механик, колдовавший над колесом, усмехнулся, снял грязную перчатку и протянул мальчишке руку:

— Здравствуй, Василий. Помогать пришел?

Чапай кивнул и солидно пожал протянутую ладонь. Женщины стояли в сторонке, наблюдая, как Васька перемещается от одного колеса к другому, то и дело обмениваясь с механиком какими-то загадочными фразами на тему дисков, ниппелей и прочих анатомических особенностей автомобилей. Слава богу, у машины всего четыре колеса, подумала Ирма, наблюдая, как механик меняет последнее. Тут, к их с Танькой ужасу, подъехал новенький спортивный БМВ и приготовился занять место «крайслера».

— Все, больше не могу, — пробормотала Танька и, подхватив упиравшегося и издававшего возмущенные вопли Чапая, двинулась домой.

Ирма, нагруженная сумками, шла следом.

Когда они вернулись домой, Василий неожиданно замолчал, позволил вымыть себе руки, сел за стол и, стукнув кулаком, сказал:

— Мать, кусать давай!

— Сейчас-сейчас…

Татьяна быстренько разогрела суп, потом робко предложила:

— Давай мама тебя покормит.

— Неть, — решительно сказал молодой человек, — Вася сам.

Женщины в почтительном молчании наблюдали, как Василий ест суп. Только тут Ирма поняла, почему подруга налила малышу полную тарелку. В рот попала от силы половина. Остальное ровным слоем распределилось по рубашке и штанам. Потом Татьяна отволокла уставшего и осоловевшего, но все еще вяло сопротивляющегося Ваську в детскую. Переодела и уложила спать. Вернувшись, она села и грустно сказала:

— Сейчас, минуточку посижу и сделаю нам с тобой поесть.

— Я сделаю, ты отдохни.

Подруга посопротивлялась, но больше для вида. Следуя ее указаниям, Ирма быстренько приготовила салат и рыбу в пароварке — Татьяна сидела на диете. Они поели, и только тут Ирма рискнула рассказать, что в ее жизни грядут перемены.

— Просто не знаю, что на меня нашло, — говорила она, ломая руки, — а вдруг я не найду работу? Да и что я умею? В школу можно бы — у меня диплом с правом преподавания…

— Не смеши меня! Да тебя в школе съедят! Нынче детки, знаешь, — о-го-го! Да и платят там мало, особенно если стажа нет. Черт, даже не знаю, что тебе посоветовать… Обзвони наших девчонок, может, что и найдется… Только не торопись возвращаться на кафедру! Оттуда уже не выберешься. Это как болото. Ну что ты головой мотаешь? Старики одни — даже улыбнуться некому. Наука — это хорошо, но у женщины должна быть личная жизнь. Кстати, приходи в эту субботу — у нас гости будут. Ваську бабушка обещала взять на денек, так что приезжай пораньше — оторвемся!

Потом Татьяна потащила ее к шкафу.

— Знаешь, даже если я всю оставшуюся жизнь буду есть одну траву, все равно уже не дохудею до сорок шестого. Да и муж, ты не поверишь, выдал тут недавно. Материнство, говорит, тебе пошло на пользу. Ты так расцвела. Так что придется цвести дальше. Забирай это барахло. И ради бога, помни, что говорила твоя тетушка, царство ей небесное… Она всегда хотела, чтобы ты жила как человек, чтобы у тебя была семья. Ладно, ладно, не дергайся. Ну все-таки ты же женщина!

Уже поздно вечером Ирма рискнула позвонить второй самой близкой подруге — Маринке. Та тоже ваяла диссертацию, правда на другой кафедре. Марина отступничества Ирмы не одобрила:

— С ума сошла! Ни в коем случае нельзя этого делать. Ну что тебя укусило? Написала бы кандидатскую, защитила на ура — и побежала на все четыре стороны. Все же не просто дурочка бежит, а кандидат наук. А сейчас? Тот же Сергей Александрович, бывший твой научный руководитель, с руками бы тебя оторвал. Где он сейчас? В том же фонде?

— Да, — пискнула Ирма, раздавленная неодобрением подруги.

— Так что не вздумай. Раз уж заявление написала — отпуск отгуляй. Ну, там, к родителям, что ли, съезди. А лучше куда-нибудь еще. И давай обратно — на галеры, веслами махать. То есть диссер писать…

И все-таки Ирма сделала по-своему. Ухватилась за предложенную работу и рискнула круто изменить свою жизнь.

Ирма вздохнула еще раз, подхватила сумочку и выскочила за дверь. Добравшись до нужного павильона в «Экспоцентре», она почувствовала, что руки ее похолодели от волнения. Вообще-то она была уже формально принята, но сегодня ей должны поручить конкретное дело. Если бы Ирма не была так погружена в науку и имела хоть какое-то понятие о том, что творится на рынке труда, то поняла бы, что ей просто сказочно повезло, когда уже через несколько дней одна из подруг, бывшая однокурсница, позвонила и сообщила, что им как раз нужны люди и завтра надо прийти на собеседование. Лариса работала в «Экспоцентре» и занималась организацией выставок.

Они договорились встретиться в «Макдоналдсе» на Беговой. Ирма всякие чизбургеры и пирожки не ела: вбитые мамой принципы здорового питания сделали свое дело — она питалась в основном йогуртами и винегретом. Нет, здоровое питание не отрицало хорошую отбивную, но вот доходы лаборантки таких деликатесов не предусматривали. Так что она взяла рожок с мороженым и села за столик. Скоро пришла Лариса. Оглядев Ирму — бесформенный свитер, юбка ниже колен, коса и отсутствие косметики, она покачала головой:

— Эй, подруга, ты же не в библиотеке работать собираешься. Я тебя расписала уже нашей Царице Тамаре, а ты… Ты ведь недалеко отсюда живешь?

— Далеко, — пролепетала растерявшаяся Ирма.

— Где? Ленинский? Да, черт, не успеем. Давай я тебя хоть подкрашу и причешу.

Пытаясь хоть как-то усовершенствовать внешность кандидатки на рабочее место, Лариса ворчала:

— Я от тебя такого не ожидала. Чем ты только думала? Это приличное место. Ты будешь встречаться с людьми — разными. Отморозков хватает, как везде, но можно и солидного человека встретить. Спонсора там… или даже замуж выйти. А что ты дергаешься? Сейчас жизнь такая… неоднозначная. Иной раз одним мужиком и не обойдешься. Вот, например, у меня есть приятель — то, что называется, для души. Он прикольный, веселый, в постели — просто зверь, но — кроме постели нас ничто не связывает, понимаешь? Я не хочу за него замуж, а он, думаю, не собирается на мне жениться. Но сейчас нам хорошо, так почему бы и нет? А среди клиентов попадаются очень солидные люди. Вон у нас Галка замуж вышла — он, между прочим, зам губернатора. Приехал на выставку — что-то их область тут представляла, и он шефу и себе пиар делал. И понравилась она ему. Вот так — каждая может почувствовать себя Золушкой, надо только головой крутить и не зевать, и принц рано или поздно нарисуется. А не нарисуется — так и фиг с ним, — жизнерадостно закончила Лариса, критически оглядывая подругу. — Хоть денег заработаем. Ну, пошли, горе мое.

И вот уже Ирма предстала пред светлые очи Тамары Павловны, которую девушки за глаза называли Царицей Тамарой (она об этом прекрасно знала и даже немножко гордилась). Невысокого роста, худенькая, с тщательно уложенными седыми волосами и волевым лицом женщина разглядывала свою новую сотрудницу прозрачными голубыми глазами с нескрываемым неудовольствием.

— Вы не смотрите, что она так одета, Тамара Павловна, — бойко трещала Лариса, — ей по семейным обстоятельствам пришлось ехать на кладбище, а там, сами понимаете… Завтра с утра придет как положено.

Глядя в светлые холодные глаза, Ирма вдруг почувствовала, как взмокли ладони. Так же неуверенно она себя чувствовала под взглядом замзавкафедрой: Светлана Максимовна, прочитав очередную главу будущей диссертации, разглядывала девушку так же холодно и с некоторым недоумением. Сначала Ирма просто пугалась и считала себя полной дурой, но, опубликовав пару статей и получив очень неплохие отзывы, стала чувствовать себя увереннее. «Так и сейчас, — уверяла она саму себя, стараясь не мигать и стоять ровно. — Я привыкну, докажу свою профпригодность и все будет нормально». И вдруг Ирма поняла, что ужасно, просто до слез, хочет получить эту работу. Да, она будет нелегкой: из серии волка ноги кормят. Но Ирма будет встречаться с людьми, принимать участие в выставках… Ей вдруг нестерпимо захотелось стать частью того суетного и яркого мира, который был все время где-то рядом и от которого она последние годы так успешно пряталась. И она сможет заработать нормальные деньги. Не очень большие, но по сравнению с ее нынешней зарплатой доходы обещали быть просто царскими.

— А вы что скажете? — спросила начальница.

— Я… — Ирма сглотнула комок в горле. — Извините. Действительно, так глупо получилось… Но я поняла, что требуется, и завтра приду в костюме. И я очень хочу у вас работать.

Опять воцарилось молчание. Фактурная девушка, размышляла Тамара Павловна, но вот потянет ли… Ну, не потянет, найдем другую.

— Лариса, — мягко сказала она, — идите и оформите вашу подругу на работу. Испытательный срок — ближайшая выставка. Что у нас там? Так, «Безопасность бизнеса и личности». Вот завтра и приступим. Вы свое дело уже знаете неплохо, будете ее контролировать и, соответственно, отвечать за результаты. Завтра утром зайдите, я дам вам список клиентов. А сейчас до свидания.

Девушки вышли в коридор, и Лариса потащила Ирму в свой кабинет. Это была крошечная комнатушка, скорее просто закуток, отгороженный офисными перегородками, но, обведя его рукой, Лариса сказала гордо:

— Это мой кабинет. И я пять лет бегала и вкалывала, чтобы получить это повышение. Теперь я могу себе позволить покупать одежду в приличных магазинах, а продукты — в супермаркете и отпуск на югах два раза в год. Послушай, что я тебе скажу. Царица Тамара баба железная и дерет три шкуры. Но и платит она больше, чем другие. Поэтому, если я увижу, что ты не работаешь — не можешь или не хочешь, не важно, — ты уж не обижайся, но покрывать я тебя не стану. Поняла?

Ирма кивнула.

— Вот и договорились.

Придя домой, Ирма долго слонялась по квартире, не зная, куда себя деть. Потом села с ногами на диван, взяла на колени кота и постаралась успокоиться. Как жаль, что поговорить не с кем. Как же ей не хватает тетушки. Девушка посмотрела на фото, стоявшее на секретере, и заплакала.

Нет, она вовсе не сирота. У нее есть отец и мать, живут они в славном городке неподалеку от Питера и регулярно присылают ей открытки на Новый год и день рождения. Просто так получилось, что они не смогли найти общий язык друг с другом. Сколько Ирма помнила, она всегда чувствовала себя дома не на месте и не к месту. Мама — высокая и красивая, родом из Литвы, — была похожа на вечно юную актрису Кондулайнен. Она прекрасно пела под гитару, танцевала и занималась спортом. Отец тоже был спортивным, увлекался КСП и походами на байдарках. Им хотелось иметь бойкую, кокетливую дочку, которая разделяла бы их интересы. И они с недоумением и жалостью смотрели на Ирму, которая в детстве была настоящей пышечкой, очень медлительной и страшно застенчивой. Больше всего она любила читать книги, и если ее вдруг начинали теребить и тащили в поход, то она совсем терялась и доставляла всем одни неудобства. Танцевать она не любила, петь не умела, в машине и на катере ее укачивало. И постепенно родители сочли за лучшее оставить девочку в покое. Она просто стала им неинтересна. Ирма ходила в школу, училась на одни пятерки и по мере сил справлялась со своими проблемами сама: вызывала врача, когда болела, покупала туфли и готовила обед. Но когда из Москвы приезжала папина сестра — тетя Нина — о! Тут начиналась совсем другая жизнь! Именно в тетушке она нашла родственную душу, словно они были мать и дочь — даже внешне сходство было заметно. Тетя была полновата, круглолица, только глаза у нее были карие. А у Ирмы мамины — зеленые. Они вместе тайком от родителей пекли пирожки, ходили в кино и по магазинам.

— Зайчик, как тебе костюмчик? — спрашивала тетушка, поворачиваясь перед зеркалом в магазине. — По-моему, как чехол на танке. Не мой стиль, — объясняла она продавщице. — Но вот Лизоньке из моего отдела такой подойдет. У вас тут цены такие симпатичные, после Москвы просто глаз отдыхает. Так что я костюм возьму, только на размер меньше и хорошо бы бирюзовый.

И завороженная Ирма с удивлением наблюдала, как вечно недовольные и неприветливые продавщицы улыбаются и бегут на склад за бирюзовым костюмом и объясняют, что вон там, за углом, к нему можно подобрать такую чудную блузочку, и совсем недорого. «И на вашу девочку платьица там миленькие». От этих слов тетушка расцветала. И, целуя Ирму в макушку, шептала ей: «Моя девочка». Муж тетушки умер рано, детей ей Бог не дал, и всю нерастраченную любовь она отдавала Ирме. Когда приходило время возвращаться в Москву, тетушка всегда плакала. Они с Ирмой чуть не каждый день писали друг другу длинные письма. И, закончив школу с золотой медалью, Ирма собрала вещи, оставила родителям записку, села в поезд и уехала в Москву.

Отец приехал за ней на следующий день. Ирма, сжавшись комочком в кресле, слушала, как он ругается с тетей Ниной. Но она знала, что не вернется в тот холодный, ветреный город. Как вообще могло случиться, что она жила там так долго? Нет, дом ее здесь, в большой, шумной Москве, полной приезжих и странно одетых людей, городе кривых улочек, зеленых бульваров, которые ведут с холма на холм. Ей даже казалось, что москвичи чаще улыбаются, глупость, наверное, но здесь она чувствовала себя спокойно.

В конце концов отец уехал один. Они договорились, что Ирма поживет пока у тети, устроится на работу и потом попробует поступить в институт. Тетушка устроила ее работать в библиотеку при университете. Ирма давно увлеклась девятнадцатым веком. Она часто мечтала, как было бы уютно ей в ту эпоху — на балах, в длинных платьях, среди цветущих дам, которые, судя по репродукциям в книгах, отнюдь не изнуряли себя диетами. Она много читала о том времени и знала о нем больше, чем о том, в котором жила сама. В университет она влюбилась. Он казался ей обособленным миром, где свой народ, свои законы, и деятельность местного населения представлялась ей исполненной глубокого смысла. Это был храм науки, и больше всего на свете Ирме хотелось стать одной из его послушниц.

К немалому удивлению родителей, через год она поступила на исторический факультет. Студенческие годы пролетели быстро и весело. Вообще, это было самое счастливое время. Наконец у нее появился теплый и уютный дом, где всегда пахло пирогами, где тетушка встречала ее по вечерам, с интересом выслушивала рассказы о том, что произошло за день, и с готовностью принимала и кормила любое количество гостей.

Ирма даже влюбилась… И была так счастлива… Но потом что-то не сложилось. Он вдруг взглянул на нее холодными глазами, и Ирма вновь почувствовала себя нескладной, ненужной и сразу зажалась, замолчала и отошла в сторонку, как делала всегда. Это было на последнем курсе. Ее оставили в аспирантуре при кафедре, дали место лаборантки — после того как ей исполнилось двадцать, родители перестали присылать деньги, и жить на тетину зарплату стало трудно.

Год прошел как во сне, а потом умерла тетя Нина. Сердце у нее всегда было слабое. Ирма думала — это оттого, что слишком доброе. Она вечно устраивала чью-то личную жизнь, переживала за своих «девчонок», с которыми проработала много лет в каком-то богом забытом научном институте, оберегала и баловала Ирму. Зимой она подхватила грипп, потом началось осложнение, и как-то очень быстро тетя сгорела. Отец приехал на похороны, был неожиданно ласков с Ирмой и, к ее удивлению, даже плакал на кладбище. Девушка только теперь поняла, что и тетя Нина и ее отец — брат и сестра — были очень похожи. Следующая мысль — очень простая и оттого еще более удивительная — поразила девушку еще больше: она вдруг осознала, что похожа на отца. Должно быть, он стал мудрее, а Ирма — старше и спокойнее, и теперь они уже не казались друг другу чужими. После похорон они проговорили всю ночь — как двое незнакомцев, облегчающих душу в купе поезда и знающих, что пути их завтра утром разойдутся. Нет, одернула себя девушка, недовольная таким сравнением. Как родственники, у которых есть прошлое и, что еще важнее, будущее. Уже стоя у двери, отец смущенно сказал:

— Если что — возвращайся.

Ирма кивнула, но оба знали, что она не вернется.

И вот теперь она жила одна в тетушкиной квартире — гнездышке, заполненном безделушками, пуфиками, старым котом Маркизом и воспоминаниями. Жила по привычке до вчерашнего дня. Но завтра все изменится. К добру ли, нет… Но разве не стоит хоть раз попробовать, какая она — другая жизнь, та, что кипит вокруг стен ее университета-монастыря.

Глава 2

И вот он настал — ее первый рабочий день. Ирма вышла пораньше, хоть и простояла черт знает сколько перед зеркалом в прихожей. Метро и толпа спешащих на работу людей поглотили девушку, вселяя в нее чувство защищенности: здесь она чувствовала себя одной из множества спешащих на работу женщин и тоже спешила, и лицо ее приобрело столь же отстраненное, чуть замкнутое выражение, свойственное тем, кто пережидает время, съеденное транспортом.

Лариса, которая прибежала к двери Царицы Тамары на две минуты раньше начальницы, оглядела Ирму и, удовлетворенно кивнув, пробормотала:

— Ох, молодец, совсем другое дело. Я еле успела, чертовы пробки…

Тамара Павловна перемену во внешности Ирмы тоже заметила, но комментировать не стала. Протянув Ирме несколько листов бумаги, сказала:

— Это список клиентов, которые являются потенциальными участниками выставки. Ваша задача — встретиться со всеми и так или иначе обеспечить их участие. В зависимости от финансовых возможностей и желания, это будут стенды разной величины — прайсы у Ларисы, присутствие на семинарах и конференциях и так далее… Чем больше услуг им потребуется, тем больше денег мы получим, поэтому одна из ваших задач — грамотно объяснить людям, почему они хотят заплатить нам эти деньги. Вы поняли?

— Да.

— Посмотрите бумаги. Список первый — просто фирмы в алфавитном порядке с адресами и телефонами. Список второй — те, кто принимал участие в прошлогодней выставке. Там указано, какие услуги им предоставлялись, площади стендов и так далее. Хорошо бы в этом году показатели не стали ниже, хотя много зависит не от вас, а от их собственных финансовых проблем, но все же. Лариса покажет вам, как заполнять контракты, анкеты и так далее. Будут возникать вопросы, самодеятельностью не занимайтесь, лучше посоветуйтесь — с ней или со мной.

Вскоре аудиенция была окончена, и остаток дня Ирма провела в крошечном Ларискином кабинете, постигая науку заполнения многочисленных бумаг и то, как надо вести себя с потенциальными клиентами.

Под конец инструктажа Лариса глотнула из стаканчика остывший кофе, сморщилась и задумчиво сказала:

— Вроде ничего не забыла. Впрочем, вопросы будут возникать, это неизбежно. Так что, пожалуйста, звони мне в любое время, не задумываясь.

Мобильник подзаряжай регулярно.

Увидев, что Ирма растерянно хлопает глазами и теребит край пиджака, подруга быстро спросила:

— В чем дело?

— У меня нет мобильника.

— Как это?

— Ну… так. Он как-то был не нужен. На работе я каждый день… а девочкам звонила вечером из дома.

— С ума сойти! Деловая женщина не может обойтись без мобильного! Хорошо хоть сказала! Как представлю круглые глаза клиентов, если бы ты начала лепетать: «Простите, можно от вас позвонить…» О-о, лучше даже не думать. Пошли.

— Куда?

— Купим тебе мобильный.

— Э-э, понимаешь, меня в бухгалтерии рассчитают только в конце недели, тогда и деньги получу.

— Горе мое… Куплю на свои, отдашь с зарплаты. И не вздумай возражать! Для тебя телефон — не прибамбас, а рабочий инструмент! Так что двинули… Нет, стой-ка. Еще визитки. Именные визитки сотрудникам заказывают после прохождения испытательного срока, а пока вот. — Лариса достала пластиковый пакетик, где помещалась толстенькая пачка визиток. — Это карточки компании. Напишешь вот здесь свой телефон, имя и фамилию. Заготовь несколько штук заранее, чтобы всегда были под рукой. Поняла? Теперь пошли.

Лариска завела Ирму в один из многочисленных салонов связи. Минут пять она пыталась выяснить у подруги, какая именно фирма ей нравится и какой цвет и какой набор функций она считает необходимым. Ирма лепетала что-то невразумительное и с ужасом косила глазом на цены. В конце концов Лариса устала и заявила:

— Так, я выберу тебе аппарат на свой вкус. Например, вот этот серебристый. Смотри: он недорогой, небольшой, у него есть вход в Интернет, записная книжка, диктофон, камера… если купить чип памяти, будет работать как плеер. Но нет блютус, и это хорошо.

— Чего нет?

— Такой функции беспроводной связи. У нас ею в основном пользуются, чтобы залезать в чужие мобильники и знакомиться с девушками. Так что обойдешься. Если хочешь, можешь навешать на него брелочки или зверюшку мягкую.

Когда девушки выпали из салона, Лариса устало заявила:

— Ну все, куплю ужин, и домой. Сниму, наконец, эти чертовы туфли на каблуках, задеру ноги выше головы и полежу!

Она юркнула в стеклянную дверь, и Ирма потянулась за ней, пытаясь вспомнить, что именно осталось на полках холодильника и не надо ли хоть кефира купить. Однако попали девушки не в универсам, как ожидала Ирма, а в кулинарию при китайском ресторане.

Высокий парень за прилавком заулыбался:

— Лариса! Здравствуйте! Вам как обычно?

— Ну да! — Лариска метнула на Ирму быстрый взгляд, движением бровей купируя излишнюю приветливость продавца.

Тот погасил широкую улыбку и быстро принялся накладывать что-то в бумажные коробочки.

Ирма сделала вид, что не заметила обмена взглядами, понимая, что это, видимо, и есть тот вариант для души, о котором говорила подруга. Парень, на ее взгляд, был совершенно не похож на китайца. Скорее уж кореец или — она вспомнила однокурсников — казах, может быть. Высокий, хорошая фигура, светлые волосы на фоне смуглой кожи и темных миндалевидных глаз — юноша смотрелся как картинка.

Ирма торопливо принялась разглядывать витрину. Ой, мама, сколько всего: кальмары в чем-то там, утка по-пекински, рис по-тайски, спаржа такая, сякая и еще какая-то.

— Это все съедобно? — шепотом спросила она подругу.

— Это очень вкусно! — ответила Лариса. — Вот подожди, получишь зарплату, я тебя свожу сюда пообедать. Тут есть очень недорогой, но совершенно потрясный шведский стол.

Домой Ирма вернулась с гудящей от впечатлений головой. Весь вечер она изучала инструкцию мобильного телефона и не без труда, но все же освоила аппарат. Ночью ей приснился бестолковый, но удивительно яркий сон, в котором было все — и ее научный руководитель Светлана Максимовна, и утка по-пекински, и тот симпатичный смуглый продавец.

За следующие несколько дней Ирма перевидала людей больше, чем за два предыдущих года. К вечеру она уставала так, что падала в кровать и засыпала, не успев поужинать. Несколько раз она забывала даже покормить бедного Маркиза — и утром просыпалась от его громкого голодного мява. Лариса жестко контролировала ее, требуя подробного отчета о каждой встрече, проверяя заполнение документов. Ирма не обижалась, наоборот. Была благодарна, прекрасно понимая, что право на самостоятельность надо заслужить, а она еще слишком неопытна. Среди множества советов, которые давала подруга, был и такой:

— Никогда не принимай подарков от клиентов. Максимум — ручка с логотипом фирмы или такой же пустячок. И не соглашайся на предложение пообедать или еще чего… Не делай такие глаза. Люди встречаются разные, и попасть можно элементарно, тем более такой… неопытной, как ты. (Она хотела сказать — дурочке.) Связь с клиентом — стопроцентное увольнение. И ты не представляешь, какие чудаки бывают… расскажу как-нибудь…

Жизнь, как обычно, следовала сценарию — готовься к худшему. На следующее утро Ирма, отзвонив и подтвердив встречу, отправилась в очередную компанию. Просмотрев имеющиеся в «Экспоцентре» данные, девушка выяснила, что фирма занимается установкой охранных сигнализаций. Она запомнила ФИО генерального и менеджера по маркетингу, который занимался также рекламой, и адрес компании. На полях документа красным фломастером написана была буква «К» с восклицательным знаком. Ирма хотела спросить Ларису, что бы это значило, но та была «в поле на охоте», а беспокоить Царицу Тамару девушка не рискнула. Компания располагалась на Нахимовском, и ехать туда было черт-те сколько. Поплутав по дворам, где самозабвенно цвела сирень, она все же нашла нужный дом и нажала на кнопку вызова рядом с тускло отблескивающей табличкой.

— Кто? — прохрипело из динамика.

— Я из «Экспоцентра», мне назначено, — пискнула Ирма.

Загудел замок, и девушка с трудом открыла тяжелую металлическую дверь.

В холле, куда привел Ирму недлинный коридор, обреталось человек пять молодых людей с огромными сумками. Они весело гомонили. Увидав девушку, на секунду примолкли, но потом кто-то присвистнул, и со всех сторон понеслись комментарии:

— Девушка, как вас зовут?

— Неужели это новая сотрудница? Ребята, я передумал увольняться!

— Девушка, скажите, что вы любите байкеров! Хотите, я вас сегодня вечером покатаю?

— А я могу в клуб сводить!

— А я сразу с мамой познакомлю и завтра готов жениться!

— А я…

— Молчать!

Ирма буквально подпрыгнула на месте, ребята тоже притихли и разочарованно завздыхали.

Невысокий дядька с солидным брюшком и недовольной миной оглядел молодых людей и резко сказал:

— Чего резвитесь, жеребцы? Задание получили? Брысь отсюда. И если клиенты будут недовольны, штрафы увеличу, ясно?

— Куда больше-то… — раздался чей-то голос.

— Не нравится — гуд-бай, дружок.

— Ладно, пошли… прощайте, девушка… не поминайте лихом… вот черт жадный. — Ворча, молодые люди покинули приемную, и мужик уставился на Ирму:

— Вы кто?

— Я из «Экспоцентра» по поводу предстоящей выставки… К Льву Георгиевичу.

— Идемте. — Дядька провел ее куда-то в глубь конторы и толкнул дверь с вывеской «Маркетинг».

В комнате трудились трое, но никто из них не поднял головы от компьютера, а мужик двинулся дальше, и в глубине помещения обнаружилась еще одна дверь.

Там, во вполне презентабельном начальственном кабинете, и нашелся Лев Георгиевич, начальник отдела маркетинга.

Среднего роста, с военной выправкой, седыми висками и широкой улыбкой, он быстро выпроводил пузатого дядьку и, прикрыв дверь, вполголоса сказал:

— Вы не пугайтесь нашего Петра Михалыча, милая девушка. У него должность такая — пасет молодых сотрудников, тех, что устанавливают оборудование клиентам. Надо отдать должное: дисциплину ввел — как в армии. Иначе, к сожалению, нельзя: большое количество молодых рас… э-э… разгильдяев — угроза стабильности. Вы не представляете, что сначала было! Как мы с ними мучились. В туалете чистоту поддерживать не умеют, опаздывают, с заказчиками лаются. Но теперь трудности в прошлом — слава Петру Михайловичу! Да что это мы все о нем? Вам удобно?

Ирма, которую заботливый маркетолог успел устроить на диванчике у низкого столика, кивнула.

— Хотите кофе, чаю, водички, шампанского?

— Нет, спасибо.

— Итак, давайте начнем. — Мужчина опустился в кресло напротив. — Я Лев Георгиевич, а вы?

— Ирма. — Уже привычным жестом девушка вытащила визитку, где от руки были дописаны телефон и ее ФИО. — Вы должны были получить наш проспект с ценами и перечнем предлагаемых услуг. Если вы уже определились с выбором — прекрасно. Если еще нет и хотите посоветоваться — я вас слушаю. — Она улыбнулась, стараясь смягчить официальные слова.

— Правда? — Лев Георгиевич буквально расцвел. — А скажите, вы давно работаете в «Экспоцентре»?

— Нет. — Ирма решила не уточнять, сколь минимален ее опыт. — Но я вполне владею материалом. Итак. — Она вытащила из аккуратной папочки копию брошюры, разосланной клиентам. — Что бы вы хотели?

— Я хотел бы пригласить вас куда-нибудь поужинать.

— Что? — Ирма от неожиданности чуть не уронила папку.

— А почему бы нет?

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникла девушка с пышными формами, с огромным подносом в руках. Приоткрыв рот, Ирма наблюдала, как секретарша споро расставляет на столе фужеры, ведерко со льдом, из которого торчала бутылка шампанского, блюдо с крошечными сандвичами и блюда с крошечными, но совершенно потрясающими на вид пирожными. Дверь за секретаршей еще не успела закрыться, а Лев Георгиевич уже журчал, широко улыбаясь:

— Знаете, может, это покажется вам сибаритством, но ведь уже не девять утра, а все одиннадцать, да и живем мы один раз. И вообще, я свято верю, что нет ничего лучше, чем бокал холодного шампанского с утра — очень тонизирует. А эти сандвичи — вы можете не поверить, но попробуйте и убедитесь сами — именно такие подают в Англии на файф-о-клок. Они с огурчиком и тончайшей ветчиной. Просто пальчики оближешь — и никакого вреда фигуре! Впрочем, что я говорю — ваша фигура столь совершенна, что ей ничто не может угрожать.

Взгляд его скользнул по девушке и — как Ирма и предвидела — задержался на ее груди. «Господи, — в который раз вздохнула она, — ну почему у меня не нулевой размер бюста?» Впрочем, нулевой — это, конечно, перебор, а вот с первым или вторым жить было бы куда проще. Она вздохнула и с тоской подумала, что же ей делать с этим прилипчивым типом.

— Лев Георгиевич, — собрав всю свою выдержку, сказала Ирма. — Давайте все же попробуем заняться делами. Я не пью шампанское по утрам и вообще сижу на строжайшей диете… по медицинским показаниям (тьфу, тьфу, не дай господи), а потому пирожные и сандвичи тоже позволить себе не могу. Я вам очень благодарна за столь радушный прием, но…

— Ай-ай-ай! — Лев Георгиевич всплеснул руками и переместился на диванчик поближе к ней, девушка ощутила волну запаха — кажется, «Гуччи», сладкого до одурения.

— Неужели гастрит? Знаете, как человек с опытом рекомендую водочку. И ничего кроме! Есть такие сорта, считаются лечебными…

Ирма в ужасе покосилась на дверь, ожидая появления секретарши с бутылкой водки на подносе, но дверь осталась закрытой, а маркетолог, чуть понизив голос, продолжал:

— Но водочку все же лучше принимать ближе к обеду. Как вы насчет небольшой лечебной сессии? У меня есть свой столик в чудесном ресторане…

— Лев Георгиевич!

— Да?

— Мы будем заниматься выставкой?

— Ну, милая, что же вы так нелюбезны с выгодным клиентом? — Мужчина покачал головой. — Мы всегда берем очень хорошие площади и большой пакет услуг, так что начальство вас не одобрит. Давайте-ка не упрямьтесь и соглашайтесь на обед. Там, в спокойной обстановке, все и обсудим.

Девушка растерялась было, но потом быстро ответила:

— Знаете, упрямство здесь совершенно ни причем. Мой день, к сожалению, расписан по минутам — перед выставкой у нас много работы. И на посиделки… даже с таким приятным человеком, — она покривила душой, ибо Лев Георгиевич, так же как и запах «Гуччи», ей активно не нравился, — времени нет совершенно. Может, мы все же обсудим хотя бы какие-то общие моменты? Какие площади вы хотели бы арендовать? Знаете, в этом году участников будет намного больше, чем в прошлом, и выгодные места — в центральном проходе, например, — расходятся очень быстро. Согласитесь, от места расположения стенда на выставке тоже немало зависит, поэтому взгляните, что у нас есть…

Но маркетолог не желал видеть ничего, кроме молоденькой дурочки с потрясающим бюстом, которую — он дал себе торжественное обещание — он завалит непременно. Сколько бы она ни кочевряжилась. Шеф лопнет от зависти. Это будет реванш за ту стриптизершу из клуба, которую он увел. Да еще какой реванш! Это же не девчонка, а мечта — блондинка, глаза зеленые в темных ресницах, рот такой свежий… а уж грудь! Почувствовав, как нарастает возбуждение, Лев Георгиевич решил перейти к кавалерийскому натиску и придвинулся вплотную. Ирма прижалась к подлокотнику, понимая, что встать не удастся — вплотную к ее коленям был придвинут чертов столик.

Она лихорадочно пыталась сообразить, что ей делать: заорать или двинуть этого типа по голове папкой… когда дверь распахнулась.

На пороге возвышался здоровенный мужик, облаченный в роскошный летний костюм. Его то ли светлые, то ли седые волосы были тщательно подстрижены. Под расстегнутым воротом рубашки виднелась массивная золотая цепь.

Несколько недолгих секунд он рассматривал сидящих на диване, потом, широко улыбаясь, подошел и протянул маркетологу руку:

— Ну, здравствуй, Лев Георгиевич, не виделись еще с утра.

— Здравствуйте, Юрий Александрович. — Маркетолог с кислой миной встал, чтобы пожать протянутую длань начальства.

— А кто это у нас тут? — Юрий Александрович с интересом взирал на Ирму, которая, напрягшись изо всех сил, сдвинула-таки тяжеленный столик и встала, тихо радуясь, что оказалась на свободе.

— Это представитель «Экспоцентра», по поводу предстоящей выставки, — неохотно пояснил Лев Георгиевич; по блестящему взгляду шефа было понятно, что девчонки ему не видать, уж начальство постарается.

— А! Как удачно! — воскликнул Юрий Александрович. — Идемте, как вас? Ирма? Чудесно! У меня как раз есть небольшой промежуток до следующей встречи, и вы покажете мне ваши… проспекты. — Подхватив Ирму под локоть, он повлек ее из кабинета Льва Георгиевича.

Девушка едва успела подхватить папку и вздохнула было с облегчением, но, проходя мимо уткнувшихся в компьютеры сотрудников, поймала сочувственный взгляд некрасивой бледненькой девушки. Насторожившись, Ирма взглянула на шагавшего рядом с ней мужчину — на лице шефа было написано то же плотоядное выражение, которое она видела пару минут назад у Льва Георгиевича. Ирма, сообразив, что начальство о выставке тоже говорить не захочет, принялась изо всех сил тормозить. Перед ними открылся просторный холл, а в глубине его уже нарисовалась дверь с золотой табличкой — это была очень солидная дверь, за столом у двери вместо секретарши сидел секьюрити, от которого помощи не жди.

— Идемте, идемте, — продолжал подталкивать ее Юрий Александрович. — У нас не так много времени.

— Простите. — Ирма решительно ухватилась за край ближайшего стола, ибо противостоять направляющему движению шефа было непросто. — Мое время вышло и…

Очень кстати в сумочке заверещал телефон. Она выхватила его и быстро сказала:

— Да-да, простите, я уже еду.

— Ирма? — Голос Ларисы вырвался из телефона, и не услышать его было невозможно. — Ты где?

— Я в компании, которая устанавливает сигнализации, но, к сожалению…

— Какой черт тебя туда одну понес? Быстро выбирайся от этих козлов! Если что — ори погромче и грози милицией — Тамара нас поддержит, слышишь?

Ирма подняла взгляд на стоящего рядом Юрия Александровича. Лицо мужика краснело, принимая — как раньше говорили — апоплексический цвет. Серые глаза стали вдруг прозрачными и бездумно-страшными. Девушка попятилась к двери и, лепеча: «Простите, я опаздываю на другую встречу, я перезвоню и подъеду в другой день…» — выпала в прихожую. Там на нее налетел все тот же сердитый пузан — Петр Михайлович.

— Ну, закончила? — грозно хмурясь, спросил он.

— Да, спасибо, — пробормотала Ирма.

— Тогда до свидания. — Дядька быстро довел девушку до двери, и Ирма, по-прежнему прижимая к уху истошно вопящий телефон, оказалась на улице.

— Ирма, Ирма, — надрывалась Лариска, — ты где? Эй, не молчи! Черт! Ирма!

— Да, я здесь. — Девушка, почувствовав, как дрожат ноги, села на лавочку. Потом, испуганно покосившись на окна первого этажа, явно принадлежавшие компании Юрия Александровича, вскочила и неровной походкой направилась в метро. — Все нормально, я выбралась.

— Чего тебя туда вообще понесло?

— Ну как же, они были следующими в списке.

— Но я же… черт, я не сказала? Я виновата… Ирмочка, ты как?

— Нормально, честно. Ты вовремя позвонила.

— Слава богу! Давай приезжай домой… в смысле в офис.

— Сейчас не могу. — Прижав трубку плечом, Ирма расстегнула папку и заглянула в ежедневник. — У меня в этом районе еще две встречи. Или я тебе срочно нужна?

— Да нет, раз ты ничего… то давай, работай. Только прежде чем идти с докладом к Тамаре, найди меня, ладно?

Еще раз заверив подружку, что она в норме, Ирма решила, что прежде, чем отправляться дальше, надо успокоиться и хоть немного начать соответствовать этой самой норме. Похоже, еще немного, и ее изнасиловали бы там же. Вот это да! Может, попросить у Царицы Тамары прибавку за вредность? Она выбрала у метро небольшую, но симпатичную кафешку, поморщилась при виде цен и пообещала себе сегодня и завтра не обедать. И заказала большую чашку кофе со сливками и кусок шоколадного торта.

Шоколад плюс кофеин — и Ирма вполне успешно провела две следующие встречи. Вернувшись в офис, она юркнула в Ларискин закуток. Подруга, что-то быстро печатавшая на компьютере, пулей вылетела из кресла.

— Ирма! Господи, я… ну ты даешь! Вернее, это я виновата, забыла тебя предупредить… или все-таки нет?

— О чем? О Юрии Александровиче и Льве Георгиевиче?

— Эти два козла — частный случай, но, к сожалению, один из самых тяжелых. Вот, смотри. — Лариса достала с полки папку с документацией, которую Ирма перечитывала утром. — Видишь красную букву «К» на полях?

— Ну да, я хотела Тамару спросить, что это, да постеснялась беспокоить по пустякам. А тебя не было. А что это значит?

— Это значит, что в данной компании работает козел. Или кобель. Как хочешь назови, суть одна. Обычно в такие фирмы мы ездим вдвоем или посылаем кого-нибудь из наших немногочисленных мужчин. Ну, если поканючить и взять какой-нибудь муторный заказ у черта на куличках, то поменяться всегда можно.

— Понятно. Теперь буду знать.

— Ты Тамаре ничего не рассказывай, ладно? Это такая… тонкая материя. Вроде как клиентам надо угождать, но не до такой же степени, правда? Если втянуть ее в разбирательства, то она, скорее всего, примет нашу сторону, но, пока суд да дело, достанется всем, да и клиент может утечь куда-нибудь. Мы сами потихоньку разбираемся. Это вот я сегодня… лопухнулась. Не выдавай меня, ладно?

— Да ну что ты, Ларис, я никому ничего не скажу. Только… с договором-то как быть? Второй раз туда ехать как-то мне не хочется.

— И не надо! Раз вина моя — я и улажу. Договорюсь с кем-нибудь из мужиков. Все, не бери в голову. — Лариса тряхнула волосами, возвращая себе прежний апломб. — Давай-ка лучше рассказывай, как остальные встречи. И помни — никаких шашней с клиентами. Только деловые отношения.

Напуганная Ирма старалась вести себя как можно осторожнее. Ей и в голову не пришло спросить, как наставления подруги об исключительно деловых отношениях с заказчиками сочетаются с тем, что говорила ей Лариса раньше — о возможности найти мужа или спонсора среди клиентов.

В субботу утром девушка проснулась в холодном поту: само собой, ей приснилось, что она проспала назначенную встречу. Она спрыгнула с кровати, схватила органайзер и принялась лихорадочно листать… Потом тупо уставилась на пустой, без записей лист. И только прочтя сверху дату и ниже слово «суббота» красными буковками, сообразила, что спешить некуда.

Позавтракать, правда, не удалось: холодильник был пуст. Пришлось выпить пустого чая и бежать на оптовку — у Маркиза на завтрак тоже ничего не было, и он голодно урчал и даже не разрешил себя погладить, дернул хвостом и ушел на балкон. Придя с рынка, девушка накормила страдальца, позавтракала, прибрала квартиру, вымыла голову и, завернувшись в большой тетушкин махровый халат, улеглась с книжкой перед телевизором.

Зазвонил телефон.

— Ирма! Давай приезжай! — Танька кричала в трубку, пытаясь заглушить музыку.

— Что случилось?

— Как что? Сегодня гости, помнишь, я тебя звала на прошлой неделе. Ваську только что забрали, а мне еще салаты порезать надо. Приезжай скорее! Народу будет куча, потанцуем…

— Не знаю…

Но то ли Танька не расслышала, то ли не приняла нерешительность подруги всерьез, только, крикнув еще раз: «Давай по-быстрому!» — она повесила трубку.

Ирма в растерянности стояла около телефона, но потом любопытство и что-то еще (может, жажда приключений) взяли верх. Она решительно распахнула платяной шкаф. У нее есть чудесное платье, которое давно уже не было случая надеть. И вот теперь Ирма торопливо сунула ноги в туфельки, натянула платье и, захлопнув шкаф, строго всматривалась в свое отражение. Этот наряд сшила несколько лет назад тетушкина подруга, которая работала к каком-то суперателье. Плотная, бронзового цвета ткань обтягивала фигуру и подчеркивала русый цвет ее волос. Спереди шла вставка, узкая внизу, она расширялась и охватывала грудь и плечи — из узорной парчи, где в кажущемся беспорядке переплетались бронзовые, золотые и зеленые нити. «Ах, детка, — говорила тетушка, — ты просто русалка, увидев тебя в этом платье, нельзя не влюбиться». Последний раз она была в нем… Первый и последний раз она была в нем на выпускном балу в университете.

Сердце сжалось. Нет-нет, рана зажила, она забыла свою любовь и того, кто был ей так дорог. И вообще глупо было доставать это платье. Кто сейчас в таком ходит на вечеринки?

Ирма медленно сняла платье, аккуратно расправила на плечиках и повесила на место. Все в шкаф. И воспоминания тоже. Так, теперь быстрее: джинсы, свитер — и вперед.

Распахнув дверь и оглядев подругу, Татьяна издала какой-то полузадушенный вопль. Следующий час они резали салаты и ваяли мясной пирог на горячее. Причем все это время Татьяна пилила Ирму за то, что она «опять оделась как синий чулок. Даже не чулок — чулки, между прочим, очень даже сексуальны, как не знаю что. Кошелка. У тебя такие глаза, такая фигура. А ты…».

Вскоре раздался звонок — компания была уже у ближайшего метро и интересовалась, что купить. Дав инструкции, Татьяна швырнула трубку и потащила Ирму в спальню:

— Так. У нас есть десять минут. Где мое платье? И где, собственно, мой муж, хотела бы я знать? Сказал — отвезу ребенка маме и вернусь — и два часа нет… Так, снимай этот свитер… Снимай, говорю, а то скажу, что ты моя родственница из деревни. Глухонемая.

Через пять минут Ирма была одета в черный эластичный топ без бретелек («Ну, мать, как тебе повезло с фигурой, а! А у меня после кормления вообще… Даже не грушки вместо грудей, а просто финики какие-то») и прозрачную красную блузку («Что значит узка — а ты не застегивай»). Слава богу, хоть джинсы разрешила оставить, думала Ирма, привычно сутулясь и искоса поглядывая на себя в зеркало. Танька поспешно красила ногти. — Так. — Растопырив пальцы, она придирчиво оглядела себя, потом Ирму и пообещала: — Будешь сутулиться — при всех получишь по спине, поняла? О! Звонят! Ну, побежали.

Ирма добралась до дома выжатая как лимон, словно действительно пробежала много километров. Но в общем и целом вечер, пожалуй, прошел неплохо. Пришло слишком много народу, так что поговорить можно было только на лестничной клетке или в ванной, а так как, кроме хозяев, она никого толком не знала, то и необходимости уединяться не было. Зато много танцевали. И еще муж Татьяны — тоже Василий, между прочим, — приволок классную игру. Игра называлась «Твистер» и предоставляла молодым людям возможность сближаться в неформальной обстановке. Большое игровое поле стелилось на пол. На нем ряды разноцветных кружочков. Играющие встают ногами на крайние кружочки. Ведущий вертит стрелочку на специально расчерченном циферблате и говорит: «Первый игрок — правую руку — на синий кружок. Второй игрок — левую ногу — на красный». И так далее. Кто первый упадет — тот проиграл, кто последний удержался на ногах — соответственно выиграл. Через несколько минут тела на поле принимают совершенно немыслимые позы, переплетаясь друг с другом самым причудливым образом. Раздаются визг и хохот. Что еще надо?

Сама Ирма, правда, не играла, но хохотала не меньше других.

Домой ее провожал очень милый молодой человек. Он всю дорогу что-то рассказывал, усталая Ирма, даже не пытаясь вслушиваться, время от времени вставляла какие-то междометия. Ей было неловко, во-первых, потому, что ее сто лет никто не провожал, а во-вторых, потому, что она не знала, как зовут этого молодого человека. Конечно, Танька ее со всеми перезнакомила, но музыка тогда уже гремела вовсю, и Ирма просто не расслышала. У подъезда, когда она, улыбнувшись, с нескрываемым облегчением сказала: «Ну вот я и пришла, спасибо вам», он весело спросил:

— А телефончик мне дадите?

Ирма заколебалась: «Вообще-то он ничего: высокий, симпатичный, улыбка прямо-таки голливудская — в тридцать два зуба. Но я даже не знаю, как его зовут». Вслух она сказала:

— Думаю, это лишнее.

— Я все равно узнаю — у Татьяны. Она мне по секрету сказала, что вы просто очень одиноки и нуждаетесь в заботе и нежности. Я готов все предоставить… Можно прямо сейчас.

«Убью Таньку, — подумала Ирма, — что за манера сватать за глаза».

— Прямо сейчас я очень устала и хочу спать. А телефон узнавайте сами, раз такой шустрый. — И она торопливо нырнула в подъезд.

На следующий день она таки позвонила Таньке и устроила ей разнос.

— Ой, ну и ладно, не дам я твой телефон, не переживай. Хочешь помереть старой девой — флаг тебе в руки.

— Тань, ты не обижайся. Но я не могу… так.

— Как так? Ну как так? А где ты собираешься знакомиться с мужчинами? На улице?

— Не знаю. Но все равно…

— Ой, ладно, слушай, что вчера отколол мой Чапай…

Воскресенье прошло спокойно, если не считать звонка Маринки. Звонок случился утром, и непроснувшаяся Ирма взяла трубку и сонно протянула:

— Да-а.

— Привет, ты что, еще спишь? — Марина пылала праведным гневом. — Одиннадцать утра! Ты же всегда была жаворонком!

— Ну понимаешь, я вчера так поздно пришла и выпила к тому же… — Ирма прикусила язык, но было поздно.

— Что-о? Ты где это была?

— Да у Таньки.

— А-а, ну это ладно еще. Слушай, ну ты пришла в себя? Я про уход с кафедры и прочий бред?

— Э-э, если честно, я уже вышла на новую работу.

Дальше разговор выдался нелегким. Подруги испытывали друг к другу искреннюю привязанность, но Марина была не в состоянии понять, как можно решиться на такой безумный шаг — оставить универ.

— Господи, о чем ты думала? Да люди годами поступают или обивают пороги с просьбой принять в аспирантуру. У тебя же все катилось как по маслу: статьи вышли, диссертация наполовину написана. Защитилась бы в следующем году.

Измученная Ирма, не выдержав нравоучений подруги, высказалась в том смысле, что некоторым хорошо говорить, когда приятель не бедный и денег на подружку не жалеет, то можно и диссер писать.

— А я? Мне тоже жить хочется, и одеваться хорошо, и за границу съездить.

— Ах вот оно что! Мирских благ захотелось! И не смей меня упрекать! Что, интересно, мешает тебе найти такого приятеля?

— Ничего, просто я так не могу.

— Как так? Я, по-твоему, кто? Содержанка? Проститутка? Если хочешь знать, я замуж собираюсь! Он меня звал!

Ирма, искренне обрадованная новостью, бросилась поздравлять подругу, но расстались они все же не совсем довольные друг другом. «Ничего, — утешала себя девушка, — Маринка поскандалить любит, но она девушка отходчивая, помиримся».

Она прибрала квартиру, сварила «вегетерианский» супчик из замороженных овощей и пораньше легла спать. В понедельник Ирма побежала на работу вполне отдохнувшая.

На работе случился аврал: две сотрудницы не вышли: одна позвонила и сказала, что у нее температура тридцать девять и ангина, а вторая — что она выходит замуж и больше не вернется на эти рабские галеры. Тамара Павловна вызвала к себе всех и распределяла между сотрудниками клиентов, которых должны были посетить выбывшие.

— Вам, Ирма, как новенькой, поручаю только одну фирму. Это крупная компания и важный клиент. Даю их вам только потому, что там очень толковый менеджер по рекламе — Павел. Он сам все сделает, мы с ними работаем уже несколько лет, и проблем быть не должно. Но если что — вопросы, проблемы, — обращаться непосредственно ко мне… Ирма, вы меня слышите?

Ну что ты будешь делать с этой девчонкой. Всю неделю работала прилично, выглядела подобающим образом, а сейчас стоит белая как привидение и, полуоткрыв рот, таращится в бумаги. Что с ней, интересно?

— Ирма!

— Да? — Девушка с трудом оторвала глаза от листа бумаги.

— Вы все поняли?

— Да, конечно.

Начальница еще несколько секунд сверлила ее взглядом, но потом перешла к следующей жертве. А у Ирмы было такое чувство, что она сейчас упадет в обморок: ладони и лоб стали влажными, в ушах шумело. Она не осмеливалась еще раз прочитать ту строчку. Может, ей показалось… Дождавшись разрешения идти, она опрометью вылетела из кабинета, но от Ларисы уйти было не просто.

— Зайди ко мне. Вместе просмотрим документы.

— Я… Мне надо в туалет. — И Ирма почти побежала по коридору.

Закрывшись в кабинке, она принялась медленно перечитывать документ, повергший ее в такое смятение. ООО ЧОП «Тигры». Логотип красивый: готовый к прыжку тигр — передние лапы в воздухе, оскаленные клыки — на фоне неизбежного щита и меча. Адрес… вот: генеральный директор Максим Николаевич Леков. Конечно, это Макс, не может быть полного совпадения имени и фамилии. У Ирмы закружилась голова. Что же делать? Разом нахлынули воспоминания: знакомство на одной из студенческих вечеринок, их бурный роман, то, как она была счастлива, и вдруг — его непонятная холодность и резкость, и как все оборвалось.

Сейчас не время и не место. Она взрослая и справится с какими-то глупыми девчачьими воспоминаниями. И плакать не будет: от слез у нее моментально краснеют глаза, да и все лицо, а нос так просто распухает. Что делать? Пойти к Царице Тамаре и сказать… Что? «Знаете, в этой компании работает мой бывший возлюбленный, поэтому я туда не поеду — очень страшно с ним встречаться». Да-а. Тут-то ее и выкинут с работы. Черт возьми, это несправедливо: она всего несколько недель назад выползла в мир из своей кельи, неужели надо было сразу столкнуть ее с призраком прошлого, который до сих пор гремит цепями в дальнем уголке ее души? Ну почему, почему она должна идти подписывать контракт с человеком, который разбил ей сердце и до сих пор снится по ночам? Наверно, потому, что такова жизнь. Се ля ви. «А кто сказал, что будет легко? Ну нет, я не впаду в истерику и не откажусь от встречи. Надо просто успокоиться и все обдумать. А сейчас — бегом, а то Лариска решит, что я тут утопилась».

Выяснилось, что в агентство надо ехать завтра с утра, и весь вечер Ирма занималась аутотренингом. Она вытащила фото Макса, некоторое время таращилась на него, доказывая себе, что может смотреть и не плакать. Потом принялась продумывать разные варианты разговора. Так и заснула, бормоча что-то про стенды и рекламные буклеты.

Утром она собиралась, стараясь, чтобы все было как обычно — не накраситься больше, не причесываться тщательнее — все как всегда. В этом спасение и возможность сохранить спокойствие и достоинство. Прошло два года. Теперь они абсолютно чужие люди. Он, должно быть, довольно богат — Тамара ведь сказала, что они уже несколько лет участвуют в выставках, и с крупными заказами. Возможно, он женат и у него дети. Двое. И он растолстел и носит на шее золотую цепь, перстень на мизинце и шелковый костюм. И пальцы держит веером. Короче, бандит из сериала.

Ей удалось собраться довольно быстро, вот и привычная толчея метро. Девушка вышла на «Чистых прудах» и углубилась в старые кривые московские переулочки. Но чем ближе была ее цель, тем медленнее становился шаг, а сердце билось все быстрее. Наконец она остановилась посреди тротуара и уставилась в стеклянную витрину какой-то кафешки. Так, это надо прекратить. Дышим глубоко и ровно. Как там в старом фильме — его очень любила тетушка. Там еще играли Муравьева и Васильева. Смотришь на себя в зеркало и говоришь: «Я самая обаятельная и привлекательная…» Ирма улыбнулась. Решив, что получилось так себе, улыбнулась еще разок. Солнце, выйдя из-за большого и мягкого облака, ударило в стекло, заставив девушку зажмуриться. Когда через секунду Ирма открыла глаза, то вдруг увидела, что по другую сторону стекла, внутри кофейни, сидит молодой человек и с интересом ее разглядывает. Она смутилась — щеки залила горячая волна. Развернувшись, скорее заспешила прочь. Это же надо, наверное, он давно там сидел и думал, что она ему улыбалась. Ой, стыд какой! Так и есть, позади послышался голос:

— Девушка, подождите!

Конечно, она только ускорила шаг. В конце переулка Ирма обернулась. Парень не пошел за ней, но по-прежнему стоял, глядя вслед.

Это происшествие, дурацкое и не способствующее душевному равновесию, тем не менее отвлекло Ирму от мыслей о Максе, и она оказалась у дверей симпатичного двухэтажного особнячка в стиле московского классицизма в довольно бодром расположении духа. Охранник спросил: «Назначено?» — и, сверившись с каким-то журналом, проводил наверх. Ирма шла, с любопытством оглядываясь по сторонам. Она уже побывала в нескольких охранных агентствах на прошлой неделе, но это, несомненно, было самым крутым. Никакого бетона и хромоногих стульев. Сплошь ковры, стенные панели натурального дерева, деревянная же мебель. На стенах — гравюры, изображающие разные виды оружия и доспехов, были и сцены единоборств.

В приемной на втором этаже за обширным столом, уставленным всеми мыслимыми образцами оргтехники, сидела симпатичная черноглазая девушка.

— Вы по поводу выставки? — спросила она. В речи угадывался легкий малороссийский акцент. — Павел Сергеевич скоро придет и примет вас.

— Павел Сергеевич?

— Да, менеджер по рекламе. Присядьте и подождите, пожалуйста.

Ирма опустилась в кресло в углу прихожей и взяла в руки журнал с резного столика. Мысли ее неслись вскачь. Какая же она дурочка — почему-то решила, что Макс ее чуть ли не ждет. Царица Тамара тоже ведь говорила про менеджера по рекламе. Да и сама могла бы сообразить, что генеральный директор вряд ли занимается вопросами организации выставки, тем более что это для них не первое подобное мероприятие. «Так что, может, я его сегодня и не увижу…» Честно сказать, Ирма даже не могла понять, что чувствует по этому поводу — облегчение или разочарование? Пока она раздумывала над этим вопросом, в приемную вошел мужчина. Секретарша улыбнулась ему и прощебетала:

— Здравствуйте, Павел Сергеевич.

— Здравствуйте, Катенька. Вы сегодня чудесно выглядите.

— Спасибо… А вас ждут.

— Это хорошо. Я люблю, когда меня ждут. Надеюсь, это симпатичная девушка?

— Это из компании по организации выставок, — на этот раз несколько суховато отозвалась Катенька. И махнула рукой в сторону Ирмы.

Девушка, полускрытая шикарной разлапистой пальмой, поняла, что делать нечего — надо выходить. Хотя щеки ее опять горели. И уши тоже. И больше всего на свете ей хотелось провалиться сквозь землю. Она узнала менеджера по рекламе. Это был тот самый парень из кофейни, который смотрел на нее с той стороны стекла и потом пытался с ней познакомиться.

— Ага, — с нескрываемым удовольствием сказал Павел, увидев перед собой Ирму, — как интересно. Здравствуйте и пройдемте в мой кабинет.

Он пошел вперед, Ирма, как барашек на веревочке, за ним. Кабинет у Павла оказался не слишком большим, зато светлым — окно занимало почти всю стену. Всюду стояли и висели образцы рекламной продукции с логотипом «Тигров» — календари, плакаты, блокноты, просто фигурки тигра.

— Немного похоже на зоопарк, да? — весело спросил молодой человек. Потом, предложив девушке сесть, добавил: — Знаете, вам все же придется мне объяснить, что произошло сегодня утром. Я просто не смогу заниматься делами, если не узнаю. Ну поставьте себя на мое место: мне лучезарно улыбается красивая девушка, а как только я улыбаюсь в ответ, она дико пугается и убегает. Может, мне пора к стоматологу?

— Ну что вы! Я просто… Это так глупо! — Но, глядя в его веселые серые глаза, она вдруг перестала смущаться и тоже засмеялась. — Я ужасно волновалась перед встречей с важными клиентами и решила порепетировать шикарную улыбку. Я не видела вас… А потом, конечно, растерялась…

— О! Чудесно! Мне нравится быть важным клиентом, только обещайте больше не убегать от меня.

— Не буду.

— Ну и хорошо! А как вас зовут?

— Ирма.

— Необычное имя Ирма, — задумчиво повторил он. — Ну что ж, Ирма, давайте посмотрим, насколько Тамара Павловна подрастила цены с прошлого года…

Около часа они провели в плодотворной работе, обсуждая, как будет выглядеть стенд, где он будет, сколько это все выйдет в наших неродных зеленых деньгах и т. д.

Затем Павел, посмотрев на часы, извинился:

— Ирма, к сожалению, у меня назначена встреча, на которую я не могу опоздать. Мы успели обсудить далеко не все… Давайте продолжим вечером.

— Вечером? — с недоумением переспросила девушка.

— Ну да, в менее формальной обстановке.

Ирма сразу вспомнила Ларискин совет, и, должно быть, что-то в ее лице изменилось, потому что Павел быстро сказал:

— Я не серый волк, честно. Я менеджер по рекламе довольно крупного охранного агентства, и для работы мне не хватает восьми рабочих часов. Мне просто хотелось немножко скрасить сверхурочные. И потом, что дурного в том, чтобы пригласить красивую девушку в ресторан? Или вы замужем?

— Нет.

— Это хорошо. Тогда я буду продолжать делать вам комплименты, не боясь получить в нос от разгневанного супруга… Ну, раз уж вы настроены трудиться как Ленин в Разливе… Так, давайте посмотрим… — Он пошуршал страничками настольного блокнота. — Завтра я могу развязаться с делами к пяти часам. Приедете? Думаю, за час-полтора мы утрясем все детали.

— Хорошо, — сказала Ирма, — завтра я приеду к пяти.

На том они и расстались. Тамаре Павловне Ирма честно сказала, что поскольку Павел хочет не стандартный контракт, а довольно много дополнительных услуг, то нужна будет еще встреча. Начальница кивнула:

— Все, что захочет.

Глава 3

Так на следующий день Ирма вновь оказалась в той же светлой комнате. В распахнутое окно влетали шум города и ветерок, пахнущий бензином. В Москву неожиданно рано пришло лето. Стояла середина мая, а казалось, что это конец июня. Слышались гудки машин и визг детишек с детской площадки. В этот раз встреча, несмотря на то что проходила в офисе, действительно получилась какой-то неформальной. С Павлом вообще было трудно держаться официально — он оказался милым и веселым малым. Среднего роста, худощавый. Русые волосы, круглое лицо, на котором при ближайшем рассмотрении обнаружилось изрядное количество веснушек, смешливые морщинки вокруг серых глаз — все в нем располагало к доверию. И вскоре Ирма с искренним интересом слушала его поучения и хохотала над забавными историями, которые он рассказывал. Павел тоже явно получал удовольствие. Девушка ему нравилась. Она мила и совершенно невероятно наивна. Имеются кое-какие комплексы, но ничего из ряда вон выходящего. А у кого сейчас нет комплексов? Павел в этом отлично разбирался: хотя он закончил престижные курсы специалистов по рекламе и связям с общественностью в Европе, но базовое его образование составлял психфак МГУ. И был он в компании не просто менеджером по рекламе. Генеральный доверял Павлу Сергеевичу, и тот в обязательном порядке беседовал с людьми, которых собирались принять на руководящие должности, проводил тестирование персонала и следил за тем, чтобы между сотрудниками не возникало затяжных конфликтов. У него имелись двое подчиненных, которые и выполняли основную часть рекламной работы. Во время переговоров Макс представлял Павла как своего зама. В задачу Павла Сергеевича входила оценка личности клиента. Это не было прихотью или данью моде. Предпринимательские риски в России высоки, в том числе и за счет большого количества не совсем адекватных личностей, занимающихся самым разным бизнесом. Порой верный прогноз поведения партнера или сотрудника в той или иной ситуации спасал не только деньги.

Ирма не являлась важным клиентом, поэтому сейчас Павел старался исключительно для собственного удовольствия, контролируя свой взгляд, заставляя себя не смотреть на роскошную грудь девушки, сохраняя ровный тембр голоса и самый нейтральный лексикон и с удовлетворением видя, что она чувствует себя в его присутствии все более свободно.

За приятной беседой время летело незаметно, и, обнаружив, что уже почти восемь, Ирма ойкнула. Павел стал рассыпаться в извинениях:

— Вы уж меня простите, что так долго. Но мы с вами славно поработали. Завтра я пошлю проект договора Царице Тамаре. Думаю, она останется довольна. Конечно, окончательно она успокоится только после того, как договор будет подписан и пройдет первая оплата. Но тут уж придется подождать.

— Почему?

— Подписывает-то генеральный, а он в отъезде.

— О-о! — В голосе Ирмы прозвучало разочарование. Все-таки она надеялась, она желала этой встречи. А его и в Москве нет, оказывается.

Павел истолковал ее чувства по-своему:

— Вам не стоит беспокоиться: за все время нашей совместной работы он ни разу не завернул мой проект. Я, знаете ли, очень осторожный. Поэтому сюрпризов не будет. Надо только чуть-чуть подождать. А сейчас позвольте я подвезу вас домой.

Ирма согласилась. Как-то вдруг расхотелось идти до метро, опять ехать в качающемся вагоне, испытывая принудительное чувство локтя своих сограждан.

У Павла оказался серебристый «пежо» с кондиционером. Отгороженные от внешнего мира, они всю дорогу мило проболтали. Наконец, повинуясь указаниям девушки, Павел свернул во двор и затормозил у подъезда.

— Ну что, Красная Шапочка, я опять к вам с предложением разделить со мной трапезу. Как насчет завтрашнего вечера? Я знаю одно местечко: там не слишком шумно, но можно послушать неплохую музыку и вкусно покушать. Соглашайтесь, а я обещаю не есть вашу бабушку.

— У меня нет бабушки, — ответила Ирма, торопливо соображая, как быть.

Согласиться? А как же Ларискины советы и предупреждение? Если начальница узнает, могут выгнать с работы. Но ведь ей не обязательно знать. Ирма вдруг подумала, что в последний раз она была в ресторане не так давно — в прошлом году. Отмечали защиту коллеги. Это было ужасно.

Понятно, что ученые люди далеко не богатые, а потому такого рода мероприятия, как правило, отмечались тут же, в одной из многочисленных университетских точек общепита. Но вот поди ж ты, коллега захотел в ресторан. Впрочем, заведение больше тянуло на кафе: чистенько, но мебель самая простая, посуда тоже, ассортимент из разряда заливное — оливье — селедка. А уж атмосфера! Первый тост за диссертанта, поднятый научным руководителем. Второй тост — за научного руководителя, поднятый диссертантом. Дальше все происходящее сильно напоминало выездное заседание кафедры. И девушке вдруг очень захотелось пойти в ресторан с молодым человеком, видеть красиво одетых людей, слушать приятную музыку и говорить о чем угодно, кроме истории России и факультетских интриг. И она сказала:

— Хорошо, только нельзя, чтобы Тамара узнала.

— Само собой, — подмигнул Павел. — У нее не забалуешь. Значит, договорились, я заеду за вами в шесть.

На следующий день Ирма была одета (в то самое русалочье платье) и причесана к половине шестого. Надо сказать, что с прической она помучилась. Ее мягкие светло-русые волосы неплохо поддавались укладке, и длина — до лопаток — позволяла проявить фантазию. Но как это ни смешно, до сегодняшнего дня девушка делала только четыре нехитрых варианта прически — коса, хвост, строгий пучок и распущенные волосы. Сегодня, перепробовав все, она осталась недовольна. Закусив губы, Ирма смотрела на себя в зеркало. Ну, красавица, и что мы будем делать? Не ходить на бал? Фигушки вам. Она побежала к соседке-парикмахерше. Долго звонила в дверь, и, когда недовольная тетка с сигаретой в зубах появилась на пороге, Ирма выпалила:

— Здравствуйте, Марь Иванна. Помогите, пожалуйста. Мне нужна современная прическа, у меня свидание. А деньги отдам в конце месяца, потому что зарплату на новой работе я еще не получала.

Тетка некоторое время молча разглядывала ее, потом усмехнулась и сказала:

— Заходи давай.

Таким образом, в половине шестого Ирма стояла у зеркала, глядя на себя с непривычным чувством удовлетворения. Платье в порядке. Волосы уложены в пышный узел, открывающий нежную шейку. Из украшенного невидимками со стразиками узла волос торчали в разные стороны прядки. Что-то похожее Ирма видела по телевизору и теперь была в полном восторге.

— Как здорово, Марь Иванна! А как это называется?

— Статуя Свободы. Хотя, по-моему, у той бабы, ну, знаешь, статуя у американцев такая — совсем другая прическа. Ну, не я называла… Шпильки не потеряй — они денег стоят. Вообще лучше ничего не трогай. Танцевать будешь?

— Н… не знаю.

— Лучше не надо: если будешь прыгать как коза — растреплешься. Тогда вообще все вынь и просто расчешись. Вроде как покрасовалась, и ладно.

— Спасибо, Марь Иванна.

— Спасибо занесешь в конце месяца, а шпильки — завтра, только не с ранья — я во вторую смену.

Серебристый «пежо» стоял за углом. Павел приехал на пятнадцать минут раньше, чему сам искренне удивился. Теперь он просто сидел, слушал музыку и предвкушал хороший вечер. Без двух минут шесть он завел мотор и объехал дом, чтобы стать у подъезда, а Ирма закрыла дверь и побежала вниз по лестнице.

Вечер вполне оправдал ее надежды. Небольшой ресторан с уютными столиками, на каждом горела свеча и стояла роза в хрустальном бокале. На маленькой эстраде — просто на ступеньку приподнятый угол зала — играл пианист, потом пришли еще саксофон и гитара. Невысокая худенькая женщина в длинном блестящем платье пела русские романсы и французский шансон.

Они много разговаривали. Павел смешил ее рассказами о своей юности.

— В то время когда я учился в старших классах, меня не пустили бы в подобное заведение.

— Почему?

— А я был хиппи.

— Ой, правда?

— Честно-честно. Самый натуральный. У меня были длинные волосы, тщательно протертые и порванные джинсы, и я плел лучшие фенечки в нашей компании — знаете, всякие такие кожаные с бусинками и прочим штучки. Мои родители — интеллигентные люди — совершенно не понимали, как можно так одеваться и разговаривать. Ведь хиппи полагалось говорить на жаргоне, слушать музыку и никогда ничего не делать. Мама даже одно время думала, что у меня крыша поехала. Она пригласила к нам какого-то профессора психиатрии под видом гостя. Я случайно услышал разговор по телефону. Сначала хотел ее разыграть, прикинуться шизиком, но побоялся — у мамы слабое сердце. Профессор пришел вечером: солидный такой дядька, у него в кармашке жилета были золотые часы луковичкой и висела такая золотая цепочка — я думал, так ходили во времена Чехова. Но в этом был стиль и определенный шарм. Конечно, я ему сразу сказал, что знаю, кто он такой. Профессор оказался интересным мужиком. Что я удручающе нормален, он понял быстро. Но ужин у мамы был вкусный, уходить он не торопился и рассказал мне много интересного и неожиданного. Даже домой пригласил — посмотреть библиотеку. И я пошел. Книги у него по тем временам были редкие, ведь и Карнеги у нас купить нельзя было. И мне стало некогда плести фенечки и ничего не делать. Так и не получилось из меня настоящего хиппи.

— Значит, вы увлеклись психологией?

— Да. Профессор мне здорово помог в выборе профессии, да и в личной жизни.

— При чем тут личная жизнь?

— Дело в том, что он был голубым. Некоторое время он терпел мои посещения, а потом сказал, что если я хочу и в дальнейшем пользоваться его библиотекой и другими благами жизни — он был человек не бедный, — то я должен проявить к нему благосклонность. Я, будучи на тот момент еще девственником, растерялся. Идея мне не нравилась, но и альтернативного варианта пока не намечалось.

— И? — Рот Ирмы даже приоткрылся от удивления. Она, конечно, не была ребенком, но на кафедре отечественной истории, где средний возраст сотрудников выше пятидесяти, разговоры велись все больше о науке. Поэтому ей было ужасно интересно.

— И здоровые инстинкты взяли вверх. Я понял, что это не мое… Наверно, вашим родителям было проще. Девочки менее склонны к независимости.

— Да… Но вы сказали, что увлеклись психологией, а стали менеджером по рекламе.

— Ну и что? Знание психологии помогает в любом деле. У вас наверняка тоже были какие-то хобби, не связанные с выбранной профессией. Вот скажите, чем вы увлекались в детстве?

С точки зрения Павла, вечер прошел неплохо. Они много разговаривали, смеялись, даже немного потанцевали. Но он с удивлением вынужден был констатировать, что узнал про девушку удручающе мало. Наоборот, к собственному удивлению, поймал себя на безудержном распускании хвоста. Он говорил, говорил и просто не мог остановиться. Внимательный взгляд зеленых глаз завораживал Павла. Вечером, стоя под прохладным душем — а что еще остается здоровому молодому человеку после первого свидания, — он думал об этих зеленых глазах, нежной коже и замечательной фигуре. И танцует она хорошо. Чувство ритма у нее прекрасное. Чувство ритма… Черт. Воду надо сделать похолоднее.

Между тем дни шли. Ирма съездила в аспирантуру и забрала документы. Завкафедрой долго качал головой:

— Что же вы, деточка? Ведь ваша кандидатская почти готова.

— Я… мне нужно… время. — Не могла же она сказать, что ей вдруг просто захотелось жить, чтобы кругом было шумно и интересно, что университет из любимого и безопасного дома превратился в тюрьму, полную призраков и воспоминаний.

— Я понимаю. — Он внимательно посмотрел на Ирму поверх очков. — Вы похорошели.

— Спасибо, — едва слышно ответила девушка.

— Ну что ж, надумаете — возвращайтесь. Восстановиться можно и через несколько лет.

Разговор со Светланой Максимовной вышел куда более тяжелым. Та расценила уход аспирантки как предательство и дала понять, что лично она сделает все, чтобы в университет Ирма больше не попала. Сердце девушки сжалось от страха, в голове заметались панические мысли. «Боже, что я делаю? А если не получится на работе? Куда я денусь? Ведь здесь прошло столько лет… и впереди была совершенно четко намеченная карьера, а я… Что я наделала?» Она огляделась. Вот помещение кафедры. Большой стол посередине, стеллажи с книгами и вещами сотрудников. У каждого свое место на полке, и там приклеены бумажки с именами. Здесь преподаватели держат папки с бумагами, лекции, книги, курсовики студентов. «Скоро и у меня появилась бы здесь своя полка. И наклеечка с фамилией». Вон в том шкафу прячется чайный набор, и в ее обязанности как лаборантки входило наливать воду и следить, чтобы чай всегда был горячим, и мыть чашки за некоторыми особо ленивыми. И печатать кучу материалов, и вести документацию кафедры… Здесь ей не нужен будет мобильник, потому что ей никто никогда не звонит. Ну, то есть звонят, конечно, но домой. Маринка и Танька. И родители иногда. «Нет, — сказала себе Ирма. — Сейчас я так не хочу. Хочу жить. Двигаться, спешить, общаться. А насчет диссертации… там посмотрим. Светлана Максимовна еще не завкафедрой, и неизвестно, станет ли ею вообще».

Ирма получила первую зарплату на новой работе. Сумма, которая представлялась лаборантке огромной, вдруг оказалась неадекватной накопившимся потребностям сотрудницы «Экспоцентра». Потребности пришлось срочно пересматривать и обуздывать. Прежде всего Ирма отдала долг Лариске, потом закупила побольше кошачьих консервов и пообещала себе, что обязательно сходит в тот китайский ресторан, где работает Ларискин приятель. А с одеждой она решила повременить: Татьяниных одежек — костюм, брючки и строгое черное платье — пока вполне хватало, и надо отдать долги и кое-что отложить, потому что осенью придется покупать куртку или плащ. И сапоги. Но благими намерениями вымощена дорога в ад. Лариска, услышав про ресторан, радостно закивала, а потом, оглянувшись, сказала:

— Сегодня смоемся пораньше — ты уходи в пять, вроде как на встречу. А я минут через пятнадцать. Встретимся в торговом центре. Я помогу тебе кое-что из одежды выбрать. Шопингнем по чуть-чуть — и ужинать.

Ирма не рискнула спорить, тем более что до пяти оставалось совсем немного, а дел еще было полно.

Каким-то чудом ей все же удалось управиться к пяти и осесть в кафешке ближайшего торгового центра в ожидании подружки. Лариска явилась минут через двадцать и, радостно блестя глазами, воскликнула:

— Вперед, по коням! То есть по магазинам.

— Ларис, я хотела кое-что отложить, — залепетала Ирма. — Вся необходимая одежда у меня сейчас есть…

— Да? А кто сегодня пришел в той же блузке, что и вчера? — Увидев несчастное лицо Ирмы, она торопливо добавила: — Я понимаю, что денег у тебя немного. Поэтому — только самое необходимое. Шикарное белье оставим на следующую зарплату. Можешь о нем пока помечтать. Вперед!

Деморализованная Ирма дала увлечь себя в прохладу и пестроту магазинов и магазинчиков. Среди самого необходимого оказались: льняной костюм («А ты так и собираешься в темном париться? С ума сошла, да ни один дезодорант не спасет!») и пара кофточек. И светлые туфли к костюму. Лариска, исходя из того, что нужен не просто костюм, а «боекомплект», пыталась настоять и на светлой сумочке — нашла премиленькую, надо сказать. Но Ирма, взглянув на ценник, почувствовала такое отчаяние, что глубина ее мук, видимо, отразилась на лице, и подруга дала задний ход:

— Ладно, не хочешь — не надо. В конце концов, лето только началось. Да и все равно ты с папкой ходишь. Оставим на следующий месяц. Ужинать идем?

В ресторане было столько народу, что Ирма решила — ужинать ей сегодня дома, в компании с Маркизом. Ни одного свободного столика в пределах видимости не было. Но тут рядом чудесным образом возник тот самый светловолосый парень, улыбнулся Ирме, окинул Ларису горячим взглядом и поманил их за собой. За черной колонной и красной с золотом ширмочкой нашелся уютный столик. Парень смахнул табличку «столик заказан» и жестом пригласил девушек устраиваться.

Потом пришел официант и разложил перед ними папочки с меню, но прежде, чем Ирма успела им поинтересоваться, Лариса заявила:

— Нам по бокалу домашнего вина. Ты какое больше любишь? Я буду розовое. Хорошо, тогда берем бутылку… Да ладно тебе, неужели мы бутылку не усидим? И две тарелки для разового подхода.

Официант кивнул и отбыл. Вскоре он принес тарелки и вино. Девушки дождались, пока он откупорил бутылку, немного налил в бокал Ларисе. Та попробовала и кивнула. Тогда молодой человек наполнил два бокала и ушел.

— Ну что, подруга, за тебя. За начало! — Лариса подняла бокал.

— Давай сначала за тебя, мою наставницу, — не осталась в долгу Ирма.

Девушки рассмеялись, чокнулись и дружно пригубили вино. Лариса осушила бокал почти залпом, Ирма пила маленькими глотками, пытаясь решить, нравится ли ей напиток. И решила, что очень нравится. Прохладное, не слишком терпкое, но и не сладкое вино освежало, и вкус у него оказался приятным. Ирма вдруг с удивлением подумала, что ни разу в жизни не пила розового вина. Белое — да, красное — да, а розовое как-то не попадалось. Она решила, что это хороший знак. «Теперь в моей жизни будет много нового и интересного», — сказала она себе.

— Эй, не спи! — Лариса подхватила тарелку и встала. — Пошли за ужином.

Некоторое время они бродили вдоль многочисленных столов, выбирая, что бы попробовать. Ирма не поддалась на уговоры подруги и не стала брать блюда, внушавшие опасение одними названиями. Например, кальмары с яблоками. Или кролик с перцем и лапшой. Она набрала всего понемножку, отказалась от супа в пользу мороженого, и девушки вернулись за столик. Видя, как Лариса ловко орудует палочками для еды, Ирма сделала попытку последовать ее примеру, но быстро сдалась. Она взяла вилку и принялась пробовать незнакомые блюда. Кое-что оказалось очень вкусным — например, рис по-тайски и свинина с ананасами. Кое-что — например, спаржу с грибами — она есть не стала. Но в целом ужин прошел весело. Вино прекрасно сочеталось с пряными блюдами, и вскоре девицы дружно хихикали, обсуждая Льва Георгиевича и Юрия Александровича.

— Да, подруга, это еще те перцы, — заявила Лариса. — Отстой, да? Старперы! Впрочем, не в возрасте дело, — тут же поправилась девушка. — Среди немолодых тоже попадаются мужики — дай бог. Но эти — козлы конкретные. И вообще, лучше крутить с молодыми или со своей ровней. И ничего не просить. Вот я так решила — сама заработаю. А мужики пусть будут для удовольствия… А ты?

— Что я? — Ирма так удивилась, что стало понятно, что тема мужиков и удовольствия от нее далека.

Но Лариса все же уточнила:

— У тебя есть кто-нибудь?

— Нет… сейчас нет.

— Совсем?

— Ну да.

— Слушай, ты чего, в универе не могла себе аспиранта найти? Или кандидата?

Ирма вспомнила последнее приобретение кафедры — аспиранта Мишу. Высокий и страшно сутулый молодой человек взирал на мир робкими глазами сквозь толстые стекла очков. При разговоре он наклонял голову, словно стараясь оказаться ближе к собеседнику, и еще пощипывал редкую поросль на подбородке, которую, видимо по рассеянности, именовал бородой.

Ирма представила Мишу в роли своего ухажера, нервно хихикнула и честно ответила:

— Знаешь, у нас на кафедре с этим как-то не очень.

— Да-а, ну ладно, не расстраивайся. Думаю, скоро кто-нибудь подвернется.

Тут Ирма вспомнила о Павле. А вот интересно, подумала она. Павел, он как? Можно ли считать, что он… ну, скажем, начало романа? Или нет? Так и не разобравшись толком в этом вопросе, она вернулась к пустой болтовне, и вечер потек дальше.

Павел позвонил и пригласил в театр. Теперь она согласилась не раздумывая. Утром забежала к Марь Иванне. Та усмехнулась:

— Садись скорее, у меня времени тоже не вагон. Куда с утра с хахалем-то собралась?

— Нет, я вечером иду в театр. Не будет времени заехать переодеться… И он просто приятель.

— Все они поначалу просто… — Ловкие пальцы уверенно орудовали феном и щеткой. — Ты смотри, береги себя. Тетки-то нет больше, и присмотреть некому. Все мы, пока молодые, глупые — сначала согрешишь, а потом маешься с дитем. Вон Мариэлена тоже. И «он меня любит», и то и се. А он хвостом раз — и ушел к Рахили…

Опешившая Ирма не сразу сообразила, что соседка плавно перешла на пересказ любимого сериала. Но это было лучше, чем выслушивать нравоучения. Поэтому она вовремя спросила: «А что Рахиль?» — и до окончания укладки просидела в блаженном молчании, думая о своем.

На работе все бегали в два раза быстрее обычного, то есть со скоростью, близкой к световой. Это означало, что у Царицы Тамары настроение хуже, чем всегда.

Ирма тихо радовалась, что с докладом ей надо к Ларисе. Но дверь кабинета начальницы была открыта, и проскользнуть незамеченной не удалось.

— Ирма! Зайдите ко мне.

Чувствуя, как ладони становятся влажными, девушка вошла и остановилась перед заваленным бумагами письменным столом.

— Где договор с «Тиграми»? — Сухие губы казались тоньше, чем обычно, а голос так просто скрипел, как у Бабы-яги.

— Их генеральный еще не приехал. Но Павел Сергеевич сказал, что мы можем начинать монтаж стенда. Он собирался сам с вами поговорить. Я думала, он звонил.

— Нет.

Ирма молчала, глядя в пол.

— Что такая нарядная сегодня?

— Вечером иду в театр… Подружка взяла билеты в Ленком.

Черт, какой у нее взгляд. Рентген просто. Ирма спокойно посмотрела в глаза начальницы. И даже не покраснела. Но, едва выйдя из кабинета, она пулей понеслась в Ларискин закуток к телефону. Оглядываясь через плечо и стараясь говорить негромко, она позвонила в агентство и попросила Павла.

— Как вас представить?

— Ирма.

— Что?

Черт бы побрал эту Катю.

— Скажите, что звонит Ирма.

— Минутку.

— Да, я слушаю. Ирма? Что у тебя случилось?

— Павел, меня только что вызывала Тамара. Она такая злая сегодня. Я сказала, что генерального вашего нет. И еще сказала, что ты собирался ей позвонить вчера…

— Хорошо, я сейчас отзвоню и извинюсь. Скажу — замотался вчера и забыл. Это все? Ты так нервничаешь…

— Она… спросила, куда я иду сегодня. У нее такой взгляд — словно она все знает. Я сказала, что иду в театр с подругой.

— Ну и молодец. Слушай, успокойся. Может, ей просто нездоровится. Печень, наверное… На самом деле генеральный приехал. Я постараюсь сегодня же все подписать и, если получится, пришлю договор с курьером. Идет?

— Да, это было бы здорово.

Они распрощались. Ирма опустилась на стул, издав громкий вздох облегчения. И только тут сообразила — значит, Макс вернулся. Она несколько раз порывалась спросить у Павла, где он: отдыхает или по делам, в России или за границей, — но побоялась. Вдруг это будет выглядеть странно — с какой это стати рядовой сотрудник рекламной фирмы интересуется передвижениями его начальника.

Теперь он опять в Москве. Ну что с того? Павел подпишет бумаги — и все. Так она его и не увидит. Хотя, может, оно и к лучшему.

— Что ты тут делаешь? — влетела запыхавшаяся Лариса.

— Извини, я зашла позвонить.

— Тамара тебя уже поимела?

— Да. А тебя?

— Блин. А то как же. Ладно, переживем. У тебя как дела?

— Вот. Это договор с…

И работа закипела.

Павел положил трубку. М-да, характер у Тамары Павловны и впрямь не улучшается. Обычно ему без труда удавалось очаровывать бабку, но сегодня она просто превзошла саму себя. Пожалуй, надо действительно подписать этот чертов договор, а то как бы она не отыгралась на бедной девочке. Он собрал бумаги и пошел к генеральному.

Макс был на месте, то есть сидел в своем кабинете на широком деревянном подоконнике, и смотрел в окно.

Он выслушал Павла, кивнул и, доставая ручку, спросил:

— А чего ты так долго? Я уже три дня здесь, подписал бы сразу, чтоб не злить бабку.

— Да, понимаешь, дело не в ней. Мне понравилась девочка, которая привозила бумаги, — она у них новенькая. Нужен был предлог, чтобы завязать отношения. Она не очень еще разбирается как что, и вместо того, чтобы достать прошлогоднюю версию договора из компьютера и за какой-нибудь час все исправить, я прошел с ней по всем пунктам и все подробно обговорил. Тянул сколько мог. Но ей это пошло только на пользу — получился своего рода практикум.

— Ах ты, поросенок.

— Ну да. Нет, честно, я давно так не западал. Знаешь, она похожа на русалку — зеленые глаза, русые волосы. И у нее нет счетчика.

— Что?

— Ну, знаешь, у многих девиц бывает такой взгляд: они тебя сразу оценивают и подсчитывают, сколько ты стоишь сейчас и что можно получить в перспективе. Терпеть этого не могу.

— За это ты и не любишь Валерию?

— И за это тоже. Но Ирма совсем другая…

Ручка замерла над бумагой. Потом отодвинулась, так и не нарисовав подпись. Макс опять повернулся к окну. Павел, ничего не замечая, продолжал говорить:

— Необычное имя, правда? Если хочешь знать, она вполне подходит под определение шикарной женщины: блондинка, зеленые глаза, а какая грудь! И она такая ранимая — мне в первый раз в жизни захотелось от чего-то оберегать женщину…

— И как далеко ты уже продвинулся в охмурении девушки?

— Что за выражения! Если хочешь знать, все солидно и строго: были в ресторане и сегодня идем в театр. И я не собираюсь устраивать кавалерийскую атаку. Это не тот случай. Она действительно очень милая девочка.

— Я тебе верю.

Повисло молчание. Что-то наконец насторожило Павла. Теперь он заметил, что Макс напряжен: плечи чуть приподнялись, челюсть вперед, взгляд исподлобья. От него исходило ощущение физической опасности, и Павел подавил инстинктивное желание сделать шаг назад. Макс выше, шире в плечах и физически намного сильнее его. Прирожденный лидер, он умел командовать и хорошо справлялся с людьми. И, как правило, прекрасно владел собой. Чужой не заметил бы перемены, но Павел за два года работы хорошо изучил шефа. Чем-то он был озабочен. И расстроен. И даже зол.

— Макс, что-то случилось?

— Нет.

Опять молчание. Теперь Павел просто ждал.

Наконец шеф сказал:

— Бумаги оставь, я посмотрю. На завтра пригласи свою девушку подписывать договор.

И опять уставился в окно. Павел повернулся и вышел. «Вот это да. Что его укусило? Может, я напортачил с договором? Нет. Там все нормально. Нет денег? Тоже вряд ли — сегодня дают зарплату». И он видел, как с утра привезли оборудование для клуба — фирма спонсировала детский спортивный центр. Значит, шеф решил посмотреть на Ирму. «Но почему? Потому что я расхвалил?» Глупо — в женщинах у шефа недостатка не наблюдалось. Эта его краля расписная Валерия лезла на стену, пытаясь женить Макса на себе, но он не поддавался. Решил отбить? Не такой он человек. Так психолог и не смог придумать подходящего объяснения.

Вечером Павел, как ни старался, не мог отвязаться от мыслей о сегодняшнем разговоре и предстоящем подписании документов и потому был не в духе. Ирма, наоборот, была весела и даже не спросила про чертов договор. Она надела черное платье — из разряда «маленьких» — эластичная ткань обтягивала фигуру от горла до колен — чуть выше колен, если быть точным. Вещь перекочевала к ней из Танькиного гардероба, но казалась слишком вызывающей, и сверху Ирма, прячась от взглядов, накидывала тетушкину русскую шаль. В принципе желто-красный узор на черном фоне смотрелся неплохо, но, с точки зрения Павла, платок был лишний. Павел, любуясь ею, решил не портить девушке вечер. Они с удовольствием посмотрели спектакль, в антракте выпили шампанского в буфете. И только по дороге домой Павел сказал, стараясь, чтобы голос звучал легко и спокойно:

— Знаешь, шеф захотел сам послушать, что мы с тобой придумали к выставке. Может, у него есть свои идеи… Сегодня не получилось толком поговорить — он был очень занят. Так что приезжай завтра с утра: торжественно подпишем договор в твоем присутствии.

Он смотрел на дорогу, да и темно уже было, поэтому молодой человек не заметил, как побледнела Ирма.

— Что ты ему сказал? — тихо спросила она.

— Да я толком и не успел ничего сказать, — так же легко продолжал Павел, стараясь не напугать ее, — он убегал на какую-то встречу. Не нервничай, вот увидишь — все будет тип-топ.

Но она нервничала, и еще как. Больше всего Ирме хотелось знать, известно ли Максу, кто приедет подписывать договор. Но она так и не рискнула спросить.

Ночь прошла так себе. Ирма забралась в постель, позвала Маркиза. Урчание кота, довольного прикосновением ласковых рук хозяйки, всегда быстро успокаивало девушку и навевало сон. Но сегодня это не помогало, и она долго лежала, вспоминая свой роман с Максом. Они познакомились на одной из многочисленных студенческих вечеринок. Он был на два курса старше и заканчивал юрфак. Большой, сильный и удивительно надежный молодой человек понравился Ирме. Он уже отслужил в армии и помогал дяде налаживать работу в частном охранном агентстве. Это накладывало большую ответственность, и он выглядел старше и серьезнее, чем был на самом деле. Иногда даже казался мрачным — темные волосы, карие глаза, плотно сжатые губы, взгляд исподлобья — многие его просто побаивались. Расслабиться удавалось не часто, и Ирма была поражена, увидев в один прекрасный день совершенно мальчишескую улыбку и услышав звонкий смех. Она и не заметила, как влюбилась, и Макс стал смыслом ее жизни. Вернее, жизнь обретала смысл, только когда он был рядом. И тетушка его полюбила.

— Деточка, я так рада за тебя, — говорила она Ирме, — ты у меня такая непрактичная, а с ним будешь как за каменной стеной. Нынешние мальчики все больше как дети, и встретить настоящего мужика — это такая удача.

Ирма только смеялась: она не думала о других мальчиках и о том, повезло ей или нет, она просто растворялась — в Нем, сияла — для Него. Это и была жизнь. Но потом что-то случилось. Макс всегда был немногословен, а становился все молчаливее. Может, она что-то проглядела, в который раз спрашивала себя Ирма. Шел пятый курс, нужно было достойно защитить диплом, чтобы получить место в аспирантуре. И она занималась, не вылезая из библиотеки и благодаря Бога, что ей достался такой внимательный научный руководитель, Сергей Александрович. Он, в свою очередь, писал докторскую и собирался переходить в какой-то фонд, но все же находил время помогать девушке, помог составить библиографию, вычитывал главы, заставлял что-то оставлять на потом:

— Не надо лепить все сразу, девочка. Смотрите, какая незатасканная мысль — а в наше время это большая редкость. Эту статью вы отложите и потом используете при написании кандидатской. Можете даже не ссылаться — этот историк из эмигрантов, у нас их не печатают, и никто не заметит даже, если вы просто перепишете его статью.

Часть работ была из Интернета, и Ирма провела долгие часы, сидя за компьютером в маленькой и захламленной квартирке Сергея Александровича, переводя тексты на русский и пытаясь хотя бы уловить основную мысль, если работа была на французском.

— Ирма, — говорили ей девчонки, — не спи, упустишь парня. Вон Лерка вокруг увивается — первая красавица на курсе.

Но Ирма сначала только смеялась, а потом со страхом наблюдала, как все больше отдаляется от нее Макс. Она не понимала, в чем дело, и даже не спрашивала. Просто молчала и смотрела на него большими глазами, полными ужаса и любви. Что-то надо было сделать, сказать, чтобы разбить ледок, покрывший вдруг реку их счастья. Но что?

Несколько раз она пыталась поговорить с ним, но, глядя на замкнутое лицо, поймав темный взгляд из-под насупленных бровей, терялась и не знала, что сказать. Он тоже словно ждал чего-то, только она так и не поняла чего. И в сексе он, сначала такой нежный, становился все более нетерпеливым, почти грубым. А потом просто ушел. Однажды тетушка уехала к подруге, и Ирма была дома одна. Он позвонил, спросил, может ли зайти. Она сказала: «Конечно да, почему ты спрашиваешь?» И бестолково завозилась, соображая, чем бы его покормить. Макс пришел быстро, схватил ее чуть ли не от двери. И понес в комнату на кровать. Он был груб, но Ирма терпела и все равно любила, и таяла, и хотела его — и вдруг он остановился. Девушка открыла глаза и встретила так пугавший ее мрачный взгляд.

— Что… ты?

— Скажи мне, ты получила место в аспирантуре?

— Да, — ответила она и улыбнулась.

Только сегодня утром научный руководитель встретил ее на кафедре и по секрету сказал, что хотя списки будут не раньше следующей недели, но уже все решено и она остается на кафедре. Он даже чмокнул ее в щечку и сказал:

— Поздравляю тебя, ты так старалась.

И, обрадовавшись, что она может порадовать любимого хорошей новостью, Ирма улыбнулась еще шире. Пусть знает, что она не дурочка какая-нибудь, аспирантура МГУ не достается кому попало. Она постаралась придать своему голосу как можно больше уверенности и повторила:

— Конечно. А ты что, сомневался?

— Нет, — ответил он и ушел. Просто встал, поправил одежду и ушел. Ирма была раздавлена. Как это могло случиться? Что так взбесило его? Она прекрасно видела, что Макс в ярости, и испугалась — в какой-то момент ей показалось, что он сейчас ударит ее.

При чем здесь аспирантура? Она так и не смогла понять. И все. Это было последнее событие в ее жизни.

Девушка погрузилась в спячку. Занималась в аспирантуре, работала лаборанткой. Но все вокруг было серым, лишенным красок.

Тетушка, которая одно время боялась, как бы Ирма не наложила на себя руки, пыталась заставить ее поговорить с Максом.

— Ты хоть понимаешь, в чем дело? Как же так можно — не узнать, отчего он тебя бросил? Ты что, Лев Толстой? У него была такая дурацкая теория — непротивление злу насилием. Еще со школы помню — вот как нас учили…

Но Ирма не хотела ничего выяснять и узнавать. Зачем? Он, наверное, знал, что делает. Раз он так поступил, значит, была причина, это его решение, что тут выяснять и оспаривать? Это не спорная оценка за экзамен, и конфликтная комиссия не поможет и ничего не решит. Раз бросил — значит, разлюбил. Да и любил ли? Так она и жила. И вот теперь, когда вкус к жизни только начал возвращаться, — вместе с ним вернулись боль и страх. Измученная, она все-таки заснула. Снился ей Макс.

Глава 4

На следующее утро Ирма приехала в офис «Тигров» пораньше — Павла еще не было — и ждала, сидя в углу приемной. Услышав шаги, повернулась к двери с вымученной улыбкой. В холл вошел Макс. Он не потолстел и не носил золотой цепи в палец толщиной, как надеялась Ирма. И он был жутко элегантен: темно-бордовая рубашка, серый галстук с мелким узором, серый костюм. Ирма встала. Он несколько секунд смотрел на нее, потом, бросив: «Иди за мной», пошел дальше по коридору в свой кабинет. Ни он, ни девушка не заметили гримаску изумления на лице секретарши. Как только они покинули приемную, Катя быстро схватила телефон.

Ирме казалось, что она спит и видит сон. Вот открылась дверь кабинета, она вошла. Вот Макс — такой же, каким она видела его во сне… Только пара морщинок у глаз стала глубже и в темных волосах блестели нити седины. Но в остальном это был тот же мужчина: опасный, быстрый в движениях, с низким, волнующим голосом.

— Здравствуй, Ирма, — сказал он. — Сколько лет.

— Да, — услышала она свой голос, — два года. Даже больше.

— Как тетушка?

— Она умерла год назад.

— Прости. — Лицо его смягчилось. Он помолчал. Потом неловко сказал: — Значит, ты бросила университет.

Она кивнула.

— Почему?

Ирма пожала плечами. Ей не хотелось говорить. Она смотрела на него. Слушала его голос, чувствовала, как внутри что-то растет, словно раскручивается пружина. Хорошо бы подойти поближе, чтобы ощутить его запах.

— Твой научный руководитель не оправдал твоих надежд?

— Сергей Александрович? — Занятая своими чувствами, Ирма лишь вскользь удивилась вопросу. — Он ушел работать в какой-то фонд.

— И не взял тебя с собой?

Она покачала головой. Что он говорит? При чем здесь Сергей Александрович? А может, ему все равно, что спрашивать, и он тоже просто смотрит на нее? Нет, он спрашивал не просто так. Ноздри раздулись, чуть опустилась вперед голова — Макс сердится. «Я люблю его, — поняла вдруг Ирма. Словно что-то лопнуло внутри. И чувства вернулись. — Я должна ему сказать. Прямо сейчас».

— Вот договор. — Он протягивал ей бумаги. — Я подписал сегодня утром.

— И все? — тупо спросила девушка.

— А что ты хотела?

— Тебя. — Это вырвалось раньше, чем она успела осознать сказанное.

— Нет. Нельзя войти в одну любовь дважды. Ты обманула меня — и между нами ничего не может быть. Просто… Я просто хотел взглянуть на тебя еще раз.

— Обманула?

Это дурной сон. О чем он говорит? Ирма сделала шаг вперед. Макс, словно испугавшись девушки, которая едва доставала ему до плеча, отступил.

В это время дверь распахнулась, и в кабинет влетел Павел:

— Ох, простите великодушно, такая пробка была на Садовом, думал уже бросать машину и ехать на метро. Ну, что тут у нас? — Он подхватил бумаги, лежавшие на краю стола. — Замечательно! Значит, ты наконец одобрил мой выбор и мои труды? — спросил он Макса.

— Да, — медленно ответил тот, — ты молодец. — И, обращаясь к Ирме, добавил: — Рад был повидаться.

— Ну и прекрасно! — Павел явно счел аудиенцию законченной, подхватил Ирму под локоть и быстренько потащил к себе в кабинет.

Он сделал ей кофе, рассказал свежий анекдот и только потом, видя, что девушка его не слушает, спросил:

— Что с тобой сегодня? Ты бледненькая совсем и словно спишь на ходу.

— Да, мне что-то нездоровится, — механически сказала Ирма.

— Может, отвезти тебя домой?

— Нет, спасибо, но мне надо на работу.

Она ушла, чуть не забыв бумаги. Павел догнал ее уже у ворот на улицу, протянул папку и встревоженно сказал:

— Да что с тобой? Ты забыла документы… Ирма, — он тряхнул ее за плечи, — ты хорошо себя чувствуешь?

— Прекрасно. — И она пошла к метро.

Павел смотрел вслед девушке, теряясь в догадках.

Макс тоже смотрел ей вслед из окна своего кабинета. Он уже пожалел, что поддался искушению и захотел увидеть Ирму. Незачем было бередить старую рану. Он потратил много времени, чтобы забыть ее. Много времени и много женщин. Только ни одной он больше не верил. Раз лучшая, единственная смогла обмануть, что говорить о других? Он не хотел верить в то, что Ирма изменяет ему, — но, послушав дружеского совета, решил не задавать прямых вопросов — ни одна женщина не скажет правду в таком случае, а просто проследил за ней. Он сидел в машине у дома ее научного руководителя и смотрел, как она идет к подъезду. У нее даже был свой ключ. Сергей Александрович пришел только через час, а еще через два часа провожал ее к метро. Макс не мог понять, почему за аспирантуру надо заплатить такую цену. Ну, не поступила бы она в нее? Может, надо было позвать ее замуж? Говорят, для женщин это много значит, возможно, тогда она чувствовала бы себя увереннее и не изменяла бы ему. А этот червяк, Сергей Александрович, когда Макс пришел к нему и потребовал оставить девушку в покое, только улыбнулся и сказал, что это привилегия научного руководителя — что-то вроде феодального права первой ночи, только он ведь никого не заставлял, да и ночь была не первая. Макс чуть не убил его тогда — в глазах потемнело, он схватил этого слизняка за пиджак и впечатал бы башкой в стенку… и сел бы, наверное, лет на много, не случись поблизости ребята с курса.

Он старался забыть Ирму, вычеркнуть ее из памяти, уязвленный не только изменой, но и тем, как она держалась — всегда улыбчивая, любящая, распахнутые зеленые глаза невинны и чисты. Как только она могла! Иногда, правда, казалось, что она побаивается его, и… Что он должен был сделать? Выяснение отношений не его стиль. Поэтому он просто ушел. И постарался ее забыть, забыть ее обманчивую чистоту и неискреннюю любовь. Как Павел сказал — счетчик? Дурак, иногда счетчик не самое худшее, хоть знаешь, что тебя ждет. Взять Валерию. Вот кто считать умеет. И никогда не скрывала, что хочет за него замуж, но пока согласна и так. Хотя от подарков не отказывается, даже если их и не предлагаешь. И все же она друг. Позвонить, что ли? Она будет рада. Может, позже.

День тянулся долго. Больше всего Ирме хотелось поехать домой, забраться с ногами в кресло, обнять теплого, урчащего Маркиза и поплакать от души, выплескивая обиду и недоумение. Но она не могла себе этого позволить. Надо работать — и она работала. Может, это и пошло ей на пользу. А может, она просто повзрослела немножко. Но, придя домой вечером и обняв кота, она вдруг поняла, что не хочет плакать. Она хочет получить ответ на свой вопрос — что случилось и почему он обвинил ее в предательстве? Что она сделала? Вернее, что он думает, что она сделала?

Утром Ирма собралась и поехала в офис агентства. Она была тщательно одета (все в тот же костюм, но с новой блузкой), причесана и спокойна. То есть она заставила себя успокоиться, чтобы иметь возможность действовать, иначе она опять впадет в ступор, как во время вчерашней встречи.

Охранники привычно спросили: к Павлу Сергеевичу?

— Да, — улыбнулась девушка.

— Его еще нет.

— Ничего, я подожду. — Она поднялась наверх. Катенька удивленно вскинула выщипанные в ниточку брови:

— Вам разве назначено?

— Мне нужно поговорить с генеральным.

— Его еще нет.

— Я подожду.

— Вы договаривались о встрече?

— Ему должна была звонить моя начальница, Тамара Павловна, — не моргнув глазом соврала Ирма.

— У меня не отмечен такой звонок. — Катенька смотрела на нее все более подозрительно и недоверчиво.

— Что ж, тем не менее я подожду.

Ирма прошла к креслу под пальмой и села с твердой решимостью дождаться Макса. Прошло минут тридцать — сорок. Катенька сновала туда-сюда с кофе и какими-то бумажками. Вдруг в прихожую вошла молодая изящная женщина. Она подошла к столу секретарши и спросила:

— Максим оставил для меня документы?

Ирма смотрела и не верила своим глазам. Они учились с Валерией на одном курсе, хотя та была на несколько лет старше. Близки не были, но периодически общались, и теперь Ирма без труда ее узнала. Валерия считалась первой красавицей на курсе. Сейчас она выглядела не просто красивой, но и шикарной женщиной. Костюм в розово-серой гамме от Шанель, сумочка, сделанная на заказ из той же ткани, тонкие пальцы унизаны бриллиантовыми перстнями, на тщательно уложенных золотистых волосах — маленькая кокетливая шляпка. Это даже не красота — это совершенство. Ирма вздохнула и напомнила себе, что сутулиться плохо. Потом окликнула:

— Валерия! Та обернулась:

— Боже мой, Ирма! Какими судьбами?

— Да… по работе. А ты?

— Да в общем-то тоже. Макс ведь мой защитник. В том смысле, что его агентство охраняет мой салон.

— У тебя свой салон?

— Ну да, вернее, сеть косметических салонов. Так что мы встречаемся довольно регулярно. Чего не могу сказать о тебе. А ты с кем-нибудь из наших встречаешься?

Ирма начала было рассказывать о тех, кого видела в университете, но Валерия перебила ее:

— Слушай, давай заканчивай здесь, и поедем ко мне. Посидим поболтаем. Девочки тебе прическу сделают, маникюр.

— Я должна дождаться Макса.

— Так его сегодня не будет. Ты не знала? — Светло-серые глаза Валерии широко распахнулись. — Он умотал на очередные стрельбы — все не наиграется. Так что давай, поехали.

Ирма заколебалась, но раз Макса сегодня не будет, да и Валерия так настаивала… К тому же после выставки «Безопасность бизнеса и личности» предстояла выставка на тему «Красота и здоровье». Надо прощупать Валерию на предмет договора. Так что будет чем оправдаться перед Царицей Тамарой. И они поехали. Валерию ждала машина — бледно-сиреневый «мерседес». Шофер предупредительно распахнул дверцу. Обивка внутри была из натуральной кожи. Кроме того, присутствовали все самые необходимые для комфортного стояния в пробках вещи: бар, холодильник, телевизор, магнитофон; ну и по мелочи — сигаретница, зеркало и т. д.

— Ух ты. — Ирма разглядывала машину даже без зависти: для нее это было как попасть на космический корабль — интересно, но люди так не живут.

— Удобно, да? К сожалению, приходится много ездить… Леша, на проспект Мира… Смотри, вот мои заведения. — Она протянула Ирме листовочку, где на фоне карты Москвы было разбросано несколько лилий и роз.

— Цветочки обозначают места, где расположены мои салоны. Если их два — значит, там не только косметический салон, но и фитнес-центр.

— Спортзал?

— Фитнес-центр, — терпеливо повторила Валерия. — Это сейчас самое модное направление. Ну и, соответственно, прибыльное.

Ирма разглядывала карту. Потом спросила:

— А почему мы едем на проспект Мира, если один из твоих салонов прямо за углом?

На какое-то мгновение Валерия растерялась. Не объяснять же этой дурочке, что она просто хотела увезти ее подальше от офиса Макса, который должен приехать на работу с минуты на минуту. Но женщина нашлась быстро:

— Видишь ли, я объезжаю все салоны по очереди — хозяйский пригляд и все такое. Сегодня как раз очередь того, который на проспекте Мира… Ну а теперь ты мне расскажи, чем занимаешься. Как твоя аспирантура?

Валерия, по воспоминаниям Ирмы отличавшаяся редким эгоцентризмом, слушала внимательно и расспрашивала с искренним интересом. Поэтому Ирма разговорилась и рассказала ей всю историю — как сбежала из университета и устроилась работать. Потом они обсудили бывших однокурсников — кто, где, и как, и с кем. За болтовней и разглядыванием шикарной машины время в поездке прошло незаметно. Ирма восхищенно наблюдала, как шофер распахивает дверцу машины, а на ступенях фитнес-центра выстраиваются охранники и менеджеры, и двери тоже распахнуты, и все взирают на хозяйку с восхищением и подобострастием. Валерия устроила Ирме экскурсию по косметическому центру и недавно отстроенному рядом фитнес-клубу. Ирма была искренне восхищена.

— Нет, ты правда молодец, — сказала она, когда девушки расположились в офисе старшего менеджера и им подали прохладное сухое вино, маленькие тартинки с рыбой и икрой и вазочки с овощами. — У тебя всегда была хватка, но управлять сетью таких заведений — это надо быть… надо много работать, наверное.

Валерия кивнула. Похвала приятна, даже из уст этой простушки. Никогда не могла понять, что Макс в ней нашел. Ну что? Сиськи и глаза зеленые, вот и все достоинства, но ведь сама — дура дурой.

Ирма между тем продолжала восхищаться:

— И ведь это, наверное, стоит кучу денег. Где же ты взяла столько? Ой, прости, я не должна была спрашивать.

— Да ладно, ты же не конкурирующая фирма. — Про себя Валерия добавила: «Во всех смыслах. Не потянуть тебе против меня». А вслух продолжала: — Первый салон я получила от мужа при разводе. Ну, помнишь, я же вышла замуж еще на пятом курсе. Это было ужасно. И самое паршивое было не то, что он был старше или любил подсматривать, как мой шофер трахает горничную, а то, что он требовал, чтобы я родила ему ребенка. Представляешь, я! Сколько мне пришлось заплатить тому врачу за поддельную справку с диагнозом «бесплодие» — до сих пор страшно вспомнить. Но я получила развод и как долю — салон в центре и еще один пустующий дом. Остальное — сама… Ну, не совсем сама. — Голос ее стал мягче. — Что мы в этом мире без друзей… Макс совладелец части моих заведений. Когда я решила порвать с мужем и обзаводиться собственным бизнесом, я пошла прямо к нему. Он дал мне деньги и защиту… Он исключительный человек. С тех пор мы партнеры и… близкие друзья. — Она с удовольствием отметила, как вытянулось лицо Ирмы при последних словах, мастерски подчеркнутых низким голосом и интонацией. Придвинувшись ближе и доверительно понизив голос, Валерия заговорила с Ирмой, как с близкой подругой: — Я знаю, ты с ним встречалась одно время, поэтому должна знать не хуже меня — Макс человек очень тяжелый. Он и раньше не больно-то церемонился с женщинами, а как стал хозяином агентства, появились деньги и возможности, так и вовсе вразнос пошел. Чуть не каждый вечер клубы, стриптизерши, иногда доходит до девок с Тверской… Честно говоря, я иной раз просто выгоняю его, особенно если приходит пьяный или обкуренный. Но он всегда возвращается. Видно, старая любовь не ржавеет. — Она засмеялась. Похоже, подействовало. Ирма побледнела как смерть. Не хлопнулась бы в обморок — возись с ней. Пора закругляться. Валерия поставила бокал на стол и встала. — Заболтались мы с тобой, подруга. Мне пора бежать. Ты оставайся, я менеджеру скажу: все, что захочешь, и бесплатно. Думаю, теперь мы не потеряемся так надолго. Перед выставкой позвони обязательно, договор на приличную сумму я тебе гарантирую, все равно собиралась участвовать.

И она выплыла из комнаты. Ирма осталась сидеть на месте. Вот, значит, как. Стриптизерши и старая любовь… Она действительно была близка к обмороку, ладони вспотели, в голове все спуталось. «Мне надо на воздух», — подумала девушка. Тут дверь открылась и вошла дама — старший менеджер. Она оглядела Ирму с ног до головы, словно повариха сомнительного куренка, и с профессиональной улыбкой сказала:

— С чего начнем? Думаю, с головы. Я бы порекомендовала мелирование… Или вы хотите сначала массаж?

— Спасибо, — Ирма встала, — но мне нужно идти.

— Но мадам сказала, что вас обслуживают бесплатно…

— Да, я знаю, спасибо, но мне правда некогда.

Ирма проскользнула к выходу мимо опешившей поварихи. Та решила, что Ирма просто не в себе — отказываться от такой возможности на халяву сделать прическу. Маникюр, массаж… Блаженная какая-то.

Ирма долго шла пешком, вдыхая не слишком свежий московский воздух и пытаясь прийти в себя. Более-менее успокоившись, она поехала на работу, и это оказалось лучшим лекарством. Ей было некогда вспоминать о собственных переживаниях до самого вечера. Едва она вошла в квартиру, раздался телефонный звонок. Девушка бросила сумку на пол в прихожей и схватила трубку. Это оказался Павел, который волновался за нее и звонил последние два часа каждые пятнадцать минут.

— Это невозможно. Я уж собирался в милицию звонить!

— Извини, я была занята. Работы много.

— Как ты?

— Нормально, — нерешительно ответила Ирма.

— Что случилось с твоим мобильным?

— Не знаю. — Ирма сунула руку в сумочку, достала аппарат. Экран был темен. — Наверное, разрядился.

— Поставь на зарядку немедленно и не забывай про это!

— Хорошо.

Несколько секунд Павел колебался, но потом все же спросил:

— Может, тебе продукты привезти? Или давай сходим поужинаем куда-нибудь.

— Спасибо, но я хочу пораньше лечь. И ужин у меня есть, честно, — сказала Ирма. Потом торопливо спросила: — Я сегодня встретила у вас в офисе потрясающую женщину. Очень красивая — у нее еще сиреневый «мерседес».

— А-а, это старая пассия генерального и одновременно наша клиентка — Валерия. Да, она образцово-показательна, как манекен с выставки.

— Ты ее не любишь?

— Терпеть не могу. Хитрая бессовестная стерва. Спит и видит, как бы выйти замуж за шефа, ну да он не так глуп… Я надеюсь, — добавил Павел, вспомнив, что так и не разобрался, что творится с шефом в последнее время. — Ну ладно, раз ты так устала, выкинь все из головы и ложись спать.

— Спасибо, Павел. Ты такой заботливый, настоящий друг.

В трубке несколько секунд было тихо, потом раздался смешок Павла:

— Думаю, ты хотела сказать мне комплимент. Но ты уже большая девочка и должна знать — я тебе не подружка. Я мужчина, и ты мне очень нравишься. Но пока, пока ты не захочешь большего, я согласен на роль друга.

Некоторое время молчание было обоюдным. Потом Павел осторожно спросил:

— Эй, ты еще там? Я не напугал тебя?

— Нет… Не особенно. Просто сейчас мне нужен именно друг, и я очень рада, что ты рядом.

— Здорово! Ты уверена, что друг не нужен тебе совсем рядом прямо сейчас — так, чтобы можно было пощупать?

Ирма засмеялась:

— Павел, прямо сейчас мне нужно пощупать подушку, а то я засну стоя.

Довольный тем, что рассмешил девушку, Павел распрощался. Ирма пошла в кухню. Конечно, насчет ужина она наврала — кроме кошачьих консервов, в холодильнике опять ничего не было. Черт. Пришлось варить макароны. Помешивая в кастрюле, Ирма старательно рассуждала: что ей слова Валерии, даже если в них есть доля правды. Вот Павел как ее… охарактеризовал. У нее, у Ирмы, были свои отношения с Максом, и сегодня он обвинил ее в предательстве. Она должна узнать, о чем речь. Иначе так и будет мучиться неизвестностью. Приняв решение, Ирма почувствовала себя лучше и, съев макароны, легла спать.

Вечер Павла выдался далеко не таким мирным. Не успел он поговорить с Ирмой, как зазвонил мобильный. Это, к его крайнему изумлению, оказалась Валерия. «Черта помянешь, и он тут как тут», — подумал молодой человек.

— Павел? Простите за столь поздний звонок, но я просто должна с вами поговорить. Немедленно. Но это совершенно не телефонный разговор. Давайте встретимся в каком-нибудь тихом местечке… Завтра? Нет, завтра… неизвестно что будет. Скажите, вас волнует Ирма? Да, я хочу поговорить и о ней тоже. Приезжайте к «Обломову» через полчаса. Я буду вас ждать.

Что было делать? Ругаясь про себя словами, которые интеллигентным людям употреблять не положено, Павел натянул джинсы и рубашку, схватил портмоне с документами и побежал по лестнице. Прыгнул в еще не успевшую остыть машину и опять поехал в центр. Валерия действительно ждала его в милом ресторанчике с ленивым русским названием, за угловым столиком, нервно крутя в тонких пальцах серебряную зажигалку. На столике одиноко красовался бокал с красным вином. Павел опустился на стул, буркнул возникшему рядом официанту: «Сухой мартини» — и выжидательно уставился на Валерию. Та молчала, глядя на молодого человека полными слез серыми глазами. Павел покачал головой.

— Не пойдет, — решительно сказал он. — Я психолог и вижу вас насквозь. Если вы не будете устраивать сцен и перейдете прямо к делу, мы сэкономим массу времени. Зачем я вам понадобился?

— Но я действительно люблю его… — протянула Валерия жалобно.

— А при чем здесь Ирма?

— Значит, она вам ничего не рассказала?

— А что, собственно, она должна мне рассказать?

— Что она и Макс были любовниками, когда учились в университете.

Конечно, первым его порывом было сказать: это невозможно. Но тут официант принес бокал, и Павел, отпив прохладный коктейль, успел сообразить, что это объясняет многое — и очевидное замешательство Ирмы, и то, что шеф вдруг захотел посмотреть на сотрудницу рекламного агентства. И вчера, когда он, опаздывая, влетел в кабинет, там явно чувствовалось напряжение. Он списал это на волнение Ирмы и свою фантазию, но, похоже, так и было — возможно, он прервал их разговор совсем не о контракте. Надо же быть таким идиотом и не догадаться. Тем не менее Павел сохранил невозмутимое выражение лица и холодно сказал:

— Ну и что?

Валерия не училась на психфаке, но поняла, что он ничего не знал и расстроен услышанным. И, так и не пролив ненужные теперь слезы, она продолжала:

— А то. Она была бы не прочь заполучить Макса обратно. Тогда, в университете, она отбила его у меня, но потом девица связалась со своим научным руководителем, и Макс не смог ей этого простить.

— О чем вы говорите?

— Не похоже на нее, да? Нет, она не такая расчетливая, как я. — Валерия улыбнулась. — Не буду притворяться, я женщина практичная. Но Макса я правда люблю. Так вот, она просто… понимаете, ведь не так просто попасть в аспирантуру, если у тебя нет блата. А ей очень хотелось. Она завязала роман со своим научным руководителем — такой был шустрый, нестарый еще мужичок. Он потом ушел работать в какой-то политический фонд. И поступила. Теперь время прошло, и я боюсь, что Макс опять может ею увлечься… Помогите мне, Павел! Я ведь вижу, что вам нравится Ирма. Она по-своему мила и не так уж испорченна — просто такие тогда сложились обстоятельства.

— Обстоятельства… — пробормотал совершенно обалдевший Павел. Больше всего его поразило, насколько он был уязвлен услышанным. «Психолог фигов. Другим советы даешь и насквозь видишь, а сам влюбился и не заметил. Что-то много всего я не заметил…» Но сейчас надо сосредоточиться на разговоре. — А чем, собственно, я могу вам помочь? — спросил он.

— Понимаете. — Собираясь с духом, Валерия отпила вина, осторожно поставила бокал и быстро сказала: — Я хочу, чтобы вы сказали Максу, что у вас с ней роман. Нет-нет, подождите. Конечно, не так прямо. Но знаете, я много думала, и такой выход представляется мне наилучшим. Да, я хочу получить Макса. И не хочу, чтобы он страдал, переживая подробности старой драмы. Думаю, Ирма тоже ничего хорошего не получит, даже если их отношения возобновятся: он только измучает ее, но простить все равно не сможет. Ну, подумайте сами. Ведь вы хорошо его знаете, сможет он простить измену, да еще корысти ради? Ведь нет. Поэтому, если вы форсируете отношения с Ирмой или хотя бы сделаете вид, что эти отношения у вас есть, — лучше будет всем.

— А если я скажу, а Ирма будет отрицать?

— Он ей не поверит, — уверенно сказала Валерия.

Павел попытался вытянуть из нее какие-нибудь подробности про роман Ирмы и Макса, но женщина сказала, что подробностей не знает, «все были в курсе, что я от него без ума, и старались меня защитить, ничего мне не рассказывали». Потом она опять принялась уговаривать его, повторяя с небольшими вариациями те же доводы. Павел сказал, что признателен за информацию (что было неправдой), но действовать будет так, как сочтет нужным. Он бросил деньги на стол и ушел, даже не допив мартини. На опустевшие наконец улицы снизошла благословенная прохлада, и домой он добрался быстро. Распахнул окно, сел на велотренажер и, наматывая километры, принялся вспоминать разговор. Что-то было не так. «Да, я оказался лопухом и многое просмотрел. Но…» Он представил себе Ирму — широко распахнутые зеленые глаза, ее нерешительность и застенчивость… Он мог бы поклясться, что она никогда не решится переспать с мужчиной ради достижения своей цели. Хотя, может, он не объективен, потому что пристрастен. Страстен. Павел прибавил темп. Даже если все услышанное правда — она все равно желанна. Прибавить темп. И что делать? Поговорить с Ирмой, спросить напрямую? Она может замкнуться и просто не захочет его больше видеть. Быстрее, еще быстрее… Пот тек по лицу ручьями… «Я не буду форсировать события. Главное — не спугнуть девушку, не оттолкнуть ее». Что бы там ни говорила Валерия, Ирма реагировала на все так, как он и предвидел. Поэтому тут новшества были нежелательны. Павел распланировал так: сейчас он друг, нужный и ненавязчивый. Девушка должна привыкнуть к нему, потом он станет незаменимым, близким, и тогда она будет готова… А пока — подождем. Что касается Макса, то его особо не напугаешь — не красна девица. Возможно, есть здравый смысл в том, чтобы он воспринял их с Ирмой отношения как более глубокие. Вполне вероятно, что это разрядит ситуацию. Надо подумать. Подождать…

Глава 5

На следующее утро Ирма опять поехала в офис. Правда, теперь она предварительно позвонила и узнала, что генеральный директор ожидается к одиннадцати часам. Пятнадцать минут двенадцатого она входила в приемную. Катеньки почему-то не было за конторкой, зато там сидел здоровый усатый мужик в защитного цвета униформе, который говорил по телефону, неловко держа трубку левой рукой:

— Да, доктор, мы ждем. Явно не смертельно, но кровь течет, надо бы зашить, а у него самолет через пару часов, и в больницу он не хочет…

Ирма вдруг увидела, что правую руку мужик держит на отлете, потому что и рукав и ладонь у него в крови. И с ужасом поняла, что это кровь Макса. Она не помнит, как рванулась к двери. Мужик, бросив трубку, крикнул: «Куда?» — и вскочил, но Ирма увернулась и оказалась у кабинета раньше. Рванула дверь и влетела внутрь. Мужик схватил ее за плечи, но девушка уже была в комнате и разом увидела Макса, который сидел в кресле, придвинутом к окну. Он был в защитных штанах и высоких армейских ботинках. Голый торс блестел от пота и крови, которая медленно сочилась из-под повязки, не слишком ловко наложенной на плечо. Она хотела что-то сказать, но комната поплыла перед глазами, и Ирма упала в обморок. Охранник, все еще державший ее за плечи, подхватил девушку на руки. Он так и стоял у двери, переводя удивленный взгляд со своей ноши на шефа. Потом хрипло спросил:

— Куда ее?

Макс махнул рукой в сторону кожаного дивана в углу.

Тут мимо охранника протиснулся невысокий худенький человечек со светлой бородкой и длинным утиным носом. В руке он держал черный кожаный чемоданчик.

— Как у нас тут живенько, — сказал доктор, с интересом разглядывая вновь застывшего охранника с девушкой на руках. — Положите ее молодой человек, да аккуратненько, это же не мешок с картошкой, а юная и, насколько вижу, очень милая девица. Ну-с, Максим Николаевич, надеюсь, это была не дуэль?

— Нет, — усмехнулся Макс, не сводя глаз с тела на диване. — Неудачно упал на полосе препятствий.

— Ай-ай-ай. Первый звонок я принял минут десять назад, когда вы были еще в дороге. Надеюсь, девушка без сознания не с того времени?

— Нет, она только что вошла, увидела меня и упала в обморок. Она всегда плохо переносила вид крови.

— Ага, ну тогда вы, молодой человек, — адресовался врач к охраннику, неподвижно возвышавшемуся посреди комнаты. — Подойдите сюда. Видите, в чемоданчике справа, как патронташ, флакончики в кармашках? Возьмите первый, с зеленой крышечкой, и открутите ему голову под носом у девушки. И подержите чуть-чуть.

Расспрашивая и давая указания, доктор занимался Максом: натянул перчатки, разбинтовал повязку. Поцокал языком при виде неровных краев раны. Сделал инъекцию и теперь ловко зашивал. Охранник, проделав все необходимые манипуляции, привел Ирму в чувство. Увидев, что она зашевелилась, врач опять заговорил:

— Девушка, что же вы так без предупреждения падаете без чувств? Скажите нам что-нибудь. Как вас зовут?

— Ирма, — донеслось с дивана.

— Какое редкое и красивое имя! Если вам лучше, можете сесть. Но можете и полежать. Постарайтесь не смотреть в нашу сторону, если плохо переносите вид крови. Мы тут напачкали, но в целом Максим Николаевич пострадал не так уж сильно. Я сейчас его дошью, намажу… Йодом, например. Забинтую, и все быстро заживет… А когда прививку от столбняка делали, молодой человек?

— Перед армией.

— Полагаю, прошло больше пяти лет?

— Да.

— Тогда советую повторить. Вакцина у меня с собой. Она не сильно приятная, можно даже сказать — болезненная, но, думаю, потерпите. — Он опять посмотрел в сторону дивана: — Девушка по имени Ирма, как вы себя чувствуете?

— Спасибо, мне лучше, — тихо отозвалась Ирма, но сесть не пыталась. Голова все еще кружилась, и было удивительно душно. — Можно мне воды? — спросила она.

Макс глянул на охранника, и тот пулей вылетел из кабинета. Через пару минут вернулась Катя с подносом, на котором были запотевшая бутылка и стакан. Она поставила поднос на столик у дивана и повернулась к двери, чтобы уходить.

— Налейте и помогите ей попить, — неожиданно резко сказал шеф.

Испуганно вздрогнув, секретарша повиновалась. Ирма отпила несколько глотков и поблагодарила. Катя ушла. Она позвонила Валерии сразу, как только раненый Макс появился в офисе. Но сначала мобильник не отвечал, потом в прихожей собрались взволнованные сотрудники, все гадали, насколько сильно ранен шеф, и сходились во мнении, что человеку его положения надо посещать спортзал, а не преодолевать полосы препятствий на полигоне, как простому телохранителю или охраннику, — не могла же она при них разговаривать. Конечно, Валерия ей платит за информацию о том, что происходит в агентстве, но и потерять работу не хотелось. Приехал Семеныч — замгенерального, пожилой мужик, бывший военный. Рявкнул на нервно топчущихся в приемной сотрудников и разогнал всех по местам. Заглянул на секунду в кабинет, спросил врача:

— Жить будет?

— Долго и счастливо, — ответил тот, ловко бинтуя плечо.

— Обормот бестолковый, — адресовался зам к генеральному.

Макс дружелюбно ухмыльнулся в ответ, и успокоенный Семеныч пошел заниматься делами. Катя в это время быстро шептала в трубку:

— Да, говорю же, она приехала через несколько минут, меня не было в приемной, и она прошла прямо в кабинет. И бухнулась в обморок.

Сейчас лежит на диване, вся зеленая.

Валерия, которая, как назло, устраивала разнос менеджеру салона на Каховке, сразу забыла про неучтенный крем и грязные салфетки. Она кинулась к машине, шофер делал все, что мог, нарушая и объезжая, но — Москва есть Москва, и «мерседес» все же не вертолет. Валерия стояла в пробке, сходя с ума от ревности, запертая в обитом кожей салоне.

Между тем врач, всадив в Макса шприц с противостолбнячной вакциной, счел свой долг выполненным и, стянув перчатки, подошел к Ирме. Он пощупал ей лоб, послушал пульс и покачал головой:

— Деточка, у вас температура. Вы как себя чувствовали до обморока?

— Горло побаливало, — пробормотала Ирма.

— Тогда откройте рот и скажите «а-а»… Думаю, у вас ОРВИ, а может, и грипп, да-с. Отправляйтесь домой и ложитесь в постель. Рекомендую чай в больших количествах, лимон, морс, что-нибудь вкусненькое, полоскать горло, при необходимости жаропонижающее. Договорились?

— Мне надо на работу.

— Замечательно. Энтузиазм молодежи на трудовом фронте последнее время превосходит все мыслимые пределы. Вам надо лежать. Хотя бы сегодня и завтра. Давайте я напишу справку. У меня есть печать и все такое.

Он отошел к столу, быстро нацарапал бумажку, шлепнул на нее пару печатей и откланялся. Макс и Ирма остались вдвоем. Он поднялся и подошел к столу. Нажал интерком:

— Мою машину. И еще одну с шофером и охранником.

Бросив Ирме «не вздумай встать», прошел в ванную, примыкавшую к кабинету. Умылся и стер кровь с тела. Потом вернулся в кабинет. Ирма уже сидела на диване. Макс сел рядом. Несколько секунд молча рассматривал ее. Надо же, такая, как была — русые волосы, зеленые глаза. И немножко другая. Повзрослела, что ли.

— Я дам машину, и тебя отвезут домой. Обещай мне отлежаться хотя бы три дня. Ну?

Ирма кивнула. Он похлопал ее по руке и сказал:

— Мне надо улетать. Я не могу отменить встречу — это выступление на международном семинаре по безопасности. Так что будь умницей и не болей.

Он хотел встать, но девушка схватила его за руку:

— Макс, подожди. То, что ты сказал в прошлый раз… Я ни в чем перед тобой не виновата. Я не предавала тебя. Не могу понять, о чем ты говорил… Я ничего не прошу, ты взрослый и богатый и можешь делать все, что хочешь, и я знаю про твои… привычки. Но я просто хотела бы знать… о нас. Я хочу понять, что тогда случилось и в чем ты меня обвинял…

Макс задумчиво смотрел на девушку. Как хороша… Волосы разметались, глаза лихорадочно блестят. Он чувствовал, как горяча ее рука.

— Думаю, сейчас нам не стоит выяснять отношения. У тебя температура, да и я не в лучшей форме. Я приеду через несколько дней, мы встретимся и поговорим.

— Обещаешь?

— Конечно.

Ожил интерком:

— Максим Николаевич, машины ждут.

Он осторожно снял ее руку со своей и встал.

Пошел к столу, нажал кнопку:

— Андрея.

Через несколько секунд вошел крепкий молодой человек.

— Отнеси ее в машину и отвези домой. — Он назвал адрес. — Проводить до квартиры.

Охранник кивнул и, прежде чем Ирма успела охнуть, подхватил ее на руки.

— Я сама! — негодующе вскрикнула девушка.

— Неси, — велел Макс, и охранник вышел, не замечая слабых попыток Ирмы освободиться из осторожных, но крепких рук.

Максим постоял у окна, пока не отъехала машина, потом достал из шкафа джинсы и рубашку и, морщась от боли, принялся переодеваться. Там же, в шкафу, стоял собранный в поездку чемодан. Вскоре он уже мчался по шоссе в Шереметьево. Потом был самолет, потом Париж. Семинары, встречи, боль в руке и все нараставшее беспокойство. Сидя в кафе и глядя на сутолоку на улицах, он вдруг вспомнил, как они мечтали вместе поехать в Париж. Должно быть, об этом мечтают все влюбленные. Париж, который навсегда остается с тобой — особенно если ты разделил его с кем-то… Слишком искренно она говорила. Перед глазами стояло бледное личико Ирмы, зеленые глаза распахнуты, ресницы слиплись от близких слез… Он пообещал ей разговор просто так, чтобы не расстраивать и не вызвать новый обморок. Но с каждым днем заново мучился сомнениями: может, и вправду надо поговорить как взрослым людям, выплеснуть наболевшее, услышать, а что думает сама Ирма, что скажет. Как-то она вскользь помянула его привычки — о чем, собственно, была речь? Он не пьет лишнего, не курил никогда в жизни, не извращенец. Что она там себе напридумывала?

Ирма болела. Вообще-то, несмотря на неприязнь ко всякого рода спортивным мероприятиям и любовь к пушистым свитерам, она была человеком здоровым и болела крайне редко. Но уж если заболевала, то с высокой температурой, ознобом, слабостью — как и в этот раз. Она позвонила на работу, Тамара Павловна поворчала, но высказалась в том смысле, что все мы люди и если Ирма не будет болеть раз в месяц, то и ладно. И девушка с чистой совестью облачилась в пушистый свитер (за окном по-прежнему наблюдался жаркий май) и шерстяные носки. Забралась в постель, взяла книжку, и тут зазвонил телефон. Это была неугомонная Танька, которая собиралась забрать Ирму с собой на дачу на выходные. Услышав, что подруга разболелась, она немедленно заявила:

— Я сейчас приеду. Наверняка у тебя есть нечего и лекарств нет.

— Все у меня есть. И я не пущу тебя на порог — и Василия твоего тоже. У меня инфекция — ты хочешь Чапая заразить?

Танька еще некоторое время жалела подругу, потом велела звонить, если что, и Ирма с чувством облегчения повесила трубку, свернулась калачиком и заснула.

Через несколько часов ее разбудил звонок в дверь. Танька с бульоном. «Не пойду открывать».

Но кто-то снова и снова жал на кнопку, резкий звук отдавался в больной голове, и девушка решила, что лучше открыть — пусть пеняет на себя… Ирма встала с трудом — в голове гудело от температуры, горло саднило. Держась за стену, она побрела в прихожую. Даже не спросив кто, распахнула дверь. На пороге стоял Павел. В одной руке он держал букет сирени, а в другой — сумку. Увидев лицо Ирмы, сказал:

— Ух ты! Да ты и впрямь еле жива. А я-то думал, наша Катенька насочиняла.

Он помог Ирме дойти до кровати и лечь, а сам пошел в кухню. Вернулся через несколько минут со стаканом воды и большой чашкой чая с лимоном.

— Так, давай-ка сначала лекарство, а потом чай.

Ирма послушно проглотила таблетки, запила водой. Потом выпила полчашки чая и жалобно сказала:

— Больше не могу. Можно я посплю?

Она легла, закрыла глаза и провалилась то ли в сон, то ли в забытье. Обеспокоенный Павел пошел звонить доктору.

— Да-да, это та самая девушка, которую вы видели сегодня утром. Она ужасно бледная, еле на ногах держится и спит так… неровно.

— Я понимаю, но, думаю, все не так страшно. Прямо сейчас приехать не могу, у меня прием. Давайте сделаем так. Вы можете посидеть у нее часок? Вот и посидите. Если вы дали ей жаропонижающее и оно поможет, то через час температура должна снизиться, хотя бы немного. Если же этого не случится и вы увидите, что она в забытьи или бредит, — звоните, я приеду.

Павел пошел в кухню, поставил в воду букет, который так тщательно выбирал и на который бедная Ирма даже не взглянула. Убрал в холодильник кое-какие продукты и вернулся в комнату. Чтобы как-то скоротать время, Павел подошел к книжному шкафу и принялся изучать корешки. Так, если не считать специальной литературы и всякой зауми типа Коэльо и Умберто Эко, то читать нечего. Впрочем, вот за стеклом старые тома «Зарубежного детектива», у его родителей тоже стоят такие. Если повезет, он нароет что-нибудь не слишком зачитанное и неплохо проведет время. Ага, вот и сборник скандинавского детектива. Помнится, он сам в подростковом возрасте успел прочесть его только один раз, а потом выменял на книжку Карнеги. Так, надо перечитать приключения неторопливых шведов с непроизносимыми именами. Павел вернулся в спальню и устроился в кресле напротив кровати. Через некоторое время он встал и осторожно пощупал лоб девушки. Кожа была влажной от испарины — температура спала. Тогда он написал ей записку, что еще раз зайдет вечером, и поехал на работу. Человек, ждавший в машине напротив подъезда Ирмы, выпрямился на сиденье и закрыл объектив фотоаппарата. Потом достал мобильник и набрал номер:

— Мадам? Вы были правы — он приехал. Невысокий блондин на серебряном «пежо». Я снял, как он входил с цветами и сумкой. И вышел несколько минут назад — пустой. — Он некоторое время слушал, потом сказал: — Договорились. — И спрятал телефон в карман.

Валерия повесила трубку и улыбнулась. Так-то лучше. Жаль, конечно, что не успела поймать Макса до отъезда — чертовы пробки. Катенька, нервно оглядываясь через плечо, рассказала ей, что девушку увез Андрей, личный охранник генерального: «Вы представляете, он ее нес на руках!» А через пять минут шеф уехал в аэропорт. Ишь ты, в обморок она упала! Не выйдет. То, что сработало один раз, должно подействовать и в другой. Правда, теперь Макс слегка поумнел, поэтому сам вряд ли поехал бы шпионить к ее подъезду. Ну да для этого есть частные детективы. Наверняка этот крысеныш Павел будет таскаться к ней каждый день — так что материала хватит. Дороговато, конечно, но свое собственное счастье стоит того.

Павел действительно навещал Ирму каждый день. Он приносил ей продукты, готовил что-то, грел молоко. Они много разговаривали, просто так, обо всем на свете. Обо всем, кроме Макса. И чем больше Павел узнавал девушку, тем невероятнее казались ему слова Валерии. Но не могла же она вот так все придумать?

Потом настал день, когда Ирма стала чувствовать себя лучше, и Павел повез ее гулять в Ботанический сад. Человек в машине фотографировал, как молодые люди садились в машину Павла и отъезжали от дома. Во время прогулки молодой человек сказал:

— Завтра я не смогу приехать. Шеф возвращается, а вечером у мамы день рождения. Надо присутствовать.

Ирма кивнула, и все. Но Павел сказал это не просто так. Если… Если она хочет чего-то добиться — то психологически самый лучший момент был тот, который она упустила: когда Макс был ранен, а сама она упала в обморок. Но раз не удалось тогда, может, она попробует еще раз. Она по-прежнему нездорова, а мужчине психологически труднее злиться на слабого, больного человека, да еще когда этот человек — красивая девушка… Да и у Макса, похоже, сердце не на месте… Когда шеф звонил из Франции, он вдруг, замявшись, спросил: «Не знаешь, как там Ирма?» — «Болеет», — коротко ответил Павел. После паузы генеральный вдруг спросил: «Что у тебя с ней?» Ответ «Не твое дело» вырвался прежде, чем Павел успел подумать. «В общем, ты прав», — сказал шеф и повесил трубку.

И теперь Павел тоже хочет знать, что там было у Ирмы с Максом. И что будет, если будет. Только лучше все же, чтобы точки поставили они сами. Но вот как узнать, что это будут за точки, до чего договорятся эти двое, если встретятся? И Павел решился на… он про себя даже никак этот поступок не обозначил. Хотя с точки зрения закона это можно было квалифицировать как преступление — вторжение в частную жизнь. «С точки зрения Ирмы, ох, боюсь, девушка сочла бы это предательством, но ведь она никогда не узнает… Но я должен, должен знать», — уговаривал себя Павел. Оправдывался перед собственной совестью. Короче, он поставил у Ирмы в квартире жучок — работая в охранном агентстве, такую вещь достать не сложно. Маленький микрофончик крепится — ну, например, под столешницей. Сидя внизу в машине, можно слышать все, что говорят в комнате. Можно даже записывать. Завтра после совещания он скажет шефу, что Ирма просила его прийти. А сам посидит в машине и послушает их разговор. Это должно внести хоть какую-то ясность в порядком запутавшиеся отношения.

Следующее утро выдалось ясным и солнечным. Цвела сирень, и ее аромат пробивался даже сквозь московский смог. Было жарко, и народ по улице передвигался, то и дело прикладываясь к бутылкам с минералкой. Хотя не все, конечно, пили воду. Павел приехал в агентство к десяти и, поднявшись на второй этаж, к собственному изумлению, увидел Валерию, которая входила в кабинет шефа. Дверь она закрыть не потрудилась. Катя сделала попытку встать, но Павел только глянул на нее, и девушка быстро села на место. Он сделал шаг вперед: теперь ему была видна часть комнаты и слышно все, что говорилось в кабинете.

Валерия подошла к широкому письменному столу и что-то бросила на него.

— На, смотри. — Голос ее звучал презрительно. — Я терплю все твои выходки, с ума схожу от беспокойства, а ты разговариваешь со мной сквозь зубы. Думаешь, не знаю почему? Вот она, твоя святоша. Ездит кататься с твоим менеджером. Пока босс занят, я полагаю. А может, она решила, что иначе не получит контракт на выставку. Посмотри, он ходил к ней каждый день. Что тебе еще надо? Увидеть, как они трахаются? Могу доплатить — сфотографируют и это. Да боюсь, тебя удар хватит. Ты взрослый мужик, и так глупо наступить дважды на те же грабли! Потом послышался голос Макса:

— Уйди.

— Ах, уйти. И пожалуйста. — Застучали каблучки, и Павел торопливо отступил за угол. Валерия вылетела в приемную, наклонилась над конторкой и, глядя на перепуганную Катю белыми от бешенства глазами, прошептала: — Если эта… позвонит ему — не соединяй.

— Но я не могу…

— Сможешь. А то я сама расскажу Максу, кто тут у него стучит.

И ушла. Катя посмотрела на Павла, который, отклеившись от стенки, соображал, что теперь делать, и начала всхлипывать. Но молодой человек, всегда такой чуткий, в этот раз не обратил на нее внимания. Вместо того чтобы дожидаться вызова на совещание, он развернулся и побежал вниз по лестнице. Сев в машину, направился к дому Ирмы. Просто чтобы убедиться, что эта ненормальная баба поехала не туда. Но она поехала именно туда. У подъезда стоял сиреневый «мерседес». Павел быстро включил магнитофон и надел наушники. В уши ему ударил голос Валерии:

— …И не мечтай! Думаешь, я столько лет за ним бегала, чтобы ты явилась и он опять стал твой с потрохами? Не подходи к нему больше, слышишь?

— Лера, ты что?

— Что? Я столько денег на тебя угрохала! Он все равно тебя никогда не простит!

— Какие деньги? И что прощать? Я не понимаю…

— Конечно, ты не понимаешь, потому что ты овца! Только и есть, что глаза зеленые и сиськи как у Мэрилин Монро. А мозгов нет и не было. Помнишь Сергея Александровича, твоего научного руководителя? Думаешь, почему он был такой ласковый и внимательный? Я ему платила!

— Ты? Зачем?

— Затем, что все думали, что ты с ним спишь ради того, чтобы поступить в аспирантуру. И он на это так тонко всем намекал… Талантливый был, подлец. Ох и содрал он с меня, особенно после того, как Макс его чуть не убил. Но ведь поверил, бросил тебя. А теперь все сначала! Какой черт тебя дернул оставить аспирантуру? Зачем ты вылезла из своего чулана? Но у тебя ничего не выйдет: я и здесь все предусмотрела — мой человек сфотографировал, как вы с Павлом гуляли-миловались. И Павел подтвердит, что у вас роман. Поэтому, если не хочешь, чтобы Макс в глаза назвал тебя шлюхой, в агентство больше не суйся. Он все равно никогда тебе не поверит… Поняла?

Павел вслушивался в треск. Ирма молчала. Опять Валерия:

— Не зли меня, слышишь, а то как бы с тобой чего не случилось темным вечером.

Хлопнула дверь. Павел медленно снял наушники. Потом опомнился, торопливо завел мотор и уехал раньше, чем Валерия вышла из подъезда. Он ехал по кольцу. Кругом, блестя на солнце, двигалось жаркое стадо машин. Павел прослушал пленку еще раз. Вот это женщина! Стерва хрестоматийная. Ради своей цели не остановится ни перед чем…

Что же теперь делать? Можно побыть белым рыцарем и соединить два любящих сердца. А можно в кои-то веки повести себя как практичный человек. Как нормальный человек. Выбор. Это не сильно приятно — делать выбор… Он свернул на бульвар, потом в переулок. Прошел в зал, где полным ходом шло обсуждение поездки генерального в Париж. Деловая часть уже кончилась, и теперь сотрудники интересовались подробностями похода в «Мулен Руж». Увидев Павла, шеф перестал улыбаться. Зам, отличавшийся большей, чем остальные, проницательностью, встал и объявил совещание законченным. Все вышли из кабинета, озадаченно оглядываясь на мужчин, которые стояли по разные стороны стола, как у барьера. Когда дверь закрылась, воцарилось молчание, потом Павел, вздохнув, подошел к столу и сказал:

— Я белый рыцарь. Мне очень хотелось бы сохранить ее для себя. Но я… не смогу так. — Он положил на стол магнитофон. — Послушай это.

И ушел. Макс опустился в кресло, некоторое время удивленно смотрел вслед Павлу, потом нажал кнопку и стал слушать…

Зам снял трубку внутреннего телефона:

— Да?

— Семеныч, ты должен заказать мне билеты на самолет в Париж на сегодня… Нет, черт, у нее наверняка нет паспорта — на через три дня. И подмени меня — я уехал.

— Макс, ты что, выпил?

— Еще нет, но скоро выпью. И тебе налью. Ты будешь моим свидетелем на свадьбе?

— Вот даже как? — Зам хмыкнул. — Мадам тебя дожала?

— Семеныч, я тебе потом все объясню… Да, и найди новую секретаршу, нашу я уволил. И билеты не забудь, хорошо?

Семеныч, стоя у окна, смотрел, как шеф, пулей вылетев из подъезда, прыгнул за руль черного спортивного «мерседеса» — маленького, двудверного, с откидывающимся верхом — и ударил по газам. Машина выпрыгнула на дорогу и скрылась из вида. Сзади еле поспевал бумер с охраной. Семеныч усмехнулся — это раньше за невестой суженый приезжал на белом коне. А теперь вон — на черном «мерседесе».

© Е. Чалова, 2012

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2012

Content

Елена Чалова
Ребенок моего мужа

Ребенок моего мужа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Бизнес-план для аспирантки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5