Новые мученники российские

(Книга написана в 1949 г..)

Предисловие

Собирая материалы о жизни, страданиях и мученической кончине за веру или просто в вере умученных и убиенных в российской смуте от большевистского безбожного гонения, мы полагаем только начало этому делу. Всех, кто только может дать имена мучеников и свои хотя бы краткие сообщения о них, или указать на материалы о них и фотографии, а также дать дополнения и поправки к тем сообщениям, которые есть в этой книге, мы приглашаем непременно сделать это и помочь этому начинанию. Никто не может быть безразличным к славе Церкви Христовой. Страдания за нее не могут быть забыты. Да не изгладится, но да прославится память о наших мучениках из рода в род.

Первый Всероссийский Священный Собор 5/18 апреля 1918 г. издал определение «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную Церковь». Вот несколько пунктов его, касающихся между прочим и нашей задачи собирания материалов о мучениках:

1) Установить возношение в храмах за Богослужением особых прошений о гонимых за Православную Веру и Церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках.

2) Совершить торжественные моления: (а) поминальное об упокоении со святыми усопших и (б) благодарственное о спасении оставшихся в живых.

ПРИМЕЧАНИЕ: Таковые моления совершены соборным служением: заупокойное в храме Духовной Семинарии 31 марта и моление в храме Христа Спасителя 1 апреля.

3) Установить во всей России ежегодное молитвенное поминовение в день 25 января, или в следующий за сим воскресный день (вечером) всех усопших в нынешнюю лютую годину гонении исповедников и мучеников.

4) Устроить в Понедельник второй седмицы по Пасхе во всех приходах, где были скончавшие жизнь свою за Веру и Церковь исповедники и мученики, крестные ходы к местам их погребения, где совершить торжественные панихиды с прославлением в слове священной их памяти.

5) Преподать благословение от Святейшего Собора всем исповедникам.

6) Обратиться к Святейшему патриарху с просьбою о выдаче благословенных Патриарших грамот пострадавшим за Веру и Церковь.

7) Напечатать и раздать Членам Священного Собора к их отъезду из Москвы краткое сообщение о пострадавших в нынешние дни гонений за Православную Веру и Церковь для распространения среди православного народа.

8) Просить Святейшего патриарха, чтобы в случаях ареста гонимых за Веру и Церковь и впредь согласно уже применяемому ныне порядку, Его Святейшеством были делаемы непосредственные сношения с местными властями об освобождении арестованных и одновременно о сделанных сношениях были извещаемы местные епархиальные архиереи.

9) Поручить Высшему Церковному Управлению собирать сведения и оповещать православное население посредством печатных изданий и живого слова о всех случаях гонения на Церковь и насилия над исповедниками Православной Веры.

С такой ясностью осознала наша Святая Церковь наступивший момент и оценила значение для нее первых жертв гонения. И что она не могла выполнить, попав в полосу тягчайшего внешнего стеснения, то осталось заветом на будущее и в некоторых пунктах безусловным обязательством для той части Русской Церкви, которая могла оказаться свободной от гонений, именно для заграничной ее части. И здесь, за границей, в частичных и разбросанных заметках, в разных печатных изданиях, можно найти о мучениках некоторые материалы, из которых главным образом и составлен настоящий сборник.

Кто же мученики российские?

Из миллионов убитых многие миллионы и сотни тысяч умерли с верою, молитвою и покаянием на устах и в сердце. И они прощены, и покрыли свои грехи мученичеством, и, как кающийся разбойник на кресте, в день своей смерти получили со Христом Царство Небесное.

Но мученики ли из них те, кто убиты за политическую неблагонадежность в отношении к большевистской власти? Что же такое эта благонадежность для власти безбожников, врагов всякой веры и наиболее всякой правды Христовой? Не измена ли это Богу, Христовой Церкви и нравственному закону? Если Церковь благословляет воинов с оружием в руках защищать веру и правду, то подлинно мученики и те, кто убиты как явные противники цинично безнравственной и богоборной государственной власти, которая сама себя открыто считает врагом, а не «слугой Божиим», каковым бы ей подобало быть (Рим XII, 4).

Мученики и невинные жертвы суть и все пострадавшие и умерщвленные за одно свое происхождение или только за принадлежность к известному общественному классу. Эти никогда не предполагали, что быть военным, носить высокий титул, быть дворянином, купцом, помещиком, фабрикантом или только родиться в этих семьях уже является в глазах каких-то людей преступлением, достойным смерти. И в великом множестве погибали не только главы таких семей, но и самые семьи. Некая раба Божия, жена дворянина-помещика, обняв своих детей и стоя на молитве в домовой своей церкви, была умерщвлена вместе с ними ворвавшейся ватагой большевиков. И сколько таких убийств было!

Бесчисленное множество наиболее благочестивых крестьян и рабочих были подвергнуты властью тяжким притеснениям, клеветническим обвинениям, лишению работы и имущества, заключению в тюрьмы и лагеря для того только, чтобы терроризировать население и страхом принудить его принять те или другие хозяйственные и политические ее мероприятия. В силу только своей веры эти люди явились неблагонадежным элементом народа для неверующей власти, «козлом отпущения» и жертвой за грехи других.

Их великое множество, этих востекших в Царствие Божие с радостью истинной свободы, очистивших в земном страдании грехи свои, омывших и убеливших одежды свои кровью Агнца, пришедших от великой скорби (Отк VII, 14). Они свидетели теперь пред Богом за землю русскую и молятся за нее. Каждого из них знает Бог. Имена и дела их — тайна для людей, ибо их никто из нас перечесть не может. Они имеют славу Церкви Небесной.

Но есть для них и слава Церкви земной. Почитая все их великое множество, Церковь имеет среди них общеизвестные на земле примеры, объявленные исповеднические подвиги, могущие служить для подражания, образцы благочестивой и святой жизни или плодотворной церковной деятельности, предшествовавших славной вообще или мученической кончине, наконец просто святое и невинное страдание во Христе. Спасая своих членов, Церковь ищет им назидания: она слагает историю, принимает показания, воспевает всех святых и мучеников, находя в них приращение себе. Она не оставляет свечу под закрытием, но ставит ее на подсвечник, чтобы светила всем. Многие спасаются и иногда или часто едва спасаются сами.

Иные же, спасаясь, много послужили спасению других. Вот кто светильники в Церкви.

Прежде всего велики и преславны те, кто сделались такими светильниками в Церкви, явив всем свои подвиги благочестия, святости или исповедничества, занимая невидное место в обществе и состоя рядовыми членами массы мирян Церкви разного звания и положения. Неизвестные и невидные, они стали известны и видны всем.

Те же подвиги, совершенные с неменьшим трудом, если еще не с большим, дают славу Церкви людям высокого общественного и государственного положения. Они естественно видны всем.

Но есть те, кто были призваны и поставлены быть светильниками Церкви и только оправдали подвигом жизни свое положение. Можно ли сказать, что их положение было легче всех, хотя к славе Церкви они ближе всех?

Это светильники-наставники, архипастыри и пастыри Церкви. О них сказано нам: «Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Евр XIII, 7). Они оказались верными, не отреклись от служения и не принесли жертв новым идолам (хотя были между ними и такие немногие), чтобы показать, что это было возможно. Они — те, кто умер только с верою хотя, может быть, и по другим поводам. Но во время гонений на веру этих убивали за веру, как именно свидетелей и защитников ее.

Устанавливая предмет и пределы того, что может войти в собрание материалов о мучениках, мы имеем повод и основание дать полный список мучеников российских прежних времен. Отсюда мы получим назидательное сравнение между мучениками прежними и новыми и список последних может быть оправдан.

Святых, в Российской земле просиявших и ее Церковью прославленных, около пятисот. Из них мучеников поименно известно 61 и других, с ними убиенных и неизвестных по именам, около ста. Таким образом, количество прославленных мучеников на общее число всех святых российских достаточно велико. Вот имена их, и годы их мученической кончины, и дни их церковной памяти.

Федор и Иоанн, варяги, первомученики. 984 г. 12 июля.

Борис и Глеб, блгв. князья, страстотерпцы. 1015 г. 24 июля.

Леонтий, Епископ Ростовский. 1077 г. 23 мая.

Ярополк-Петр Изяславич, блгв. кн. Владимир-Волынский. 1086 г. 21 ноября.

Григорий, преподобномуч. Печерский. 1095 г. 8 января.

Евстатий, преподобномуч. Печерский. 1096 г. 28 марта.

Василий и Федор, преподобномуч. Печерские. 1098 г. 11 августа.

Кукша, священномуч. Печерский. 1113 г. 27 августа.

Михаил, князь Муромский. 1120 г. 21 мая.

Игорь Ольгович, блж. в. кн. Черниговский. 1147 г. 5 июня.

Андрей Боголюбский, блгв. кн. Владимирский. 1174 г. 30 июня.

Никита Столпник, преподобномуч. Переяславский. 1186 г. 24 мая.

Авраамий, муч. Болгарский (на Волге). 1229 г. 1 апреля.

Василий (Василько), кн. Ростовский. 1238 г. 4 марта.

Георгий Всеволодович, в. кн. Владимирский. 1238 г. 4 февраля.

Меркурий, муч. Смоленский. 1238 г. 4 марта.

Евпраксия, блгв. кн. Псковская. 1243 г. 16 октября.

Михаил, блгв. кн., и Федор, боярине, Черниговские. 1246 г. 20 сентября.

Константин, блгв. кн. Ярославский. 1257 г. 3 июля.

Роман Ольгович, кн. Рязанский. 1270 г. 19 июля.

Иоасаф и Василий, игумены Псковские, и с ними 17 иноков. 1299 г. 4 марта.

Михаил, блгв. князь Тверской. 1318 г. 22 ноября.

Иоанн, Антоний и Евстафий, муч. Виленские. 1347 г. 14 апреля.

Иулиания, блгв. кн. Вяземская. 1406 г. 21 декабря.

Исидор, пресвитер Юрьевский, и с ним 72 муч. 1472 г: 8 января.

Макарий, митрополит Киевский. 1479 г. 1 мая.

Герасим и Питирим, епископы Пермские. 1430 г. и в 1455 г. 29 января.

Иоанн, муч. Казанский. 1529 г. 24 января.

Адриан, преподобномуч. Ондрусовский. 1549 г. 26 августа.

Адриан, игумен Пошехонский, Давид и др. иноки с ними. 1550 г. 5 марта.

Стефан и Петр, муч. Казанские. 1552 г. 24 марта.

Агапит, преподобномуч. Маркушевский. 1569 г. 9 января.

Корнилий, игумен Псково-Печерский. 1570 г. 20 февраля.

Иаков и Иоанн, отроки Менюжские (Новг.). 1570 г. 24 июня.

Симон, блж. юрод. Юрьевский. 1584 г. 4 ноября.

Димитрий, царевич Московский. 1591 г. 15 мая.

Василий, муч. Мангазейский. 1600 г. 23 марта.

Ермоген, патриарх Московский. 1612 г. 17 февраля.

Евфросин, преподобномуч. Синозерский. 1612 г. 20 марта.

Галактион, преподобномуч. Волгоградский. 1612 г. 24 сентября.

Прокопий, блж. юрод. Вятский. 1627 г. 21 декабря.

Иов, преподобномуч. Ущельский. 1628 г. 6 августа.

Симон, преподобномуч. Устюжский. 1644 г. 12 июля.

Афанасий, игумен Брестский. 1648 г. 5 сентября.

Макарий, архим. Овручский, преподобномуч. Каневский. 1653 г. 7 сентября.

Иосиф, митрополит Астраханский и Терский. 1671 г. 11 мая.

Павел, муч. Русский (Константиноп. церкви). 1683 г. 3 апреля.

Гавриил, младенец (Слуцкий). 1690 г. 20 апреля.

Пахомий, муч. Русский (Константиноп. церкви). 1730 г. 7 мая.

Констанций, священмч. Русский (Константиноп. церкви). 1743 г. 26 декабря.

При общем взгляде на этот список мы уже видим, что новые мученики явились подражателями и продолжателями подвига прежних.

Святитель Филипп, митрополит Московский, мученической смертью запечатлел свою борьбу за правду Божию с земной властью, поправшей эту правду. Святейший Патриарх Гермоген положил душу свою за свой родной народ, защищая его от иноверных. Святитель Иосиф, митрополит Астраханский, от безбожных мятежников Стеньки Разина «люте пострадал». И против современных врагов, соединивших в себе все нечестие прежних, на путь этого же самого исповеднического подвига стали целые сонмы русских иерархов во главе со священномучениками митрополитами Владимиром и Вениамином. Этот же тяжелый крест пал и на плечи множества пастырей, иноков и мирян.

А разве не стал в одном лик святых страстотерпцев, благоверных князей Бориса и Глеба, убиенных Святополком Окаянным только для закрепления своей власти, Государь Николай Второй? А зарезанный в Угличе царевич Димитрий не имеет ли с собой такого же нежного, окровавленного отрока цесаревича Алексия и также ни в чем не повинных четырех прекрасных дев, сестер его? А их мать, соименная святой мученице царице Александре, и также сестра ее, великая княгиня Елизавета Феодоровна, не стали ли первомученицами нашего времени после княгинь Евпраксии и Иулиании?

Мы имеем великое и славное воинство новых страдальцев. Младенцы и отроки, старцы и взрослые, князья и простые, мужи и жены, святители и пастыри, монахи и миряне, цари и их подданные составили великий собор мучеников Российских, славу нашей Церкви.

Если места страданий и кончины мучеников всегда делались священными и особо чтимыми, то вся земля российская освятилась их кровью. Некоторые же прежние святые места получили сугубое значение. Соловецкая обитель, прославленная подвигами Святителя Филиппа, преподобных Зосимы, Савватия, Германа и многих других сделалась местом заключения и страдания многочисленных епископов и пастырей Церкви. Местом же первого судища и следствия над ними сделалась Москва, знаменитая своими святынями и трудами великих первоиерархов. Петроград вдруг в эту годину испытаний потерял свое первенство среди городов и уступил свое место этому сердцу Русского народа. Но и он впервые стал знаменит своими исповедниками. Этой славы ему не хватало.

В истории гонений на христианство Москва действительно явилась третьим Римом и страдания Русской Церкви получили вселенское значение по своему масштабу и внутреннему смыслу. Рим, времен его апостольского православия, претерпел страшные гонения от язычества. Греческий православный Константинополь пережил крестовые походы от потерявшего православие того же Рима и тяжкое мусульманское иго. На Москву обрушились страшные удары безбожия, нового неслыханного врага всякой веры и особенно христианства, заявляющего, при том же, претензию на мировое владычество.

Таким образом, все гонения на христианство в главные эпохи истории происходили только на Православную Вселенскую Церковь (в Риме, в Константинополе, в Москве). И прежде всего на фоне ее происходит столкновение Христа и антихриста. В орбиту безбожного разрушительного влияния в данный момент вовлечены все православные страны и народности, части Вселенской Церкви. Гонения же возрастают в своей силе и тонкости, а враги Церкви — в духе заблуждения и зла: сначала язычество, потом ереси, наконец безбожие.

В составе Вселенской Церкви Русская Церковь наиболее молодая и не знает в своей истории массового гонения от язычества и ересей, но за то на ее поле Вселенская Церковь получила тяжкие удары от безбожия.

Наша Церковь не только заполнила пробел своей истории и не в начале, а в конце тысячелетнего своего существования восприняла мученичество, которого ей не хватало, но и завершает общий подвиг Вселенской Церкви, начатый Римом и продолженный Константинополем.

Дивен Промысел Божий в жизни Его Святой Церкви, которая достигает ныне своей полноты и славы.

Может быть, к собранию материалов о мучениках нужно было бы предпослать общий очерк истории гонения на Церковь во все эти годы, но эту задачу можно выполнить и в последующем дополнительном издании материалов, которые мы должны тщательно собирать и подготовлять для лучших времен и лучшей обработки.

1. Владимир, митрополит Киевский и Галицкий

Митрополит Владимир является первомучеником в длинном ряду убиенных и замученных Российских православных архиереев. В то время когда убили в Киеве митрополита Владимира, в Москве проходил Священный Собор Всероссийской Православной Церкви. Весть о мученической кончине старейшего иерарха России глубоко взволновала всех членов Собора. И именно на день его смерти (25 января) Собор и установил ежегодное молитвенное поминовение всех усопших во время гонений исповедников и мучеников.

Высокопреосвященный Владимир, митрополит Киевский и Галицкий, до пострижения в монашество назывался Василием Никифоровичем Богоявленским. Он родился 1 января 1848 г. от благочестивых родителей в селе Малые Моршки Тамбовской губ., где отец его был священником и впоследствии был тоже зверски убит. Владыка митрополит получил образование в духовном училище и в духовной семинарии, и в 1874 г. окончил Киевскую духовную академию. Далее следует семилетняя педагогическая служба в качестве преподавателя в родной Тамбовской духовной семинарии. В 1882 г. будущий митрополит посвящает себя пастырскому служению в Козлове Тамбовской губернии, где молодой батюшка отец Василий явился ревностным проповедником и учителем народа. В 1886 г. Господь ниспослал первый тяжелый крест отцу Василию. Умирает его дорогая спутница жизни молодая жена, умирает вскоре и единственный малютка ребенок.

Отец Василий тогда же удалился в обитель и принял монашество с именем Владимира, но не долго оставался отец Владимир в Козловском монастыре. Дальнейшее служение церкви отца Владимира быстро вело его по иерархической лестнице. В 1888 г. он был посвящен в сан епископа Старорусского, викария Новгородской епархии. В 1891 г. владыка получил назначение в Самарскую епархию. В то время Самарскую губернию постигло величайшее бедствие от неурожая и холерной эпидемии. Владыка Владимир в эти дни народного бедствия проявил себя великим героем духа, всецело отдавшись служению больным и заботам о голодающих и своим личным примером воодушевлял пастырей на самоотверженный подвиг страждущему народу.

И слово владыки было не тщетно, а голос святителя не умолкал пока не утихла буря народного бедствия.

С 18 октября 1892 г. Преосвященный Владимир управлял в продолжение пяти лет Грузинским Экзархатом, уже в сане архиепископа Карталинского и Кахетинского.

В 1898 г. архиепископ Владимир был назначен на высокий иерархический пост митрополитом Московским и Коломенским, где его служение протекало пятнадцать лет.

В Москве митрополит Владимир на первых же порах своего служения принимал энергичные меры оживления пастырской деятельности московского духовенства и стремился к тому, чтобы частым богослужением и проповедью, религиозно-нравственными беседами столичное духовенство ближе стояло к народу и рабочему классу.

Владыка Владимир не только побуждал к тому свое духовенство, но и сам являлся добрым примером. Нередко митрополит являлся на фабрики и заводы и после молитвы вел беседы с рабочими о вреде увлечения социализмом, — как бы пророчески предсказывая, к какому несчастью приведет Россию это противохристианское учение.

Вся архипастырская деятельность митрополита Владимира в Москве была полна любви и забот о пастве. Не знавшие митрополита Владимира близко, считали его малодоступным и сухим. Действительно, лицо владыки, всегда несколько нахмуренное, носило глубокий отпечаток какой-то скорби. В силу врожденной скромности своего характера и даже некоторой застенчивости владыка старался всегда быть незаметным. Он, также незаметно для посторонних глаз, оделял нищих, вдов и сирот. Проявлял горячие заботы о спасении нравственно потерянных людей и пьяниц. Будучи врагом алкоголя, владыка энергично покровительствовал насаждению трезвости и сам вел беседы и издавал полезные листки и брошюры о губительности пьянства.

Характеризуя митрополита Владимира в эпоху московской его деятельности, один иерарх писал: «Кроткий и смиренный, ничего для себя лично никогда не искавший, правдолюбивый и честный, владыка Владимир, постепенно и тихо восходил на высоту иерархической лестницы и сразу высоко поднялся своим авторитетом и привлек сердца церковной и патриотической России в дни всеобщего шатания и измены (1904–1905 гг.), когда немногие оставались верными долгу и присяге, твердыми в защите Православной Церкви. Владыка митрополит Московский тогда явил доблестный образец твердого и неподкупного стража Церкви и Родины… Да, на правдолюбивого, твердого, честного владыку Владимира можно смело положиться, он ни в коем случае не обманет, не предаст, не изменит правде… Эти высокие свойства и характер души нашего первоиерарха слишком ценны в наши годы шатания. Жемчуг ценен потому, что его редко находят…»

Немало уделял внимания и учащимся всех учебных заведений, а особенно заботился митрополит Владимир о семинаристах, подготовлявших себя на пастырское служение, и вел с ними отеческие задушевные беседы. Приводим выдержку одной из последних бесед митрополита Владимира с московскими семинаристами. Владыка вспоминал настроенность учащихся старой школы и противопоставлял ее нынешнему настроению и взглядам будущих пастырей:

«Тогда ученики более проникались идеальным стремлением и по выходе из школы отдавали себя на служение Церкви, довольные немногим в жизни. Вы скажете, что хлеб Церкви теперь стал черствым. Вероятно, иногда это бывает. Сухая корка не поддается молодым зубам. Но следует, прежде всего, думать не о том, что можно взять от народа, а что ему сами вы можете дать. Народ беден, жизнь его разъедается пороками пьянства и разврата. Он блуждает в дебрях сектантства и раскола. Когда в народную среду вы внесете истинный свет христианского знания, тогда улучшится материальное положение народа, и он сумет вас отблагодарить. Нужно помнить, что материальное благоденствие пастыря — не самое главное в его жизни. Служение пастыря само по себе безмерно высоко и имеет ценность в самом себе. Пастырь вносит свет в темную среду, пробуждает лучшие чувства, вносит в душу народа мир и спокойствие. Разве это не великое дело, и разве оно не может примирить человека с достатком в жизни!»

Вся полнота любви митрополита Владимира к своей московской пастве и глубина связи его с Москвой сильно сказались при расставании владыки с москвичами, когда он был назначен на Петроградскую первосвятительскую кафедру.

Прощаясь, митрополит сказал сквозь слезы: «Дерево, когда растет, не чувствует, каким множеством разнообразных корней и их тончайших разветвлений оно связано с землею. Но, когда дерево пересаживают в другое место, оно не может не чувствовать всей глубины своей связи с землею. Так и со мною. Ощущаю всю глубину тяжести при разлуке с Москвою, с которой я за 15 лет духовно сросся, но да будет воля Божия».

В 1912 г., когда скончался первоиерарх Православной Российской Церкви Антоний, митрополит Петербургский и Ладожский, на его место был назначен митрополит Владимир. Три года владыка управлял Петербургской епархией, и это было труднейшее время для церковно-общественной работы, ибо тогда усиливалось в Петербурге влияние «темных сил», т. е. «распутинство», митрополит Владимир со свойственными его характеру прямолинейностью и твердостью убеждений вел посильную борьбу с темными силами.

Борьба эта была особенно трагична по своему внутреннему смыслу при наличии того тягостного и рокового недоразумения, которое существовало между лучшими кругами русского общества, к каковым примыкал митрополит Владимир, с одной стороны, и государыней императрицей Александрой Феодоровной — с другой стороны.

Государыня, самоотверженная, беспредельно любящая мать, более всего в жизни любила своего сына — наследника цесаревича — и более всего трепетала за его судьбу. И вот этой-то силой материнской любви воспользовались темные силы. Случайным ли стечением обстоятельств или действием темных, нам неведомых, сил произошло то, что императрица глубоко уверовала, что судьба наследника цесаревича тесно связана с судьбой «старца» Григория Распутина. На этом убеждении царицы построено было громадное почти неограниченное влияние этого «старца».

Когда это влияние стало оказывать действие в сфере церковной жизни, митрополит Владимир счел для себя невозможным дальнейшее молчание и попросил аудиенции у государя.

Архиереи вообще очень редко имели аудиенции у императора. Все сношения между ними обычно поддерживались через обер-прокурора.

Обер-прокурор В. К. Саблер, узнав о цели, с какой митрополит Владимир желал видеть государя, предупреждал владыку о том, что это очень болезненная и сложная тема. Но митрополит смело шел на исполнение того, что он считал непременным своим священным долгом и как первосвятителя Церкви и как верноподданного.

Добившись аудиенции, митрополит Владимир смело и прямо указал государю на все сплетни и грязные рассказы, которые ходили в обществе в связи с именем Распутина, указал на гибельность его влияния, особенно в церковных делах.

Государь, выслушав владыку митрополита, сказал, что, быть может, он и прав во многих отношениях, но что царица-мать никогда с этим не согласится.

Государыня, узнав о разговоре государя с митрополитом, была страшно возмущена и горячо негодовала против митрополита за его вмешательство в семейную жизнь царской семьи. Государыня заявила, что митрополит — не верноподданный, если он может допустить грязные сплетни и разговоры о царской семье и передавать их государю, когда в действительности ничего этого нет. В ответ на обвинения против Распутина, она говорила, что «старец Григорий неоднократно спасал жизнь нашего сына наследника цесаревича» и никогда грязной мысли о старце она не допустит.

Государыня была права по-своему. Конечно, никакой грязной тени, ничего, кроме самого светлого, кристально чистого, не было в жизни и во взаимоотношениях царской семьи. Но грязь, связанная с Распутиным, проникла в некоторые сферы, близкие ко двору, и об этом-то и говорил митрополит Владимир государю, а государыня не знала и не хотела знать ничего об этой грязи.

Такова была трагедия тех тяжелых лет: оба чистые, высокие духом, праведные перед Богом, царица и митрополит не поняли друг друга. И государыня не захотела выслушать того, кто воистину был и верноподданным и добрым святителем Божиим, того, кому уготована была такая же мученическая кончина, как и всей царской семье.

Митрополит Владимир в 1915 г. впал в немилость и был удален из Петрограда на кафедру митрополита Киевского.

Здесь будет кстати вспомнить слова, сказанные этому великому иерарху одним архиереем: «Вы были первенствующий иерарх между нами не только по своему общественному положению, но и по Вашим высоким духовным качествам, когда Вы светили нам в тяжкие годины церковной жизни. Именно когда люди совершенно изолгались и постоянно изменяли своим убеждениям, Вы не боялись говорить «правду царям», сознательно подвергая себя огорчениям и страданиям, и в то же время претерпевая все житейские скорби со смирением и покорностью Божественному промыслу и с величайшею твердостью души».

Киевская паства с первых же дней окружила своего архипастыря любовью и искренним сочувствием, видя и ценя в нем гонимого за правду опального святителя.

Как первенствующему в Св. Синоде митрополиту Владимиру, по вступлении в управление Киевской митрополией, пришлось вновь приехать в Петроград.

В 1917 г., когда владыка митрополит возвратился в Киев, там уже началось разрушение церковной жизни под натиском революции. Образовался «исполком», и быстро начался развал церковной жизни. Бывший в то время в Киеве Епархиальный съезд духовенства и мирян вылился в «Украинский съезд», и им было предъявлено требование, чтобы в «автономной» Украине была «независимая от Синода Украинская Церковь». Митрополит Владимир любовно, заботливо предостерегал тогда сторонников этой затеи, видя, что разделение церкви приведет только к торжеству внутренних и внешних врагов. Пастырей и пасомых митрополит Владимир призывал терпеливо относиться к своим великим обязанностям участия в церковном епархиальном управлении, избегая вражды и разделения. Но сам архипастырь потерпел много тяжких обид, оскорблений и огорчений.

Осенью 1917 г. образовалась отдельная от России Украинская держава, а вслед за этим в Киеве было провозглашено временное правительство для всей Украинской церкви. Во главе этого церковного правительства встал бывший на покое архиепископ Алексий Дородницын.

Образовавшееся самочинное церковное украинское правительство (или, как оно называлось, «рада») начало переустройство всего уклада церковной жизни в отделенных радой украинских епархиях. Во все духовные консистории были посланы «украинские комиссары». Воспрещалось поминовение за Богослужением Всероссийского патриарха Тихона, а вместо него приказывалось поминать «всеукраинскую церковную раду», возглавляемую архиепископом Алексием. По адресу Киевского митрополита Владимира самозванные духовные комиссары высказывались весьма грубо и оскорбительно.

В это время митрополит Владимир присутствовал в Москве на Всероссийском Церковном Соборе, а киевские «комиссары в рясах» обсуждали вопрос о недопущении своего архипастыря митрополита Владимира в Киев.

Все эти самочинные деяния рады встревожили все православное киевское население. Собралось многолюдное собрание киевских приходских советов, на котором постановили всеми силами протестовать против самочинной антиканонической попытки создать автокефальную украинскую церковь.

Вскоре после описанных событий митрополит Владимир возвратился из Москвы с Церковного Собора в Киев, и тогда началось со стороны врагов Церкви всяческое глумление над семидесятилетним старцем-митрополитом.

Первоначально бунтовщики явились в покои митрополита с грубым требованием об уходе владыки из Киевской митрополии.

Приводим акт неслыханного дотоле в православно-христианском мире оскорбления:

«Девятого сего декабря 1917 г. в два часа дня по поручению, будто бы, центральной рады, заявилась ко мне комиссия во главе с назвавшим себя председателем украинской церковной рады священником о. Маричевым и депутатами: прот. Н. Шараевским (новый лжемитрополит), свящ. П. Тарнавским, свящ. С. Филипенком, дьяконом Ботвиненко и иеродиаконом Порфирием и каким-то военным, и после речи о. Маричева было мне заявлено словесное постановление рады о том, чтобы был удален из Киева преосвященный Никодим, епископ Чигиринский, чтобы немедленно вступили в должность членов консистории вновь назначенные, а так же предложено выехать из Киева и мне. Желая иметь письменное заявление об этом со стороны поименованной депутации, я позвал личного своего секретаря и предложил ему записать это требование депутатов и чтобы последние подписались под ним, но они категорически отказались от этого. Этот акт подписали: Владимир, митрополит Киевский. Секретарь А. Левков».

Вскоре после этого грубого акта произошел в покоях старца владыки новый случай. Между 10–12 часами ночи в лаврскую квартиру митрополита явился член церковной рады священник Фоменко в сопровождении военного и с неожиданною ласковостью стал предлагать митрополиту Владимиру патриаршество в украинской церкви.

Митрополит выразил удивление по поводу такой перемены: то от него требуют в три дня уехать из Киева, то предлагают быть украинским патриархом. Но через несколько минут секрет этой ласковости открылся. Ночные посетители потребовали, чтобы хозяин выдал из средств митрополичьего дома сто тысяч рублей.

И когда митрополит заявил, что эти средства принадлежат всей епархии, которая одна только и может распоряжаться ими, то поведение гостей резко изменилось и сделалось настолько угрожающим в отношении к одинокому архипастырю, что он поспешил пригласить через келейника монастырскую братию, чтобы удалить непрошенных ночных посетителей, но последние безобразничали в митрополичьих покоях еще часа полтора.

Каково было душевное состояние в эти дни тяжких испытаний киевского святителя митрополита Владимиpa, можно судить из рассказа свидетеля очевидца. (Подпоруч. Кравченко.)

12 декабря 1917 г. во время приема владыка обратился к последнему с такими словами: «Я никого и ничего не боюсь. Я во всякое время готов отдать свою жизнь за Церковь Христову и за веру Православную, чтобы только не дать врагам Ее посмеяться над Нею. Я до конца буду страдать, чтобы сохранилось Православие в России, там, где оно началось». Сказав эти слова, владыка митрополит сильно и горько заплакал.

В Киево-Печерской лавре в это время расположился бывший Владимирский архиепископ Алексий Дородницын. После революции паства из Владимира его прогнала за дружеские отношения с Распутиным. Изгнанный из епархии, Дородницын, украинец из Екатеринослава, перекочевал в Киев, где в тумане революционных настроений назревало стремление к автокефалии, к независимой от Москвы Церкви.

Устроившись в лавре, арх. Алексий стал мутить монахов украинцев и возбуждать их против митрополита Владимира в надежде добиться его увольнения и самому сеть на его место. Монахи стали притеснять митрополита сначала в мелочах. Случалось, ему нужно куда-нибудь съездить, а монахи не дают лошадей и заявляют: «Владыка Алексий на лошадях уехал». Положение создавалось для митрополита Владимира тягостное, и, когда к нему приехали другие два архиерея, он просил их как-либо вразумить бесчинника. Но их некоторые усилия оказались напрасными. Дородницын создал для митрополита Владимира такое положение, что он чувствовал себя в митрополичьих покоях в лавре, как в осажденной крепости.

Митрополит Владимир был глубоко честный, прямой и стойкий человек. Он не подчинился никаким требованиям группы людей, беззаконно собравшихся в Киеве в украинской церковной раде под главенством архиепископа Алексия Дородницына, которого митрополит Владимир считал величайшим и тяжким церковным преступником и мятежником, в чем архиепископ Алексий сам сознался и раскаялся перед церковью, уже изгнанный украинцами же (умер в Новороссийске от паралича сердца в январе 1920 г.). Даже под угрозой лишения жизни митрополит Владимир не подчинился незаконным требованиям, что он и доказал своею мученической смертью, которой он мог бы избежать если бы захотел укрыться от врагов и убийц.

В январе 1918 г. в Киеве началась гражданская война. Гонения и преследования митрополита Владимира озверевшими его же бывшими духовными детьми продолжались и завершились убийством владыки во время обладания Киевом сатанистами изуверами.

Красное знамя революции — эмблема крови и сатанизма, — позорно развевающееся с 1917 г. над Россией, всюду, где появится, влечет за собой, потоки неповинной человеческой крови, произвол, братоубийство, а также разрушение святынь и храмов Божиих.

В борьбе двух вражеских партий за обладание Киевом многие киевские обители и храмы подвергались обстрелу и в значительной степени пострадали. На долю же Киево-Печерской лавры выпали исключительные дни страданий и гонений. С 15 января в лавру начали попадать ружейные пули и снаряды, а с 22 января канонада усилилась, и лавра оказалась под жестоким обстрелом со стороны большевиков, предполагавших, что с лаврской колокольни за ними наблюдают, но в действительности колокольня была заперта, и в лавре в т время никаких войск не было. Обстрел же большевиками церквей и колоколен — обычное явление всюду, где они ведут войну.

От снарядов значительно пострадали Великая лаврская церковь и колокольня. Снаряды попадали внутрь церкви и производили значительные повреждения. 23 января вечером большевики овладели Лаврой, и тогда начались в Лавре дикие насилия и варварства. Вооруженные люди врывались в храмы в шапках на головах, с папиросами в зубах. С криком и площадной бранью производили обыски даже во время богослужения и ругались и кощунствовали над святынями.

Монахов-стариков раздевали и разували на дворе, издевались над ними и секли нагайками.

Во время обысков происходил повальный грабеж.

В то время, когда большевики обстреливали лавру, митрополит Владимир молился Богу или в храме, или у себя в покоях. Последнюю литургию владыка служил 21 января в воскресение в Великой лаврской церкви. 24 января митрополит в той же церкви служил акафист Успению Божией Матери. Это последнее служение в церкви накануне расстрела митрополита Владимира, по наблюдению сослужащих владыки, отличалось особенной задушевностью и проникновенностью.

Ночь на 25 января была тревожная. В эту ночь было произведено нападение четырех вооруженных мужчин и одной женщины в одежде сестры милосердия на квартиру наместника лавры. Грабители произвели тщательный обыск, забрали ценные вещи и все, что находили в келии, пили чай, а глубокою ночью трое из них выходили «на разведку» и в то время ограбили казначея и благочинного.

Днем 25 января три вооруженных солдата произвели обыск в митрополичьих покоях, и, не найдя ничего ценного, взяли из несгораемой кассы золотую медаль. Вечером вновь явились в лавру пять вооруженных людей. Один из них, одетый в черную кожаную тужурку, был комиссаром. Все они накануне (24 января) уже были в Лавре и обедали в лаврской трапезной. Комиссар, бывший тогда в матросской фуражке, остался недоволен лаврским черным хлебом, бросил хлеб на пол и закричал на всю трапезную: «Разве я свинья, чтобы есть такой хлеб?» Монах-трапезник ответил: «У нас, господа, лучшего хлеба нет, какой нам дают, тот мы подаем». Трапезник монах Ириней свидетельствует, что 24 января вечером эта партия вооруженных людей вторично была в лаврской трапезной. Матрос был пьян и говорил в трапезной: «Нужно сделать здесь что-либо особенное, замечательное, небывалое». Потом он сказал: «Пойдем к митрополиту на чай, мне нужно с ним поговорить». После этого они все встали и ушли, а через час снова пришли в трапезную и, усевшись, начали высыпать из карманов серебряные деньги, а комиссар-матрос достал еще и золотые часы и на вопрос «товарищей», где взял их, ответил: «Это мое дело». Вся эта компания 25 января вечером, войдя в Лавру, спросила одного монаха, где живет митрополит. Монах, узнавший их, ответил матросу: «Дом его около того места, где вы кушаете, там он и живет». Матрос на это сказал: «Мы его сегодня заберем».

В злодеянии убийства митрополита Владимира свою роль сыграла агитация Алексия Дородницына среди монахов лавры. Когда в трапезной лавры монахи кормили банду матросов, то были расспросы: довольна ли братия начальством? Не имеют ли монахи каких-либо жалоб? Послушники, возбужденные революционной агитацией Дородницына, стали жаловаться на притеснения: «народ несет в лавру большие деньги, а подает их он»… — и они указывали наверх, где находились покои митрополита.

Будущие убийцы митрополита пошли в трапезную, и монах последовал за ними. Предводитель убийц резко обратился к монаху с вопросом: «Почему у вас комитетов нет? Везде комитеты, а у вас их нет». Монах ответил: «У нас не должно быть комитетов — мы монахи». Грубый матрос закричал на монаха: «Вы только миллионы и тысячи собираете». Грубый изувер-матрос долго еще ругался, кричал, а потом, начав кощунствовать, он спросил монаха: «Отец! Скажи, что у вас в пещерах? Все оттуда вынесем и рассмотрим, если там ничего не окажется или окажется воск или тырса (опилки) — всех вас перережем». Монах отвечал: «Что я вам буду говорить? Если я вам буду говорить правду, — вы все равно не поверите. Теперь ваша власть, пойдите, посмотрите и узнаете правду».

В 1917 г. безбожники уже кощунствовали в лаврских пещерах, они резали кинжалами святые мощи, прокалывали штыками, выбрасывали из гробниц, и, надругавшись, ставили святые мощи преподобных на голову. Грубый матрос продолжал спрашивать монаха: «Ты знаешь, кто был отец Серафим в Сарове? — Отец Серафим был вторым лицом после царя, потому-то Серафим и святой. Вот и ваш митрополит Владимир будет святой».

Уходя из трапезной, матрос сказал монаху: «Больше вы митрополита не увидите». Убийцы пошли к владыке митрополиту, чтобы выполнить убийственный замысел.

Была половина седьмого вечера.

На крыльце митрополичьего дома послышалось три резких звонка. В открывшуюся дверь вошли убийцы — пять человек в солдатской форме, а во главе был матрос.

Матрос спросил: «Где Владимир, митрополит?» Швейцар указал на пребывание владыки митрополита в нижней келии отца наместника, архимандрита Амвросия.

Проходя в келью к митрополиту, один солдат сказал: «Мы желаем переговорить с митрополитом, и мы идем сейчас из трапезной, и нам там братия жаловалась, что он не разрешает комитеты. С ним нужно переговорить, чтобы он разрешил совет, чтобы было так, как у нас».

Владыка митрополит вышел к убийцам и спросил, в чем дело? Трое убийц увели владыку в комнату и там оставались с ним наедине некоторое время. У дверей поставили караул. Потом из комнаты палачи повели митрополита в его верхние покои. Когда владыка проходил мимо стоявших в стороне епископа Феодора и архимандрита Амвросия, то сказал им: «Вот они хотят уже расстрелять меня, вот что они со мной сделали» — и при этом развел руками. Следовавший за владыкой матрос грубо закричал: «Иди, не разговаривай, кто тебя будет расстреливать! До коменданта пойдешь».

Поднявшись на первую площадку лестницы, ведущей на верхний этаж, митрополит остановился и, обращаясь к сопровождавшим его убийцам, сказал: «Ну, господа, если вам угодно расстрелять меня, расстреливайте здесь же на месте, — я дальше не пойду». Матрос на это грубо заметил: «Кто тебя расстреливать будет! Иди».

Убийцы повели митрополита в его спальню, где, заперев за собою двери, оставались с владыкой двадцать минут. Там владыку пытали, душили цепочкой от креста, требовали денег и глумились. Потом келейники нашли в разных местах спальни на полу разорванные цепочку, шелковый шнурок, ладанку и серебряную нательную икону.

Через двадцать минут митрополит, окруженный тремя палачами, вышел из спальни одетый в рясу, с панагией на груди и в белом клобуке на голове.

На крыльце к владыке подошел под благословение его старый келейник Филипп, но матрос оттолкнул его от митрополита, закричав: «Довольно кровопийцам кланяться, кланялись, будет». Владыка, приблизившись сам к келейнику, благословил его, поцеловал и, пожав руку, сказал: «Прощай Филипп!» Вынул из кармана платок и вытер слезы.

Филипп передавал, что митрополит был спокоен — словно шел на служение литургии. Когда митрополит надевал шубу, один из солдат сказал: «Это важный преступник», а матрос закричал на него: «Будет тебе, никаких разговоров».

Забытый и брошенный своей братией, окруженный палачами и убийцами, ни в чем не повинный, кроткий и смиренный старец митрополит Владимир спокойно шел на казнь. По дороге, в ограде лавры, митрополит шел, осеняя себя крестным знамением, и в предвидении смерти благоговейно напевал «Благообразный Иосиф».

Случайный очевидец убийства митрополита передает, что к месту расстрела от лаврских ворот владыку привезли на автомобиле. Когда убийцы вывели владыку из автомобиля на площадку, то он спросил: «Вы здесь меня хотите расстрелять?» Один из палачей ответил: «А что ж, церемониться с тобой что ли?» Тогда митрополит попросил у них разрешения помолиться Богу, на что последовал ответ: «Только поскорей». Воздев руки к небу, владыка молился вслух: «Господи, прости мои согрешения вольные и невольные и прими дух мой с миром!» Потом благословил крестообразно обеими руками своих убийц и сказал: «Господь вас да простит».

Вдруг среди гробовой тишины послышались за стеною лавры ружейные выстрелы. Сначала четыре, а через полминуты еще два и еще. «Это владыку расстреливают», — произнес один инок.

«Для убийства столько выстрелов слишком много», — заметил подошедший инок.

После раздавшихся выстрелов забегали по двору лавры человек пятнадцать матросов с револьверами и фонарями в руках. Один матрос спросил стоявших монахов: «Батюшки, провели владыку?» — «Провели за ворота», — был робкий ответ иноков. Матросы побежали за ворота и через минут двадцать возвратились в обитель. «Нашли владыку?» — спросил один монах матроса. — «Нашли, так всех вас по одному повыведем» — отвечал матрос.

В эту ночь покой лавры больше не нарушался. Вся обитель спала крепким сном, и не чувствовал никто, что за тысячу шагов от лавры в луже крови лежал прах истерзанного убитого настоятеля и отца лавры, митрополита Владимира.

На рассвете шли в лавру на богомолье женщины, и уже от них братия лавры узнала, что митрополит Владимир лежит расстрелянный за лаврой на маленькой полянке, среди крепостных валов.

Тело убитого владыки обнаружено было в расстоянии 150 саженей от ворот лавры. Убитый лежал на спине, покрытый шубой и на нем не оказалось панагии, клобучного креста, чулок, сапог с галошами и золотых часов с цепочкой. Медицинским освидетельствованием на теле покойного обнаружены следующие ранения: огнестрельная рана у правой глазной щели, резанная рана покровов головы с обнажением кожи, колотая рана под правым ухом и четыре колотых раны губы, две огнестрельные раны в области правой ключицы, развороченная рана в области груди, с вскрытием всей грудной полости, колотая рана в поясничной области с выпадением сальника и еще две колотые раны груди.

В девять часов утра лаврская братия решила перенести тело убиенного митрополита в лавру, для чего архимандрит Анфим, получив от большевиков пропуск, отправился с четырьмя санитарами к месту убийства.

Отслужив краткую литию, и, положив тело на носилки, к одиннадцати часам дня принесли останки священномученика в Михайловскую лаврскую церковь, где покойный владыка проводил в молитве последние дни своей жизни. Когда о. Анфим поднимал тело митрополита для перенесения, то к нему подбежало человек десять вооруженных солдат и рабочих и начали глумиться и ругаться над расстрелянным владыкой, и не разрешали уносить тело. «Вы еще хоронить будете его — в ров его бросить, тут его закопать! Мощи из него сделаете, — это для мощей вы его забираете», — неистово кричали изуверы. Когда понесли тело владыки, то проходившие благочестивые женщины плакали, молились и говорили: «Страдалец-мученик, Царство ему небесное». А изуверы кричали: «Какое ему царство, ему место в аду, на самом дне».

Для расследования обстоятельств убийства митрополита Владимира Священный Собор избрал комиссию под председательством Тамбовского архиепископа Кирилла, но она не могла уже исполнить своей миссии. Киев был отрезан от Москвы новыми обстоятельствами революции.

Памяти убиенного митрополита было посвящено особое торжественное заседание, происходившее в Соборной палате при участии Патриарха и духовенства всей Москвы.

В истории Русской Церкви он был единственным иерархом, который последовательно занимал все три митрополичьи кафедры — Московскую, Петербургскую и Киевскую и завершил свой жизненный подвиг в 1918 г. приятием священномученического венца, как бы открыв собою славу Русской Церкви.

2. Вениамин, митрополит Петроградский

I

Полоса «изъятия церковных ценностей» до Петрограда дошла довольно поздно — в середине марта 1922 г.

Главой Петроградской епархии в то время был митрополит Вениамин. Избрание его из викарных епископов в митрополиты состоялось летом 1917 г. при Временном правительстве. Это был, кажется, первый случай применения демократического порядка избрания митрополита. Петроградское население огромным большинством (в том числе голосами почти всех рабочих) вотировало за владыку Вениамина. Оно давно его знало и было глубоко привязано к нему за его доброту, доступность и неизменно сердечное и отзывчивое отношение к своей пастве и к нуждам ее отдельных членов.

Митрополит Вениамин, уже будучи в этом сане, охотно отправлялся для совершения молений и треб в самые отдаленные и бедные закоулки Петрограда. Рабочий, мастеровой люд зачастую приглашал его для совершения обряда крещения, и он радостно приходил в бедные кварталы, спускался в подвалы — в простой рясе, без всяких внешних признаков своего высокого сана. Приемная его была постоянно переполнена — главным образом простонародьем. Иногда он до позднего вечера выслушивал обращавшихся к нему, никого не отпуская без благостного совета, без теплого утешения, забывая о себе, о своем отдыхе, о пище…

Митрополит не был, как говорится, «блестящим оратором». Проповеди его всегда были чрезвычайно просты, без всяких ораторских приемов, без нарочитой торжественности, но в то же время он были полны какой-то чарующей прелести. Именно незамысловатость и огромная искренность проповедей митрополита делали их доступными для самых широких слоев населения, которое массами наполняло церковь, когда ожидалось служение митрополита.

Даже среди иноверцев и инородцев митрополит пользовался глубокими симпатиями. В этой части населения он имел немало близких личных друзей, которые, несмотря на разницу верований, преклонялись перед чистотой и кротостью его светлой души и шли к нему в минуту тяжкую за советом и духовным утешением.

Если в России в это мрачное время был человек абсолютно, искренне «аполитичный», то это был митрополит Вениамин. Это настроение было в нем не вынужденным, не результатом какой-либо внутренней борьбы и душевных преодолений. Нет. Его евангельски простая и возвышенная душа легко и естественно парила над всем временным и условным, над копошащимися где-то внизу политическими страстями и раздорами. Он был необыкновенно чуток к бедам, нуждам и переживаниям своей паствы, помогая всем, кому мог и как умел, — в случае надобности просил, хлопотал…

Его благородный дух не видел в этом никакого унижения, несогласованности с его высоким саном. Но, в то же время, всякую «политику» он неумолимо отметал во всех своих действиях, начинаниях и беседах, даже интимных.

Можно сказать, что этот элемент для него просто не существовал. Всякие политические стрелы просто скользили по нему, не вызывая никакой реакции. Казалось, что в этом отношении он весь закован в сталь. Ни страха, ни расчета здесь никакого не было (это доказало будущее). Митрополит лишь осуществлял на деле то, что (может быть, с большим основанием) было почти невыполнимым: евангельское исключение из религиозной жизни всякой политики, т. е., в данном случае, вопросов об отношении к советской власти, к ее представителям и т. д. С известной точки зрения, может быть, это был недостаток, отворот от жизни, но таков факт, и тут ничего не поделаешь. Из духовного облика митрополита нельзя удалить эту черту, тем более, что она очень характерна для его высшей степени цельной и монолитной психики.

Таков был тот, на долю которого выпало в качестве главы Петроградской епархии столкнуться с подступавшей все ближе волной изъятия церковных ценностей, уже помутневшей от пролитой крови…

Нетрудно было предугадать, зная характер и душу митрополита, как отнесется он к изъятию. В этом вопросе для него не существовало колебаний ни на одну минуту. Самое главное — спасение гибнувших братьев. Если можно хоть немногих, хоть единую душу живую исторгнуть из объятий голодной смерти, — все жертвы оправдываются.

Митрополит с его детской простотой веры был большим любителем церковного благолепия. Для него, как и для самого примитивного верующего, священные предметы были окружены мистическим нимбом, но дальше он не шел. Силою своего проникновенного духа он отбрасывал в сторону все эти настроения и чувствования, в его глазах совершенно невесомые по сравнению с предстоящей задачей спасения людских масс. В этом отношении он шел дальше Патриарха, не встречая никаких препятствий к отдаче даже освященных сосудов и т. п. — лишь бы исполнить свой христианский и человеческий долг до самого конца.

Но наряду с этим ему представлялось необходимым всячески стремиться к тому, чтобы отдача церковного имущества носила характер именно вполне добровольной выдачи «пожертвования». Ему, несомненно, претила самая процедура изъятия, которой предстояло иметь вид какого-то сухого, казенного, принудительного акта, — отдачи нехотя, из-под палки, под давлением страха и угроз. Прежде всего, по мысли его, тут было бы явное противоречие истине и справедливости. Он был заранее уверен или, по крайней мере, питал надежду, что население горячо и единодушно отзовется на его призыв, что оно пожертвует во славу Божию и во имя долга христианского с радостью все, что только можно. Для чего же прибегать, хотя бы только внешним образом, к насилию — ненужному и оскорбительному для населения — в творимом им святом деле.

Другая, вызываемая давлением обстоятельств, необходимая предпосылка к пожертвованию церковных ценностей, должна была, по его мнению, заключаться в народном контроле над расходованием всего пожертвованного. В основе всех происшедших до петроградских изъятий бунтов было не нежелание спасти какой бы то ни было ценой погибающих от голода людей, — но глубокое недоверие к ненавистной власти. Население заранее было убеждено, что, вторгаясь грубейшим образом в сферу интимнейших чувств верующих, отнимая у них то, что украшало храмы и богослужения, — большевики в то же время ни единого гроша из отнятого не передадут по объявленному назначению. Удивляться такому, хотя бы и утрированному, недоверию не приходится. Власть его вполне заслужила.

На этой почве могли возникнуть протесты и эксцессы и в Петрограде, а следовательно, и неизбежные кровавые расправы. Предвидя это, митрополит считал весьма целесообразным введение в контроль представителей от верующих.

Кроме того, для митрополита существовало еще одно препятствие к исполнению требований власти (в той резкой форме, в какой они предъявлялись), — препятствие, которое, при известной постановке вопроса, для него было непреодолимым. Благословить насильственное изъятие церковных предметов он не мог, ибо считал такое насилие кощунством. Если бы власть настаивала на принудительном характере изъятия, то ему оставалось бы лишь отойти в сторону, не скрывая своих воззрений как православного иерарха на насилие в данном случае. Это вряд ли содействовало бы умиротворению умов, как бы митрополит ни настаивал на необходимости пассивного, спокойного отношения к распоряжениям власти (а он это неоднократно говорил, проповедовал и циркулярно сообщал подчиненным ему лицам).

Впрочем, даже благословение митрополитом насильственного изъятия не изменило бы положения: в результате митрополит лишь потерял бы свой духовный авторитет и, следовательно, возник бы полный произвол стихийного негодования верующих масс…

Иное дело — благословить пожертвование.

Делая это, он только исполнил бы свой прямой пастырский долг.

Суть тут не в «формальных нюансах». Большая разница была по существу. При согласии власти на «пожертвование» и на «контроль», — отпадало основание к недоверию со стороны масс, и на первый план выступало возвышенное стремление помочь голодающим. Тогда народ радостно (как предполагал митрополит) отзовется на призыв своего духовного водителя, тогда его пастырский голос будет действительно авторитетным, и все совершится мирно и благополучно.

Все это было, конечно, не столько «требованиями» или «условиями» (митрополит отлично понимал, что ни о какой борьбе и речи быть не может), — сколько пожеланиями, в осуществимость которых он верил, — тем более, что считал это выгодным и для власти, которая, как представлялось его не искушенному политикой уму, должна была стремиться к безболезненному проведению изъятия. Ведь что «изъятие», что «пожертвование», рассуждал он, по существу — одно и то же. Власть получит все то, что ей нужно. А между тем от того или иного внешнего подхода к этому вопросу зависело мирное или кровавое разрешение такового.

Несомненно, что ко всему указанному выше у митрополита примешивались еще мечты, свойственные его идеалистическому настроению. Суровая действительность не мешала ему грезить о предстоящем чудном зрелище. Ему представлялся всенародный жертвенный подвиг во всей его неописуемой внешней и внутренней красоте; ярко освещенные храмы, переполненные молящимися, огромный общий душевный подъем; трогательное умиление на всех лицах в сознании величия совершаемого… Церковь, в лице верных детей своих, предводимая духовенством, радостно отдающая все для спасения братьев, приемлющая с готовностью внешнюю нищету ради духовного обогащения… В результате — не одоление Церкви, а наоборот, неожиданная ее победа… Если такие мечтания представляли тоже своего рода «политику» — то, надо признать, такую, которая, конечно, ничего общего с политикой земной не имела.

Все эти прекрасные грезы были, увы, вскоре безжалостно растоптаны грядущими событиями…

II

Петроградский совет, по-видимому, недостаточно был посвящен в глубокие политические расчеты московского центра. Петроградская власть искренне считала, что единственная цель декретов об изъятии — это получение в свое распоряжение церковных ценностей. Поэтому вначале Петроградский совет в этом вопросе держался примирительной политики. Он находил нужным, не отступая, по существу, от декретов, стараться провести их в жизнь, по возможности, в форме, не вызывающей осложнений. Совет учитывал известное ему настроение масс. Опасаясь эксцессов, он, казалось, льстил себя надеждой отличиться мирным выполнением декретов и ради этого готов был пойти на некоторый компромисс.

Члены комиссии Помгола (помощи голодающим) при Петроградском совете начали «кампанию по изъятию» с неоднократных визитов в Правление Общества Православных Приходов. Придавая этому учреждению большое значение (весьма преувеличенное) в смысле влияния на верующие массы, члены Помгола стремились, сообща с Правлением, выработать такой порядок отдачи ценностей, который был бы наиболее приемлемым для этих масс. Со своей стороны, Правление, оказавшееся неожиданно для самого себя в роли посредника между населением и властью, проявило весьма большую уступчивость. Оно еще более чем члены Помгола, боялось стихийных беспорядков и кровавых осложнений. Смягчить, насколько удастся, формы изъятия, не затрагивать, по возможности, религиозных чувств населения — к этому сводились, в сущности, все пожелания Правления, и в этом отношении вначале оно встретило известный отклик в среде Помгола. Митрополит находился в курсе переговоров.

Наконец 5 марта 1922 г. митрополит получил официальное приглашение пожаловать на завтра в Помгол для участия в выработке порядка исполнения декретов о церковных ценностях. 6 марта митрополит явился в Смольный в сопровождении нескольких лиц (в числе коих находился бывший присяж. поверен. и юрисконсульт лавры — Иван Михайлович Ковшогов, впоследствии убитый вместе с митрополитом). Владыка представил комиссии Помгола собственноручно им написанное и подписанное заявление. В этой бумаге, изложенной в весьма корректном тоне, указывалось на то: а) что Церковь готова пожертвовать для спасения голодающих все свое достояние; б) что для успокоения верующих необходимо, однако, чтобы они сознавали жертвенный, добровольный характер этого акта; в) что для той же цели нужно, чтобы в контроле над расходованием церковных ценностей участвовали представители от верующих.

В конце своего заявления владыка указывал, что если, паче чаяния, изъятие будет носить насильственный характер, то он благословить на это свою паству не может.

Наоборот, по пастырскому своему долгу, он должен будет осудить всякое активное содействие к такому изъятию. При этом митрополит ссылается на тут же процитированные им каноны.

Митрополит встретил в Помголе, как это удостоверяется и в обвинительном акте, самый благожелательный прием. Выставленные им предложения даже не обсуждались детально, до такой степени они казались явно приемлемыми. Общее настроение было настолько светлым, что митрополит встал, благословил всех и со слезами сказал, что, если так, то он собственными руками снимет ризу с образа Казанской Богоматери и отдаст ее на голодающих братьев.

На другой и на третий день в разных газетах (в том числе московских «Известиях») появились сообщения о состоявшемся соглашении. Газетные заметки были составлены в тоне, благоприятном для митрополита и в целом для Петроградского духовенства, которое, дескать, обнаружило искреннее желание выполнить свой гражданский долг и т. д.

Но, увы, вся эта иллюзия соглашения рассеялась весьма быстро. Московский центр, по-видимому, остался недоволен Петроградским советом, не уразумевшим истинных целей похода «пролетариата» на церковные ценности. Перспектива изъятия по добровольному соглашению с духовенством, пожалуй, увеличила бы престиж последнего, что вовсе не улыбалось московским политикам. Не соглашение, а раскол, не примирение, а война. Таков был лозунг, о котором не догадался недальновидный Петроградский Помгол.

Надо думать, что Петроградскому совету было сделано соответствующее разъяснение или внушение, и, когда уполномоченные митрополита явились, как было условлено, через несколько дней в Помгол, чтобы поговорить о некоторых деталях соглашения, то они встретили уже другое настроение и даже других представителей Помгола. Посланцам Митрополита было весьма сухо объявлено, что ни о каких «пожертвованиях», ни о каком участии представителей верующих в контроле не может быть и речи. Церковные ценности будут изъяты в формальном порядке. Остается условиться лишь о дне и часе, когда духовенство должно будет сдать власти «принадлежащее государству» имущество. Представители митрополита заявили, что они не уполномочены на этой почве вести переговоры, и удалились.

Легко понять, как глубоко был потрясен митрополит докладом своих представителей. Было ясно, что все его планы и надежды рушились. Однако он не мог так легко расстаться с тем, что уже считал достигнутым. Он отправил в Помгол вторичное письменное заявление, в котором ссылался на состоявшееся уже соглашение и вновь перечислял свои предложения, настаивая на них и указывая, что вне этого порядка действий он не видит возможности не только способствовать умиротворению масс, но даже благословить верующих на какое-либо содействие изъятию.

На это заявление никакого ответа не последовало. Всякие переговоры были прекращены. Чувствовалось приближение какой-то грозы. Между тем, кое-где в Петрограде уже начались описи и изъятия — по преимуществу в небольших церквах. Особо острых столкновений, однако, не было. Вокруг церквей собирались, обыкновенно, толпы народа, они негодовали, роптали, кричали в адрес членов советских комиссий и «изменников» — священников — бранные слова. Изредка имели место оскорбления действием: наносили побои агентам милиции, бросали камнями в членов комиссии, но все-таки ничего особо серьезного не случилось. Самые «возмущения» не выходили за пределы обычных нарушений общественной тишины и порядка, которые в прежнее время были бы подсудны мировому суду. В данном случае власти тоже, по-видимому, не думали пока о муссировании этих событий. Составлялись протоколы, которые направлялись «по подсудности» в народные суды и этим ограничивалось.

Но в ближайшие дни предстояло изъятие ценностей из главнейших храмов. Многое заставляло думать, что тут не обойдется так благополучно. Власти готовили какие-то особые меры. Население глухо волновалось.

III

В эти же дни произошли события, оказавшие решительное и неожиданное влияние не только на изъятие ценностей и на судьбу митрополита, но и на положение всей Русской Церкви. События эти послужили тем зародышем, из которого в ближайшие недели выросла так называемая «живая церковь».

В те дни никто еще не предвидел возникновения раскола среди духовенства. Наблюдались, конечно, разногласия, чувствовалось, что среди духовенства есть элементы авантюрного характера, склонные перейти на сторону власти, но они казались слабыми и невлиятельными, и серьезного значения им не придавали. Наоборот, казалось, что преследования со стороны власти объединили духовенство и что отдельные выступления каких бы то ни было групп немыслимы. Да и повода к этому не было.

Духовенство держало себя пассивно, если угодно, даже лояльно. Для раскола нужен был если не повод, то предлог, и притом демагогического характера.

Этот предлог был найден не без усиленного подстрекательства, разумеется, со стороны большевиков. Наступившая заминка после сорванного соглашения по вопросу об изъятии давала возможность фрондирующей, недовольной части духовенства выступить под флагом необходимости безотлагательной помощи голодающим.

24 марта 1922 г. в петроградской «Правде» появилось письмо за подписью 12 лиц, среди которых мы находим многих будущих столпов «живой церкви», священников Красницкого, Введенского, Белкова, Боярского и других. Авторы письма решительно отмежевывались от прочего духовенства, укоряли его в контрреволюционности, в игре в политику в народном голоде, требовали немедленной и безусловной отдачи советской власти всех церковных ценностей и т. д. Надо, однако, сказать, что, несмотря на вызывающий тон письма, авторы его не могли не признать (такова была сила правды), что следовало бы все-таки во избежание оскорбления религиозных чувств православного населения, чтобы в контроле участвовали представители верующих. Нужно также заметить, что в числе подписавших были лица просто недальновидные, увлеченные своими товарищами-политиканами и впоследствии глубоко раскаивавшиеся в подписании означенного письма.

Власть торжествовала. Раскол был налицо. Нужно было только всячески его раздувать и углублять, а на это большевики мастера.

Петроградское духовенство было невероятно поражено и возмущено письмом 12, в котором оно совершенно основательно усматривало все признаки политического доноса. На состоявшемся многолюдном собрании духовенства авторам письма пришлось выдержать жестокий натиск. Главным защитником выступления 12 был Введенский, произнесший речь чрезвычайно наглую и угрожающую. Ясно было, что он уже чувствует за собой могущественную «заручку» и на нее уповает.

Митрополит, со свойственной ему кротостью, прекратил эту угнетающую сцену и постарался утихомирить разбушевавшиеся страсти. Для него самое главное сводилось к тому, чтобы предотвратить кровавые столкновения между верующими и агентами власти. Медлить было нельзя. Положение становилось все более напряженным. Было решено вступить в новые переговоры с властью и, по настоянию митрополита, задача эта была возложена на Введенского и Боярского, как на лиц, перешедших на положение благоприятствуемых властью.

Последствия оправдали этот выбор. Новые посланцы быстро уладили дело. Между митрополитом и петроградским советом состоялось формальное соглашение, изложенное в ряде пунктов и напечатанное в «Правде» в начале апреля. Кое-каких уступок от власти все-таки удалось добиться. Самое существенное было то, что верующим предоставлялось заменять подлежащие изъятию церковные предметы другим равноценным имуществом, митрополит, со своей стороны, обязался обратиться к верующим с соответствующим воззванием, которое и было напечатано в том же номере газеты. В этом воззвании владыка, не отступая от своей принципиальной точки зрения, умолял верующих не сопротивляться, даже в случае применения насильственного способа изъятия, и подчиниться силе.

Казалось бы с этого момента все споры и недоразумения на этой почве между духовенством и властью следовало считать законченными. Изъятие продолжалось с большой интенсивностью. Серьезных препятствий действия власти по-прежнему не встречали, если не считать отдельных случаев народных скоплений, оскорблений агентов власти и т. п. В конце концов изъятие было произведено всюду с таким успехом, что сам глава местной милиции вынужден был констатировать в официальном донесении блестящее и сравнительно спокойное проведение кампании (само собою разумеется, что это донесение было сделано тогда, когда возбуждения дела против митрополита еще не предвиделось).

Но грянул гром с совершенно другой стороны.

IV

Введенский, Белков, Красницкий (выдвинувшийся скоро вперед как фактический глава и организатор живо-церковного движения) и иже с ними не могли и не желали останавливаться на сделанном им шаге. Благодаря содействию и подстрекательству советской власти перед ними открывалась новая грандиозная перспектива: захватить в свои руки церковную власть и пользоваться ею по своему усмотрению под крылышком благосклонного большевистского правительства.

В начале мая в Петрограде разнеслась весть о церковном перевороте, произведенном означенной группой, об отстранении патриарха Тихона от власти и т. д. Точных сведений еще никто, впрочем, не имел.

Введенский, явившийся после переворота из Москвы в Петроград к митрополиту, заявил ему об образовании нового верховного церковного управления и о назначении его, Введенского, делегатом от этого управления по Петроградской епархии.

В ответ на это со стороны митрополита последовал шаг, которого, вероятно, никто не ожидал, памятуя удивительную душевную мягкость и кротость владыки. Но всему есть предел. Митрополит мог проявить величайшую уступчивость, пока речь шла только о церковных ценностях. Цель изъятия и, с другой стороны, опасность, угрожавшая верующим, оправдывали такую линию поведения. Теперь, лицом к лицу с одним из узурпаторов церковной власти, митрополит не только разумом, но всем инстинктом искренне и глубоко верующего христианина сразу понял, что дело идет уже не об «освященных сосудах». Волна мятежа подступает уже к самой Церкви. В этот роковой момент он осознал свою огромную ответственность и властно заявил Введенскому: «Нет, на это я не пойду».

Но этим митрополит не ограничился.

На другой же день состоялось постановление владыки, в котором Введенский был объявлен находящимся «вне Православной Церкви», — с указанием всех мотивов этого постановления. Впрочем, кротость владыки сказалась и тут. В постановлении был указан его временный характер, — «пока Введенский не признает своего заблуждения и не откажется от него».

Постановление, напечатанное немедленно в советских газетах, вызвало изумление и ярость со стороны большевиков. В первую минуту озлобление было так велико, что большевики совсем забыли о неоднократно провозглашенном ими принципе «невмешательства» в церковную жизнь. Заголовки газет запестрели истерическими аншлагами вроде того, что «митрополит Вениамин осмелился отлучить от Церкви священника Введенского. Меч пролетариата тяжело обрушится на голову митрополита». Нечего и говорить, что все эти бешенные выкрики выдавали, окончательно и официально, закулисное доселе участие большевиков в живо-церковной интриге (о чем, впрочем, все и без того догадывались).

Однако после бешеных атак первых дней наступило некоторое затишье. Обаяние митрополита среди верующих было очень велико. Отлучение Введенского не могло не произвести на них огромного впечатления. Физически уничтожить митрополита было нетрудно, но возвышенное им постановление пережило бы его и могло иметь серьезные последствия, угрожавшие в зародыше раздавить новую «революционную церковь». Решили, поэтому, испробовать другой путь — путь угроз и компромиссов.

Через несколько дней после отлучения к митрополиту явился Введенский в сопровождении бывшего председателя петроградской ЧК, а затем петроградского коменданта Бакаева, который с этой должностью совмещал должность своего рода «обер-прокурора» при вновь образовавшемся «революционном епархиальном управлении». Введенский и Бакаев предъявили митрополиту ультиматум. Либо он отменит свое постановление о Введенском, либо против него и ряда духовных лиц будет — на почве изъятия церковных ценностей — создан процесс, в результат которого погибнут и он, и наиболее близкие ему лица.

Митрополит спокойно выслушал предложение и ответил немедленным и категорическим отказом. Введенский и Бакаев удалились, осыпав митрополита рядом яростных угроз.

Митрополит ясно понимал, что эти угрозы не тщетны, и что с того момента, как он стал поперек дороги власти в ее начинаниях по поводу образования революционной церкви, — он обречен на смерть. Но сойти с избранного им пути он не мог и не желал.

Предчувствуя, что через короткое время ему придется вступить на свой многострадальный путь, он приготовился к ожидавшей его участи, отдал наиболее важные распоряжения по епархии, повидался со своими друзьями и простился с ними.

Предчувствия не обманули митрополита. Через несколько дней вернувшись, откуда-то в лавру, он застал у себя «гостей»: следователя, многочисленных агентов ЧК и стражу. У него произвели долгий, тщательный и, понятно, безрезультатный обыск. Затем ему было объявлено, что против него и других лиц возбуждено дело о сопротивлении изъятию церковных ценностей и что он будет находиться под домашним арестом. Этот льготный арест продолжался недолго, 2 или 3 дня, по истечении которых митрополита увезли в дом предварительного заключения, где он находился все дальнейшее время до своей мученической кончины.

V

Дело покатилось по заранее подготовленным рельсам советского правосудия.

Кроме митрополита, к делу привлечены были большинство членов Правления Общества православных приходов, настоятели некоторых церквей, члены разных причтов и просто люди, попавшиеся во время уличных беспорядков при изъятии ценностей, — всего 86 человек, большинство из которых было посажено под стражу.

Этот монстр-процесс возбудил огромное волнение в городе. Много сотен лиц — семьи обвиняемых, их друзья — стали судорожно метаться по всему городу, хлопоча об освобождении заключенных и спеша запастись защитниками.

Надлежало в первую очередь разрешить крайне важный вопрос о защите самого митрополита. Существовавшая тогда еще легальная организация Красного Креста (имевшая целью помогать политическим заключенным) и разные другие общественные кружки и организации считали желательным, чтобы защиту митрополита взял на себя бывший присяжный поверенный Я. С. Гурович, который с момента прихода большевиков к власти оставил адвокатуру и никогда в советских судах не выступал.

Было ясно, тем не менее, что также Гуровичу необходимо участвовать в этом процессе ввиду его крупного исторического значения для русской церкви и страны.

Так смотрел на этот вопрос и сам Гурович, просивший, однако, обсудить другое тактическое препятствие, вытекавшее из его еврейского происхождения. Защита митрополита, несомненно, весьма тяжелая и ответственная задача. В таком деле и при такой обстановке возможны со стороны защиты промахи и неудачи, от которых никто не застрахован. Но, если они постигнут русского человека, никто его в них не упрекнет, тогда как еврей-защитник, при всей его добросовестности, может сделаться мишенью для нападок со стороны групп и лиц, антисемистски настроенных.

Все эти переговоры и сомнения были разрешены неожиданно быстро тем, что сам митрополит обратился из своего заточения к Гуровичу с просьбой взять в свои руки его защиту, не колеблясь и не сомневаясь, ибо он, владыка, ему безусловно доверяет. Все вопросы были исчерпаны этим заявлением, и Гурович немедленно принял на себя защиту.

Дело началось в субботу 10 июня 1922 г. Заседания петроградского революционного трибунала происходили в зале филармонии (бывшем Дворянском собрании), на углу Михайловской и Итальянской улиц.

В этот день, с раннего утра, густая толпа народа запрудила Михайловскую и Итальянскую улицы, а так же прилегавшую к последней часть Невского проспекта. Десятки тысяч человек стояли здесь в течение нескольких часов в ожидании доставления подсудимых, в особенности же митрополита, в трибунал. Стояли недвижимо, в благоговейной тишине. Милиция не решалась разогнать это странное молчаливое сборище: слишком уже оно импонировало. Наконец показалась карета, в которой везли митрополита под эскортом конных стражников. Толпа загудела, почти все опустились на колени и запели: «Спаси, Господи, люди твоя». Митрополит благословлял народ из окна кареты и почти у всех на глазах были слезы.

VI

Прежде чем приступить к краткому изложению самого процесса, мы считаем не лишним охарактеризовать главных действующих лиц в нем.

Характеристика митрополита нами уже дана. Каким он был на митрополичьей кафедре, таким сел и на роковую скамью большевистского суда, — простой, спокойный, благостный. Само собой понятно, что он был центром всего громадного процесса. На нем сосредотачивалось все внимание и врагов, и обожавшей его верующей массы, заполнявшей, насколько ее допускали, зал заседания, и прочей публики, неверующей или инаковерующей, но относившейся, в общем, в течение всего процесса, к митрополиту с исключительным сочувствием, как к явной и заранее обреченной жертве большевиков (из этого числа мы исключаем тех «посетителей» — красноармейцев, представителей завкомов и коммунистических ячеек, — которые направлялись предусмотрительно властью в большом количестве «по нарядам» в трибунал для того, чтобы создать соответствующее запросам власти настроение).

Другая замечательная личность в процессе, обращавшая на себя значительное внимание, это архимандрит Сергий (в миру бывший член Государственной Думы В.П. Шеин). Большое сходство и, в то же время, яркий контраст с митрополитом. Сходство — в глубокой вере и готовности за нее пострадать и разница — в характерах и в темпераментах.

Митрополит не боялся смерти, но и не искал ее: он спокойно шел навстречу ожидавшей его участи, отдавшись на волю Божию. Отец Сергий как бы желал «пострадать за веру». Отсюда его пламенные, вдохновенные речи на суде, отличавшиеся от спокойных и сжатых объяснений и ответов владыки. Старый политический боец чувствовался еще в отце Сергии.

Нечто бесконечно возвышавшееся над политикой проницало всю личность митрополита. Мученик первых веков христианства, в мучениях радостно торжествующий над изумленными палачами, и — благостный, спокойный, живущий вдали от мира, весь в созерцании и молитве святой отшельник той же эпохи — воплощением таких двух образов седой старины казались отец Сергий и митрополит.

Председатель Правления Общества объединенных петроградских православных приходов, профессор Петроградского университета Ю.Л. Новицкий, спокойный, ясный и твердый в своих объяснениях, и бывший присяжный поверенный И.М. Ковшаров, заранее покорившийся своей участи, смело глядевший в лицо своим «судьям» и не скупившийся на полные горького сарказма выпады, — таковы остальные две жертвы из тех четырех, которые были обречены на смерть ради вящего торжества советской власти и укрепления нарождавшейся «живой церкви»…

Кроме митрополита, были привлечены к делу: епископ Венедикт, настоятели почти всех главных петроградских соборов, профессора Духовной академии, Богословского института и университета, студенты и т. д. Остальная (большая) часть подсудимых состояла из людей «разного чина и звания», более или менее случайно захваченных неводом милиции при уличных беспорядках во время изъятия. Тут были женщины, старики и подростки и был какой-то карлик с пронзительным голосом, вносивший комическую ноту в тяжелые переживания процесса; была фельдшерица, обвинявшаяся в «контрреволюционной» истерике, в которую она впала, находясь в церкви во время нашествия советской комиссии, был даже какой-то перс, чистильщик сапог, магометанин, не понимавший, как оказалось, по-русски, — все же привлеченный за «сопротивление изъятию церковных ценностей», — и т. д… Словом, эта часть подсудимых представляла собой обыкновенный, весьма случайный по составу, осколок пестрой уличной толпы… Очевидно было, что никто и не думал делать сколько-нибудь тщательный отбор подсудимых. Некогда было…

Зал заседания огромен; он вмещает, считая с хорами, около 2500–3000 человек. И, тем не менее, во время процесса он всегда был переполнен. Можно сказать, что за несколько недель разбора дела, значительная часть петроградского населения прошла через этот зал. Ничто не останавливало притока публики: ни утомительная подчас монотонность судебного следствия, ни облава, устроенная на второй же день процесса перед зданием филармонии и захватившая несколько сот человек (из публики, ожидавшей открытия заседания), которые оставались арестованными вплоть до самого окончания дела, — ни, наконец, риск и опасность, ожидавшие публику в самом зале.

Здесь неоднократно производились аресты — лиц, якобы манифестировавших в пользу подсудимых (демонстранты в пользу обвинения встречались, понятно, очень благосклонно). Хозяевами в зале были, собственно, «командированные» посетители. Их всегда было очень много. Остальная публика сидела, обыкновенно, молчаливая, приниженная, только тоскливыми лицами, да не всегда сдерживаемыми слезами выдавая свое глубокое затаенное волнение.

«Введите подсудимых», — распорядился председатель.

Среди мертвой тишины из самого отдаленного угла зала показалась процессия. Впереди шел митрополит, в своем облачении, с посохом в руке. За ним — епископ Венедикт. Далее — прочие духовные лица, а за ними остальные подсудимые.

Публика, завидев митрополита, встала. Митрополит благословил присутствовавших и сел.

Начался бесконечно утомительный формальный опрос подсудимых (имена, фамилии, возраст, судимость и т. д.), занявший весь день.

К чтению обвинительного акта было приступлено лишь в понедельник, 12 июня.

Каким образом большевики создали обвинение против митрополита и других обвиняемых? Очень просто. В их распоряжении были десятки отдельных производств, возникших по поводу отдельных же эпизодов, имевших место при изъятии ценностей в разных петроградских церквах и в различное время. По возникновении надобности в создании данного дела — все эти производства «сшили» в единое целое (в переплетном смысле), и все события, в них изложенные, были объявлены результатом злонамеренного подстрекательства со стороны «преступного общества», состоявшего из митрополита и других лиц, — главным образом, членов Правления Общества петроградских православных приходов.

Обвинительной формулой митрополиту вменялось в вину то,

а) что он вступил в сношения и переговоры с советской властью в Петрограде, имевшее целью добиться аннулирования или смягчения декретов об изъятии церковных ценностей,

б) что он и его сообщники находились при этом в сговоре со всемирной буржуазией,

в) что, как средство для возбуждения верующих против советской власти, те же обвиняемые избрали… распространение среди населения копий заявлений (указанных выше) митрополита в комиссию Помгола.

Эта формулировка сама за себя говорит. Достаточно обратить внимание на то, что объявляется преступным факт вступления в переговоры с советской властью, — переговоры, возникшие по ее же инициативе и закончившиеся соглашением.

По оглашении обвинительного акта трибунал перешел к допросу подсудимых по существу предъявленного к ним обвинения.

Первым был подвергнут допросу митрополит.

В течение ряда часов (12 и 13 июня) обвинители и судьи осыпали его вопросами, на которые он, абсолютно не волнуясь и ни на миг не теряясь, давал своим ясным, спокойным голосом короткие, категорически исчерпывающие и не допускающие разнотолкования ответы.

Допрос митрополита велся, главным образом, в трех направлениях: а) в отношении митрополита к постановлениям Карловацкого Собора (об этих постановлениях говорилось в процессе очень много, — едва ли не больше, чем о самом изъятии), б) об отношении митрополита к декретам об изъятии церковных ценностей и в) об упомянутых выше двух заявлениях митрополита в Помголе.

По первому вопросу митрополит ответил, что постановления Карловацкого Собора ему неизвестны, — ни официально, ни приватно.

По второму вопросу митрополит заявил, что он считал и считает необходимым отдать все церковные ценности для спасения голодающих. Но он не мог и не может благословить такой способ изъятия ценностей, который, с точки зрения всякого христианина, является очевидным кощунством.

Но центр тяжести — в отношении личной ответственности митрополита — заключался в 3-м вопросе. От него домогались неустанно указаний — путем разнообразнейших и коварнейших вопросов — кто, в действительности, был вдохновителем или редактором заявлений, поданных в Помгол. Ему весьма прозрачно внушалось, что назови он «редакторов» или даже отрекись только от содержания своих заявлений, — и он будет спасен.

Мы склонны думать, что эти соблазнительные внушения были в известной степени искренними.

Большевики отнюдь не стремились во что бы то ни стало убить митрополита. Они даже наверно предпочли бы уничтожить его морально. Митрополит, расстрелянный за стойкость своих убеждении, — это имело бы свои «неудобства». Наоборот, митрополит, раскаявшийся, приведенный к повиновению, униженный, морально развенчанный и «милостиво» пощаженный, — такой результат был бы гораздо заманчивее и для советской власти, и, тем паче, для стоявшей за ее спиною в этом деле «живой церкви».

Это было настолько очевидно, что и участники процесса, и даже публика как-то особенно настораживались каждый раз, когда митрополиту предлагались вопросы по этому предмету. Что советская власть ведет здесь «игру» на жизнь или смерть, — это сквозило и в тоне, и в редакции вопросов. Но, увы, в этой игре у советской власти не оказалось партнера. Митрополит как бы не замечал протягиваемых ему «спасательных кругов» и, глядя прямо в лицо трибуналу, твердо и неизменно отвечал: «Я один, совершенно самостоятельно, обдумал, написал и отправил свои заявления. Да, впрочем, я и не потерпел бы ничьего вмешательства в решение таких вопросов, которые подлежали исключительно моему ведению как архипастыря». При этих ответах в голосе митрополита замечался даже некоторый оттенок властности, ему совершенно несвойственный.

После этого для него лично все было кончено. Предстоявшая ему участь окончательно определилась. Всем присутствующим было ясно величие души этого человека, который своей монашеской рясой, своим собственным телом закрыл от большевиков своих товарищей по несчастью.

Митрополиту было объявлено, что допрос его окончен. С тем же невозмутимым спокойствием, со светлой улыбкой на устах митрополит, среди вздохов и сдержанных рыданий в публике, возвратился на свое место.

Нужно отметить, что один лишь обвинитель Смирнов пробовал (в начале допроса) держаться свойственного ему издевательского тона в отношении митрополита.

Со стороны защитника Гуровича не замедлил, однако, последовать резкий протест по этому поводу. Защитник заявил и Смирнову, и трибуналу, что, каковы бы ни были их личные верования и убеждения, никто не имеет права так третировать человека, к которому питает благоговейное уважение все население Петрограда. «Мы знаем, что вы можете расстрелять митрополита, — сказал защитник, — но вы не можете ни оскорблять митрополита, ни допускать этих оскорблений, и всякий раз, как это случится, защита будет неустанно протестовать».

Протест защиты был поддержан аплодисментами публики. Председатель трибунала грубо оборвал публику, но, очевидно, какие-то закулисные меры внушения были кем-то, власть имеющим, приняты в отношении Смирнова. По крайней мере последний в дальнейшем допросе владыки держал уже себя — со стороны формы — сравнительно прилично.

Неизгладимое впечатление оставил также допрос архимандрита Сергия. Звучным, решительным голосом отвечал он на сыпавшиеся на него, как из рога изобилия, вопросы. Он не позволял «допросчикам» злоупотреблять своим положением. Система допроса в советском суде заключается, между прочим, в том, чтобы по одному и тому же предмету предлагать бесконечно повторяющиеся вопросы, слегка варьируя форму их. Грубый прием, рассчитанный на то, чтобы легче «сбить» допрашиваемого. Отец Сергий неумолимо пресекал эти попытки, заявляя резко и определенно: «Я уже на этот вопрос ответил и повторять свои ответы не желаю». Он не допускал со стороны трибунала и обвинителей обычного издевательского тона в отношении допрашиваемого. Так, Смирнов, задав сначала отцу Сергию ряд вопросов о его происхождении, воспитании и прошлой деятельности, — обратился к нему напоследок с вопросом: «Как же Вы оказались в монахах, по убеждению?». Отец Сергий выпрямился во весь свой высокий рост, оглядел Смирнова с ног до головы уничтожающим взглядом и бросил ему в ответ: «Послушайте, Вы, по-видимому, не понимаете оскорбительности Вашего вопроса. Я Вам отвечать не буду».

Архимандрит Сергий был привлечен к делу в качестве одного из товарищей председателя злополучного Общества петроградских православных приходов. Он отрицал (и это вполне соответствовало действительности) утверждение, будто бы Правление занималось политикой: лично же себя объявлял совершенно солидарным с митрополитом.

Председатель того же правления, профессор Ю.П. Новицкий, в своих объяснениях подробно охарактеризовал деятельность Правления, доказав рядом неопровержимых данных, что деятельность эта касалась исключительно вопросов церковноприходского быта.

Бывший юрисконсульт лавры И. М. Ковшаров с первой же минуты процесса ясно предвидевший его неизбежный финал, давал на заданные ему вопросы хладнокровные, меткие по смыслу и часто едкие по форме ответы.

Не будем подробно говорить о поведении остальных подсудимых во время их допроса. Достаточно сказать, что духовенство и, вообще, интеллигентская часть подсудимых, в общем, держали себя спокойно, без того панического заискивания, которое часто наблюдалось со стороны обвиняемых в советских трибуналах. Случаев оговоров или инсинуаций по адресу других лиц с целью смягчить свою собственную ответственность не было. Многие держали себя с большим достоинством; некоторые — героически, открыто исповедуя свою солидарность с точкой зрения митрополита.

VII

Допрос подсудимых, продолжавшийся без малого 2 недели, наконец окончен.

Трибунал переходит к допросу свидетелей.

Главнейший и интереснейший из них, Введенский, — волей судеб не мог быть допрошен. На второй же день процесса, при выходе из зала заседания на улицу, какая-то пожилая женщина швырнула в Введенского камнем, попав в голову. Была ли эта рана действительно серьезной, или же Введенский использовал этот случай, чтобы уклониться от дачи в трибунале свидетельского показания — решить трудно. Во всяком случае, Введенский, «по болезни», больше в трибунал не являлся. Обвинение заменило его другим «равноценным» свидетелем — Красницким.

Первым допрашивался член Помгола, он же «ректор университета, имени Зиновьева» Канатчиков. Этот «ученый» в опровержение всего, что было признано даже в обвинительном акте, заявил совершенно неожиданно, что Помгол никогда ни на какие переговоры и компромиссы не шел, и что предложения митрополита сформулированные в его заявлениях, были с самого начала отвергнуты. Когда же защитник Гурович предъявил ему его собственное предшествующее показание (прямо обратное по содержанию тому, что свидетель только что заявил), Канатчиков, не смущаясь, объяснил, что у него «странно устроенная память: он, свидетель, человек — схематических построений; отдельных же фактов он никогда не помнит». Это оригинальное заявление, по требованию защитника, вносится целиком в протокол заседания.

Затем, в зал был введен свидетель Красницкий.

Высокий, худой, лысый, с бледным лицом, с тонкими бескровными губами, еще не старый человек (лет 40–45), в священнической рясе, решительными шагами, с вызывающим видом подошел к своему месту и начал свое «показание». И с каждым словом, с каждым звуком этого мерного, спокойного, резко-металлического голоса, над головами подсудимых все более сгущалась смертная тьма. Роль свидетеля была ясна. Это был очевидный «судебный убийца», имевший своей задачей заполнить злостными инсинуациями и заведомо ложными обобщениями ту пустоту, которая зияла в деле на месте доказательств. И надо сказать, что эту свою роль свидетель выполнил чрезвычайно старательно. Слова, исходившие из его змеевидных уст, были настоящей петлей, которую этот человек в рясе и с наперсным крестом, поочередно набрасывал на шею каждого из подсудимых. Ложь, сплетня, безответственные, но ядовитые характеристики, обвинения в контрреволюционных замыслах — все это было пущено в ход столпом «живой церкви».

Фигуры членов трибунала и самых обвинителей померкли на время перед Красницким. Даже их превосходил он в своем стремлении погубить подсудимых. Какое-то перевоплощение иуды… Как-то жутко и душно становилось в зале… Все — до трибунала и обвинителей включительно — опустили головы… Всем было не по себе.

Наконец, эта своего рода пытка окончилась. Красницкий сказал все, что считал нужным. Ни трибунал, ни обвинители — редкий случай — не поставили ему ни одного вопроса… Всем хотелось поскорее избавиться от присутствия этой кошмарной фигуры, — свободнее вздохнуть.

Но раздался голос защитника Гуровича. «Я желаю предложить несколько вопросов свидетелю Красницкому». Вооружившись кипой газет, оказавшихся «Епархиальными Ведомостями» за 1917 и 1918 годы, защитник спросил Красницкого, он ли является автором многих статей, напечатанных тогда в «Епархиальных Ведомостях» за подписью Красницкого и призывавших к возмущению против большевиков, чуть ли не к истреблению их.

Красницкий признал себя автором этих статей и собирался уже дать какие-то объяснения по поводу своей политической «метаморфозы», но был прерван председателем, нашедшим (немного поздно), что «все это не имеет отношения к делу».

Тем не менее, защите удалось еще раз осветить, с той же стороны, личность Красницкого. Воспользовавшись тем, что он очень много распространялся о «контрреволюционной кадетской партии», обвиняя чуть ли не все петроградское духовенство в «кадетизме», — защита предложила свидетелю вопрос, в чем же, по его мнению, сущность политической программы кадетов.

«Ведь вы разбираетесь в политических программах. Вы сами, ведь, принадлежали к одной партии. Вы, кажется, состояли членом Русского Собрания». — «Да». — «Не вы ли в декабре 1913 г. читали в этом собрании доклад «Об употреблении евреями христианской крови?» — «Да», — успел еще ответить растерявшийся Красницкий. Председатель вновь поспешил прийти к нему на помощь запретом продолжать допрос в этом направлении.

Но дело было уже сделано. Фигура политического ренегата и предателя была дорисована окончательно. Я.С. Гурович требует внесения всей этой части допроса в протокол. В публике — волнение и негодующие взгляды. Красницкий, бравируя, с усмешкой на бескровных устах, уходит.

Больше он в зале не появлялся.

Следующим был допрошен священник Боярский, один из подписавших указанное выше заявление в «Правде» от 24 марта и впоследствии (после процесса) присоединившийся к «живой церкви».

Этот свидетель обманул ожидания обвинителей и трибунала. От него видимо ожидали показаний в роде данных Красницким, но вместо этого он представил трибуналу горячую апологию митрополита, произведшую тем большее впечатление, что свидетель — опытный оратор и популярный проповедник. Трибунал и обвинители, не ожидавшие такого «сюрприза», не стеснялись проявлять в разных формах свое недовольство свидетелем при постановке ему дополнительных вопросов, но Боярский стойко держался на своей позиции.

Это недовольство перешло в нескрываемую ярость, когда следующий свидетель, профессор технологического института Егоров, еще более усилил впечатление, произведенное предшествующим свидетелем, осветив во всех подробностях историю переговоров митрополита с Помголом (Егоров был одним из представителей митрополита) и в конец разрушил своим правдивым рассказом все выводы по сему предмету обвинительного акта.

Ожесточение обвинителей и трибунала было так велико, что председатель, резко оборвав свидетеля до окончания его показания, объявил совершенно неожиданно перерыв на несколько минут.

Люди, искушенные в таинствах советской юстиции, предрекли, что такой перерыв «не к добру» и что «что-то готовится».

Предсказания эти оправдались. Трибунал минут через 10 возвратился и предоставил слово обвинителю Смирнову, который заявил, что, так как из показания Егорова с ясностью вытекает, что он — единомышленник и «пособник» митрополита, то Смирнов предъявляет к свидетелю соответствующее обвинение, ходатайствуя о «приобщении» Егорова к числу подсудимых по данному делу и о немедленном заключении его под стражу.

Хотя все и ожидали «чего-то», но случившееся превзошло ожидания. В публике изумление и знаки негодования.

Я.С. Гурович просит слова и, превратившись в защитника Егорова, произносит речь, смысл которой сводится к тому, что в данном случае налицо несомненная попытка со стороны обвинения терроризировать неугодных ему свидетелей, что во всем том, что сказал Егоров, нет никаких данных которые могли бы быть обращены против него (да и сам обвинитель не указывает этих данных, настолько, по-видимому, он заранее уверен в успехе своего требования), и что согласие трибунала с предложением обвинителя будет, по существу, равносильно уничтожению элементарнейшего права подсудимых защищаться свидетельскими показаниями.

Трибунал удалился «на совещание» и, возвратившись через несколько минут, провозгласил резолюцию об удовлетворении предложения обвинителя, с тем, что о Егорове должно быть возбуждено особое дело. Егоров тут же был арестован.

Легко себе представить, что пережили и перечувствовали, узнав об этом инциденте, остальные свидетели той же группы, в особенности вызванные по почину защиты. К счастью для них, трибунал «усек» список свидетелей, освободив этих лиц от допроса. Вместо них, потянулись нескончаемой вереницей — милиционеры, агенты ЧК и т. п., свидетельствовавшие об обстоятельствах, при которых тот или иной подсудимый (главным образом, из числа уличных бунтарей) были задержаны.

VIII

Обыкновенно в сложных многодневных процессах по окончании судебного следствия объявляется перерыв на день-два, чтобы дать сторонам возможность ориентироваться перед прениями в собранном ими материале и «собраться с мыслями». В данном случае перерыв был тем более необходимым, что защита знакомилась впервые с делом лишь в заседаниях трибунала. Изучить заранее материалы следствия, представляющие ряд увесистых томов, не было ни возможности, ни времени. Окончание предварительного следствия, предание суду и назначение дела к разбору следовали с такой молниеносной быстротой, что защитники фактически были лишены всяких способов заблаговременного ознакомления с делом.

Но трибунал, несмотря на протесты защиты, объявил, что через два часа будет приступлено к прениям.

Слово представляется обвинителям.

Вся суть поединка между обвинением и защитой заключалась в вопросе, можно ли в настоящем случае говорить о наличии «контрреволюционного сообщества». При удовлетворительном ответе на этот вопрос смертный приговор для главнейших подсудимых неминуем, при отрицательном — наказание свелось бы к долгосрочному тюремному заключению: говоря это, мы имеем в виду спор, так сказать, академический по существу, приговор, как водится, давно уже был предрешен, что было всем прекрасно известно.

«Вы спрашиваете, где мы усматриваем преступную организацию, — воскликнул Красиков. — Да ведь она пред вами. Эта организация — сама Православная Церковь, с ее строго установленной иерархией, ее принципом подчинения низших духовных лиц высшим и с ее нескрываемыми контрреволюционными поползновениями».

В течение почти 3 часов Смирнов с яростью, почти истерически, выкрикивал какие-то отдельные слова, обрывки предложений, безграмотные, бессвязные. Единственное, что можно было понять, — это то, что он требует «16 голов». Когда он впервые выкрикнул это требование, зал огласился аплодисментами. Аплодировала, конечно, «командированная» публика, подкрепленная на сей случай несколькими сотнями красноармейцев, которые явились на это время со своим командным составом и заняли хоры.

Жалко было несчастных стенографисток, вынужденных записывать эту «кровавую белиберду».

После речи последнего обвинителя, начались речи защитников.

Первым из защитников говорил профессор А.А. Жижиленко, представивший в своей речи подробный анализ понятия о «преступном сообществе» и доказавший, что этот квалифицирующий признак совершенно отсутствует в настоящем деле.

Затем слово перешло к защитнику митрополита Я.С. Гуровичу.

В начале своей речи Гурович указал, что обвинение пытается переместить центр тяжести настоящего дела в область всяких исторических, политических и иных экскурсов, не имеющих ничего общего с процессом. Эти выпады — безличные, безответственные — замаскировывают абсолютную пустоту обвинения в отношении конкретной ответственности лиц, посаженных на скамью подсудимых. Если защитник останавливается вкратце на этих «экскурсах», то только потому, что даже в них допущено столько вопиющих противоречий, столько явных выдумок, что их нельзя не отметить.

Защитник представил затем краткий анализ приведенных обвинителями «историко-политических справок» о прошлой роли и значении русского православного духовенства и показал, что все они отличаются, частью и в лучшем случае, тенденциозными преувеличениями, а в остальном явным искажением истины.

Как яркий пример бесцеремонного обращения обвинителей с историей (и притом недавнего времени), — Гурович указал ссылку обвинения на Бейлисовский процесс, в создании которого Красиков решился обвинить… русское православное духовенство.

Более вопиющее измышление трудно себе даже представить. Всем известно, что русское духовенство не только не принимало участия в создании злополучного дела Бейлиса, — но, наоборот, лучшие и ученейшие его представители боролись против кровавого навета на евреев. Тогдашняя юстиция долго металась в безнадежных поисках «благоприятного» эксперта в среде православного духовенства. Никто из них на эту роль не шел. Пришлось удовлетвориться пресловутым католическим ксендзом Пранайтисом, откопанным где-то в глубине Сибири и не поддержанным своими же единоверцами.

Мало того, православное духовенство открыто боролось с антисемитской демагогией в деле Бейлиса. Из той самой Петроградской духовной академии, питомцы и профессора которой ныне сидят на скамье подсудимых, явился на Киевский процесс один из виднейших ученых, профессор Троицкий. Он провел долгую, бескорыстную и самоотверженную работу по разоблачению той многовековой, кровавой легенды, на которой был построен процесс Бейлиса. Благодаря в значительной степени его мужественной борьбе за истину Россия не была опозорена обвинительным приговором по делу Бейлиса. И после всего этого обвинение позволяет себе укорять русское православное духовенство в создании Бейлисовского процесса.

«Я счастлив, — сказал защитник, — что в этот исторически глубоко скорбный для русского духовенства момент я, еврей, могу засвидетельствовать перед всем миром то чувство искренней благодарности, которую питает — я уверен в этом — весь еврейский народ к русскому православному духовенству за проявленное им в свое время отношение к делу Бейлиса».

Среди обвиняемых сильное волнение. Привлеченные к делу профессора Духовной академии и многие из обвиняемых духовных лиц не могут сдержать слезы.

После некоторого перерыва защитник продолжал свою речь.

Он объявил, что отныне защита строго замкнется в рамки дела, дабы не дать возможности обвинению искусственными приемами прикрыть полную фактическую необоснованность данного процесса

Охарактеризовав самую «технику» создания настоящего дела посредством чисто механического соединения отдельных производств и протоколов, ни по содержанию, ни по времени событий не имеющих ничего общего, Гурович восстановил со всеми подробностями историю возникновения дела.

Он обрисовал все прошлое митрополита, указав на те черты его характера и деятельности, которые уже известны читателям. «Одна из местных газет, — сказал он между прочим, — выразилась о митрополите (по-видимому, желая его уязвить), что он производит впечатление «обыкновенного сельского попика». В этих словах есть правда. Митрополит совсем не великолепный «князь церкви», каким его усиленно желает изобразить обвинение.

Он смиренный, простой, кроткий пастырь верующих душ, но в этой его простоте и смиренности — его огромная моральная сила, его неотразимое обаяние. Пред нравственной красотой этой ясной души, не могут не преклониться даже его враги. Допрос его трибуналом у всех в памяти. Ни для кого не секрет, что в сущности в тяжелые часы этого допроса дальнейшая участь митрополита зависела от него самого. Стоило ему чуть-чуть поддаться соблазну, признать хоть немногое из того, что так жаждало установить обвинение, и митрополит был бы спасен. Он не пошел на это. Спокойно, без вызова, без рисовки он отказался от такого спасения. Многие ли из здесь присутствующих — я говорю, конечно, и о людях, на него нападающих, — способны на такой подвиг? Вы можете уничтожить митрополита, но не в ваших силах отказать ему в мужестве и высоком благородстве мысли и поступков».

Далее Гурович очертил деятельность петроградского Общества православных приходов, положение местного духовенства, настроение верующих масс… Особенно подробно остановился защитник на главарях «живой церкви», в которых он усматривал истинных виновников и творцов настоящего дела. Он предсказывал, что советская власть рано или поздно разочаруется в этих — ныне пользующихся усиленным фавором — людях. Создаваемая ими «секта» не будет иметь успеха — это можно сказать наверняка.

Слабость ее не только в отсутствии каких-либо корней в верующем населении и не в неприемлемости тех или иных ее тезисов. В истории бывали примеры, что и безумные в сущности идеи и секты имели успех, иногда даже продолжительный. Но для этого необходимо одно условие. «Секта всегда представляет в начале своего возникновения оппозицию, меньшинство, и притом гонимое большинством. Героическое сопротивление большинству, власти, насилию, часто увлекает массы на сторону сектантов, «бунтарей». В настоящем случае далеко не так.

За «живую церковь» стоит, очевидно для всех, гражданская, советская власть со всеми имеющимися в ее распоряжении скорпионами[1] и принудительными аппаратами. Принуждение не создает и не уничтожает убеждений. «Церковная революция», происшедшая с разрешения и при благоволении атеистического «начальства», искренних христиан, даже из фрондирующих, привлечь не может. Народ может еще поверить богатому и властному Савлу, после того как он, превратившись в Павла, по своей охоте променяет свое богатство и положение на рубище нищего, на тюрьму и муки гонения. Обратные превращения не только не создают популярности, но заклеймляются соответствующим образом. Люди, ушедшие из стана погибающих в лагерь ликующих, да еще готовящие узы и смерть своим недавним братьям, — кто пойдет за ними из истинно верующих?

Нет, не сбудутся ожидания, возлагаемые советской властью на нового «союзника».

Обращаясь к самой постановке обвинения, защитник находил, что таковая не заслуживает серьезной критики. Формулировка обвинения была бы прямо анекдотичной, если бы за ней не вырисовывались трагические перспективы. Митрополиту вменяют в вину факт ведения им переговоров с советской властью, на предмет «отмены или смягчения декретов об изъятии церковных ценностей». Но если это — преступление, то подумали ли обвинители, какую они роль должны отнести при этом Петроградскому совету, по почину которого эти переговоры начались, по желанию которого продолжались и к удовольствию коего закончились.

Как обстоит дело в отношении доказательств? Было бы, разумеется, совершенно нелепо говорить о доказательствах той сплошной фантастики, которой переполнены и обвинительный акт, и речи обвинителей, по поводу «всемирного заговора» с участием в нем митрополита и других подсудимых. Впрочем, не больше доказательств и в другой, стремящейся быть конкретной, части обвинения, относящейся к возбуждению, будто бы, митрополитом верующего населения против советской власти.

В чем усматриваются доказательства этого деяния? Единственно в том, что, будто, митрополит через близких ему лиц распространял в народе переписанные на пишущей машинке копии своих заявлений в Помгол.

Защита отрицает самый факт подобного распространения. Нет надобности говорить о том, что ни по форме, ни по содержанию означенные заявления совершенно не соответствуют понятию о воззваниях духовного пастыря к пастве. Но независимо от этого против этого обвинения — неумолимая действительность и логика событий. Защита представила ряд номеров советских газет, из которых видно, что еще до изъятия, а также и во время такового заявления митрополита в Помгол неоднократно оглашались советской печатью. Следовательно, сама же советская печать способствовала тому, что десятки тысяч экземпляров заявлений митрополита проникли в народные массы.

Какое же значение и цель — по сравнению с таким массовым распространением — могли иметь несколько десятков копий, сделанных на пишущей машинке (самое большое 100–150 копий, по предположению обвинения). При данных обстоятельствах предъявлять к митрополиту подобные обвинения — не равносильно ли обвинению кого-либо в том, что он, желая способствовать распространению огня, уже охватившего со всех сторон огромное здание, бросил в пламя… горящую спичку, или, с преступной целью усилить наводнение, приблизился к несущимся навстречу бурным волнам и… выплеснул в них стакан воды.

Все такие «данные», представленные обвинителями, свидетельствуют, в сущности, лишь об одном: обвинение как таковое не имеет под собой никакой почвы. Это ясно для всех. Но весь ужас положения заключается в том, что этому сознанию далеко не соответствует уверенность в оправдании, как должно было бы быть. Наоборот: все более и более нарастает неодолимое предчувствие, что, несмотря на фактический крах обвинения, некоторые подсудимые, и в том числе митрополит, — погибнут. Во мраке, окутывающем закулисную сторону дела, явственно виднеется разверстая пропасть, к которой «кем-то» неумолимо подталкиваются подсудимые… Это видение мрачно и властно царит над внешними судебными формами происходящего процесса, и никого эти формы обмануть не могут.

В заключение Я.С. Гурович сказал приблизительно следующее:

Чем кончится это дело? Что скажет когда-нибудь о нем беспристрастная история?

«История скажет, что весной 1922 г. в Петрограде было проведено изъятие церковных ценностей, что, согласно донесениям ответственных представителей советской администрации, оно прошло, в общем «блестяще» и без сколько-нибудь серьезных столкновений с верующими массами.

«Что скажет далее историк, установив этот неоспоримый факт? Скажет ли он, что, несмотря на это и к негодованию всего цивилизованного мира, советская власть нашла необходимым расстрелять Вениамина, митрополита Петроградского, и некоторых других лиц? Это зависит от вашего приговора».

«Вы скажете мне, что для вас безразличны и мнения современников и вердикт истории. Сказать это не трудно, но создать в себе действительно равнодушие в этом отношении невозможно. И я хочу уповать на эту невозможность».

«Я не прошу и не «умоляю» вас ни о чем. Я знаю, что всякие просьбы, мольбы, слезы не имеют для вас значения, — знаю, что для вас в этом процессе на первом плане вопрос политический, и что принцип беспристрастия объявлен неприменимым к вашим приговорам. Выгода или невыгода для советской власти — вот какая альтернатива должна определять ваши приговоры. Если ради вящего торжества советской власти нужно «устранить» подсудимого, — он погиб, даже независимо от объективной оценки предъявленного ему обвинения. Да, я знаю, таков лозунг. Но, решитесь ли вы его провести в жизнь в этом огромном по значению деле. Решитесь ли вы признать этим самым пред лицом всего мира, что этот «судебный процесс» является лишь каким-то кошмарным лицедейством. Мы увидим»…

«Вы должны стремиться соблюсти в этом процессе выгоду для советской власти. Во всяком случае, смотрите, не ошибитесь…

Если митрополит погибнет за свою веру, за свою безграничную преданность верующим массам, — он станет опаснее для советской власти, чем теперь… Непреложный закон исторический предостерегает вас, что на крови мучеников растет, крепнет и возвеличивается вера»…

«Остановитесь, подумайте над этим и… не творите мучеников…»

Само собой разумеется, что нами приведен лишь весьма краткий (по необходимости) очерк речи защитника.

В связи с речью Я.С. Гуровича нужно отметить одно обстоятельство, весьма показательное для характеристики настроения, вызванного процессом в среде не только верующих, но и коммунистов, — рядовых, разумеется.

Ввиду аплодисментов, сопровождавших кровавые «рефрены» Смирнова, защита опасалась контрманифестации со стороны настоящей, «вольной» публики… Поэтому, еще до своих речей, защитники «агитировали» среди публики, прося ее воздержаться от всяких внешних проявлений своих чувств, в интересах как подсудимых, так и самой публики, могущей подвергнуться всяким репрессиям.

Я.С. Гурович счел даже необходимым в своей речи предупредить еще раз публику о том же, указав, между прочим, в своем выступлении, что он просит и надеется на то, что все — и враги, и друзья — его выслушают со вниманием и, главное, в должном спокойствии. «Не забывайте, — прибавил он, — что я говорю от лица человека, который, может быть, обречен на смерть, а слова умирающего должны быть выслушиваемы в благоговейной тишине».

Но столь долго и насильно сдерживаемое настроение публики, все-таки прорвалось, и этот момент совпал с окончанием речи Я.С. Гуровича, которая была покрыта долго не смолкавшими аплодисментами. Трибунал заволновался, хотел было «принять меры», но оказалось, что в аплодисментах приняли живейшее участие… многочисленные коммунисты, занявшие часть зала. Столь неожиданный состав аплодировавших объясняется тем, что рядовые, «массовые», коммунисты не приветствовали данный процесс и, как выяснилось впоследствии, довольно откровенно выражали свое возмущение по этому поводу.

Не лишено также интереса отношение трибунала к речи защитника. Следует признать, что во время речи трибунал держал себя внешне корректно. Я.С. Гурович не был ни разу прерван (его объяснения в защиту митрополита заняли свыше шести часов). Очевидно было даже, что трибунал слушает защитника с полным вниманием. Чем объясняется такое отношение трибунала, — заранее ли принятым решением предоставить защитнику полную свободу объяснений, или же неожиданностью высказанной суровой правды, которую вряд ли часто приходилось слышать советским трибуналам, — судить не беремся. Публике даже казалось, что во время речи защитника трибунал иногда как будто проявлял признаки сочувственного волнения. Это не невозможно. Из живых людей все-таки очень трудно сделать совершенных манекенов, как ни старались большевики. В конце концов, члены трибунала сотворили, конечно, волю пославших их, но быть может, не без некоторой горечи в душе.

IX

Судебные прения окончились. Очередь — за последним словом подсудимых.

Председатель делает распоряжение о прекращении с этого момента стенографирования процесса. Цель этого характерного распоряжения весьма понятна. Большевики не желают закрепления и распространения среди населения тех речей, которые произнесут подсудимые в эти трагический минуты…

«Подсудимый Василий Казанский, — обращается председатель к митрополиту, — вам принадлежит последнее слово».

Митрополит, не спеша, встает. Четко вырисовывается его высокая фигура. В зале — все замерло.

В начале митрополит говорит, что из всего, что он услышал о себе на суде, на него наиболее удручающе подействовало то, что обвинители называют его «врагом народа». «Я верный сын своего народа, я люблю и всегда любил его. Я жизнь ему свою отдал, и я счастлив тем, что народ — вернее, простой народ — платил мне тою же любовью, и он же поставил меня на то место, которое я занимаю в православной церкви».

Это было все, что митрополит сказал о себе в своем «последнем слове». Остальное, довольно продолжительное время своей речи он посвятил исключительно соображениям и объяснениям в защиту некоторых подсудимых, ссылаясь на документы и иные данные и обнаружив при этом прекрасную память, последовательность и невозмутимое спокойствие. Одно из его утверждений представлялось, как он сам это признал, не доказанным. По этому поводу он заметил, со свойственной ему тихой улыбкой: «Думаю, что в этом отношении вы мне поверите без доказательств. Ведь я, по всей вероятности, говорю сейчас публично в последний раз в своей жизни; человеку же, находящемуся в таком положении, принято верить на слово».

Момент был во истину потрясающий и незабываемый. Всем была ясна огромная нравственная мощь этого человека, который в такую минуту, забывая о себе, думает только о несчастии других и стремится им помочь.

Среди наступившей за заключительными словами митрополита благоговейной тишины раздался голос председателя — голос, в котором как будто прозвучала какая-то доселе ему несвойственная мягкая нота: «Вы все говорили о других; трибуналу желательно знать, что же вы скажете о самом себе». Митрополит, который уже сел, вновь приподнялся и с некоторым недоумением посмотрел на председателя, тихо, но отчетливо сказал: «О себе. Что же я могу вам о себе еще сказать. Разве лишь одно… Я не знаю, что вы мне объявите в вашем приговоре — жизнь или смерть, — но что бы вы в нем не провозгласили, я с одинаковым благоговением обращу свои очи горе, возложу на себя крестное знамение (при этом митрополит широко перекрестился) и скажу: слава Тебе, Господи Боже, за все»…

Таково было последнее слово митрополита Вениамина.

Передать настроение, охватившее публику, — невозможно. Иное легче пережить, чем описать.

Трибунал сделал перерыв.

Затем объяснения подсудимых продолжались.

Профессор Ю.П. Новицкий был очень краток. Он указал, что привлечение его к делу объясняется лишь тем, что он состоял председателем Правления Общества объединенных православных приходов.

В приписываемых же ему деяниях он совершенно неповинен. Но, если советской власти нужна в этом деле жертва, он готов без ропота встретить смерть, прося лишь о том, чтобы советская власть этим и ограничилась и пощадила остальных привлеченных.

И.М. Ковшаров заявил, что он знает, какая участь его ожидает. Если он давал объяснения в свою защиту, то только ради того, чтобы закрепить в общественном сознании, что он умирает невинным.

Сильное впечатление произвело последнее слово архимандрита Сергия. Он нарисовал картину аскетической жизни монаха и указал на то, что, отрешившись от всех переживаний и треволнений внешнего мира, отдавши себя целиком религиозному созерцанию и молитве, он одной лишь слабой физической нитью привязан к сей жизни. «Неужели же, — сказал он, — трибунал думает, что разрыв и этой последней нити может быть для меня страшен? Делайте свое дело. Я жалею вас и молюсь о вас».

Объяснения остальных подсудимых особого интереса не представляли. Большинство заявило, что ничего прибавить к речам защиты не имеет.

Председатель объявил, что приговор будет объявлен завтра (в среду 5 июля) вечером.

Ко времени объявления приговора зал был почти пуст. Обыкновенную публики не пускали. Зато хоры были переполнены красноармейцами.

В 9 часов вечера трибунал вышел, и председатель огласил приговор.

Были присуждены к расстрелу десять лиц: митрополит Вениамин, архимандрит Сергий, Ю.П. Новицкий, И.М. Ковшаров, епископ Венедикт, Н.К. Чуков (настоятель Казанского собора и ректор богословского института), Л.К. Богоявленский (настоятель Исаакиевского собора), М.П. Чельцов (протоиерей), Н.Ф. Огнев (профессор военно-юридической академии) и Н.А. Елачич (бывший помощник статссекретаря государственного совета). Остальные обвиняемые были приговорены к тюремному заключению на разные сроки, — с «изоляцией» и без таковой. Значительная часть подсудимых (главным образом, из уличной толпы) была оправдана.

«Хоры» приветствовали приговор аплодисментами.

На подсудимых, их защитников и сумевших проникнуть в зал немногих лиц из публики приговор особого впечатления не произвел.

Многие знали его содержание уже за несколько дней и были к нему подготовлены.

Потянулись томительные дни. Кассационные жалобы, поездки в Москву, хлопоты, ходатайства перед ВЦИК о помиловании.

Предвестником окончательного результата был омерзительный длинный пасквиль Красикова, появившийся в московских «Известиях», в котором этот бывший присяжный поверенный наносил последний удар в спину беззащитным и беспомощным осужденным, доказывая, что о помиловании первых четырех приговоренных к расстрелу, не может быть и речи. Президиум ВЦИК так и постановил, заменив только последним шести подсудимым расстрел долгосрочным тюремным заключением (епископу Венедикту, Чукову, Богоявленскому, Чельцову, Огневу и Елачичу).

В понедельник, 14 августа 1922 г., лицам, явившимся в дом предварительного заключения для обычной передачи пищи митрополиту, отцу Сергию, Новицкому и Ковшарову, было объявлено, что эти заключенные «потребованы и уже отправлены в Москву». Люди, знающие большевистский условный жаргон, поняли в чем дело…

В ночь с 12 на 13 августа митрополит Вениамин, отец Сергий, Новицкий и Ковшаров были увезены из тюрьмы и расстреляны в нескольких верстах от Петрограда.

Имеются некоторые сведения (сообщенные при обстоятельствах, гарантирующих их достоверность) о последних минутах расстрелянных…

Новицкий плакал. Его угнетала мысль о том, что он оставляет круглой сиротой свою единственную 15-летнюю дочь. Он просил передать ей на память прядь своих волос и серебряные часы.

Отец Сергий громко молился: «Прости им, Боже, не ведают бо, что творят».

Ковшаров издевался над палачами.

Митрополит шел на смерть спокойно, тихо шепча молитву и крестясь.

Так умерли эти люди.

Опасаясь волнения петроградских рабочих масс, вызванного приговором, большевики не решились объявить расстрел митрополита в Петрограде и распустили слух, что митрополит увезен в Москву. По другим данным, православные мученики были отвезены на станцию Пороховые по Ириновской железной дороге и там расстреляны.

Предварительно все были обриты и одеты в лохмотья, чтобы нельзя было узнать, что расстреливают духовенство.

Население долго не хотело верить в смерть митрополита. По этому поводу возникали разные легенды. Утверждали, между прочим, что большевики где-то тайно заточили митрополита. Возникновению этих слухов способствовало, между прочим, отсутствие официального сообщения о том, что приговор «приведен в исполнение». Впрочем в этих легендах есть некая частица истины, как почти во всех народных преданиях: физически митрополит Вениамин убит — в этом, к несчастью, нет сомнения, — но в сердце народном его светлый образ навсегда останется живым…

3. Похвальное слово новым священномученикам русской церкви

Какую дань слова принесем вам, верные свидетели Слова, доблестные страстотерпцы и пастыри, вменившиеся яко овцы заколения. Витийствующий язык изнемогает пред величием вашего подвига. Ваши язвы, подобно множеству отверстых уст, сами вещают о вашем терпении, ваша кровь говорит лучше, чем кровь Авеля (Евр XII, 24). Вы сами служите нашею похвалою. В вас и через вас мы приносим жертву благодарения Господу, всегда победители нас творящему о Христе Иисусе (2 Кор II, 14). Среди великого испытания скорбями мы преизобилуем ради вас радостью (2 Кор VIII, 2) и восклицаем вместе с Златоустом:

«Благословен Бог! И в нашем веке произросли мученики, и мы удостоились видеть людей, закалаемых за Христа, людей, проливающих святую кровь, которая орошает всю Церковь. Мы удостоились видеть людей, ратующих за благочестие, побеждающих, увенчиваемых… и мы имеем теперь у себя этих венценосцев» (Беседа 3 на Первую книгу Паралипоменон).

Многие хотели бы видеть, что мы видели, и не видели; слышать то, что мы слышали, и не слышали. Нам суждено было быть свидетелями ваших чудных дел, и любви, и служения, и веры, и терпения (Отк II, 18) и на нас лежит священный долг возвестить о них миру, проповедовать на кровлях о том, что мы видели своими очами, что осязали руки наши (1 Ин 1, 1).

Но нам не достанет ни времени, ни сил повествовать о новых Самсонах, Давидах, Гедеонах, Самуилах, об этом чудном воинстве Христовом, которое верою побуждало царства, творило правду (Евр XI, 32, 35) и посрамило древнего врага.

Тебе, первосвятитель древней Киевской Церкви, соименный Св. Просветителю Руси, подобало предначать славное поприще борьбы и страданий, ты стал предводителем боговенчанного полка, и тебе да воздается от нас первый венец хвалы.

Сама Божественная Премудрость предуказала, чтобы на горах Киевских, там, где апостольскою рукою было утверждено некогда знамение св. Креста, вознесен был на крест преемник апостолов, как один из первых священномучеников наших дней. Крещение Русской Церкви огнем и кровью должно было начаться оттуда, где положен был первый камень в ее основание и где изначала приял водное крещение русский народ.

То были тяжкие и скорбные времена, когда область темная начала усиливаться на Русской земле и когда суд небесный впервые возгремел над домом Божиим (1 Пет IV, 17). Тогда Господь, уготовляя нас на день испытания, восставил нам пастыря и отца по сердцу нашему, дабы он собрал воедино ратоборцев Христовых и извел их на брань с врагами Церкви. Вместе с другими святителями возрадовался тогда и ты как друг женихов за глас женихов (Ин III, 29), и по тебе пришедшим не завидел. Будучи всегда готов исполнить всякую правду (Мф III, 15), ты повиновался слову первоиерарха и, оставив священный собор, отошел к твоей пастве, которую уже стали расхищать волки хищные, не щадящие стада. Сыны тьмы не могли стерпеть твоей ревности о Церкви Божией и с оружием в руках, как на разбойника, пришли к тебе под мраком ночи, чтобы взять тебя на заклание. Лестью и коварством они извели тебя из стен древней лавры, как бы из священного Сиона, и вознесли на уединенное возвышенное место, на эту новую Голгофу. Подобало, чтобы по образу вечного Первосвященника, нося поругание Его, ты вышел за стан и пострадал вне врат (Евр XIII, 12). Там именно и приял ты смерть от жестоких мучителей, пронзивших острием твое тело в то время, как ты простирал к ним благословляющие руки, молясь за своих врагов.

Это место, орошенное твоею кровью, навсегда останется священным алтарем для верующих; и тихий свет лампады немеркнущим светом будет озарять оттуда твой первомученический подвиг, облиставший всю Русскую Церковь. Тебя предпослала она, как начаток исповедников, число коих стало исполняться потом с каждым днем.

«Первый из пострадавших, ты, — по слову св. Григория Богослова, — стал путем для других». Одушевленные теми же чувствами, устремились за мученическими венцами Ангелы Церквей Пермской, Тобольской, Астраханской и целые сонмы других святителей и иереев Божиих, прошедших сквозь огонь и воду, испытавших поругание и раны, узы и темницу, от них же многие побиени быша, претрени быша, убийством меча умроша, даже пропяты (т. е. распяты. — Прим. ред.) быша, не приемше избавления, да лучшее воскресение улучат (Евр XI, 35–37).

Среди этой доблестной дружины зрим и тебя, священная глава, славный первосвятитель града св. Петра, возлюбленный твоею паствою так же, как тезоименитый тебе древний патриарх своим отцом Иаковом. Младший многих из своих собратий, ты предупредил, однако, их твоим апостольским дерзновением и духовным разумом. Еще в юности ты лобызал пламенеющим сердцем раны первых мучеников и скорбел, что не можешь приобщиться к их славному подвигу. Господь узрел твою святую ревность и по исполнении времен послал тебе тот же искус.

По Его изволению, преемники Ирода и на тебя наложили руки, чтобы сделать тебе зло, и, задержав, ввергли в темницу (Деян XII, 4). Напрасно преданная тебе паства волновалась, как море, вздымающее гневные волны. Ни ее мольбы и угрозы, ни твое незлобие и смирение — ничто не могло исторгнуть тебя из рук нечестивых, повлекших тебя на свое беззаконное судилище. Исполненный веры и силы, кроткий и дерзновенный, как первомученик Стефан, предстал ты перед новым синедрионом. Враги не могли противостоять мудрости и Духу, вещавшему твоими устами, когда ты изобличал их клеветы и выражал радостное желание умереть как христианин, стражда без правды (1 Пет II, 19; IV, 16).

Однако они продолжали противиться истине даже тогда, когда некая жена из их сонма, соревнуя благородной жене Пилата, выступила на твою защиту и стала умолять судей не брать на себя неповинной крови. Древний приговор: «Повинен есть смерти» был произнесен, но не приведен немедленно в исполнение только потому, что паства по-прежнему не хотела расстаться со своим пастырем, что дети не хотели уступить палачам своего отца. Несколько дней ты снова должен был томиться в предсмертных муках, искупая, однако, оставшееся время для назидания пасомых, ибо для слова Божия нет уз (2 Тим II, 9).

Уже обреченный в жертву (2 Тим IV, 6) ты, подобно Великому Апостолу языков, писал из темницы последние заветы своим ученикам и сопастырям. Эти бессмертные слова, начертанные не столько чернилами, сколько твоею кровью, должны быть увековечены на все времена наряду с посланиями древних мучеников.

«В детстве и отрочестве, — писал ты одному из твоих сподвижников-пастырей, — я зачитывался житиями святых и восхищался их героизмом, их святым воодушевлением, жалел, что времена не те и не придется переживать то, что они переживали. Времена переменились, открывается возможность терпеть ради Христа от своих и чужих. Тяжело страдать, но по мере наших страданий избыточествует и утешение от Бога. Трудно переступить этот Рубикон, границу, и всецело предаться воле Божией. Когда это совершится, тогда человек избыточествует утешением, не чувствует самых тяжких страданий, полный среди страданий радости и внутреннего покоя, он других влечет на страдания, чтобы они переняли то состояние, в котором находится счастливый страдалец. Об этом я ранее говорил другим, но мои страдания не достигли полной меры. Теперь, кажется, пришлось пережить почти все: тюрьму, суд, общественное заплевание, обречение и требование самой смерти под якобы народные аплодисменты, людскую неблагодарность, продажность, непостоянство и т. п., беспокойство и ответственность за судьбы других людей и даже за самую Церковь.

Страдания достигли своего апогея, но увеличилось и утешение. Я радостен и покоен, как всегда. Христос — наша жизнь, свет и покой. С Ним всегда и везде хорошо. За судьбу Церкви Божией я не боюсь. Веры надо больше, больше ее надо иметь нам, пастырям. Забыть свою самонадеянность, ум, ученость и дать место благодати Божией.

Странны рассуждения некоторых, может быть, и верующих пастырей (разумею Платонова): надо хранить живые силы, т. е. их ради поступиться всем. Тогда Христос на что? Не Платоновы, Вениамины и т. п. спасают Церковь, а Христос. Та точка, на которую они пытаются встать, погибель для Церкви. Надо себя не жалеть для Церкви, а не Церковью жертвовать ради себя. Теперь время суда. Люди и ради политических убеждений жертвуют всем. Посмотрите, как держат себя эсеры и другие. Нам ли, христианам, да еще иереям, не проявить подобного мужества даже до смерти, если есть сколько-нибудь веры во Христа, в жизнь будущего века?!»

Сколько возвышенной силы в этих кротких и смиренных словах, запечатленных твоею смертью!

Радостный, ты шел на крест, отвергнув последнее искушение «пожалеть себя для Церкви».

По завету Св. Апостолов ты не захотел высокомудрствовать о себе и предпочел душу свою положить за Церковь, вместо того, чтобы уклоняться в словеса лукавствия и ставить немощное человеческое выше силы и мудрости Божией.

И так как ты до конца прошел по стопам Подвигоположника, Он за верность и кротость освятил и возвеличил тебя, покорив под ноги твои самих врагов Церкви, вынужденных потом исповедовать перед людьми твои неповинные страдания и поклониться им.

Так исполнилось желание твоего сердца: ты обрел и жребий и венец страстотерпцев Христовых и смертно купил себе вечную жизнь.

Так же поступили и многие другие архиереи и священники Бога Вышнего, призванные пострадать за свидетельство, которое они имели (Отк VI, 9).

Когда начались дни огненного испытания для Церкви и Господь не восхотел принять от нас всесожжения и жертвы, они не стали советоваться с плотию и кровию, но, уразумевши Его волю, сами принесли себя в непорочное заколение (Евр X, 69). Вслед за Вечным Первосвященником и Ходатаем Нового Завета они вошли во святилище с своею кровию, да очистятся грехи людские (Евр IX, 12–15), ибо без пролития крови не бывает прощения (22). Среди искушений и мук эти истинные пастыри не оставили первую любовь свою (Отк II, 4), воспламенившую некогда их сердца желанием священства, и сохранили даже до последнего издыхания целым и невредимым залог, врученный им при рукоположении.

Славны ваши имена, мужественные страстотерпцы, которых ни жизнь, ни смерть, ни настоящее, ни грядущее, ни высота суетных отличий, ни глубина уничижения — ничто не могло отлучить от любви Божией во Христе Иисусе (Рим VIII, 38, 39).

Ваш пример показал воочию, что «можно убить, но не победить священника Божия, держащегося Евангелия и сохраняющего заповеди Божии», как вещает нам один из древних священномучеников.

Не с нынешнего дня начались испытания Церкви. Еще Св. Василий Великий писал о своем плачевном времени: «Нас постигло гонение самое тяжкое. Ибо гонят пастырей, чтобы рассеялось стадо. Одна ныне вина, за которую жестоко наказывают, — точное соблюдение отеческих преданий. За это благочестивых изгоняют из отечества и переселяют в пустыни. Неправедные суды не уважают ни седины, ни подвигов благочестия, ни жизни, ни юности, ни старости, проведенной по Евангелию. Но тогда, как ни одного злодея не осуждают без обличения, епископов берут по одной клевете и предают наказанию без всякого доказательства возносимых на них обвинений. А иные из них не знали обвинителей, не видели судилищ, даже не были сперва оклеветаны, но безвременно ночью похищены насильственно, сосланы в отдаленные страны и злостраданиями, какие должны были терпеть в пустыне, доведены до смерти. Глас плачущих слышен в городе, слышен в селах, по дорогам, в пустынях. Одна у всех жалостная речь, потому что все говорят о достоплачевном. Похищены радость и духовное веселие. В плач обратились наши праздники, дома молитвенные затворены, на алтарях не совершается духовного служения» (Письмо к италийским и гальским епископам).

Все эти бедствия, изображенные великим отцом Церкви, пришли на вас седмерицею, ибо никогда столп злобы богопротивной не поднимался так высоко, никогда еще человеческая жестокость не была столь изобретательной и беспощадной.

Теперь самый плач о невинноубиенных считается уже преступлением и потому не смеет раздаваться открыто.

Весь ум, все завоевания науки нашего просвещенного времени, кажется, обращены прежде всего на то, чтобы причинить возможно больше страданий людям. С давних пор известны истязания огнем, голодом и холодом, железом, бичами и скорпионами, цепями, темницами. Современное искусство к ним присоединило целый ряд новых изощренных телесных мучений и кроме того утонченные нравственные пытки, которых не знал еще грубый век Нерона и Диоклетиана. Вы понесли на себе все эти болезни и раны, после которых самая смерть могла иногда казаться благодеянием.

Вместе с всемирным проповедником Павлом вы должны были терпеть беды не только от врагов, но и от сродников и от лжебратии, корчемствующих истиною, возлюбивших мзду Валаамову, предавших своих сослужителей слугам антихриста и облекшихся вместе с Иудою в проклятие, как в ризу (Псал 108, 18).

О них издревле изрек Дух Святый: «Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» (Отк III, 1).

Облекшись в броню правды и преподобие истины, вы были живым обличением для всех, поклонившихся зверю. Сего ради возненавидел вас мир. Но вы победили последний силою лучшею, показавши себя почти бесплотными во плоти.

Все знают, что нет ничего на земле дороже жизни. Все отдает человек взамен души своей, и, чтобы выкупить жизнь, он готов пожертвовать славой, богатством, самыми нежными родственными привязанностями, дружбой, даже честью и совестью. Самый гордый и независимый из людей падет к ногам своего палача, будет целовать его окровавленные руки, подобострастно заглядывать ему в глаза, желая прочитать там свое помилование. Никогда человек не бывает более жалок, как в то время, когда он судорожно хватается за ускользающую от него нить жизни, жертвуя для неё вечными ценностями, и никогда не бывает так велик, как если он торжествует духом над немощью плоти и презирает все земные соблазны ради нетленного блаженства. В этом красота мученичества, высоко почитавшегося во все времена и у всех народов.

Особенно ярко светит этот подвиг в наши сумрачные и малодушные дни, когда за умножение беззаконий оскудела вера, охладела любовь, колеблется надежда, когда немощи отдельных людей вменяются в вину самой Церкви, как будто она уже истощила свою прежнюю силу. Ваше адамантово мужество оправдала Церковь пред лицом мира. Благодать Божия, преизобиловавшая там, где умножился грех, снова избрала немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира, чтобы посрамить сильное (Рим V, 20; 1 Кор I, 27). Вы были в отчаянных обстоятельствах, но не отчаивались и низлагаемые, не погибали. Во всем вы явили себя, как служители Божии, в великом терпении, в бедствиях, нуждах, тесных обстоятельствах, под ударами, в темницах (2 Кор IV, 8–9; VI, 4–5). Вы воскресили перед нами образы св. Игнатия, Поликарпа, Златоуста и многих других исповедников и священномучеников, украсивших лучшие времена христианства. Ваша доблесть озарила новою славою Русскую Церковь, возрастившую в вас сподвижников Филиппа и Гермогена и начало вождей целого сонма других мучеников разных званий и возрастов, принесенных ею в жертву Богу.

За то, что она явила новых страстотерпцев, ее имя возвещается ныне во всем мире. Вместе с нею и вся Вселенская Церковь пожинает плоды вашей победы и если, по словам св. Киприана, у нее нет недостатка ни в лилиях, ни в розах (письмо к мученикам и исповедникам), то, убелив ее одежды своими кровьми, вы достойны наименоваться теми и другими. Вы соединили небо с землею в общей радости, ибо вместе с воинствующею о вас веселится и Церковь торжествующая, к которой вы приобщились ныне. Не вам ли, убиенным за слово Божие, даны там белые одежды и сказано, чтобы вы успокоились на малое время, пока ваши сотрудники и братия дополнят число (Отк VI, 9–11).

«Восхищаясь воспоминаниями о вас, мы, подобно св. Григорию, делаемся от удовольствия как бы вдохновенными, некоторым образом соучаствуем в вашем мученичестве, приобщаемся вашему подвигу» (Слово в похвалу св. священномученику Киприану).

Да будет же память ваша во благословениях, да процветут кости ваши от места своего (Сир XLV, 13,14). Народы будут рассказывать о вашем мужестве и мудрости, а Церковь не престанет возвещать вам хвалу (XLIV, 14), восклицая: «Радуйся, собор крепкий и терпеливый, победительное ополчение, царственное священство, столпы благочестия, священнодействовавшие сами себе мучением, коих смерть явилась последним совершительным таинством. Чрез вас прославляется Иисус Христос тот же вчера и сегодня и во веки (Евр XIII, 8).

4. Гермоген, епископ Тобольский, и иже с ним

Саратовский епископ Гермоген, аскет, образованный человек, добрейший и чистый до конца и безраздельно был увлечен борьбой с нараставшим революционным брожением. Увидев вред Распутина, он хотел взять с него клятву, что тот больше не переступит порога царского дворца. Распутин этой клятвы давать не хотел и епископ Гермоген, стоя в епитрахили и с крестом в руке, проклял Распутина. Он стал телеграммами просить и умолять государя не принимать Распутина. Это обстоятельство и непорядки в управлении епархией привели епископа Гермогена к лишению епархии и к заточению в Жировичский монастырь Гродненской губернии. После революции его выпустили и назначили епископом Тобольским, в каковом звании он и был членом Всероссийского Церковного Собора.

В 1918 г. патриарх Тихон благословил крестные ходы по всей России. Владыка Гермоген благословил на крестный ход и Тобольск. Накануне владыке пришли приказать, чтобы никакого крестного хода не было или владыку арестуют. На другой день в Тобольском кремле владыка служил обедню и молебен. Все знали, что крестный ход запрещен. Но загудели колокола, и владыка с духовенством, под хоругвями и крестами, вышел из собора. Крестный ход совершился. Громадные толпы народа потекли вдоль стены, вокруг Тобольского кремля с пением «Спаси, Господи, люди Твоя».

Тобольский кремль возвышается над городом, дом государя и царской семьи ниже кремля. Со стены были хорошо видны окна тобольского дома и за окнами узники: государь, государыня, царевны, цесаревич.

Владыка остановил крестный ход на том месте стены, откуда был виден тобольский дом. Запели молебен.

Потом владыка один подошел к краю стены. Один стоял он над Тобольском с деревянным крестом. Он высоко поднял крест и благословил царскую семью.

В Вербное воскресенье владыка Гермоген совершал литургию, а потом вечерню. За вечерней он говорил речь, в которой сказал следующее: «Приближаются дни крестных страданий Христа Спасителя. Душа Божественного Страдальца в ожидании грядущих ужасных мучений томилась великой тоской, и Он искал для Себя подкрепления не только в молитве к Богу Отцу, но и учеников Своих просил бодрствовать и молиться вместе с Ним, дабы этим облегчить ту великую муку, которая легла всею тяжестью на Его плечи.

Чувствую и я, что приближаются дни и моих крестных страданий, а потому и моя душа в чаянии грядущих страданий томится и мучится тоской. Посему усердно прошу вас всех: поддержите меня и вы в эти дни вашими святыми молитвами…»

Эта речь его была последней. Уже не пришлось этому святителю служить и поучать свою паству. В ночь на Великий четверг его арестовали. Православные граждане, движимые любовью к своему архипастырю, установили дежурный караул возле его покоев, надеясь, что они не дадут своего отца на поругание. Но владыка вышел на балкон и стал их просить, чтобы они все разошлись по домам, говоря им: «Не отягощайте и без того тяжелого моего положения». Из уважения к словам и личности владыки все разошлись, и в ту же ночь его арестовали, т. е. в Великую пятницу, когда схвачен был и Господь наш Иисус Христос.

В апреле 1918 г., на страстной неделе, епископ Гермоген был арестован и немедленно отправлен из Тобольска в Екатеринбург, где был посажен в тюрьму. В мае делегация от Епархиального съезда в лице члена Московского Собора присяжного поверенного Минятова, брата епископа Гермогена, протоиерея Ефрема Довганева и тюменского священника М. Макарова отправилась в Екатеринбург ходатайствовать перед местным совдепом об освобождении епископа Гермогена. В совдепе потребовали выкуп в размере 10 000 р., а затем сумму выкупа повысили до 100 000 р. Сумма эта была собрана среди екатеринбургского купечества и внесена по принадлежности, а властями была выдана расписка в получении денег.

На следующий день делегация в полном составе отправилась в совдеп в надежде на освобождение епископа Гермогена, и больше на занимаемую квартиру не вернулась. Полагают, что она была арестована и вместе с епископом Гермогеном отправлена под конвоем в Тюмень для следования в Тобольск, где предполагалось учинить суд над епископом Гермогеном.

В Тюмени епископ Гермоген вместе с другими арестованными был переведен на пароход «Петроград» для отправки в Тобольск.

Ввиду занятия Тобольска белыми сибиряками красногвардейцы перед тем, как оставить пароход и бежать на Урал, учинили жестокую расправу над арестованными.

Всех их вывели на палубу и приказали немедленно снять верхнюю одежду и обувь. Кто раздевался недостаточно быстро, с того одежду срывали, а затем раздетых, под градом насмешек и прибауток, предварительно связав руки, бросали с палубы в реку Туру.

Епископ Гермоген молился за своих мучителей и благословлял их. С циничною, непередаваемою руганью, сопровождаемою зуботычинами, сорвали со святителя рясу и подрясник, скрутили назад руки. Так как епископ Гермоген не переставал громко молиться, то комиссар приказал: «Заткнуть хайло»… Удар кулаком по лицу заставил старца умолкнуть. Затем привязали к скрученным рукам двухпудовый камень и — раскачав — бросили в Туру (16 июня 1918 г.) против села Покровского. (Так показали на следствии матросы парохода «Петроград».)

По изгнании большевиков, когда вода в Туре убыла, на берегу было обнаружено множество трупов, в числе которых было опознано и тело епископ Гермогена. Оно было отправлено в Тобольск и при огромном стечении народа погребено в пещере, где ранее почивали мощи св. Иоанна Максимовича, митрополита Тобольского и всея Сибири.

5. Андроник, архиепископ Пермский, Феофан, епископ Соликамский, Василий, архиепископ Черниговский, и иже с ними

«В качестве полкового священника сибирской армии, — описывает П. Туруханский, — мне пришлось довольно долгое время странствовать по городам и весям освобожденной от большевиков Пермской епархии, где святительствовал архиепископ Андроник.

Рукоположенный во священники архиепископом Андроником, я пытался собрать точные сведения о смерти святителя, о которой в Пермском крае сложились крайне противоречивые легенды. Согласно наиболее распространенной на Урале, архиепископ Андроник был живым закопан в землю.

Впоследствии, попав в руки большевиков, я был посажен в Тобольскую каторжную тюрьму. В числе арестованных было двое чекистов — латыши Добелас и Падернис, служившие в Пермской ЧК. По рассказам этих чекистов, архиепископ Андроник был расстрелян по требованию мотовилихинских рабочих».

Архиепископ Андроник весьма резко критиковал большевистский декрет об отделении церкви от государства. По оглашении изданного по этому поводу Московским Поместным Собором послания, архиепископ Андроник приказал протодиакону возгласить на большевиков анафему, после чего был арестован, убит и закопан возле дороги из Перми в Мотовилиху (рабочее предместье). По словам вышеупомянутых чекистов, Добеласа и Падерниса, оба они принимали участие в убийстве архиепископ Андроника. Рассказ чекистов заслуживает доверия, так как аналогичное сообщение П. Т. пришлось слышать и от другого лица, сначала члена коммунистической партии, начальника красной полиции города Т., по профессии фельдшера, по национальности крещеного иудея, а впоследствии православного священника. Коммунисты не могли простить ему измены партии и расстреляли. (По другой версии архиепископа Андроника водили по улицам Перми с отрезанными щеками и выколотыми глазами и закопали живым в землю.) Об этом были в свое время свежие известия и письма с места. Рассказам чекистов нельзя особенно доверять. Они часто смягчали свои зверства, хотя между ними были и своеобразные хвастуны, которые приписывали себе дела, в которых не участвовали. В Соловках очень часто встречались чекисты, которые говорили о своем участии в убийстве царской семьи. Относительно убийцы или даже решителя судьбы архиепископа Андроника рассказывают следующее. Некий важный служащий Военно-Китайской железной дороги попал под поезд и с отрезанными ногами в Харбинской больнице громко кричал до самой смерти: «Спасите меня, спасите, вот Андроник идет, Андроник идет».

Архиепископ Андроник убит в ночь на 4 июня 1918 г. Арестованный вместе с архиепископ Андроником его викарий, епископ Соликамский Феофан был утоплен в реке Каме.

Когда Московский собор узнал о мученической смерти пермских епископов, то для расследования обстоятельств их смерти послал в Пермь особую комиссию во главе с архиепископом Черниговским Василием. Советское правительство дало согласие на расследование пермских убийств и даже предоставило комиссии отдельный вагон. (В первые дни существования советской власти Собор неоднократно обращался к ней с разного рода заявлениями и протестами.) Но деятельность следственной комиссии в Перми вызвала возмущение среди коммунистов, особенно виновных в преступлении. Поэтому были приняты меры, чтобы следственный материал не попал на Собор в Москву.

Когда по окончании расследования комиссия возвращалась в Москву, между Пермью и Вяткой в вагон ворвались красноармейцы, убили членов комиссии, а тела их выбросили из поезда. Тело архиепископа Василия и убитых вместе с ними похоронили крестьяне и к могиле мучеников начались паломничества. Тогда большевики выкопали тела мучеников и предали сожжению.

6. Леонтий, епископ Астраханский

Расстрел астраханского духовенства во главе с епископом Леонтием относится ко временам гражданской войны.

Астрахань была переполнена больными и ранеными красноармейцами. Людей косил сыпняк. Епископ Леонтий созвал совещание представителей всех городских и пригородных приходов. Решено было обратиться к православному населению с призывом «оказать помощь раненым и больным воинам» и старой и советской армии. Воззвание окончилось ссылкою на Евангелие:

«Помните слова Христа: «Я был наг, и вы не одели Меня, был болен, и вы не посетили Меня».

Положение в городе было настолько напряженным, что из лазаретов выбрасывали на улицу больных и раненых солдат великой войны, чтобы очистить место для красноармейцев. Астраханская советская газета напечатала воззвание епископа Леонтия и духовенства. Председатель губчека Атарбеков решил, что ссылка на Евангелие сделана для подрыва авторитета советской власти. Атарбеков доложил свои соображения председателю ревкома Кирову. Тот вполне согласился с соображениями Атарбекова и приказал: «Действуй».

И духовенство в Астрахани вместе с преосвященным Леонтием и другими причастными к делу лицами было «ликвидировано».

Массовые расстрелы духовенства, рабочих и торговцев в Астрахани производились по указаниям Кирова, который в свою очередь получал их от Сталина.

7. Никодим, епископ Белгородский

Отделение Церкви от государства, своеобразно трактуемое большевиками, сделалось предлогом для запрещения проповеди гонимой религии, и мученическая смерть епископа Никодима Белгородского представляет яркое тому доказательство.

Епископ не вмешивался в политическую жизнь, но в своих проповедях, браня насилия, грабежи и убийства, призывал свою паству к учению Христа, утверждая, что законы Божии выше законов человеческих. Такие проповеди возбудили злобу против епископа в местном коммунистическом управлении. В первые дни Рождества 1918 г. известный своей жестокостью комендант Саенко, собственноручно убивший тысячи людей, арестовал епископа и увез в Чрезвычайку.

Но возникшие среди народа волнения по поводу ареста любимого пастыря заставили Саенко отпустить епископа обратно в монастырь. Однако в тот же день епископ Никодим вновь произнес проповедь, осуждавшую насилия, после чего он был вновь арестован тем же Саенко, который говорил при этом, что через попов и монахов вся революция пропала. Обратившаяся к Саенко с просьбой об освобождении жена священника Каенская была арестована Саенко, который в тот же вечер собственноручно ее расстрелял, а епископа приказал отвести в тюрьму, где ночью в углу тюремного двора он и был казнен. Желая скрыть от народа эту казнь и боясь отказа красноармейцев казнить уважаемого пастыря, его повели на казнь в военной шинели. Труп его был отвезен за город и брошен в общую могилу. Но слух о его казни все же дошел до народа и ежедневно у братской могилы служили панихиды по христианскому мученику.

8. Макарий, епископ Вяземский

В начале 1918 г., в пору нескончаемых расстрелов большевистского террора, в Вязьму Смоленской губернии из Москвы прибыл епископ Макарий (Гневушев), в прошлом вдовый священник, с высшим богословским образованием, ставший известным выдающимся духовным и национальным деятелем в бытность Киевским епархиальным миссионером. Местом своего жительства владыка избрал древний и благоустроенный мужской Свято-Духовский монастырь, находящийся в самом городе.

Храм стал наполняться молящимися, приходившими послушать святительские богодохновенные, насыщенные Божественной мудростью проповеди, о которых слушатели и после потом говорили, что ничего подобного им никогда не приходилось слышать.

Местные большевики, конечно, не могли не обратить внимания на такого своего врага. Началась слежка и покончить с ним пытались при помощи подосланных убийц. Был случай, когда на паперти храма, в котором в это время владыка совершал богослужение, между подосланными, ожидавшими выхода епископа, чтобы напасть на него, произошла ссора и побоище, в результате чего один из бандитов тут же и был убит своим товарищем. Владыка, осведомленный о происшедшем, тогда же, с паперти, произнес одну из своих самых сильных по глубине мысли и чувств проповедей, которая произвела на всех молящихся потрясающее и неизгладимое впечатление.

Большевики, убедившись в силе влияния епископа Макария на настроение верующих города и его окрестностей, решили действовать непосредственно и стремительно. Однажды вечером летом 1918 г. большевистский отряд явился в монастырь и чекисты произвели у епископа и монашествующих обыск, длившийся до поздней ночи. Напрасно гудел набат всех 24 вяземских церквей: он не помешал чекистам сделать свое дело. Население было напугано террором. Владыка был арестован и под красногвардейским эскортом доставлен в местный революционный комитет, где подвергся издевательствам и побоям. Официально владыка обвинялся в организации белогвардейского восстания.

Иеромонах Д., келейник владыки, на следующий день вызванный к епископу для исповеди и причастия, передавал, что преосвященный мужественно переносил глумления и побои, следы которых были на его лице и теле. При этом владыка был в солдатском одеянии, острижен и без бороды.

Однако в Вязьме большевики не решались произвести окончательную расправу с арестованным епископом, имя которого было слишком популярно и благоговейно чтилось населением. Уже позже, осенью этого же года, с соблюдением строжайшей тайны его перевезли в Смоленск, где он и был расстрелян.

Имеются сведения, что дочь владыки, переодевшись нищенкой, подвергаясь смертельной опасности, издали проследила весь крестный путь своего отца. Этот путь и последние минуты жизни владыки в то время представлялись в таком виде.

Обреченные, в числе 14 человек, среди которых находился и владыка, в котором было трудно теперь признать среброволосого, саваофоподобного епископа Макария, были доставлены в пустынное место за Смоленском. Построили всех спиной к свежевырытой яме. Один из палачей, подходя к каждому обреченному, производил из револьвера выстрел в лоб, а не в затылок, как это было обычно принято, и жертва валилась на дно ямы.

Владыка, с четками в руках, находился в конце шеренги и горячо молился, не спуская взора с казнимых. А когда замечал упадок духа и слышал стенания у того, к кому приближался палач, он, никем не останавливаемый, выходил из линии и приблизясь к несчастному, благословлял его, проникновенно произнося: «С миром отыди»… И так он один, властный и сильный духом среди всех немощных, поступал до последнего упавшего в яму убитого.

Теперь у края ямы стоял только один он, самый последний. В предутреннем рассвете гасли последние звезды. Владыка быстро перебирал четки. Взор его, полный веры, устремлен в небо, и вероятно радость и свет Царства Божия открывались духовным очам мученика. Уста его шептали последние молитвы. К владыке, которого уже ничто земное не касается и не тревожит, медленным шагом подходит палач. Им на мгновение овладевает как бы нерешительность. Рука с револьвером была опущена вниз. Может быть в его темной душе еще совершалась какая-то внутренняя борьба. Но вот он рукой делает жест отрицания. Лицо его деревенеет, зубы сжимаются. Рука его поднимается на линию цели. Раздался выстрел, и святитель Божий упал в свою могилу.

Человек, бывший в это время в Вязьме и давший описание этого события, имеет рекомендацию от своего духовного пастыря, как свидетель верный. Однако к этому мы добавляем рассказ женщины-врача о ее встрече с одним больным, участником убийства епископа Макария. Пусть будет некоторое расхождение в этих рассказах, но могут быть потом дополнительные и неоспоримые данные, которые покажут нам, что именно в этих рассказах было неточного. Во всяком случае мы и теперь можем предположить, что врач недостаточно точно вспоминает рассказ своего пациента.

Рассказ женщины-врача. Осенью 192… г. ко мне в амбулаторию явился крестьянин Смоленской губернии, уволенный с военной службы по причине активного туберкулезного процесса в одном легком. Он отбывал военную повинность при царе и в гражданскую войну был мобилизован из запаса. Больному было 35 лет. Все время он жил в семье отца, имел двух детей. Семья, по его словам, была дружная и зажиточная. Заболел он недавно, и, принимая во внимание его возраст и хорошие условия для лечения, я надеялась, что он поправится. От наложения пневмоторакса он отказался. По моему совету ему отведена была отдельная комната (пристройка новая, солнечная), и он поселился там вдвоем с женой. Питание предоставлено было ему прекрасное (имелся даже свой пчельник) и пищу давали по моему расписанию по часам. Температура его была 38 °C. Я его просила приехать через две недели.

Больной приехал в указанный срок, и, к моему удивлению, температура его повысилась. Я обратилась к жене его с вопросом: нет ли семейных трений? Ответ: никаких.

«Но затем, смущаясь, прибавляет: «Только вот сон ему все один снится, и тогда он просыпается в испарине и не может уже уснуть».

Попросила я больного рассказать этот сон. Узнала следующее. За несколько месяцев до этого, отбывая службу в Смоленске, он получил приказ явиться в указанное место, куда-то за город, вместе с несколькими товарищами для расстрела преступника — врага народа. Конечно, приказ выполнили. Вскоре привезли и «преступника»: из автомобиля вышел не то священник, не то монах, небольшого роста, седой, тщедушный. Когда больной увидел, что «преступник» духовное лицо, у него, по его словам, «захолонуло» сердце.

Преступник осенил себя крестным знамением и попросил не завязывать ему глаза, а только указать место, где ему следует стать. Ему указали. Он бодро направился туда и, проходя мимо красноармейцев, вдруг остановился около моего больного, благословил его и сказал: «Сын мой, да не смущается сердце твое — твори волю пославшего тебя».

Дойдя до указанного места, он остановился и громко сказал:

«Отец мой! Прости им, не ведают бо, что творят. Прими дух мой с миром».

Раздался приказ стрелять, и трагедия окончилась…

После больной узнал, что убили епископа Макария. Ночью больной увидел его во сне: епископ благословил его, но ничего не сказал. С тех пор больной нередко видит его во сне, и всегда епископ благословляет его, ничего не говоря.

Приведу слова больного: «Я так понимаю, что убили мы святого человека. Иначе, как мог он узнать, что у меня захолонуло сердце, когда он проходил? А ведь он узнал и благословил из жалости, и теперь из жалости является ко мне, благословляет, как бы этим говоря, что не сердится. Но я то знаю, что моему греху нет прощения, и Божий свет мне стал не мил. Я все исполнил, что вы приказали, но жить я не достоин и не хочу».

Я решила, что это душевная травма и надо применить психотерапию. Просила его приезжать ко мне на квартиру и несколько раз, насколько у меня хватило уменья, я старалась убедить его в необходимости жить. Иногда он соглашался с моими доводами, но чаще все перебивал словами: «Но как же жить, когда свет Божий не мил?»

Я понимала, что священник гораздо лучше меня поговорил бы с ним на эту тему, но кругом не было подходящего человека. Температура больного неуклонно повышалась, процесс расширялся и углублялся, и весной он умер. Я осталась в убеждении, что или у меня не хватило уменья для психотерапии, или же ему была нанесена не травма, а смертельная душевная рана.

Грустно становится, когда думаешь, что, вероятно, больной далеко не единственная жертва возмущенной совести, поруганной большевизмом.

9. Иоаким, архиепископ Нижегородский

Преосвященный Иоаким, сын причетника Киевской епархии, в мире именовался Иоанном Иоакимовичем Левицким, родился в 1853 г. Высшее образование получил в Киевской духовной академии. В 1879 г. был назначен преподавателем в Рижскую духовную семинарию. 24 июня 1880 г. рукоположен в сан священника к Рижскому кафедральному собору с оставлением преподавателем. Овдовев, он принял монашество 28 июня 1893 г., с назначением ректором Рижской семинарии, с возведением в сан архимандрита. 14 января 1896 г. был хиротонисан в епископы Балтского викария Каменец-Подольской епархии. В 1897 г. был назначен епископом Брестским, а 11 января 1900 г. — Гродненским. В бытность ректором в Риге владыка состоял редактором «Епархиальных ведомостей» и поместил на страницах журнала несколько статей с историко-статистическим описанием епархий по церковной истории Прибалтийского края. После ухода из Оренбурга на покой в Андрониев монастырь в Москве епископа Владимира Соколовского (бывшего епископа в Америке), в Оренбург был назначен в 1903 г. преосвященный Иоаким. В 1909 г. он был переведен в Нижний Новгород с возведением в сан архиепископа.

Это был святитель выдающихся духовных дарований, религиозной настроенности, пламенный проповедник пророческого вдохновения, человек доброго, отзывчивого сердца. Его любили за удивительный кроткий нрав, проповедничество и обаятельный вид.

Везде он оставил о себе добрую память, но наши подробные сведения о его трудах относятся только ко времени его пребывания в Оренбургской епархии.

Владыка Иоаким был в исключительном смысле покровителем и защитником миссионерского дела в этой епархии, широко развив внутреннюю и внешнюю ее миссию.

В Оренбургской епархии были миссионерские станы, долг которых был просвещать киргиз, башкир и татар, обращать их в христианство и насаждать в аулах русские школы.

При владыке Иоакиме громадное количество иноверцев было присоединено к Православной Церкви. В Оренбургской семинарии было введено преподавание татарского языка и изучение мусульманства как обязательный предмет.

Владыка Иоаким изыскал средства на содержание четырех епархиальных миссионеров с хорошим окладом годового жалованья.

Лично он обратил множество сектантов и раскольников в епархии в православие и насаждал единоверческие приходы, сам служа в них по старопечатным книгам. В поселке Сухорченском в 1905 г. он обратил (с помощью местных миссионерских сил) старообрядческого священника отца Савву Сладкого, с которым в единоверие последовало несколько сот семейств и образовался большой приход, ежегодно увеличивавшийся за счет присоединений. В деле обращения старообрядцев в единоверие ему много помогал синодальный миссионер отец Ксенофонт Крючков, бывший в начале своей деятельности, в 80-х годах, оренбургским епархиальным миссионером. Благодаря их совместной деятельности в Уральской области на протяжении 700 верст (от пределов Оренбургской губернии до Каспийского моря) было построено более 50 единоверческих храмов, школ с причтами. Сотни и тысячи казаков и иногородних обращались в православие на правах единоверия, и епархия ежегодно увеличивалась на десятки новых приходов.

В 1903 г. в Тургайскую область началось переселенческое движение из южных областей России. В духовном отношении переселенческая масса была предоставлена самой себе. Так случилось, что о Тургайских поселенцах все забыли и Главное переселенческое ведомство сосредоточило свои заботы о крестьянах Сибири, Алтая и Приморья. Вместе с переселенцами из южных губерний в Тургай попало немало сектантов. В каждом поселке оказались баптисты, или адвентисты-субботники, имея во главе иногда полуграмотных «пресвитеров» и пасторов, которые не преминули вскоре же основать свои молитвенные собрания.

Православные же в духовном отношении представляли «овец, неимущих пастыря». Сектанты этим воспользовались и стали усиленно приглашать их на свои моления. Не имея места, где можно было бы удовлетворить свои религиозные потребности, православные переселенцы во множестве заполняли сектантские молельни и незаметно для себя оказывались в сектантских общинах. Рождались дети, умирали старики, молодые вступали в брачное сожительство, а совершить таинство было некому. Особенно тяжело переживало православное население дни великого поста и великих праздников. В одном поселке переселенцы собрались в пасхальную ночь на площади, предназначенной для постройки храма, водрузили на длинном шесте колокол, привезенный из Таврической губернии, позвонили в него несколько минут, пропели, как умели, «Христос воскресе» и разошлись тоскливо по хибаркам и землянкам разговляться. В такие дни сектанты устраивали свои торжественные моления и настойчиво приглашали православных прийти «послушать пение и проповедь». Многие шли нехотя, а потом оставались там навсегда.

В конце 1906 и в начале 1907 г. преосвященный Иоаким послал в Тургайскую область двух епархиальных миссионеров-священников, которые могли лично убедиться в том, что целая область находится в сектантском пленении. Миссионерская поездка двух проповедников внесла оздоровляющее действие на уклонившихся: люди несли десятками младенцев для крещения, молодые пары новобрачных приходили с просьбой «принять закон», т. е. обвенчаться по православному чину, а множество верующих обращались с мольбами отпеть покойников, похороненных без церковного чина.

По возвращении миссионеров преосвященный Иоаким составил обстоятельный доклад Св. Синоду, который сверх годовой сметы ассигновал 50 тысяч рублей на устройство храмов и школ в Тургайской области. Были экстренно созданы миссионерские курсы в Оренбурге и Кустанае, на которых в течение четырех месяцев подготовлялись кандидаты во священники, главным образом из народных учителей, псаломщиков и опытных диаконов. На средства Синода были построены храмы, школы и больницы и каждый (центральный) пункт получил священника-учителя. Началась новая жизнь для Тургайской области. Многие ревностные пастыри из других уездов просились на «миссионерскую работу» в Тургай и таким образом в короткий срок вся область покрылась хорошо организованными приходами во главе с идейными пастырями и сектантской пропаганде был положен конец. Увлекшиеся сектантством без затруднений обращались в православие, везде были заведены вечерние богослужения с беседами священников, стали открываться приходские религиозно-просветительные и миссионерские братства и таким образом православие в области было спасено.

Преосвященный Иоаким в 1908 г. сам посетил область. В каждом поселке его встречали массы верующих, в больших пунктах он служил торжественные литургии, миссионеры проповедовали и распространяли противосектантскую литературу. Сам владыка, незаурядный оратор, поражал всех знанием Священного Писания и в своих поучениях кратко, но сильно и убедительно поражал заблуждения отступников. Каждый год присоединенные к православию увеличивались. После присоединения к православию сектантского «пресвитера» из поселка Викторовка, сектанты замолкли и нигде во всей области не наблюдалось отступлений в сектантство.

Присоединенный из баптизма бывший главарь секты по фамилии Простибоженко, хороший знаток пения и регент, вместе со своей многочисленной семьей занял и в православной общине видное место как горячий апологет православия. Владыка Иоаким очень сердечно отнесся к новому защитнику веры и даже предложил ему сан священника, от которого тот по скромности и смирению отказался, приняв на себя должность псаломщика, регента и сотрудника миссионера.

Владыка Иоаким, по апостолу, «много раз был в путешествиях» (2 Кор II, 26) со многими их опасностями.

Епархия была единственная в России по размерам: в нее входили — Оренбургская губерния, Тургайская область и земля Уральского казачьего войска.

От реки Тобола Челябинского узда и до г. Гурьева на Каспийском море по прямой линии было ровно 3 тысячи верст.

И эту огромную территорию владыка Иоаким объезжал ежегодно, иногда посещая такие места, как г. Гурьев, где архиерея не видали 25 лет.

В своих путешествиях он был неутомим, делая сотни верст в день. Кому приходилось сопровождать его в поездках, дивились его выносливости.

Он был из вдовых священников, имел двух сыновей и, будучи сам искушен, мог и искушаемым помочь.

Трудно определить, сколько, он спас людей и духовных, и мирских от отчаяния и окончательного падения!

Был случай, когда он спас от самоубийства диакона Г-ко, который вследствие семейной драмы готов был наложить на себя руки.

Он ночью к нему приехал, забрал его, хмельного, в свою карету, привез в архиерейский дом и целую неделю продержал у себя, заставив его ежедневно служить в «крестовой».

Человек пришел в себя, одумался, взвесил свои поступки и оценил любовь владыки.

Преосвященный Иоаким впоследствии рукоположил его в сан священника и назначил его в один из боевых приходов в П-й завод, состоящий из рабочего населения.

Г-ко своими трудами буквально переродил буйную рабочую вольницу и явил в своем лице тип идеального пастыря.

Преосвященный Иоаким покровительствовал просвещению, и при нем церковные школы увеличивались и процветали. Бедных семинаристов он одевал с ног до головы из своих средств, рукополагал во священство и снабжал деньгами на обзаведение хозяйством.

Воистину, это был благодетель, творивший много добрых дел и явно, и тайно.

Преосвященный Иоаким был страстный любитель пения.

Из Оренбурга преосвященный Иоаким был переведен в Нижний Новгород.

Нижегородцы сразу полюбили нового владыку, и он там святительствовал до самой революции.

Еще при Временном правительстве, он сидел в тюрьме в Нижнем. С захватом власти большевиками он был снова арестован. Сам ли он пред этим попал в Крым или был привезен туда, но в кафедральном соборе Севастополя его повесили на царских вратах вниз головою.

Так мученически окончил свою жизнь один из выдающихся святителей Русской Церкви.

10. Платон, епископ Ревельский

14 января 1919 г. — день мученической кончины первого национального епископа Эстонской Церкви Платона, зверски убитого большевиками в подвале Кредитного банка в городе Юрьев.

Епископ Платон, в миру Павел Петрович Кульбуш, сын псаломщика Рижской епархии, родился 13 июля 1869 г. По окончании курса Санкт-Петербургской духовной академии со степенью кандидата-магистранта богословия он был в 1894 г. определен на должность настоятеля эстонского православного прихода в Петербург. Занимая эту должность в течение 23 лет, отец Павел Кульбуш по достоинству выдвинулся в первые ряды столичного духовенства, как выдающийся пастырь и администратор. Когда в Эстонской Православной Церкви в 1917 г. возник вопрос о замещении кафедры бывшей Рижской епархии, то общий голос духовенства и мирян назвал имя о. Павла Кульбуша. Св. Синод признал желание православных эстонцев заслуживающим удовлетворения, а о. Павла достойным кандидатом на должность епископа. 13 января 1918 г. отец Павел Кульбуш (в монашестве Платон) митрополитом Петроградским Вениамином (убитым большевиками в ночь с 12 на 13 августа 1922 г.) и епископом Лужским Артемием был рукоположен в сан епископа. Вступив в управление вверенными ему православными приходами в Эстонии, владыка Платон ревностно принялся за восстановление приходской жизни, пришедшей в расстройство за время революционной смуты 1917 г. Время было страшное: грабежи, насилия, убийства вносили в жизнь ужас и отчаяние, люди не были уверены в завтрашнем дне и нуждались в духовном ободрении и утешении. Епископ Платон за время своего кратковременного святительства лично посетил 71 приход, всюду восстанавливая нарушенную церковную жизнь и словами любви и ободрения внося утешение в смятенные души верующих.

Но недолго православное духовенство и народ Эстонии пользовались счастьем быть водимыми своим мудрым и благостным архипастырем.

19 декабря 1918 г. немецкие войска, оккупировавшие Эстонию во второй половине года, покинули город Тарту (бывший Юрьев), где в то время, оправляясь от перенесенной тяжелой болезни, проживал епископ Платон. 21 декабря городом завладели большевики и со свойственной им жестокостью принялись за кровавую расправу со всеми, кто не с ними. 2 января 1919 г. епископ Платон был задержан на улице и заключен вместе со многими другими в помещение Кредитного банка, превращенное в тюрьму. 14 января Тарту смелым натиском белых эстонских войск был отбит, но большевики, оставляя город, по своему обыкновению, успели «хлопнуть дверью». В половине десятого утра, отобрав наскоро около 20 человек из заключенных в Кредитном банке заложников, они отвели их в подвальное помещение банка и там убили их самым зверским способом. После ухода большевиков в подвале банка было найдено и извлечено около 20 трупов, причем некоторые из них были изуродованы до неузнаваемости. Тело епископа Платона носило на себе следы 7 штыковых и 4 огнестрельных ран, причем одна из них, в правый глаз, — разрывною пулею.

В числе убитых в подвалах Кредитного банка в Тарту, кроме епископа Платона, были два протоиерея, — Н. Бежаницкий и М. Блейве, один пастор и несколько купцов.

Тело епископа Платона в торжественной процессии было перевезено в Таллин, и здесь погребено 9 февраля того же года у левого клироса Спасо-Преображенского собора.

17–18 января 1931 г. состоялось торжественное освящение мраморного саркофага над могилою епископа Платона, сооруженного на средства, ассигнованные правительством и собранные путем пожертвований.

День смерти епископа Платона и других с ним ежегодно отмечался в Эстонии как день всеобщей скорби.

11. Патриарх Тихон

Патриарх Тихон — самый великий страдалец из всех страдальцев Русской Церкви этой страшной эпохи гонений.

Он был только тринадцать месяцев в заключении (с 16 мая 1922 г. до 15 июня 1923 г.), но более тяжкой порой его жизни было все время пребывания его на свободе в течение всех недолгих лет его патриаршества (с 21 ноября 1917 г. по 25 марта 1925 г.), которое и было сплошным подвигом мученичества. Все эти годы он фактически жил в заключении и умер в борьбе и в скорби. Облекаемый в эту пору высшими полномочиями, он избранием Церкви и жребием Божиим был жертвой, обреченной на страдания за всю Русскую Церковь. (Надеемся, что о патриархе Тихоне будут сделаны отдельные, подробнейшие и исчерпывающие исследования.)

Патриарх Тихон, в миру Василий Иванович Беллавин, родился 19 января 1865 г. в Торопце, Псковской губернии, где отец его всю свою жизнь был священником. Город этот тем замечателен, что похож на Москву необычайным обилием церквей; в маленьком городке церкви на каждом шагу, все старинные и довольно красивые. Есть в нем и местная святыня — древняя Корсунская икона Божией Матери, известная в русских летописях с самых первых времен христианства на Руси. Жизнь там была крайне патриархальная, со многими чертами старинного русского быта: ведь ближайшая железная дорога была тогда верстах в 200 от Торопца.

Учился он в Псковской духовной семинарии в 1878–1883 гг., скромный семинарист, отличавшийся религиозностью, ласковым и привлекательным характером. Он был довольно высокого роста, белокурый. Товарищи любили его, но к этой любви всегда присоединялось и чувство уважения, объяснявшееся его неуклонной, хотя и вовсе не аффектированной, религиозностью, блестящими успехами в науках и всегдашнею готовностью помочь товарищам, неизменно обращавшимся к нему за разъяснениями уроков, особенно за помощью в составлении и исправлении многочисленных в семинарии «сочинений», т. е. письменных работ. В этом юный Беллавин находил для себя даже какое-то удовольствие, веселье, и с постоянной шуткой, хотя и с наружно серьезным видом, целыми часами возился с товарищами, по одиночке или группами, внимавшими его объяснениям. Замечательно, что товарищи в семинарии шутливо называли его «архиереем». В Петроградской духовной академии, куда поступил он 19 лет, на год раньше положенного, не принято было давать шутливые прозвища, но товарищи по курсу, очень любившие ласкового и спокойно религиозного псковича, называли его уже «патриархом». Впоследствии, когда он стал первым в России, после 217-летнего перерыва, патриархом, его товарищи по академии не раз вспоминали это пророческое прозвище.

Отец В. Беллавина предвидел, что сын его будет необычайным. Однажды, когда он с тремя сыновьями спал на сеновале, то вдруг ночью проснулся и разбудил их. «Знаете, заговорил он, я сейчас видел свою покойную мать, которая предсказала мне скорую кончину, а затем, указывая на вас, прибавила: этот будет горюном всю жизнь, этот умрет в молодости, а этот — Василий — будет великим».

Понял ли старец священник, что его сына будут на всех ектеньях по всей России и даже по всему миру поминать великим господином? Пророчество явившейся покойницы со всею точностью исполнилось на всех трех братьях.

И в академии, как и в семинарии, студент Беллавин был всеобщим любимцем. Это особенно сказалось, когда ректор академии епископ Антоний, впоследствии митрополит Петербургский, сменил за неблагонадежность выбранного студентами библиотекаря. Студенты запротестовали и никого не хотели избирать, кроме уволенного начальством. А библиотека была студенческая, содержавшаяся на средства, добываемые студентами, и должность библиотекаря — выборная. Тогда ректор академии назначил своею властью библиотекарем В. И. Беллавина. Популярность его среди студентов была так велика, что никто не стал протестовать против нарушения студенческих прав.

В 1888 г. Беллавин 23 лет от роду оканчивает академию и в светском звании получает назначение в родную Псковскую духовную семинарию преподавателем. И здесь он был любимцем не только всей семинарии, но и города Пскова. Жил он в патриархальном Пскове скромно, в мезонине деревянного домика, в тихом переулке близ церкви «Николы Соусохи» (там сохранилось много старинных названий), и не чуждался дружеского общества.

Но вот разнеслась неожиданная весть: молодой преподаватель подал архиепископу прошение о принятии монашества, и скоро будет его пострижение. Епископ Гермоген, добрый и умный старец, назначил пострижение в семинарской церкви, и на этот обряд, редкий в губернском городе, да еще над человеком, которого многие так хорошо знали, собрался чуть не весь город. Опасались, выдержат ли полы тяжесть собравшегося народа (церковь во втором этаже семинарского здания) и, кажется, специально к этому дню поставили подпорки к потолкам в нижнем этаже. Очевидцы помнят, с каким чувством, с каким убеждением отвечал молодой монах на вопросы архиерея о принимаемых им обетах: «Ей, Богу содействующу». Постригаемый вполне сознательно и обдуманно вступал в новую жизнь, желая посвятить себя исключительно служению Церкви. При постриге не случайно дается столь соответствующее ему имя Тихона, в честь святителя Тихона Задонского.

В 1891 г. на 26 г. своей жизни он принял монашеский постриг.

Из Псковской семинарии иеромонаха Тихона переводят инспектором в Холмскую духовную семинарию, где он вскоре затем был и ректором ее в сане архимандрита. На 34-ом году, в 1898 г. архимандрит Тихон возводится в сан епископа Люблинского с назначением викарием Холмской епархии. Очень недолго он был на положении викарного епископа. Через год он получает самостоятельную кафедру в стране далече — Алеутско-Аляскинскую, в Северной Америке, которую принял по монашескому послушанию.

С каким волнением уезжал в далекие края молодой епископ, вместе с младшим своим братом, болезненным юношей, покидая в Псковской губернии горячо любимую им мать-старушку; отца его тогда уже не было в живых. Брат его скончался на руках преосвященного Тихона, несмотря на все заботы о нем в далекой Америке, и лишь тело его было перевезено в родной Торопец, где жила еще старушка-мать. Вскоре, с ее кончиной, не осталось в живых никого из родственников будущего патриарха.

И в Америке, как и в предыдущих местах службы, епископ Тихон снискал себе всеобщую любовь и преданность. Он очень много потрудился на ниве Божией в Северной Америке и Североамериканская епархия очень многим ему обязана. За то его бывшая там паства неизменно помнит своего архипастыря и глубоко чтит его память.

Сам он вспоминал об этом времени, как о том, которое расширило его церковно-политический кругозор, познакомило с новыми формами человеческих взаимоотношений и подготовило к тому, что пришлось ему испытать впоследствии.

За время службы в Америке (около 7 лет) преосвященный Тихон только один раз приезжал в Россию, когда был вызван в Св. Синод для участия в летней сессии. Тут перед высшими иерархами и перед светскими правителями церкви — тогда оберпрокурорствовал еще К.П. Победоносцев — обнаружились духовно-административные таланты молодого епископа. В 1905 г. он был возведен в сан архиепископа, а в 1907 г. призван к управлению одной из самых старейших и важнейших епархий в России, — Ярославской. Там, в Ярославле, он пришелся всем по душе. Все полюбили доступного, разумного, ласкового архипастыря, охотно откликавшегося на все приглашения служить в многочисленных храмах Ярославля, в его древних монастырях, даже приходских церквах обширной епархии. Часто посещал он церкви и без всякой помпы, даже ходил пешком, что в ту пору было необычным делом для русских архиереев. А при посещении церквей вникал во все подробности церковной обстановки, даже поднимался иногда на колокольню, к удивлению батюшек, непривычных к такой простоте архиереев. Но это удивление скоро сменялось искреннею любовью к архипастырю, разговаривавшему с подчиненными просто и ласково, с добродушною шуточкою, без всякого следа начальственного тона. Даже замечания обыкновенно делались добродушно, иногда с шуткою, которая еще более заставляла виновного стараться исправить замеченную неисправность.

Ярославцам казалось, что они получили идеального архипастыря, с которым никогда не хотелось бы расставаться. Но высшее церковное начальство преосвященного Тихона скоро перевело на Виленскую кафедру, а в Ярославль прислали виленского архиепископа Агафангела. Проводы преосвященного Тихона в Ярославле были необычайно трогательны: всеобщая любовь и уважение к нему ярославцев сказались в том, что городская Дума избрала его почетным гражданином Ярославля, — отличие, не выпавшее на долю ни одному, кажется, из тогдашних архиереев.

В Вильне от православного архиепископа требовалось много такта. Нужно было угодить и местным властям и православным жителям края, настроенным иногда крайне враждебно к полякам, нужно было и не раздражать поляков, составлявших большинство местной интеллигенции, нужно было всегда держать во внимании особенности духовной жизни края, отчасти ополяченного и окатоличенного.

Для любящего во всем простоту архиепископа Тихона труднее всего было поддерживать внешний престиж духовного главы господствующей церкви в крае, где не забыли еще польского гонора и высоко ценили пышность. В этом отношении простой и скромный владыка не оправдывал, кажется, требований ревнителей внешнего блеска, хотя в церковном служении он не уклонялся, конечно, от подобающего великолепия и пышности и никогда не ронял престижа русского имени в сношениях с католиками. И там все его уважали. Вот он едет из Вильны на свою великолепную архиерейскую дачу, Тринополь, в простой коляске и в дорожной скуфейке, к ужасу русских служащих; но все, кто его встречал и узнавал русские, поляки и евреи, низко ему кланялись. Во время прогулки по «кальварии», — так назывался ряд католических часовен вокруг архиерейской дачи, посвященных разным стадиям крестного пути Христа на Голгофу, — перед архиепископом вставали и приветствовали его все католики, служившие при часовне, хотя он был в подряснике и шляпе.

Здесь, в Вильне, преосвященного застало в 1914 г. объявление войны. Его епархия оказалась в сфере военных действий, а затем через нее прошел и военный фронт, отрезавший часть епархии от России. Пришлось преосвященному покинуть и Вильну, вывезши лишь св. мощи и часть церковной утвари. Сначала он поселился в Москве, куда перешли и многие виленские учреждения, а потом в Дисне, на окраине своей епархии. Во всех организациях, так или иначе помогавших пострадавшим на войне, обслуживавших духовные нужды воинов и т. п., преосвященный Тихон принимал деятельное участие, посещал и болящих и страждущих, побывал даже на передовых позициях, под неприятельским обстрелом, за что получил высокий орден с мечами. На это же время падает и присутствие архиепископа Тихона в Св. Синоде, куда он неоднократно вызывался правительством.

Между прочим, по поручению Синода, он должен был совершить далекое и не особенно приятное путешествие в Тобольск для расследования громкого дела о самовольном прославлении мощей пресловутым епископом Варнавой, которого поддерживал Распутин. Как всегда, преосвященный Тихон действовал примирительно и много способствовал благополучному окончанию дела.

Всего тяжелее оказалось положение архиепископа Тихона в дни революции, когда он был в Синоде, а в кресле К.П. Победоносцева и В.К. Саблера оказался неуравновешенный В.Н. Львов. Тотчас же революционный обер-прокурор изгнал из Синода митрополитов Питирима и Макария, получивших свои посты не без влияния Распутина, но и остальным членам Синода трудно было ладить с В.Н. Львовым.

Затем весь состав Синода был сменен: был освобожден от присутствия в нем и преосвященный Тихон. Вскоре москвичам пришлось избирать себе архипастыря, вместо удаленного на покой митрополита Макария, и вот на московскую кафедру был избран виленский архиепископ Тихон.

Что повлияло на этот выбор, совершенно неожиданный и для самого преосвященного Тихона? Несомненно рука Божия вела его к тому служению, какое он понес для славы Церкви. В Москве его мало знали. В Петроград приезжали особо уполномоченные от московских духовных и светских кругов, чтобы собрать сведения о достойных кандидатах; в собрании, особо для них устроенном, называлось много имен, было названо и имя архиепископа Тихона, но определенно ни на ком не остановились. На предварительных собраниях в Москве, перед выборами архипастыря, имя архиепископа Тихона также не называлось в первую очередь; больше голосов было за А.Д. Самарина, и только решительное голосование в храме пред древней святыней Москвы Владимирской иконой Божией Матери дало значительный перевес пред всеми архиепископу Тихону; он был торжественно провозглашен и утвержден Св. Синодом. Возможно, близость Ярославля к Москве имела здесь некоторое значение: ярославцы хорошо помнили архиепископа Тихона.

Москва торжественно и радостно встретила своего первого избранника-архипастыря. Он скоро пришелся по душе москвичам, и светским, и духовным. Для всех у него находится равный прием и ласковое слово, никому не отказывает он в совете, в помощи, в благословении. Скоро оказалось, что владыка охотно принимает приглашения служить в приходских церквах, — и вот церковные причты и старосты начинают наперебой приглашать его на служение в приходские праздники, и отказа никому нет. После службы архипастырь охотно заходит и в дома прихожан к их великой радости. В короткое время своего архиерея знает вся Москва, знает, уважает и любит, что ясно обнаружилось впоследствии.

15 августа 1917 г. в Москве открылся Священный Собор, и архиепископ Московский Тихон получил титул митрополита, а затем был избран председателем Собора.

По началу Собора, на котором были течения об умалении даже власти архиерейской, трудно было предвидеть восстановление патриаршества, и только после большевистского переворота, под грохот пушек, Собор решил избрать патриарха.

На Соборе рядом со специалистами канонического права и богословия сидели и простые крестьяне, и сплошь да рядом, в самых серьезных вопросах одерживали верх мнения не людей науки, а простых смиренных крестьян. Один из крестьян сказал: «У нас нет больше царя, нет отца, которого мы бы любили; Синод любить невозможно, а потому мы, крестьяне, хотим патриарха».

В это время в Москве стояла несмолкаемая канонада, — большевики обстреливали Кремль, где дружно держалась еще кучка юнкеров. Когда Кремль пал, все на Соборе страшно тревожились и об участи молодежи, попавшей в руки большевиков, и о судьбе московских святынь, подвергавшихся обстрелу. И вот, первым спешит в Кремль, как только доступ туда оказался возможным, митрополит Тихон во главе небольшой группы членов Собора. С каким волнением выслушивал Собор живой доклад митрополита, только что вернувшегося из Кремля, как перед этим члены Собора волновались из опасения за его судьбу: некоторые из спутников митрополита вернулись с полпути и рассказали ужасы о том, что они видели, но все свидетельствовали, что митрополит шел совершенно спокойно, не обращая внимания на озверевших солдат, на их глазах расправлявшихся с «кадетами», и побывал везде, где было нужно. Высота его духа была тогда для всех очевидна.

Спешно приступили к выборам патриарха: опасались, как бы большевики не разогнали Собор. Решено было голосованием всех членов Собора избрать трех кандидатов, а затем предоставить воле Божией посредством жребия указать избранника. И вот, усердно помолившись, члены Собора начинают длинными вереницами проходить перед урнами с именами намеченных кандидатов. Первое и второе голосование дало требуемое большинство митрополитам Харьковскому и Новгородскому, и лишь на третьем выдвинулся митрополит Московский Тихон. Перед Владимирскою иконою Божией Матери, нарочно принесенною из Успенского собора в Храм Христа Спасителя, после торжественной литургии и молебна 28 октября, схимник, член Собора, благоговейно вынул из урны один из трех жребиев с именами кандидатов, и митрополит Киевский Владимир провозгласил имя избранника — митрополита Тихона. С каким смирением, с сознанием важности выпавшего жребия и с полным достоинством принял преосвященный Тихон известие о Божием избрании. Он не жаждал нетерпеливо этой вести, но и не тревожился страхом, — его спокойное преклонение перед волей Божией было ясно видно для всех.

Когда торжественная депутация членов Собора во главе с высшим духовенством явилась в церковь Троицкого подворья в Москве для «благовестия» о Божием избрании и для поздравления вновь избранного патриарха, преосвященный Тихон вышел из алтаря в архиерейской мантии и ровным голосом начал положенный по церемониалу краткий молебен.

После молебна митрополит Владимир, обращаясь к новоизбранному, произнес: «Преосвященный митрополит Тихон, Священный и великий Собор призывает твою святыню на патриаршество Богоспасаемого града Москвы и всея России», на что митрополит Тихон отвечал: «Понеже Священный и великий Собор судил меня, недостойного, быти в таком служении, благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю». Вслед за провозглашенным затем ему многолетием митрополит Тихон обратился к Соборному Посольству с кратким словом:

«Возлюбленные о Христе отцы и братие. Сейчас я изрек по чиноположению слова: «Благодарю, и приемлю, и нимало вопреки глаголю». Конечно, безмерно мое благодарение ко Господу за неизреченную ко мне милость Божию. Велика благодарность и к членам Священного Всероссийского Собора за высокую честь избрания меня в число кандидатов на патриаршество. Но, рассуждая по человеку, могу многое глаголать вопреки настоящему моему избранию.

Ваша весть об избрании меня в патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: «плач, и стон и горе», и каковой свиток должен был съесть пророк Иезекииль (Иез II, 10; III, 1) Сколько и мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно — в настоящую тяжелую годину! Подобно древнему вождю еврейского народа — Моисею, и мне придется говорить ко Господу: «Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего? Разве я носил во чреве весь народ сей и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка?.. Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня» (Чис XI, 11,12,14). Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах Российских и предстоит умирание за них во вся дни. А к сим кто доволен, даже и из креплих мене! Но да будет воля Божия! Нахожу подкрепление в том, что избрания сего я не искал, и оно пришло помимо меня и даже помимо человеков, по жребию Божию. Уповаю, что Господь, призвавший меня, Сам Он поможет мне Своею всесильною благодатию нести бремя, возложенное на меня, и соделает его легким бременем. Утешением и ободрением служит для меня и то, что избрание мое совершается не без воли Пречистые Богородицы. Дважды Она пришествием Своея честныя иконы Владимирския в храм Христа Спасителя присутствует при моем избрании, в настоящий раз самый жребий взят от Чудотворного Ее образа. И я как бы становлюсь под честным Ее омофором. Да прострет же Она — Многомощная — и мне, слабому, руку Своея помощи, и да избавит и град сей, и всю страну Российскую от всякия нужды и печали».

Время перед торжественным возведением на патриарший престол митрополит Тихон проводил в Троице-Сергиевой лавре, готовясь к принятию высокого сана. Соборная комиссия спешно вырабатывала давно забытый на Руси порядок поставления патриархов, особенности их служения, отличия в одеждах и т. п. Большевики тогда не закрыли еще Кремля, и можно было совершить церемонию в древнем патриаршем соборе — Успенском, где сохранился и патриарший трон на горнем месте, — на него никто не садился со времени последнего патриарха, — и особое патриаршее место. Добыли из богатой патриаршей ризницы облачения русских патриархов, жезл митрополита Петра, митру и белый клобук патриарха Никона и др. Интересно отметить, что клобук и мантия Никона оказались вполне пригодными для нового патриарха.

Великое церковное торжество происходило в Успенском соборе 21 ноября 1917 г. Мощно гудел Иван Великий, кругом шумели толпы народа, наполнявшие не только Кремль, но и Красную площадь, куда были собраны крестные ходы изо всех московских церквей. За литургией два первенствующих митрополита при пении «аксиос» (достоин) трижды возвели Божия избранника на патриарший трон, облачили его в подобающие его сану священные одежды.

Когда митрополит Владимир вручил ему с приветственным словом жезл святителя Петра, митрополита Московского, святейший патриарх ответил исполненною глубины прозрения речью.

«Устроением Промышления Божия мое вхождение в сей Соборный патриарший Храм Пречистые Богоматери совпадает с всечестным праздником Введения во Храм Пресвятые Богородицы. Сотвори Захария вещь странну и всем удивительну, егда введе в самую внутреннюю скинию, во Святая Святых, сие же сотвори по таинственному Божиему научению. Дивно для всех и мое — Божиим устроением — нынешнее вступление на патриаршее место, после того, как свыше 200 лет стояло пусто. Многие мужи, сильные словом и делом, свидетельствованные в вере, — мужи, которых весь мир не был достоин, не получили, однако, осуществления своих чаяний о восстановлении патриаршества на Руси, не вошли в покой Господень, в обетованную землю, куда направлены были их святые помышления, ибо Бог призрел нечто лучшее о нас. Но да не впадем от сего, братие, в гордыню. Один мыслитель, приветствуя мое недостойнство, писал: «Может быть, дарование нам патриаршества, которого не могли увидеть люди, более нас сильные и достойные, служит указанием проявления Божией милости именно к нашей немощи, к бедности духовной». А по отношению ко мне самому дарованием патриаршества дается мне чувствовать, как много от меня требуется и как многого для сего мне недостает. И от сознания сего священным трепетом объемлется ныне душа моя. Подобно Давиду, и я мал бе в братии моей, а братьи мои прекрасны, и велики, но Господь благоволил избрать меня. Кто же я, Господи, Господи, что Ты так возвел и отличил меня? Ты знаешь раба Твоего, и что может сказать Тебе? И ныне благослови раба Твоего. Раб Твой среди народа Твоего, столь многочисленного, — даруй же сердце разумное, дабы мудро руководить народом по пути спасения. Согрей сердце мое любовью к чадам Церкви Божией, и расшири его, да не тесно будет им вмещаться во мни. Ведь архипастырское служение есть по преимуществу служение любви. Горохищное обрет овча, архипастырь подъемлет е на рамена своя. Правда, патриаршество восстанавливается на Руси в грозные дни, среди огня и орудийной смертоносной пальбы. Вероятно, и само оно принуждено будет не раз прибегать к мерам запрещения для вразумления непокорных и для восстановления порядка церковного. Но как в древности пророку Илии явился Господь не в буре, не в трусе, не в огне, а в прохладе, в веянии тихого ветерка, так и ныне на наши малодушные укоры: «Господи, Сыны Российские оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники, стреляли по храмовым и кремлевским святыням, избивали священников Твоих», — слышится тихое вяше словес Твоих: «еще семь тысящ мужей не преклонили колена пред современным ваалом и не изменили Богу истинному». И Господь как бы говорит мне так: «Иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится Русская Земля. Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание, овец поистине жалких. Паси их, и для сего возьми жезл сей, жезл благоволения. С ним потерявшуюся — отыщи, угнанную возврати, пораженную — перевяжи, больную укрепи, разжиревшую и буйную — истреби, паси их по правде. В сем да поможет мне Сам Пастыреначальник, молитвами Пресвятые Богородицы и святителей Московских. Бог да благословит всех нас благодатию Своею. Аминь».

После литургии новый патриарх в сопровождении крестного хода обошел вокруг Кремля, окропляя его святою водою. Замечательно отношение большевиков к этому торжеству. Тогда они не чувствовали еще себя полными хозяевами и не заняли определенной позиции в отношении Церкви, хотя враждебность к ней была ясна. Солдаты, стоявшие на гауптвахте у самого Успенского собора вели себя развязно, не снимали шапок, когда мимо проносили иконы и хоругви, курили, громко разговаривали и смялись. Но вот вышел из Собора патриарх, казавшийся согбенным старцем в своем круглобелом клобуке с крестом наверху, в синей бархатной мантии патриарха Никона, — и солдаты моментально скинули шапки и бросились к патриарху, протягивая руки для благословения через перила гауптвахты. Было ясно, что то развязное держание было лишь бахвальство, модное, напускное, а теперь прорвались настоящие чувства, воспитанные веками.

Рука Божия в деле возглавления Русской Церкви именно Тихоном-патриархом не могла быть не усмотрена тогда же. Архиепископ Антоний (Харьковский) от лица всех епископов сказал новоизбранному патриарху: «Ваше избрание нужно назвать по преимуществу делом Божественного Промысла по той причине, что оно было бессознательно предсказано друзьями юности, товарищами Вашими по Академии. Подобно тому, как полтораста лет тому назад мальчики, учившиеся в Новгородской бурсе, дружески шутя над благочестием своего товарища Тимофея Соколова, кадили пред ним своими лаптями, а затем их внуки совершили уже настоящее кадение пред нетленными мощами его, то есть Вашего небесного покровителя — Тихона Задонского, так и Ваши собственные товарищи по академии прозвали Вас патриархом, когда Вы были еще мирянином и когда ни они, ни Вы сами не могли и помышлять о действительном осуществлении такого наименования, данного Вам друзьями молодости за Ваш степенный, невозмутимо солидный нрав и благочестивое настроение».

Патриарх Тихон не изменился, остался таким же доступным, простым, ласковым человеком, когда стал во главе русских иерархов. По-прежнему он охотно служил в московских церквах, не отказываясь от приглашений.

Близкие к нему лица советовали ему, по возможности, уклоняться от этих утомительных служений, указывая на престиж патриарха, но оказалось потом, что эта доступность патриарха сослужила ему большую службу: везде его узнали, как своего, везде полюбили и потом стояли за него горой, когда пришла нужда его защищать. Но мягкость в обращении патриарха Тихона не мешала ему быть непреклонно твердым в делах церковных, где было нужно, особенно в защите Церкви от ее врагов. Тогда уже вполне наметилась возможность того, что большевики помешают Собору работать, даже разгонят его. Патриарх не уклонился от прямых обличений, направленных против гонений на Церковь, против декретов большевиков, разрушавших устои православия, их террора и жестокости.

Описывая в Послании гонения, воздвигнутые на истину Христову, и ужасные и зверские избиения ни в чем не повинных людей без всякого суда, с попранием всякого права и законности, патриарх говорит: «Все сие преисполняет сердце наше глубоко болезненною скорбью и вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения. Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело — это поистине дело сатанинское, за которое подлежите огню геенскому в жизни будущей, загробной, и страшному проклятию потомства в жизни настоящей, земной. Властью, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение; «Извергните развращенного из среды вас» (1 Кор V, 13). Враги Церкви захватывают власть над нею и ее достоянием силою смертоносного оружия, а вы противостаньте им силою веры вашей, вашего властного всенародного вопля… А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада Церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою»… (Послание 19 янв. 1918 г.).

В Послании по поводу Брест-Литовского мира, заключенного большевиками с немцами, патриарх пишет: «Мир, по которому даже искони православная Украина отделяется от братской России и стольный город Киев, мать городов, колыбель нашего крещения, хранилище святынь, перестает быть городом державы Российской, мир, отдающий наш народ и русскую землю в тяжкую кабалу, — такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения, Церкви же Православной принесет великий урон и горе, а отечеству неисчислимые потери. А между тем у нас продолжается та же распря, губящая наше отечество. Внутренняя междоусобная война не только не прекратилась, а ожесточается с каждым днем. Голод усиливается… Взываю ко всем вам, архипастыри, пастыри, сыны мои и дщери во Христе: спешите с проповедью покаяния, с призывом к прекращению братоубийственных распрей и разрушения, с призывом к миру, тишине, к труду, любви и единению».

Наконец, Послание патриарха Тихона Совету Народных Комиссаров по случаю первой годовщины Октябрьской революции, гласит: «Захватывая власть и призывая народ довериться вам, какие обещания давали вы ему и как исполнили эти обещания? Поистине, вы дали ему камень вместо хлеба и змею вместо рыбы (Мф VII, 9–10). Отечество вы подменили бездушным интернационалом… Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью, и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду. И не предвидится конца порожденной вами войне, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку мировой революции… Никто не чувствует себя в безопасности, все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела. Вы обещали свободу…

Особенно больно и жестоко нарушение свободы в делах веры… в органах печати злобные богохульства и кощунства. Вы наложили свою руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих…

Вы закрыли ряд монастырей и домовых церквей. Вы заградили доступ в Московский Кремль — это священное достояние всего верующего народа. Вы разрушаете исконную форму церковной общины-прихода, разгоняете церковные епархиальные собрания, вмешиваетесь во внутреннее управление Православной Церкви…

Мы знаем, что наши обличения вызовут в вас только злобу и негодование и что вы будете искать в них лишь повода для обвинения нас в противлении власти. Но чем выше будет подниматься «столп злобы» вашей, тем вернейшим будет то свидетельством справедливости наших обличений… отпразднуйте годовщину своего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры… А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лк XI, 51) и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф XXVI, 52)». (Послание 26 окт. 1918 г.).

Когда было составлено послание патриарха к большевикам по случаю годовщины их владычества, многие тогда настойчиво отговаривали патриарха от этого рискованного шага, опасаясь за его свободу и жизнь. На соединенном заседании Синода и Совета все высказывали крайние опасения и указывали на то, что патриарх должен беречь себя для пользы Церкви. Патриарх внимательно выслушал все советы, но стоял на своем. В ближайшее воскресенье он служил в своем Троицком подворье и после литургии заявил бывшим у него, что подписал Послание и сделал распоряжение об отправке его комиссарам. «Да, он всех внимательно слушает, мягко ставит возражения, но на деле проявляет несокрушимую волю», — говорил по этому поводу один член Совета.

Неоднократно устраивались грандиозные крестные ходы для поддержания в народе религиозного чувства, и патриарх неизменно в них участвовал. А когда получили горькую весть об убийстве царской семьи (5/18 июля 1918 г.), то патриарх тотчас же на заседании Собора отслужил панихиду, а затем служил и заупокойную литургию, сказав грозную, обличительную речь, в которой говорил, что, как бы ни судить политику государя, его убийство после того, как он отрекся и не делал ни малейшей попытки вернуться к власти, является ничем не оправданным преступлением, а те, кто его совершили, должны быть заклеймены, как палачи. «Недостаточно только думать это, — добавил патриарх, — не надо бояться громко утверждать это, какие бы репрессии ни угрожали вам».

Каждую минуту опасались за жизнь патриарха. Большевики наложили уже руку на членов Собора, выселяли их то из одного помещения, то из другого, некоторых арестовали, ходили тревожные слухи о замыслах и против патриарха. Однажды поздно ночью явилась к патриарху целая депутация из членов Собора, во главе с видными архиереями, извещавшая его, со слов верных людей, о решении большевиков взять его под арест и настойчиво советовавшая немедленно уехать из Москвы, даже за границу, — все было готово для этого, патриарх, уже легший было спать, вышел к депутации, спокойный, улыбающийся, внимательно выслушал все, что ему сообщили, и решительно заявил, что никуда не поедет: «Бегство патриарха, — говорил он, — было бы слишком на руку врагам Церкви, они использовали бы это в своих целях; пусть делают все, что угодно». Депутаты остались даже ночевать на подворье и много дивились спокойствию патриарха. Слава Богу, тревога оказалась напрасною. Но за патриарха тревожилась вся Москва. Приходские общины Москвы организовали охрану патриарха; каждую ночь, бывало, на подворье ночевали по очереди члены церковных Советов, и патриарх непременно приходил к ним побеседовать.

Неизвестно, что могла бы сделать эта охрана, если бы большевики действительно вздумали арестовать патриарха: защищать его силой она, конечно, не могла, собрать народ на защиту — тоже, так как большевики предусмотрительно запретили звонить в набат под страхом немедленного расстрела и даже ставили своих часовых на колокольнях. Но в дежурстве близ патриарха церковные люди находили для себя нравственную отраду, и патриарх этому не препятствовал.

Безбоязненно выезжал патриарх и в московские церкви, и вне Москвы, куда его приглашали. Выезжал он либо в карете, пока было можно, либо в открытом экипаже, а перед ним обычно ехал иподиакон в стихаре, с высоким крестом в руках.

Народ благоговейно останавливался и снимал шапки. Когда патриарх ездил в Богородск, промышленный город Московской губернии, а позже в Ярославль и в Петроград, то многие опасались, как бы не устроили скандал солдаты или рабочие, но все страхи оказались напрасными. В Богородске рабочие встретили патриарха, как прежде встречали царя, устроили для его встречи красиво убранный павильон, переполняли все улицы во время его проезда. В Ярославле — это было уже после его разгрома — сами комиссары вынуждены были принять участие во встрече, обедали с патриархом, снимались с ним. О поездках патриарха в Петроград хорошо известно: это был целый триумф.

Московские комиссары хотели предоставить для патриарха лишь одно купе в вагоне, но железнодорожные рабочие настояли, чтобы ему был дан особый вагон, и по пути встречали его на остановках. Религиозное чувство сказалось в русском человеке, он сердцем почуял в патриархе «своего», любящего, преданного ему всей душой. Кроме того, тяжкие страдания народа, подавляющего его большинства, от происшедшего революционного насилия, заставили его видеть в патриархе единственную духовную опору, утешение и надежду спасения и избавления от этого горя, упавшего на его плечи. Вместо глубокочтимого царя, общего главы государства, он приобрел себе духовного отца, с которым связан внутренне и глубоко в ограде одной своей Православной Веры и Церкви. Здесь сказалась сплоченность Церкви пред лицом врага.

В многострадальной жизни Святейшего патриарха пребывание его в Петрограде, может быть, было самым радостным событием. Поездка эта состоялась в конце мая 1918 г. В Москву от Петроградской епархии поехал за ним настоятель Казанского собора протоиерей отец Философ Орнатский, который принял потом мученическую кончину. Навстречу патриарху на границу епархии выехал викарный преосвященный Артемий Лужский, а на вокзале ожидало многочисленное духовенство во главе с митрополитом Вениамином, также впоследствии отдавшим жизнь свою во славу Церкви Христовой. От вокзала до Александро-Невской лавры по Старо-Невскому проспекту были выстроены крестные ходы и депутации от приходов. С 6 часов утра начал собираться народ и к приходу поезда переполнил всю Знаменскую площадь, Лиговку и все прилегающие улицы. Звон колоколов всех церквей столицы возвещал моменты переезда границы губернии, приближения к городу и выход патриарха из вокзала. Нельзя описать волнения толпы, когда показался экипаж, в котором патриарх был вместе с митрополитом Вениамином. Все бросались к экипажу, плакали, становились на колени.

Чтобы лучше благословлять всех патриарх стоял в коляске до самой лавры. Здесь его ожидали викарии епархии преосвященный Геннадий Нарвский, преосвященный Анастасий Ямбургский и преосвященный Мелхиседек Ладожский, около 200 священников и боле 60 диаконов в облачениях. После молебна в переполненном соборе при полной тишине патриарх сказал речь о стоянии за веру до смерти.

Дни пребывания патриарха в Петрограде были днями настоящего всеобщего ликования; люди как-то забывали, что живут в коммунистическом государстве, и Даже на улицах чувствовалось необычайное оживление. Святейший жил в Троице-Сергиевском подворье на Фонтанке. Самыми торжественными моментами были его службы в соборах Исаакиевском, Казанском и в Лаврском.

Много затруднений было с патриаршими облачениями, трудно было достать белой муки, чтобы спечь просфоры, изготовить белые трехплетенные свечи, по-старинному предносимые патриарху. В Исаакиевском соборе при встрече патриарха пел хор из 60 диаконов в облачениях, так как соборный хор пришлось распустить из-за отсутствия средств. Сослужили патриарху митрополит, три викария, 13 протоиереев и 10 протодиаконов. На праздник Вознесения в Казанском соборе после литургии был крестный ход вокруг собора. Вся Казанская площадь и Невский проспект и Екатерининский канал представляли из себя море голов, среди которого терялась тонкая золотая лента духовенства.

В этот день были именины отца Ф. Орнатского, и патриарх прямо из собора пошел с преосвященным к нему. Толпа не расходилась до 4 часов, и Святейший много раз выходил в сопровождении именинника на балкон, чтобы благословить всех. На последней торжественной службе в лавре был хиротонисан во епископа Охтенского единоверческий архимандрит Симон, принявший потом мученическую смерть. Святейший ездил в Иоанновский монастырь на Карповке и сам служил панихиду на могиле отца Иоанна Кронштадтского. Он посетил также и Кронштадт.

В церковном служении патриарх Тихон соблюдает ту же простоту, какою он отличается в частной жизни: нет у него излишней аффектации, театральности, часто надоедливых, но нет и грубости по отношению к служащим, тех громких окриков и суетливости, какими иногда сопровождается торжественная служба. Если нужно сделать какое-либо распоряжение, оно отдается тихо и вежливо, а замечания делаются исключительно после службы, и всегда в самом мягком тоне. Да их и не приходится делать: служащие проникаются тихим молитвенным настроением патриарха, и каждый старается сделать свое дело как можно лучше. Торжественное служение патриарха со множеством архиереев и клириков, многолюдные крестные ходы всегда совершались чинно, в полном порядке, с религиозным подъемом.

Жил патриарх в прежнем помещении московских архиереев, в Троицком подворье Сергиевой лавры, «у Троицы на Самотеке». Этот скромный, хотя и просторный дом имел Крестовую церковь, где монахи Сергиевой лавры ежедневно совершали положенное по уставу богослужение. Рядом с алтарем помещается небольшая моленная, уставленная иконами; в ней патриарх и молился во время Богослужения, когда не служил сам. Но служить он любил и часто служил в своей Крестовой церкви. Дом окружен небольшим садиком, где патриарх любил гулять, как только позволяли дела. Здесь часто к нему присоединялись и гости, и близко знакомые посетители, с которыми лилась приятная, задушевная беседа, иногда до позднего часа. Садик уютный, плотно отделенный от соседних дворов, но детишки-соседи взбирались иногда на высокий забор, и тогда патриарх ласково оделял их яблоками, конфетами. Тут же и небольшой фруктовый садик, и огород, и цветник, и даже баня, — но все это было запущено за время революции.

Конечно, и стол патриарха был очень скромный: черный хлеб подавался по порциям, часто с соломой, картофель без масла. Но и прежде преосвященный Тихон был совсем невзыскателен к столу, любил больше простую пищу, особенно русские щи да кашу.

Гонения на Церковь продолжались с возрастающей силой: отбиралось и разграблялось церковное имущество, истреблялось в огромном количестве духовенство. Количество убитых священников не поддается никакому подсчету.

По строго проверенным данным, в одной Харьковской губернии за 6 месяцев, с конца декабря 1918 г. по июнь 1919 г., было убито 70 священников. Со всех концов России приходили к патриарху известия об этих ужасах.

Самого патриарха большевики не трогали. Говорят, Ленин сказал: «Мы из него второго Гермогена делать не будем». С очень ранней поры большевики стали вести с ним переговоры. Они хотели морально терроризировать патриарха общим положением Церкви и этими убийствами. Но они обещали послабления, если патриарх сделает уступки в своих непримиримых позициях. Будучи заклятым врагом религии и Церкви и стремясь их уничтожить, большевики должны были естественно предположить и враждебность к себе Церкви, а потому повсеместно убивая духовенство, они обвиняли его в контрреволюции, независимо от того, были ли в каждом случае какие-либо улики для такого обвинения.

Понятно, что для спасения тысяч жизней и улучшения общего положения Церкви патриарх готов был со своей стороны принять меры к очищению хотя бы только одних служителей Церкви от чисто политических выступлений против большевиков. 25 сентября 1919 г. в разгар уже гражданской войны он издает Послание с требованием к духовенству прекратить политическую борьбу с большевиками. Но расчет на успокоение власти таким актом был совершенно бесполезным. Политические обвинения духовенства были только ширмой для истребления его именно как служителя религии. Гонения на религию не могли быть прекращены никакими уступками церковной власти, но самые уступки эти должны были послужить этим гонениям, ослабляя всякое сопротивление им и дискредитируя, роняя престиж самой церковной власти в глазах верующих. Утонченность современных гонений на веру в том и заключается, что решительное и прямое отречение от веры в Бога требуется только от членов большевистской правящей в стране партии, а ко всей стране применяется комбинация средств косвенного, под разными предлогами, насилия и пропаганды. Власть обещает свободу религии и возможность ее существования на известных тяжелых условиях службы себе и так ослабляет всякую активность сопротивления себе верующих и постепенно уничтожает их влияние и количество.

Однако патриарх искренне и прежде всего сам отрекся от всякой политики. Когда отъезжающие в Добровольческую армию просили тайного благословения вождям белого движения, патриарх деликатно, но твердо заявил, что не считает возможным это сделать, ибо, оставаясь в России, он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику.

Циркуляром Комиссариата юстиции от 25 августа 1920 г. власти на местах «проводят полную ликвидацию мощей». Декретом центральной власти от 27 декабря 1921 г. произведено повсеместное изъятие церковных ценностей под предлогом помощи голодающим. Патриарх издал исключительное по силе мысли и чувства Послание о помощи голодающим, обращенное ко всем русским людям и народам вселенной, и благословил добровольное пожертвование церковных ценностей, и рекомендует контроль верующих над их использованием. Но власть, конечно, отвергла эти условия. Насильственное изъятие или открытое ограбление храмов вызвало повсеместное народное возмущение. Патриарх был прав в своем предположении.

Но власть искала повода к новому террору над Церковью. Произошло до двух тысяч процессов по России и расстреляно было до десяти тысяч верующих. В связи с этим расстрелян был и митрополит Петроградский Вениамин, как мы уже видели.

В мае 1922 г., во время процесса по тому же поводу над группой московских священников, желая предотвратить смертный приговор над ними, патриарх исполняет настойчивое требование властей закрыть Заграничное Церковное Управление за антибольшевистские политические выступления заграничного духовенства. Но вырвав в таких условиях этот акт, большевики через несколько дней приговаривают священников к расстрелу и самого патриарха арестовывают и затем заключают в тюрьму.

По делу этих священников патриарха неоднократно вызывали на суд в качестве главного свидетеля. Интересна характеристика его поведения на суде, которую дала в то время большевистская печать.

«В политехнический музей на процесс «благочинных» и на допрос патриарха набилась тьма народа. Патриарх смотрит на беспримерный вызов и на допрос свысока. Он улыбается наивной дерзости молодых людей за судейским столом. Он держится с достоинством. Но мы присоединимся к грубому святотатству московского трибунала и в добавок к судебным вопросам бухнем еще один, еще более неделикатный вопрос: «откуда такое достоинство у патриарха Тихона». (Правда. № 101. 9 мая 1922 г.). Рукописные описания этого допроса где-то имеются.

Спокойное величие патриарха в эти дни проявляется с изумительной силой. Пред своей последней службой на свободе в храме села Богородского (в Москве же) патриарх явился из ЧК (а не из суда) уже поздно ночью. Своим келейникам, измученным ожиданием, он сказал: «Уж очень строго допрашивали». — «Что же Вам будет?» — «Обещали голову срубить», — ответил патриарх с неизменным своим благодушием. Литургию он служил, как всегда: ни малейшей нервности или хотя бы напряжения в молитве.

Тотчас по заключении патриарха большевики организовали новую церковную власть, так называемых обновленцев. Хотя законный преемник патриарха митрополит Агафангел объявил о своих правах, большевики поддерживали обновленцев, по всей России развивая их успехи, и преследовали «тихоновцев». Обновленческая церковная власть и была тою властью, которую хотели иметь большевики для Церкви. Своим собором обновленцы объявили патриарха низложенным, признали справедливость социальной революции, объявили пострадавшее от большевиков духовенство контрреволюционерами и оправдали таким образом гонения на церковь, и заявили даже, что еще никогда церковь не пользовалась такой свободой, как при большевиках. При полном неуспехе у народа и у большей части клира обновленцы получили церковную власть и кафедральные соборы во всех епархиях.

Большевики готовили для патриарха процесс, но по соображениям внутренней и внешней политики принуждены были предложить ему выйти на свободу с условием подачи властям покаянного заявления с признанием справедливости возведенных на него обвинений. Патриарх принес эту жертву своим именем и славой мученичества. Патриарх рассказывал, что, читая в заключении газеты, он с каждым днем все больше приходил в ужас, что обновленцы захватывают Церковь в свои руки. Но если бы он знал, что их успехи так ничтожны и народ за ними не пошел, то он бы не вышел из тюрьмы. В тюрьме нельзя было знать правды, и газеты, занимавшиеся пропагандой в пользу обновленчества, нарочно подсовывались патриарху. Кроме того, у него явилось и то соображение, что наконец появился закон, революционный хаос всякого беззакония, по-видимому, кончился, и ему казалось, что пред ним находится настоящая государственная власть, ради которой можно было, не кривя душою, отказаться от своего прежнего курса. Тем, кто не понимал его поступка, он говорил: «Пусть погибнет мое имя в истории, только бы Церкви была польза»… Англиканскому епископу Бюри, который также просил объяснений, патриарх напомнил слова апостола Павла: «имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп I, 23, 24). Он добавил, что лично с радостью принял бы мученическую смерть, но судьба остающейся Православной Церкви лежит на его ответственности.

Патриарх, может быть, был самым бесстрашным, мужественным и спокойным пред лицом смерти человеком в России. Все его существо, его лицо, и само сердце излучало всегда и неизменно обаяние глубокого покоя и простоты. Для него умереть было бы слишком легко. Это самое простое, на что он мог решиться в любой момент. Для него, старика, монаха и патриарха, мученическая смерть была бы приятна, прекрасна и славна и потребовала бы минимума героизма. Самым мучительным вопросом для него могло быть только, как управлять Церковью, что сделать для облегчения ее положения и устроения ее жизни в безбожном государстве, которое как будто предлагает известные условия существования. Надо было исчерпать, со своей стороны жертвуя, если это потребуется, своим престижем и славой, все возможности для блага Церкви, не нанося ущерба христианской морали вообще, настроению церковного народа и клира и не нарушая церковные каноны. Кроме своих посланий и заявлений, которые могли быть приятны власти, патриарх сделал попытки завести в угоду ей новый календарный стиль (и то после того, как это сделала Константинопольская церковь), учредить при себе Высшее церковное управление с участием агента большевиков, одного протоиерея, и предложить поминовение властей за богослужением.

Но епископ, клир и народ не приняли этих мер, и патриарх их охотно отменил. Выход же его на свободу для ликвидации обновленчества принес огромную пользу Церкви, восстановив и утвердив в ней законное церковное управление. Конечно, большевики должны были выпустить его и без этого заявления, но для престижа власти оно все же было необходимо, и они добились его от заключенного патриарха.

Народ же не усомнился в нем и верно понял его жертву, сделав освобождение его из заключения апофеозом его славы, усыпав дороги его цветами, ободрив малодушных и колеблющихся, как мирян, так епископов и клириков, которые охотно бросали обновленчество.

Ни один воскресный или праздничный день не проходил, чтобы Святейший не служил в московских храмах или окрестностях Москвы. По-прежнему храмы эти даже в будние дни во время служения бывают переполнены. В уездных городах Московской губернии стечение народа было огромное, встреча и проводы патриарха очень торжественные. Рабочие везде покидали работу, и все советские и промышленные учреждения не работали в течение всего пребывания патриарха в городах.

После заключения патриарх проживает не в Троицком подворье, а в Донском монастыре. К нему со всех концов России приезжают разные лица, и в часы приема в его приемной можно увидеть епископов, священников и мирян: одни по делам церковным, другие — за получением патриаршего благословения и за утешением в горе. Доступ к нему свободный, и келейник его лишь спрашивает посетителей о цели их прихода. Патриарх помещается в трех комнатах, первая из коих в указанные часы служит приемной. Обстановка патриарших покоев поражает своей простотой, а беседа с ним, по словам видевших его, производит сильное впечатление. Святейший находит всегда несколько слов для каждого, даже приходящего только за благословением. Приезжих подробно расспрашивает о положении Православной Церкви в провинции. По Москве он ездит на извозчике в сопровождении келейника. Встречные обнажают при виде его головы, и надо быть смельчаком, чтобы решиться не подчиниться установившемуся в этом отношении обычаю. Когда он ездит по железной дороге, то, хотя советская власть не устанавливает для него никаких исключений, никто не входит в занятое патриархом купе.

Московский корреспондент парижской газеты «Энформас он» так описывает, между прочим, свои впечатления о Святейшем и о приеме у него. «Спокойный, умный, ласковый, широко сострадательный, очень просто одетый, без всякой роскоши, без различия принимающий всех посетителей. Патриарх лишен, может быть, пышности, но он действительно чрезвычайно дорог тысячам малых людей, рабочих и крестьян, которые приходят его видеть. В нем под образом слабости угадывается крепкая воля, энергия для всех испытаний, вера непоколебимая…

Постоянные изъявления сочувствия и преданности, которые он получает со всех концов России, делают его сильным и терпеливым… Густая молчаливая толпа ожидала приема. Странники, заметные по загорелым лицам, большой обуви и благочестивому виду, ожидали, сидя в тени башенного зубца. Они сделали несколько тысяч верст пешком, чтобы получить благословение патриарха. Сельский священник, нервный и застенчивый, ходил вдоль и поперек… Женщина припала к скамье и закрыла лицо руками. Тяжелые рыдания судорожно вздергивали ее плечи. Несомненно она пришла сюда искать облегчения в каком-то большом несчастии, и невольно пришли в голову тысячи и тысячи расстрелянных…

Горожане и крестьяне, люди из народа главным образом, долгие часы, порою дни ждут, чтобы открылась маленькая дверь и мальчик-певчий ввел их к патриарху Тихону».

Характерно, что торговцы Сухаревой башни, рыбники и зеленщики, отказываются от платы за продукты для кухни патриарха Тихона. Когда во время ареста патриарха пытались забрать у этих торговцев для «живоцерковников» продукты, то в ответ послышалось: «Для патриарха, что угодно, а для стервятников и за деньги не дадим». А советской властью жилищному коменданту Донского монастыря предписано освободить помещение патриарха Тихона от вселенных туда по распоряжению местной жилищной комиссии посторонних лиц, нарушающих покой патриарха.

Но несмотря на прекращение прямого преследования, положение патриарха Тихона продолжало быть очень тяжелым. Большевики окружили патриарха сетью сыска, и каждое движение, каждый шаг главы Православной Церкви подвергался с их стороны строгому наблюдению. Верующий народ, боясь, чтобы большевики не увезли Святейшего патриарха тайно, чутко следил за своим верховным архипастырем, не спуская с него глаз. У Донского монастыря поэтому наблюдается беспрерывное скопление народа.

Однажды православная Москва была взволнована слухами об убийстве патриарха Тихона. Слухи эти оказались неверными. В Донском монастыре 9 декабря 1923 г. в 8 часов вечера был убит келейник патриарха Яков Полозов. Преступление совершено двумя лицами, похитившими, между прочим, две шубы патриарха. Однако в Москве были уверены, что убийство совершено не с целью грабежа, который должен был только послужить прикрытием для истинных мотивов преступления; утверждают, что Полозов убит врагами патриарха: случись в комнате сам патриарх, он был бы убит.

Весть об убийстве в покоях патриарха с быстротой молнии разнеслась по Москве и вызвала чувство живейшей радости по поводу того, что патриарх жив и невредим. Смерть Я. Полозова окружила его в глазах москвичей мученическим ореолом, тем более что вся Москва считает, что он пал жертвой своей преданности патриарху. Патриарх Тихон был сильно потрясен этим убийством. Келейник Полозов уже несколько лет был неразлучен с ним, всюду оберегая покой патриарха. Случай этот, являющийся уже не первой попыткой большевиков расправиться с ненавистным для них служителем Божиим, сильно взволновал население Москвы и вызвал острое возбуждение. Чтобы не вызвать эксцессов в толпах верующих, тело убитого было похоронено в Донском монастыре. Поклониться праху покойного стекалось так много народу, что огромный храм Донского монастыря не мог вместить и половины молящихся. Восемь епископов и сонм духовенства совершили заупокойную литургию. Одним из представителей духовенства было сказано посвященное памяти покойного слово на изречение Евангелия: «Больше сия любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин XV, 13). Сам патриарх в слезах напутствовал прах Полозова.

Потрясения от этих событий вызвали некоторое недомогание у патриарха, который со времени его освобождения из тюрьмы подвержен обморокам, изредка повторяющимся. Но и во время этих недомоганий патриарх, несмотря на советы врачей, продолжал выезжать и совершать продолжительные богослужения.

Все растущая с каждым годом популярность патриарха Тихона не давала покоя врагам Церкви, и они всячески старались тем или иным способом устранить его с пути. По сообщению большевистского агентства «РОСТа», «в подвалах Киево-Печерской лавры случайно были обнаружены крупные ценности, запрятанные во время изъятия церковных ценностей в 1921 г.».

Советская печать обвиняла патриарха Тихона в том, что лаврские ценности были укрыты по его распоряжению и что найденная в лавре переписка устанавливает связь патриарха с эмиграцией, наличие хорошо организованной политической агентуры и постоянное снабжение эмиграции политическими сведениями. Киевские советские газеты требовали немедленного ареста патриарха Тихона. В связи с этим обстоятельством в «Известиях» от 18 января напечатано следующее письмо патриарха на имя редакции. «В интересах истины считаем необходимым заявить о нижеследующем. Киево-Печерская лавра искони была оплотом православия и одной из главных святынь Православной Русской Церкви. Она всегда находилась в непосредственном ведении Киевских митрополитов. В последние годы до своей ссылки управлял ею наш экзарх Украины митрополит Михаил. После него управляли лаврой замещавшие его архипастыри, и лишь после того, как все они были лишены фактической возможности управления, мы в целях сохранения лавры как очага православия от покушений на нее со стороны «обновленцев» приняли в свое непосредственное ведение. Но это имело место лишь в начале 1924 г., и потому, естественно, нам не может приписываться распоряжение о сокрытии ценностей в лавре.

С другой стороны, ни в каких сношениях ни с заграничной контрреволюцией, ни с контрреволюционными группами внутри СССР мы не состояли и не состоим, и нам ничего неизвестно о «контрреволюционной политической работе монахов лавры». Патриарх Тихон. 10 января 1925 г., Москва, Донской монастырь».

Гонения на Церковь и духовенство вновь возобновились с особенной жестокостью. Тактика большевиков теперь несколько изменилась и заключалась в том, чтобы, оставляя в стороне патриарха, любимого в народе и известного и популярного не только в Европе, но и во всем мире, лишить его всех органов общения с верующими. Его помощники арестовываются, ссылаются, пастыри изгоняются.

Не решаясь открыто противодействовать действиям патриарха, направленным к укреплению Православной Церкви, советская власть чинит на местах тысячи препятствий к проведению указаний патриарха в жизнь и не останавливается перед арестами и другими репрессиями в тех случаях, когда в ее расчеты входит удушение нарождающейся церковной организации.

О своем положении патриарх говорил: «Лучше сидеть в тюрьме, я ведь только считаюсь на свободе, а ничего делать не могу, я посылаю архиерея на юг, а он попадает на север, посылаю на запад, а его привозят на восток». Так ЧК не позволяла назначенным им архиереям даже доехать до своих епархий, направляя их в места заключения и ссылки.

Большевики поняли, что русская Церковь отвергла обновленческое движение и что результат их борьбы с православием получился обратный: вызванные этой борьбой религиозные споры пробудили интерес населения к религиозным вопросам, а освобождение Святейшего патриарха вызвало укрепление и усиление Православной Церкви. Такой оборот дела стал беспокоить московских руководителей большевизма.

В политике большевиков по отношению к Православной Церкви почувствовался страх перед церковной организацией, перед превращением Церкви не только в духовное, но и в организационное единство. Там, где советская власть терпит существование храма, она всячески преследует попытки возрождения и создания прихода. Комиссариат внутренних дел и ГПУ, усматривающие большую опасность в растущем влиянии Святейшего патриарха Тихона и в его организационной работе по восстановлению аппарата церковного управления, имели целый ряд суждений по сему вопросу и свои соображения представили в Совет Народных Комиссаров. Последний согласился с доводами Комиссариата внутренних дел о необходимости принять меры для борьбы с «растущей опасностью» и поручил ОПТУ разработать «мероприятия, могущие положить предел опасному развитию тихоновской агитации и организации». Не было сомнения, что возобновившиеся гонения на Церковь и духовенство явились результатом этих мероприятий.

Методы большевистской власти — вообще отдельная тема… Специальный агент большевиков ведет непрестанную борьбу с патриархом, систематически посещая его два-три раза в неделю и склоняя его на поступки, вредные для Церкви и полезные для безбожной власти. Он упрашивает патриарха написать ответ архиепископу Кентерберийскому, что Церковь в России пользуется полной свободой и никаких гонений нет. Его уговаривают ради пользы Церкви и упорядочения отношений государства и Церкви отречься от власти и уже успевают склонить на эту точку зрения одного-двух ближайших к нему архиереев.

То, что не удалось сделать через обновленцев, то пытаются сделать через самого патриарха. От него требуют смещения с кафедр не угодных большевикам популярнейших и любимых народом архиереев. Предлагают завести новый календарный стиль, который не прошел в жизнь даже у обновленцев. Сотруднику патриарха архиепископу Илариону большевик говорит: «Уговорите патриарха завести новый стиль; неужели он не может сделать маленькой уступки для власти? Если советская власть завела этот стиль, то пусть и церковь покажет, что она солидарна с нею». Другому архиерею он же говорит: «Вы слышали, что патриарх заводит новый стиль? Для чего это? Кому это нужно? Неужели вы согласитесь с ним? Отделитесь от патриарха, вас вся Москва любит и за вами пойдет, мы вас поддержим»…

Агент требует, чтобы в управлении патриарха был человек, которому власть доверяет и пытается ввести туда известного предателя, но все же все время имеет там одного доносчика из среды архиереев. Большевистская власть не выпускала его из атмосферы своей лжи, провокации, обмана, клеветы, сеяния раздоров, расколов, недоверия. Патриарх постоянно должен был разгадывать тайные и злые замыслы и намерения, скрывающиеся под всякими благовидными предложениями власти. Враг действовал то посулами, то угрозами, и не ему самому (это были бы совершенные пустяки!), а Церкви. То он обещает прекратить аресты духовенства, освободить заключенных или вернуть из ссылки нужных патриарху епископов или дать разрешение на духовную печать и образование, на свободу съездов и епархиального управления, то угрожает оставить все репрессии в силе и еще прибавить.

Трудно представить себе, как страдал патриарх. Этот человек воплощенного спокойствия дрожал от волнения и раздражения, когда ему докладывали о приезде агента. Какого напряжения нервов стоили ему эти постоянные систематические беседы? Это единственный случай, который мы знаем, что патриарх был вне себя и изменял своему обычному характеру и темпераменту. Его мучила и жгла на медленном огне своей сатанинской ненависти большевистская власть.

Еще один документ, так называемое «предсмертное завещание» патриарха, выражает надежду, что подчинение советской власти не за страх, а за совесть, «побудит власть относиться к нам с полным доверием, даст нам возможность преподать детям нашим пасомым закон Божий, иметь богословские школы для подготовки пастырей, издавать в защиту православной веры книги и журналы». Ради этой цели «завещание» уверяет, что «советская власть действительно народная, рабочая, крестьянская, а потому прочная и непоколебимая». Оно обещает церковный суд «в каноническом порядке» над неблагонадежными в отношении к власти архипастырями и пастырями своими и заграничными. Обнародованное на другой день после его смерти, оно не понравилось клиру и народу, и подпись на нем все считали неподлинной. Однако это «завещание» служило условием согласия большевиков на местоблюстительство митрополита Петра и последний вынужден был получить на нем подпись патриарха. Проект этого завещания долго лежал на столе у патриарха, из-за него происходила большая борьба, и подпись, полученная у него за два часа до смерти, положила на его сердце непосильную тяжесть и, видимо, ускорила его кончину.

Служение патриарха было самозащитой Церкви. Патриарх был внешне стеснен. Но он сохранил самоуправление и внутреннюю свободу Церкви.

Он не допустил врагов к управлению ею, они могли только насиловать или делать распоряжения церковной власти, они не были исполненными по насилию власти, распоряжения по Церкви не были распоряжениями большевиков. Он не сказал неправды на положение Церкви и клеветы на клире, предпочитая самому унижаться пред властями. Словесные выступления, вымученные и вынужденные, исторгнутые насилием безбожников, остались без последствий. Но не слова нужны были большевикам, а сдача всего внутреннего управления Церкви в их руки.

Будучи почти одинок в управлении, он не превысил своих полномочий, но, послушный голосу Церкви, немедленно исправлял свои поступки, сделанные по насилию, обману или провокации большевиков. Он исполнил свое обещание, данное Собору 1917 г., на другой день своей интронизации (22 ноября), когда благодарил его за приветствия и пожелания. Упомянув о высказанных на Соборе опасениях, как бы восстановление патриаршества не затенило Собора и не повредило идее соборности, Святейший патриарх засвидетельствовал как от своего лица, так и своих преемников, что патриаршество не представит угрозы соборности Святой Православной Церкви. «Возлюбленные отцы и братия, — воскликнул он, и с особенной простотой и задушевностью произнес, — не таковы теперь времена, не таковы обстоятельства, чтобы кто-либо, как бы он велик ни был, и какою бы духовною силою ни обладал, мог нести тяготу единоличного управления Русскою Церковью»…

Здесь невольно возникает оценка деятельности патриарха именно в исторической перспективе в сравнении с тем, что случилось после его смерти.

В течение двух полных лет, с весны 1925 г. до весны 1927 г., местоблюститель митрополит Петр и его заместители — митрополит Сергий, в этот первый период его управления, и архиепископ Серафим Углицкий — держали непримиримо твердый курс. Со смертью патриарха Тихона опыт компромиссов кончился. Никаким обещаниям большевиков больше не верят, суда над своими или заграничными епископами и клириками сами не обещают, всякие попытки вторжения безбожников в управление Церковью категорически отвергают, несмотря на все усиливающееся гонение. Опыта патриарха было достаточно, и он был необходим, чтобы прийти к такому заключению после него. Этот опыт должен был показать систематические обманы большевиков, бесполезность каких-либо союзов с ними и надежд на улучшение положения Церкви в безбожном государстве, указать на вред этих компромиссов для самой Церкви, чего и добиваются большевики.

Если бы не прошли этого печального опыта, но продолжали обличения большевиков, благословляли только на страдания и смерть в борьбе с ними, то многим членам Церкви могло бы казаться, что Церковь сама виновата в своих страданиях когда отвергала предложенные ей властью условия свободы, когда власть «уступала» несколько свои позиции и требовала только лояльности к себе. Церковь в лице патриарха очистилась от политики, она сделала все, что можно для примирения с властью. В этом направлении она сделала максимум, дальше идти в уступках было невозможно, чтобы не отдать кесарю не только кесарево, но и Божие. Так понимали путь патриарха Тихона его преемники и больше этого опыта не повторили. Если делать то, что делал патриарх было уже ненужно и ошибочно, то продолжать уступки дальше было бы заведомым преступлением или сознательным грехом.

Враг был слишком хорошо понят, чтобы можно было идти с ним на соглашение, не делаясь предателем Церкви.

Митрополит Сергий во второй период своего управления по выходе из тюрьмы (в марте 1927 г.) продолжил и завершил уступки. Прежде всего его соглашение с властью, важное для всей Церкви, явилось его единоличным актом. Оно вызвало всеобщий протест епископата, клира и народа, достаточный для того, чтобы поставить вопрос о каноничности действий первого епископа. Но этот протест был отвергнут, и установилась диктатура первого епископа, подбирающего себе сторонников в атмосфере террора и поддержки большевистской власти. При возрастающем общем гонении на религию и истреблении ее святынь он обвинил всех заключенных епископов и клириков в контрреволюции, в политической неблагонадежности, отрицал факт гонения на Церковь в России, уволил епископов с кафедр, по требованию врагов Церкви порывая нравственную связь пастырей и паствы в момент общих страданий. В общем провел всю программу отношений к власти обновленцев, отвергнутых всею Церковью, и сделал их существование для большевиков больше ненужным. Оправдав и одобрив действия безбожной власти именем самого церковного управления, он развязал ей руки, и уничтожение церкви, при сохранении только ее нового управления, пошло полным ходом, беспрепятственно, вплоть до полного ее изнеможения к 1940 г., когда политические условия войны и новые задачи только заставили прекратить открытое гонение на Церковь, но оставить в силе все стеснения для ее развития и жизни. Ныне Сергиевская патриархия проявляет полный контакт с большевистской властью во всех ее чисто политических выступлениях и обманах, увлекая верующих других стран идти вместе с большевиками, и, таким образом, она готовит себе и всем религиям и церквам эпоху полной ликвидации… Это — не еретики, это — хуже, это падшие во время гонений и предатели.

Такова судьба Московской патриархии. При подобном рассмотрении ее тем большую ясность приобретает позиция патриарха Тихона, ее каноничность, правда нравственная, любовь и жертва[2].

Эта позиция не исчезла под ложным возглавлением Церкви. Епископат, клир и церковный народ, опротестовавшие действия митрополита Сергия, остались в заключении или катакомбах. Эти позиции помнит, защищает и хранит та свободная заграничная часть Русской Церкви, которая никогда не входила в контакт с сергиевской патриархией. «Тихоновцы» живы по сей день и будут всегда живы в Русской Церкви.

Святейший патриарх Тихон не опорочил мучеников российских, но сам стал в сонм их первым не по времени эпохи гонений, а по силе страданий. Это было мученичество ежедневное, среди непрестанной борьбы с врагом, с его насилием и издевательствами, в течение долгих семи лет, и ежечасное — за всю Церковь, до последнего часа смерти. Он исчерпал все возможности для Церкви и церковного человека меры примирения с властью гражданской и явился жертвой в самом внутреннем, глубоком и широком смысле этого слова. Это жертва собою, своим именем, своей славой исповедника и обличителя неправды. Он унизился, когда переменил свой тон с властью, но никогда не пал. Он унижал себя, но никого больше.

Не сохранялся и не возвышался унижением других. Он не щадил себя, чтобы снискать пощаду пастырям, народу и церковному достоянию. Его компромиссы — деяния любви и смирения. (Вспомнить только, чем они явились у митрополита Сергия!).

И народ это понимал и жалел его искренне и глубоко, получив полное убеждение в его святости. Это мужественное и кротчайшее существо. Это исключительная, безукоризненно святая личность. На вопрос одного чекиста к епископу: «Как вы относитесь к патриарху?» — он ответил: «Я реально ощутил его святость». За это он тотчас получил ссылку. Каин ненавидел Авеля за то, что он был праведен.

Так приблизились дни кончины праведника.

Поздно вечером 12 января 1925 г. в больницу Е. Бакуниной на Остоженке пришел врач и спросил, могут ли принять больного с тяжелыми сердечными припадками, нуждающегося в серьезном лечении и внимательном уходе. Одна частная лечебница, где комната для него была уже заказана, в последний момент отказалась его принять, боясь репрессий со стороны ГПУ, ибо «больной все же патриарх Тихон». На следующий день патриарха привезли в больницу. Он был записан в больничную книгу как «гражданин Беллавин, здоровье которого требует покоя».

Почти три месяца он находился под моим непосредственным наблюдением, — пишет Е. Бакунина. Он был высокого роста, седой и очень худой и казался, хотя держал себя бодро, гораздо старше своего действительного возраста; в нашей больнице он праздновал шестидесятый год своего рождения. Невзирая на плохое состояние своего здоровья, он превосходно владел собой и ни на что не жаловался, хотя и видно было, что он был взволнован и очень нервничал. Он приехал на извозчике, которым обыкновенно пользовался в сопровождении двух прислужников: монаха и сына одного из своих друзей.

Постоянными врачами патриарха были профессор К. и его ассистент доктор П. Оба продолжали его посещать и в больнице. На основании консультации с врачами больницы патриарху предписали полнейший покой, ванны и укрепляющие организм средства. Он страдал застаревшим хроническим воспалением почек и общим склерозом… Бывали и припадки грудной жабы, участившиеся после происшедшего убийства его прислужника.

Патриарха поместили в небольшой светлой комнате. В ней находилось и удобное кожаное кресло и маленький письменный стол. На окнах были маленькие тюлевые занавески. Больной был особенно доволен тем, что окно выходило в сад Зачатьевского монастыря. Когда наступала весна, он любовался видом на монастырь и говорил: «Как хорошо! Сколько зелени и столько птичек!»

Но с собой привез свои собственные иконы, поставил их на маленький столик и теплил перед ними лампадку. На стене висела одна только картина: двое мальчиков смотрят с моста вдаль.

Когда он себя чувствовал лучше, то, сидя в кресле, много читал: Тургенева, Гончарова и «Письма Победоносцева». В духовном облачении, в клобуке и с посохом в руке, он производил импонирующее впечатление. Когда он лежал в постели или сидел в кресле, то казался бедным больным стариком.

Самое важное из всех врачебных предписаний, но вместе с тем и трудно осуществимое, был «абсолютный покой» для больного, и это причиняло нам наибольшие заботы. С первого же дня поступления патриарха в больницу хотели его постоянно повидать бесчисленные посетители по служебным и по личным делам. Среди них были и такие, которым совершенно нельзя было отказать, как, например, начальник церковного отделения ГПУ — Тучков. Он появился на второй же день и пожелал видеть «гражданина Беллавина».

Тучков был среднего роста, грубоватый, полуинтеллигентный, однако ловкий и обходительный. Я сказала ему, что больного видеть нельзя, ибо врачи предписали ему полнейший покой. Каждое волнение для него опасно. В течение первых двух недель патриарху стало значительно лучше — его нервность уменьшилась и анализ показал улучшение состояния его почек. Сам он часто говорил, что чувствует себя лучше и крепче. Врачей он всегда принимал очень любезно и любил иногда с ними пошутить. К служащим в клинике он всегда относился также любезно и к нему все относились с величайшим почтением и предупредительностью. Во всей его жизни трудно ему было обходиться без Кости — мирского своего прислужника, к услугам которого он очень привык; находившийся при нем монах мало заботился о нем.

Конечно, патриарх не был рядовым пациентом. Ход его болезни беспокоил весь верующий народ, но приковывал к себе внимание и большевистских властей, которым скорая смерть патриарха была желательна. Это нас заставляло ради общего успокоения, а также ради собственной уверенности созывать консультацию врачей во всех, даже с медицинской точки зрения кажущихся маловажными случаях, как например, при зубной боли; этим мы хотели сложить часть ответственности за состояние больного и на других врачей. С другой же стороны, особое общественное положение больного и его высокий духовный сан часто мешали его подвергать столь строгому лечению, как это казалось нужным. Он ставил свой долг главы Церкви превыше своего здоровья, и часто приходилось мириться с тем, что нам не удавалось убедить его в необходимости беречь свои силы. Очень возможно, что полнейшее спокойствие могло бы продлить жизнь патриарха Тихона на два или на три года; сам же он говорил, что после смерти достаточно еще успеет полежать, что он не имеет права уклоняться от работы.

Мы, врачи, неустанно просили больного думать о своем лечении и не заниматься утомительными делами; но было трудно отвлечь его от дел. Спустя три недели он уже стал принимать митрополита Петра Крутицкого, своего ближайшего сотрудника; часто он также принимал вдову убитого своего прислужника, о которой заботился. Эти посещения всегда очень его утомляли. Но его посещали и многие другие: по служебным делам, за советом, ради испрошения благословения, или помощи, или просто чтобы повидаться с ним. Приемная комната всегда была полна людьми, которым приходилось разъяснять, что больной нуждается в покое. Дважды посетили его депутации рабочих от бывшей Прохоровской фабрики и от какой-то другой. Рабочие принесли ему в подарок пару хороших сапог из сафьяновой кожи на заячьем меху; позже, выезжая на богослужение, он всегда их одевал. Вторая депутация привезла ему облачение.

Митрополита Петра патриарх, по-видимому (как думает Бакунина), не особенно жаловал, хотя никогда не отказывал его принимать. Петр был высокого роста, откормленный человек со множеством волос, несколько грубоват и в разговоре не особенно приятен. Говорят, что патриарх его потому не жаловал, что митрополит Петр хотел выпросить, почти вынудить свое назначение Московским митрополитом.

(Это неверно. Назначение его в преемники состоялось еще 25 декабря 1924 г.)

Патриарха посещали и больные нашей больницы, но эти посещения его не волновали, напротив, он им радовался.

Я помню одну больную, которая очень боялась предстоящей ей тяжелой операции. Перед ней она попросила разрешения повидать патриарха, что ей и было разрешено. Она вышла из его комнаты совершенно успокоенная умиротворяющей беседой с патриархом.

Когда Тучков приходил к нему, патриарх отсылал других. Один раз он рассказал, что Тучков предложил ему уйти на покой и поехать куда-нибудь на юг. Патриарх ответил: «На покой? У меня еще будет достаточно времени, чтобы полежать. Теперь надо работать».

То же самое он отвечал и нам, когда мы его убеждали беречь себя и не выезжать на богослужения.

«Нет, надо ехать. Надо работать. Если я долго не показываюсь, то меня забудут».

И зимняя стужа не могла его удержать. На все убеждения он отвечал, показывая на подаренные ему рабочими сапоги: «Вот они стоят, с ними мне никакая стужа не страшна».

В больницу приходил и следователь ГПУ и долго расспрашивал патриарха. Перед посещением Тучкова и следователя патриарх обыкновенно волновался, однако же пытался отшучиваться и говорил: «Завтра придет ко мне некто в сером».

О допросах и разговорах с Тучковым он никогда никому ничего не говорил. Как только патриарх несколько поправился, он опять приступил к исполнению своих обязанностей в церквах. Когда он служил, церкви всегда были полны, и ему бывало очень трудно проложить себе дорогу сквозь толпу. Остается совсем необъяснимым, каким образом верующие узнавали, когда и где патриарх будет служить, ибо опубликовать такие объявления было немыслимо. Он служил в разных церквах, часто в Донском монастыре. В великий пост он целых пять дней провел в монастыре и служил каждый день.

Хотя он после своих выездов всегда возвращался крайне утомленным, нам, врачам, он отвечал только: «Это нужно», — хотя он сам сознавал, что этим подрывает свое здоровье. Нам ничего другого не оставалось делать, как продолжать лечить и по мере возможности заботиться о покое. Состояние же его здоровья видимо ухудшалось: недостаточная работа почек, постоянная усталость и плохое общее самочувствие это ясно доказывали. Особенно плохо он себя почувствовал после открытия заседания Синода, с которого он вернулся только поздно вечером. Все его приближенные, лучшая его опора, были удалены из Москвы, и он чувствовал себя всеми покинутым.

Незадолго до смерти он страдал зубной болью. Доктор В. был призван к нему и под кокаином удалил два мучивших его корня. После этого десна распухла, и опухоль распространилась на горло. Невзирая на то, что ему затруднительно было глотать, он поехал в церковь, чтобы отслужить обедню. Вернувшись, он рассказал мне, что последние возгласы во время службы он произнес с большим трудом. Только теперь удалось убедить его отказаться от выездов. Хотя это заболевание было совершенно безопасно, мы просили устроить консультацию по горловым болезням, чтобы предотвратить возможные осложнения, и пригласили врачей М. и Г. Эти врачи ничего серьезного не нашли, предписали покой, ингаляцию и полоскания.

Большая слабость патриарха объяснялась серьезностью его общего положения и слабостью нервов. В течение трех месяцев, которые он провел в больнице, не было ни одного припадка грудной жабы.

Так как патриарх продолжал жаловаться на горло мы созвали второй консилиум; все врачи повторили, что в этой области не видно ничего опасного и серьезного. Эта консультация состоялась 6 апреля, а именно вечером в день смерти патриарха. Митрополит Петр Крутицкий узнал о консультации и пришел к патриарху. Прислужник допустил его; но так как митрополит Петр очень долго оставался у патриарха и очень возбужденно о чем-то говорил с патриархом, прислужник в конце концов призвал меня и сказал мне, что патриарх очень утомлен разговором и чувствует себя очень плохо. Намереваясь прервать разговор, я направилась к патриарху и в дверях встретилась с митрополитом Петром, который выходил из комнаты патриарха с какой-то бумагой в руке.

После консультации патриарх прошел в столовую, находившуюся рядом с его комнатой, и выразил желание прилечь. Он просил морфия, дабы лучше заснуть. Когда он предчувствовал сердечный припадок, он всегда обращался к этому средству и твердо верил в него. После прислужник рассказал мне, что патриарх, крайне утомленный, производил странные движения рукой, как это было перед припадками. На его совет сейчас же лечь, патриарх Тихон ответил: «У меня еще много будет времени лежать, и долгая ночь будет темна». Своего прислужника патриарх знал с детства и всегда называл его ласкательными именами.

С моего согласия, сестра впрыснула больному морфий. После я сама посетила его. Он успокоился и надеялся заснуть. Около полуночи я пошла к себе, я жила в этом же самом здании. Но вскоре прислали за мной, ибо больному стало очень плохо, я нашла патриарха в припадке грудной жабы. Он был очень бледен, говорить больше не мог и только рукой указывал на сердце. В его глазах чувствовалась близость смерти. Пульс еще можно было нащупать, но вскоре он прекратился. Впрыскивания камфоры и кокаина не возымели действия.

Через несколько минут патриарх скончался. Кроме меня, присутствовали дежурная сестра, дежурный прислужник и врач Щ., живущий рядом и вызванный по телефону. Было 12 часов ночи.

Я немедленно послала за митрополитом Петром и телефонировала в Донской монастырь.

Вслед за митрополитом Петром появился и Тучков. Очевидно, наш телефон имел постоянное соединение с ГПУ, ибо из больницы никто туда не телефонировал. Когда один из врачей спросил Тучкова, как же он узнал о смерти патриарха, Тучков улыбнулся, но ничего не ответил. (Говорят, агент власти был в неописуемом восторге. Примчавшись к телу только что усопшего, он потирал руки и, с трудом сдерживая радость, говорил: «Хороший был старик… Надо похоронить поторжественней…»)

Меня тоже призвали, и Тучков подробно опрашивал меня, как все происходило, какие лекарства были даны больному и кто его посетил. Тогда пришедшие открыли комнату покойного и были удивлены тем, что патриарх был бледен. Один из агентов Тучкова очень подробно осматривал горло и шею патриарха, как бы желая установить, нет ли признаков удушения. Кажется, это был врач.

Весть о смерти патриарха еще ночью распространилась по всей Москве с молниеносной быстротой. Телефон звонил беспрестанно. Отделение милиции, газетные редакции, частные и духовные лица немедленно прибыли в больницу. Некоторые предлагали теперь же ночью перенести умершего в соседнюю церковь, а утром торжественно перевезти в Донской монастырь. ГПУ резко это запретило и само распорядилось о перевозке покойного каретой скорой помощи в Донской монастырь.

Когда покойника увезли, его комната была запечатана. Через несколько дней пришел Тучков, и в присутствии правления больницы и митрополита Петра был составлен список оставшихся вещей. Среди них нашли четыре тысячи руб., которые Тучков присвоил со словами: «Это нам пригодится». Это были собранные прихожанами и подаренные патриарху деньги. Они лежали в корзиночке рядом с его постелью. Как-то раз патриарх мне сказал: «Приход хочет выстроить мне домик и собрал на это деньги. Квартира в монастыре очень низкая, узкая и неудобная. Когда собирается много народа, нечем дышать».

Тучков оказался прав, когда он нас спрашивал, не боимся ли мы принять тяжело больного патриарха в нашу больницу. Смерть патриарха возбудила в Москве всевозможные и самые невероятные толки.

Говорили, что врач, удаливший корни зубов, впрыснул ему яд вместо кокаина, путали имена врачей, которые лечили больного, и распространяли сведения, будто они все арестованы. Во всех этих толках даже трудно было разобрать, кого и в чем обвиняют.

Другой свидетель рассказывает подробности последних часов жизни патриарха и именно в присутствии того врача Щ., и прислужника, о которых упоминает Бакунина. Этот свидетель был и участником похорон патриарха.

«Святейший Тихон, патриарх Московский и всей России, скончался в ночь со вторника на среду. Во вторник было Благовещение, но Святейший не служил, т. к. чувствовал себя плохо. Литургию в последний раз Святейший совершал в воскресенье.

25-го (ст. ст.) днем Святейший чувствовал себя лучше и даже занимался делами: читал письма и бумаги и писал резолюции. Вечером был у него митрополит Петр, который присутствовал на консилиуме врачей, а затем Вел деловой разговор. Часов около десяти вечера Святейший потребовал умыться и, с необычайной для него строгостью, серьезным тоном, к которому окружающие не привыкли, сказал: «Теперь я усну крепко и надолго… ночь будет длинная, длинная, темная… темная…»

Несколько времени он лежал спокойно. Потом сказал келейнику: «Подвяжи мне челюсть». И настойчиво повторил это несколько раз: «Челюсть подвяжи мне, она мне мешает». Келейник смутился и не знал, что делать.

«Святейший бредит, — сказал он сестре, — просит подвязать челюсть».

Та подошла к Святейшему и, слыша от него такую просьбу, сказала: «Вам будет тяжело дышать, Ваше Святейшество».

«Ах, так… Ну, хорошо, не надо», — ответил патриарх.

Затем немного уснул. Проснувшись, он подозвал келейника и сказал: «Пригласи доктора».

Тотчас же было послано за доктором Щелканом, а до его прихода явились врачи лечебницы. Пришедший Щелкан стал на колени у достели Святейшего, взял его за руку и спросил: «Ну, как здоровье, как Вы себя чувствуете?..» Святейший не ответил. Щелкан держал руку Святейшего, замирающий пульс говорил ему, что здесь совершается таинство смерти. Он обвел глазами присутствующих врачей в знак того, что жизнь угасает и надежда на благополучный исход иссякла.

Минута проходила за минутой. Святейший лежал с закрытыми глазами. После короткого забытья Святейший спросил: «Который час?..»

— «Без четверти двенадцать».

— «Ну, слава Богу», — сказал Святейший, точно он только этого часа и ждал, и стал креститься:

«Слава Тебе, Господи», — сказал он и перекрестился.

«Слава Тебе»… — сказал он, занес руку для третьего крестного знамения. Патриарх всей России, новый священномученик, великий печальник за веру православную и Русскую Церковь, тихо отошел ко Господу.

… В среду, 26 марта ст. ст., в 5 часов утра, когда вся Москва еще спала, после отирания тела елеем, в карете скорой помощи, тихо и незаметно патриарх всей России, обернутый в бархатную патриаршую мантию, из лечебницы был перевезен в Донской монастырь. Останки почившего сопровождали митрополит Петр Крутицкий и епископ Борис Можайский. По прибытии, с колокольни понеслись мерные удары большого колокола, прозвонившего 40 раз.

Ужасная весть быстро облетала столицу. В храмах начались богослужения. Верующие останавливались на улицах и передавали друг другу последние вести из Донского монастыря. На зданиях некоторых иностранных миссий были, в знак траура, приспущены флаги.

На следующий день, в изъятие из устава, были совершены во всех московских храмах литургии Иоанна Златоуста.

Перед положением во гроб, которое состоялось в 3 часа дня, тело Святейшего было внесено в алтарь и три раза обнесено вокруг престола, причем в этот момент через окна собора ярко заблистало солнце; но вот Святейший во гробе, и лучи мгновенно погасли.

Это произвело на толпу большое впечатление. Знаменательно, далее, что патриарх умер в день смерти праведного Лазаря и за его погребением началась Страстная седмица.

Из патриаршей келий, куда было сначала доставлено тело почившего на носилках, Святейший был торжественно перенесен в сопровождении сонма духовенства во главе с преосвященным Борисом, епископом Можайским, и облачен в патриаршее облачение — золотое с темно-зеленой бархатной оторочкой, шитое золотом и образами. На главу надета драгоценная патриаршая митра. Присутствовавшие архиереи по окончании облачения вложили в руки Святейшего дикирий и трикирий и его руками благословили народ при произнесении диаконом измененных слов богослужения: «Тако светился свет твой пред человеки и вси видша добрая дела твоя и прославила Отца нашего, Иже есть на небесех» (Мф V, 16). Точно сам почивший патриарх, отходя в лучший мир, прощался со своею паствою, в последний раз благословляя ее.

Поклонение почившему во гробе первосвятителю началось в среду и беспрерывно продолжается день и ночь, не прекращаясь во время всех богослужений. Кто может сосчитать, сколько прошло народа в эти дни… Говорили, что в одну минуту проходило по 100–120 чел., т. е. 160–170 тысяч в сутки. То медленнее, то быстрее движется очередь: целуют крест, Евангелие и одежды и, как выражаются газеты, «вежливо, но быстро выпроваживаются дальше», чтобы освободить место новым желающим. Ведь очередь желающих поклониться праху патриарха растянулась вне ограды монастыря на полторы версты, стоят по четыре человека в ряд. Эта очередь тянется к воротам монастыря, идет через обширный монастырский двор до большого (летнего) собора. Здесь она разделяется на две половины: с двух сторон подходят ко гробу Святейшего по два человека с каждой стороны, прикладываются и выходят из северных дверей во двор. За порядком следят распорядители с черными повязками с белым крестом на рукаве.

Дубовый гроб стоял на возвышении посредине собора. Патриаршая мантия покрывала его. Лик Святейшего закрыт воздухом. Тропические растения высились вокруг гроба и оставался лишь проход бесконечным лентам желающих приложиться. Около гроба, у возглавия, стояло по два иподиакона с каждой стороны аналоя, на котором сиротливо высился патриарший куколь: два иподиакона с рипидами и еще два с патриаршим крестом и посохом. У возглавия несколько венков. Один из них с надписью: «От архиепископа Кентерберийского».

Народ прикладывается ко кресту и Евангелию и целует одежды Святейшего. Сделав земной поклон, я наклонился над гробом Святейшего и просил открыть руку патриарха. Стоявший рядом иподиакон исполнил мою просьбу, и я припал к благословлявшей меня когда-то, но теперь неподвижно лежавшей руке Святейшего. Рука была теплая, мягкая.

Не желая задерживать народ, я отошел от гроба к амвону и стал молиться.

В половине шестого утра я совершил раннюю литургию в церкви св. Саввы Освященного в окружении других священников; поминал, как и всюду в Москве: «Господина нашего места патриаршего блюстителя высокопреосвященнейшего Петра, митрополита Крутицкого», а за упокой «новопреставленного раба Божия, великого господина и отца нашего Тихона, патриарха Московского и всей России». После литургии совершили торжественную панихиду и в половине девятого отправились в Донской монастырь. Так начался праздник Входа Господня в Иерусалим — день погребения Святейшего патриарха Тихона — 30 марта 1925 г.

Первая пересадка у Смоленского рынка показала, что мы можем опоздать не только к обедне (до начала которой осталось полтора часа), но и к самому отпеванию; весь Смоленский рынок был переполнен народом, стремившимся в Донской. Это не была кучка благочестивых старушек: нет, это был целиком весь русский народ, вся Москва, представители всех слоев населения, не только Москвы, но и прилегающих сел, деревень и городов. На Калужской творилось что-то необыкновенное: изо всех улиц прибывали все новые и новые толпы, образовался какой-то водоворот из людей, трамваев, экипажей, и, покружась на площади, шумным потоком устремлялся на Донскую. Мы вышли из трамвая. Подхватили нас волны и понесли по тому же направлению. Вся Донская улица была запружена народом, оставался только узкий проезд, по которому бесконечной лентою, тянулись извозчики, телеги и т. д. Весь двор монастыря был также полон народа. В собор пробрались лишь к панихиде, на которой пел весь народ. Во время панихиды пришли трое каких-то мужчин и одна дама. Распорядитель их остановил, т. к. они шли через северные двери, предназначенные для духовенства, но когда они предъявили какую-то бумагу, то их тотчас же провели в собор. Это были, как говорили, представители американской миссии. Говорили, что прибыли еще представители других иностранных миссий.

Последующую литургию служило боле 30 архиереев и около 60 священников. Кроме того, духовенство, не участвовавшее в служении, стояло в храме в три ряда, занимая всю середину собора. Первая проповедь была произнесена профессором Громогласовым. Затем, по окончании литургии, проповедником выступил профессор протоиерей Страхов.

Благолепно и без торопливости совершался чин отпевания. После печального напева «Вечная память»… наступило молчание, точно никто не решался подойти, чтобы поднять гроб Святейшего и нести на место последнего упокоения.

И вдруг, среди мертвой тишины раздались слова, кажется, ничего в себе не заключавшие, но которые по своей непосредственности и искренности дали выход общему чувству. Полились слезы…

На амвон вышел один из епископов. Он не говорил надгробного слова, он сделал, так сказать, административное распоряжение:

«Сегодня мы погребаем одиннадцатого патриарха всероссийского Тихона. На похороны его собралась почти вся Москва. И я обращаюсь к вам с просьбой, которая безусловно должна быть выполнена. Дело в том, что весь монастырский двор переполнен народом. Ворота закрыты и в монастырь больше никого не пускают. Все прилегающие к монастырю площади и улицы запружены народом. Вся ответственность за соблюдение порядка лежит на мне.

При таком скоплении народа малейшее нарушение дисциплины может вызвать катастрофу. Прошу, не омрачайте великого исторического момента, который мы сейчас переживаем с вами. Первым выйдет отсюда духовенство, потом епископы вынесут Святейшего. Пойдут только священнослужители: в облачениях, все остальные останутся на местах… Никто не сойдет с места, пока вам не скажут. Вы должны это исполнить безусловно в память нашего Святейшего отца и патриарха.

И я знаю, что Вы это сделаете и не омрачите ничем этих исторических минут…»

Далее он подчеркнул единение, всегда царствовавшее между патриархом и паствой.

В заключение он предложил присутствующим пропеть «Осанна». Песнопение было подхвачено многотысячной толпой.

Лес хоругвей двинулся к выходу. За ним, по четыре человека в ряд, выходили священники. На открытой площадке перед собором стояли носилки, на которые будет поставлен гроб. Кругом толпился народ, а около самых ступеней множество фотографов, направивших свои аппараты на носилки.

Когда я подошел к ступеням, то с высоты площадки мне представилось необыкновенно грандиозное зрелище: весь громадный двор монастыря был полон народом, стоявшим также тесно, как в многолюдном храме в пасхальную заутреню. Монастырские стены, башни, крыши домов, деревья и памятники — все было покрыто народом.

Сквозь арку громадных монастырских ворот видна была уходящая вдаль улица — там стояла такая же густая толпа, как и во дворе монастыря.

Принимая во внимание необыкновенную обширность монастырского двора, можно с уверенностью сказать, что в ограде монастыря было не менее 300 000 человек, а на площадях и прилегающих улицах, может быть, еще больше.

Отовсюду лился трезвон всех московских церквей.

Медленно двигались мы (т. е. участвующее духовенство) по направлению к воротам и остановились при повороте на левую дорожку.

Вдруг вся толпа притихла. Шум и говор смолкли, кажется, слышно, как муха пролетит, я оглянулся. На высокой площадке перед собором стоял с поднятой рукой епископ. Он повторил слова сказанные в храме.

Из собора показалось шествие. Архиереи в белых облачениях и золотых митрах несли гроб Святейшего патриарха. Пение хора сливалось с трезвоном колоколов: гроб был поставлен на носилки. При пении «Вечная память»… носилки были подняты, и весь народ, вся громада подхватила песнопение, как только процессия двинулась…

Сам народ устроил цепь. Ни толкотни, ни давки. Кому-то сделалось дурно. Но народ остался на месте, и только быстро по цепи передалось известие в санитарный пункт. Медицинский отряд тотчас прибыл для оказания помощи.

Согласно воле почившего, перед самым погребением гроб патриарха был внесен в его келию, где он столько пережил, столько выстрадал.

Затем процессия двинулась к так называемому «теплому храму», где была приготовлена могила. В темные двери вошли архиереи, и двери за гробом закрылись. Все утихло. В молчании стоял крестный ход перед закрытыми дверями храма. Там происходила лития. Но вот раздалось пение: «Вечная память»…

Это гроб Святейшего патриарха Тихона опускали в могилу. Печальный перезвон колоколов точно плакал над раскрытой могилой последнего патриарха.

Вслед за духовенством народ устремился к большому собору и целовал место, где стоял гроб усопшего.

С монастырской стены народ благословил Уральский митрополит Тихон.

В стене над могилой вделан большой дубовый крест с надписью:

«Тихон, Святейший патриарх Московский и всей России. 25 марта ст. ст. 1925 года».

12. Архиепископ Иларион

15/28 декабря 1929 г. в Петроградской тюремной больнице от сыпного тифа в бреду скончался замечательный профессор-богослов, удивительный проповедник, мужественный и стойкий борец за Церковь Христову — святитель Божий, архиепископ Иларион.

Архиепископ Иларион (Владимир Алексеевич Троицкий), магистр богословия и профессор Московской Духовной Академии, был выдающимся богословом и талантливейшим человеком. Вся жизнь его — это сплошное горение величайшей любовью к Церкви Христовой, вплоть до мученической кончины за Нее.

Его труды характерны церковным направлением, неустанной борьбой со схоластикой и специфическим латинством, проникшим в наше богословие с митрополита Петра Могилы.

Его идеал — это церковность духовной школы и богословской науки.

Его постоянное напоминание — это: вне Церкви нет спасения, вне Церкви нет таинств.

Когда ему пришлось писать ответную статью-письмо к Р. Гардинер (помещ. в «Бог. Вестн.» янв. 1917 г.) — секретарю комиссии по устройству Мировой конференции христианства, то здесь архиепископ Иларион с особенной силой убеждения высказал свои заветные думы. Вот наиболее примечательные места:… «Я имел удовольствие получить и Ваши любезные письма, в одном из которых (от 13 сентября 1916 г.) Вы выражаете надежду, что я не только прочту присланные Вами брошюры, но и сообщу Вам свои замечания. С радостью готов беседовать с Вами по столь дорогому для меня вопросу, как вопрос о Церкви… По Вашему убеждению, все именующие себя христианскими общества составляют единую Христову Церковь, но лишь ослабленную в ее единстве… Такое учение о Церкви принять совершенно невозможно, так как оно, безусловно, неведомо древней Церкви, в которой не знали никакого ослабленного понятия о единстве Церкви… Основную истину христианства, его великую тайну — воплощение Сына Божия, признают все христианские вероисповедания. Но это одно не может сливать их в единую Церковь. Ведь бесы, по апостолу Иакову, веруют (II, 19), и веру свою, по свидетельству Евангелия, исповедовали подобно апостолу Петру (Мф XVI, 16; XIX, 27; Мк I, 24; Лк VIII, 28)».

В период послесоборный, до ареста, он являлся красноречивейшим проповедником, слушать которого стекалась вся верующая Москва. В этот период пленения большевистского он был одним из первых сотрудников Святейшего патриарха Тихона.

А на самом Соборе Церковном им была произнесена, пожалуй, самая блестящая речь о патриаршестве. Вот какими тонами звучит эта речь: «Никогда Русская Церковь не была без первоиерарха. Наше патриаршество уничтожено было Петром I. Кому оно помешало? Соборности Церкви? Но не во время ли патриархов было особенно много у нас соборов? Нет, не соборности и не Церкви помешало у нас патриаршество. Кому же?

Вот предо мною два великих друга, две красы XVII в. — патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Чтобы поссорить друзей, злые бояре нашептывают царю: «Из-за патриарха тебя, государя, не видно стало». И Никон, когда ушел с московского престола, между прочим писал: «Пусть ему, государю, без меня просторнее будет». Эту мысль Никона и воплотил Петр, уничтожив патриаршество: «Пусть мне, государю, без патриарха просторнее будет»…

Но церковное сознание, как в 34-м апостольском правиле, так и на Московском Соборе 1917 г. говорит неизменно одно: «Епископам всякого народа, в том числе и русского, подобает знати первого из них и признавати его яко главу».

И хочется мне обратиться ко всем тем, кто почему-то считает еще нужным возражать против патриаршества. Отцы и братие! Не нарушайте радости нашего единомыслия! Зачем вы берете на себя неблагодарную задачу? Зачем говорите безнадежные речи? Ведь против церковного сознания боретесь вы. Бойтесь, как бы не оказаться вам богоборцами (см. Деян. V, 39)! Мы и так уже согрешили, согрешили тем, что не восстановили патриаршества два месяца назад, когда приехали в Москву и в первый раз встретились друг с другом в Большом Успенском соборе. Разве не было кому тогда больно до слез видеть пустое патриаршее место? А когда мы прикладывались к святым мощам чудотворцев московских и первопрестольников российских, не слышали ли мы тогда их упрека за то, что двести лет у нас вдовствует их первосвятительская кафедра?»

Так вдохновенно и пламенно ратовал за патриаршество безвременно угасший святитель-мученик.

Много положил кропотливого труда архиепископ Иларион в свою магистерскую диссертацию: «Очерки из истории догмата о Церкви» (559 стр.), где им отлично и всесторонне обоснована идея единства Церкви Христовой и на историческом материале и на церковном самосознании.

Есть у него также замечательно написанная брошюра «Гностицизм и Церковь в отношении к Новому Завету».

С удивительной четкостью и чарующей ясностью написаны им статьи: «Краеугольный камень Церкви», «Церковное богословие» и др.

Им сделан самый восторженный отзыв о книге С. Л. Епифановича, профессора Киевской Духовной Академии: «Преподоб. Максим Исповедник и Византийское богословие».

После поездки в западные страны появилась его книга «Письма о Западе», в которой нещадно критикуется западная религиозная жизнь во всех ее внутренних и внешних проявлениях сравнительно с Божественной красотой Православия. И в уставных обрядах и в учениях западные исповедания рассматриваются им как обыкновенные человеческие организации.

И еще укажем его статью: «Единство идеала Христова»… Нами только указаны здесь те книги и статьи, кои побывали в наших руках.

Умер владыка Иларион 44-х лет. Рукоположен был во епископа 20 мая 1920 г.

Архиепископ Иларион и митрополит Антоний — две крупных величины в православном богословии и в православной Церкви. Память о них незабвенна. Общность идеалов и убеждений свидетельствуют о их самой тесной умственной близости и духовном родстве, о чем сам архиепископ Иларион часто любил говорить.

Надо полагать, что представляют интерес и описания его личности, характера и взглядов одного его соузника по Соловкам[3].

Архиепископ Иларион — человек молодой, жизнерадостный, всесторонне образованный, прекрасный церковный проповедник-оратор и певец, блестящий полемист с безбожниками, всегда естественный, искренний, открытый; везде, где он ни появлялся, всех привлекал к себе и пользовался всеобщей любовью. Большой рост, широкая грудь, пышные русые волосы, ясное, светлое лицо. Он остается в памяти у всех, кто встречался с ним. За годы совместного заключения являемся свидетелями его полного монашеского нестяжания, глубокой простоты, подлинного смирения, детской кротости.

Он просто отдавал все, что имел, что у него просили. Своими вещами он не интересовался. Поэтому кто-то из милосердия должен был все-таки следить за его чемоданом. И такой послушник находился у него и в Соловках. Этот чарующий дух нестяжания и был подлинно от митрополита Антония, школой которого многие хвалятся. Этого человека можно оскорбить, но он на это никогда не ответит и даже, может быть, и не заметит сделанной попытки. Он всегда весел и если даже озабочен и обеспокоен, то быстро попытается прикрыть это все той же веселостью. Он на все смотрит духовными очами, и все служит ему на пользу духа.

На Филимоновой рыболовной тоне, в семи верстах от Соловецкого кремля и главного лагеря, на берегу заливчика Белого моря, мы с архиепископом Иларионом, еще двумя епископами и несколькими священниками, все заключенными, были сетевязальщиками и рыбаками. Об этой нашей работе архиепископ Иларион любил говорить переложением слов стихиры на Троицын день:

«Вся подает Дух Святый: прежде рыбари богословцы показа, а теперь наоборот — богословцы рыбари показа». Так смирялся его дух с новым положением.

Благодушие его простиралось на самую советскую власть, и на нее он мог смотреть незлобивыми очами. Всех нас, церковников, советская власть наделила равными сроками заключения. Архиепископу Илариону, потрудившемуся около патриарха в Москве и наносившему тяжелые удары безбожию и обновленческому расколу, безусловно ставшему величиною в общероссийском масштабе, и почти юноше, маленькому иеромонаху из Казани, у которого все преступление состояло в том, что он с диакона, обновленца, снял орарь и не позволил ему с собою служить, было дано три года.

«Любочестив бо сей владыка, — говорил по этому поводу архиепископ Иларион пасхальными словами Иоанна Златоуста, — приемлет последнего якоже и первого; упокоевает в единонадесятый час пришедшего, якоже делавшего от первого часа. И дела приемлет, и намерение целует, и деяние почитает, и предложение хвалит». Слова эти звучали иронически, но давали чувство мира и заставляли принимать испытание как от руки Божией.

Но это благодушие вовсе не было потерей мужества пред богоборной властью. Еще в Кемском лагере, в преддверии Соловков, захватила нас смерть Ленина. Когда в Москве опускали его в могилу, мы должны были здесь, в лагере, простоять пять минут в молчании. Владыка Иларион и я лежали рядом на нарах, когда против нас посреди барака стоял строй наших отцов и братии разного ранга в ожидании торжественного момента. «Встаньте, все-таки великий человек, да и влетит вам, если заметят», — убеждали нас. Глядя на владыку, и я не вставал. Хватило сил не склонить голову пред таким зверем. Так благополучно и отлежались. А владыка говорил: «Подумайте, отцы, что ныне делается в аду: сам Ленин туда явился, бесам какое торжество».

Владыку Илариона очень веселила мысль, что Соловки есть школа добродетелей — нестяжания, кротости, смирения, воздержания, терпения, трудолюбия. Обокрали прибывшую партию духовенства, и отцы были сильно огорчены. Я в шутку им сказал, что так их обучают нестяжанию. Владыка был в восторге. У меня два раза подряд украли сапоги, и я разгуливал по лагерю в рваных галошах, чем приводил его в подлинное веселие, которое и в нас вселяло благодушие. Но нужно заметить, что не все аскетически настроенные монахи понимали такой дух. Некоторым все казалось, что спасаются только в монастыре, и они подчас сильно огорчались лишениями.

Любовь его ко всякому человеку, внимание и интерес к каждому, общительность были просто поразительными. Он был самою популярною личностью в лагере среди всех его слоев. Мы не говорим, что генерал, офицер, студент и профессор знали его, разговаривали с ним, находили его или он их при всем том, что епископов было много и были старейшие и не менее образованные. Его знала «шпана», уголовщина, преступный мир воров и бандитов именно как хорошего, уважаемого человека, которого нельзя не любить. На работе ли, урывками, или в свободный час его можно было увидеть разгуливающим под руку с каким-нибудь таким «экземпляром» из этой среды. Это не было снисхождение к младшему брату и погибшему.

Нет. Владыка разговаривал с каждым, как с равным, интересуясь, например, «профессией», любимым делом каждого. «Шпана» очень горда и чутко самолюбива. Ей нельзя показать пренебрежения безнаказанно. И потому манера владыки была всепобеждающа. Он как друг облагораживал их своим присутствием и вниманием. Наблюдения же его в этой среде, когда он делился ими, были исключительного интереса.

Он доступен всем, он такой же, как и все, с ним легко всем быть, встречаться и разговаривать. Самая обыкновенная, простая, несвятая внешность — вот что был сам владыка. Но за этой заурядной формой веселости и светскости можно было постепенно усмотреть детскую чистоту, великую духовную опытность, доброту и милосердие, это сладостное безразличие к материальным благам, истинную веру, подлинное благочестие, высокое нравственное совершенство, не говоря уже об умственном, сопряженным с силой и ясностью убеждения. Этот вид обыкновенной греховности, юродство, личина светскости скрывали от людей внутреннее делание и спасали его самого от лицемерия и тщеславия. Он был заклятый враг лицемерия и всякого «вида благочестия», совершенно сознательный и прямой. В «артели Троицкого» (так называлась рабочая группа архиепископа Илариона) духовенство прошло в Соловках хорошее воспитание. Все поняли, что называть себя грешным или только вести долгие благочестивые разговоры, показывать строгость своего быта, не стоит. А тем более думать о себе больше, чем ты есть на самом деле.

Каждого приезжающего священника, конечно, владыка подробно расспрашивает обо всем, что предшествовало заключению. «За что же вас арестовали?» — «Да служил молебны у себя на дому, когда монастырь закрыли, — отвечает отец игумен, — ну, собирался народ и даже бывали исцеления…» «Ах, вот как, даже исцеления бывали… Сколько же вам дали Соловков?» — «Три года». — «Ну, это мало, за исцеления надо бы дать больше, советская власть не досмотрела»… Само собой понятно, что говорить об исцелениях по своим молитвам было более чем нескромно. Выражение же своего недовольства владыка отчасти заимствовал из разговоров своих с агентами власти, как мы увидим.

В конце лета 1925 г. из Соловецкого лагеря архиепископ Иларион вдруг неожиданно был отправлен в Ярославскую тюрьму. Весною 1926 г. архиепископ Иларион опять был с нами. Тюремные новости его касались исключительно его разговоров с агентом власти, вершителем судеб Церкви, посещавшим его в тюрьме. (В Ярославской тюрьме владыка пользовался большими, преднамеренно данными, льготами. Мог получать книги. Читал много святоотеческой литературы и написал много толстых тетрадей, которые мог передать после тюремной цензуры своим друзьям на хранение. Тайком посещал квартиру тюремного надзирателя, заведомо доброго человека, и видел собрание подпольной рукописной религиозной, современной подсоветской литературы и копии всяких церковно-административных документов и переписки архиереев. Пребывание в «Ярославском изоляторе» владыка вспоминал как лучшую пору его заключения, несмотря на неприятные столкновения с врагом Церкви.)

Агент склонял архиепископа присоединиться к новому расколу, так называемому, григорьевскому. Видимо, агент хотел переходом в раскол такого популярного архиерея, с одной стороны, дискредитировать его в глазах одной части массы, а с другой — усилить григорьевский раскол новыми силами, ибо за архиепископом Иларионом многие могли бы и пойти. Склонить на примирение и соглашение с собою было лучшим средством у власти безбожников, чтобы уронить в глазах народа, дискредитировать известного героя и мученика, человека, сидевшего в тюрьме, ничего не уступавшего и авторитетного в глазах народа.

«Вас Москва любит, вас Москва ждет»… Но когда владыка остался непреклонен и обнаружил понимание замыслов ГПУ, то агент сказал: «Приятно с умным человеком поговорить… А сколько вы имеете срока в Соловках? Три года?! Для Илариона три года! Так мало?!»

Действительно, к концу первого трехлетия он получил еще три года, причем в качестве нового обвинения было предъявлено, — конечно, для проформы, — «разглашение государственных тайн», то есть разглашение разговора его с агентом в Ярославской тюрьме. Так нас подслушивали. Обвинение же это нелепо, потому что архиепископ Иларион не сотрудник ГПУ, никакие служебный тайны ему не могли доверяться и, наконец, подписку не разглашать сказанного ему, как это практикуется часто на допросах в ГПУ, он не давал.

В той же Ярославской тюрьме агент ГПУ все-таки сумел получить от него письмо к митрополиту Сергию о том, чтобы последний не занимался каноническими прещениями по адресу григорьевцев. Григорьевцы, конечно, по этому поводу немало ликовали, а архиепископ Иларион, возвратившись в Соловки, поскорбел. Часто, прерывая какие-то свои мысли, он говорил нам вслух: «Вот, григорьевцы говорят, что Иларион за нас, а Иларион опять в Соловках»…

Сам архиепископ Иларион делал ошибки — тот, кто самоотверженно боролся с безбожием и церковным расколом, неустанно проповедовал против них в церквах, проводил блестящие публичные диспуты с представителями того и другого, организовывал отнятие храмов у обновленцев, свидетельствовал истину на допросах в самой тюрьме среди посулов и угроз, когда столько в такой обстановке пали и сдались.

Не сделать ошибок было трудно.

Характеризовать как-нибудь поподробнее все обманы, ложь, наглое бесстыдство, притворство и лицемерие, провокационные выходки и прочие подлости агентов власти даже архиепископ Иларион не умел. Когда касался разговор отношений власти к церковному управлению, то он говорил: «Надо побыть в этой обстановке хотя немного, а так не опишешь. Это, воочию, сам сатана».

Враг предлагал компромиссы, обещал возможность свободы для церкви и церковной деятельности на условиях (вовлекал в известную политику, имея в виду добиться своих целей) уступок с нашей стороны, а со своей стороны стараясь ничего не дать, обмануть. И это ему удавалось.

Большинство иерархов, находившихся еще на свободе, были людьми самоотверженными, а попавшие в тюрьмы и лагеря готовы были оставаться здесь еще и еще, но ничего не сдавать врагу. Но опасность подкрадывалась в расчетах пользы церкви, в надеждах на умную политику, которую предлагал враг. И архиепископ Иларион, например, в той же тюрьме, прямо укоряя агента ГПУ за нелепый союз власти с обновленцами, в то же время, можно сказать, бессознательно, подавал агенту мысль, что не лучше ли заключить союз с Православною Церковью и поддержать ее. Тогда же, мол, и настоящая, по крайней мере, авторитетная Церковь поддержит советскую власть. Он, конечно, не предполагал, что будет это стоить Церкви в смысле сохранения истины и морали и что за эту услугу гонения на нее не прекратятся.

Коварство врага лишало решительности и прямоты, и такой человек, как архиепископ Иларион, шел на компромиссы и делал ошибки.

Он читал лекцию о совместимости христианства и социализма, когда агент ГПУ требовал от него доказать этим, что он не контрреволюционер. Правда, потом чекист ему говорил: «На любимые темы вы легко говорите, а вот здесь-то как будто кто клещами вытягивал у вас слова»… Он же именно был один из двух сторонников отречения патриарха от власти. Настолько кратко, хотя и остро, занимал этот вопрос церковное управление и настолько быстро и сам архиепископ Иларион сознал свою ошибку, что об этой его позиции далеко не все и среди епископата знали. Не без его влияния, хотя и на весьма малое время, был заведен патриархом совершенно несбыточный в Русской Церкви новый стиль. Главный свидетель планов ГПУ по уловлению Церкви в большевистские сети, он менее всех был склонен осудить первоиерарха за неполезные для Церкви поступки. В соглашении митрополита Сергия с властью ничего не видел особенного: ошибся ли м. Сергий, или поступил с практическим расчетом, — архиепископ Иларион не строго судил об отношениях главы Церкви с властью.

И такое, если не одобрительное, то безразличное отношение к церковной политике митрополита Сергия, не помогло архиепископу Илариону. Он не был выпущен на свободу и тогда, когда советская власть получила поддержку авторитетной церковной власти. Только теперь-то и началось полное, ничем несдерживаемое гонение, приведшее Церковь к совершенному изнеможению.

Талантливейший человек, с большими теоретическими учено-богословскими интересами, ревностный слуга Церкви Божьей, он навряд ли мог быть церковным администратором. Призвание ученого он ощутил в себе в дни самого раннего отрочества. Семилетним мальчиком он взял своего трехлетнего младшего брата за руку и повел из родной деревни в город учиться. И когда тот заплакал, то он сказал: «Ну оставайся неученым»… Их обоих вовремя родители препроводили домой. За все же годы своего учения, начиная духовным училищем и кончая академией, Троицкий никогда не имел ни по одному предмету оценки ниже высшего балла (пяти).

Бог возжелал иметь этого безупречно чистого человека у Себя святым и взял его к Себе в благопотребное время, предоставляя делать дальнейшие ошибки, грехи и преступления тем, кто на это был способен и ранее.

За время своего святительства (с 1920 г.) он не имел и двух лет свободы. До Соловков он уже был один год в ссылке в Архангельске. С патриархом в Москве он поработал не больше полгода. С 7/20 декабря 1923 г. он уже имел приговор в Соловки и прибыл в Кемский лагерь за неделю до Рождества. Здесь, увидев весь ужас барачной обстановки и лагерную пищу, даже он, жизнерадостный и бодрый, сказал: «Отсюда живыми мы не выйдем». И он в Соловецких лагерях все же пробыл шесть лет, но все же живым не вышел из своего заключения.

О последних днях архиепископа Илариона другой священник, бывший вместе с ним в Соловецком лагере, сообщает: до самого 1929 г. он находился в Соловках. Но вот большевики решили сослать архиепископа Илариона на вечное поселение в Алма-Ату в Средней Азии.

Владыку повезли этапным порядком — т. е. от одной пересыльной тюрьмы до другой. По дороге его обокрали, и в Петербург он прибыл в рубище, кишащем паразитами, и уже больным. Из Петроградской тюремной больницы, в которой он был помещен, он писал: «Я тяжело болен сыпным тифом, лежу в тюремной больнице, заразился, должно быть, в дороге. В субботу, 15 декабря, решается моя участь (кризис болезни), вряд ли перенесу»…

В этот день, т. е. 15 декабря 1929 г., владыка Иларион и скончался…

Когда ему в больнице заявили, что его надо обрить, владыка сказал: «Делайте со мною теперь, что хотите». В бреду говорил: «Вот теперь-то я совсем свободен, никто меня не возьмет»…

Ночью из тюрьмы в простом, наскоро сколоченном из досок гробу тело почившего архиепископа Илариона было выдано для погребения ближайшим родственникам. Когда открыли гроб, никто его не узнал. Так изменила ссылка владыку, отличавшегося высоким ростом и крепким здоровьем. В гробу лежал жалкий старик, обритый, седой… Одна из родственниц упала в обморок…

Митрополит Серафим (Чичогов) принес свое белое облачение, белую митру. По облачении тело владыки положили в другой, лучший гроб.

Отпевание совершал сам митрополит в сослужении шести архиереев и множества духовенства. Пел хор. Похоронили владыку в Ново-Девичьем монастыре.

Так отошел в вечность этот богатырь духом и телом, чудесной души человек, наделенный от Господа выдающимися богословскими дарованиями, жизнь свою положивший за Церковь Христову.

13. Петр, митрополит Крутицкий

Митрополит Петр, в миру — Петр Федорович Полянский, родился в Воронежской губернии в 1863 г. Среднее образование получил в Воронежской семинарии, а высшее — в Московской духовной академии, которую окончил в 1892 г. со званием кандидата богословия, магистранта, и был оставлен при ней в должности помощника инспектора. Вскоре он написал диссертацию на тему «О пастырских посланиях», за которую ему была присуждена степень магистра богословия. Из Московской академии он был назначен смотрителем Жировичского духовного училища (Гродненской губ.), а затем был приглашен на должность делопроизводителя Учебного комитета при Святейшем Синоде и через год назначен сверхштатным, а немного спустя, — штатным членом Учебного комитета. В последней должности он пробыл до революции, исполняя обязанности ревизора духовно-учебных заведений.

Разъезжая по служебным обязанностям буквально по всей России, включая Кавказ и Сибирь, П.Ф. имел обширное знакомство в кругах высшего духовенства и профессуры. Обладая от природы общительным характером, при несомненной умственной одаренности, П.Ф. пользовался огромным уважением среди своих обширных знакомых. А благодаря твердости своего характера, соединенной с врожденной тактичностью, П.Ф. оказывал большое влияние на духовно-учебное и воспитательное дело в России.

После революции П.Ф. работал в составе Всероссийского поместного Собора в 1917–1918 гг. Избранный Собором патриарх Тихон привлек П.Ф. в качестве одного из ближайших своих сотрудников. В 1920 г. патриарх Тихон постриг П.Ф. в монашество и 25 апреля рукоположил его в сан епископа с назначением на должность патриаршего викария, впоследствии возведши его в сан митрополита Крутицкого.

По завещанию покойного патриарха Тихона, митрополит Петр Крутицкий значился в числе трех иерархо-долженствующих в порядке определенной преемствености быть местоблюстителями патриаршего престола. Обстоятельства сложились таким образом, что никто из первых двух митрополитов не имел фактической возможности исполнять обязанности местоблюстителя патриаршего престола и только митрополит Петр Крутицкий, третий кандидат, указанный патриархом Тихоном, вступил на эту высокую ответственную должность. Этот момент характеризовался, с одной стороны, провалом последних надежд на создание патриаршего «легального Управления, о котором хлопотал покойный, а с другой стороны, все растущей активностью обновленцев.

В период правления Церковью митрополитом Петром обновленцы, окрыленные смертью патриарха, стали добиваться соединения с Православной Церковью и вели энергичную подготовку в этом направлении к своему 2-му собору, долженствовавшему состояться в Москве летом 1925 г… Советская власть, широко поддерживала обновленцев, всеми мерами административного воздействия старалась склонить местных православных епископов на соединение с обновленчеством: упорствующие арестовывались и высылались, колеблющимся сулили всякие блага при условии перехода их в обновленчество В атмосфере растущего нажима обновленцев и советской власти, под напором репрессий, казалось, создавались колебания и неуверенность в ряде отдельных местностей России. Нужно было твердое и безбоязненное руководство. И в этот момент митрополит Петр издал свое послание к Русской Церкви, резко и четко определившее позицию Православной Церкви перед лицом грядущих событий, как позицию полного непримиримого стояния за истину и отвержения всяких компромиссов, как с обновленчеством, так и с поддерживающей его советской властью.

Это послание митрополита Петра, сразу же восстановившее твердый дух в Церкви и обрекшее на полный крах столь долго и тщательно осуществлявшуюся подготовку обновленцев и правительства, сыграло вместе с тем и роковую роль в его личной судьбе. Советская власть, убедившись, что в его лице Православная Церковь имеет неподкупного и бесстрашного вождя, достаточно энергичного и смелого, стала подготовлять способы для отстранения его от руководства Церковью.

С этой целью в газетах стали появляться статьи, полные клеветнических инсинуаций против, митрополита Петра и его якобы контрреволюционной деятельности, а затем на обновленческом лжесоборе в Москве знаменитый Введенский огласил заведомо ложный, сфабрикованный в ГПУ документ, якобы разоблачающий связь митрополита Петра с «заграницей». Одновременно с этим, перед лицом уже прямой и для всех очевидной угрозы ареста, Тучков от имени правительства начал вести с митрополитом Петром переговоры о «легализации», т. е. официальном оформлении управления Православною Церковью, какового до сих пор она не имела, находясь на нелегальном положении.

Эта «легализация» обещала облегчить бесправное положение Церкви, но требовала принятия митрополитом Петром ряда условий, как то:

1) издание декларации определенного содержания;

2) исключение из числа управляющих неугодных власти епископов, т. е. устранения их от церковной жизни;

3) осуждения заграничных епископов;

4) в дальнейшем определенный контакт в деятельности с правительством в лице Тучкова. За это обещалось официальное оформление управления и неприкосновенность тех епископов, кои будут назначены на епархии по соглашению с властью.

Предлагая митрополиту Петру свои условия в момент, когда ему угрожала уже личная непосредственная опасность, правительство безусловно рассчитывало, что, желая сохранить свободу и спасти себя от грядущих испытаний, митрополит Петр пойдет невольно на уступки. Однако, пренебрегая всеми личными соображениями, митрополит Петр решительно отказался от предложенных ему условий и, в частности, отказался и подписать предложенный Тучковым текст декларации.

Летом 1925 г. комиссар по церковным делам Тучков хотел самочинно сделать местоблюстителем митрополита Агафангела, а митрополита Петра послать в Ярославль. Местоблюститель на это ответил: я охотно передам власть митрополиту Агафангелу, так как он кандидат на местоблюстительство прежде меня, но сам останусь митрополитом Крутицким, так как не дело гражданской власти вмешиваться в дела чисто церковные. Это было сказано с такой твердостью, что Тучков оставил свое намерение до 1927 г., когда митрополит Сергий и подчинил внутреннюю свободу Церкви богоборной власти, признал ее власть и компетенцию в чисто церковных делах.

Не долго управлял местоблюститель патриаршего престола митрополит Петр. Он уже твердо знал, что никакие уступки с его стороны не могут подкупить власти. Власть все берет и ничего не дает. Поэтому разные предложения агента власти митрополит прямо отвергал и даже выпроваживал его из своих покоев с такими словами: «вы все лжете; ничего не дадите, а только обещаете; а теперь потрудитесь оставить комнату, у нас будет заседание». Такое свое отстранение от церковных дел озлобленный враг не долго мог терпеть.

10 декабря 1925 г. у митрополита Петра ночью был произведен обыск, сам же он сперва был арестован на дому, а через два дня переведен во внутреннюю тюрьму на Лубянку. Одновременно с ним была арестована группа проживавших в Москве иерархов, близких митрополиту Петру и, очевидно, по мнению ГПУ, единого с ним настроения. Это были архиепископы Николай Владимирский, Пахомий Черниговский, Прокопий Херсонский, Гурий Иркутский, епископы Парфений Анашевский, Дамаскин Глуховский, Тихон Гомельский, Варсонофт Каргопольский и др.

Согласно завещанию, оставленному митрополитом Петром, в случае его ареста в управление Церковью должен был вступить в качестве заместителя местоблюстителя сперва митрополит Сергий Нижегородский, затем митрополит Михаил, экзарх Украины, и, наконец, митрополит Иосиф Петроградский (находившийся в Ростове).

Однако к моменту ареста митрополита Петра ГПУ уже подготовило самочинническую группу епископов, во главе с архиепископом Григорием Екатеринбургским и епископом Борисом Можайским, каковая, по примеру живой церкви при аресте патриарха, немедленно же, как только был арестован митрополит Петр, созвала совещание своих заранее сговорившихся участников — 9 епископов, живших в Москве, и объявила, что деятельность митрополита Петра была контрреволюционна и что ввиду его ареста и отсутствия таким образом управления Церковью — они, собравшиеся 9 епископов, организуют из себя «Временный Высший Церковный Совет» и берут в свои руки управление Церковью.

Архиепископ Григорий и другие, получив свидание с митрополитом Петром в ГПУ, передают ему доклад о положении Церкви, в котором сообщают, что митрополит Сергий не может управлять Церковью, что митрополит Михаил отказался и митрополит Иосиф — тоже и что, таким образом, церковные дела требуют нового распоряжения от митрополита Петра, дабы избегнуть полной анархии.

Митрополит Петр, не подозревая предательства, зная архиепископа Григория по его прежней стойкости в православии, наложил на этом докладе тут же в ГПУ, на свидании 1 II 1926 г., резолюцию о сдаче управления Церковью коллегии из архиепископов Николая Владимирского, Дмитрия Томского и Григория Екатеринбургского; в это самое время архиепископ Николай сидел в той же тюрьме ГПУ, а архиепископ Дмитрий был в Томске и в Москву приехать не мог. Архиепископ Григорий, зная все это, умолчал, и с резолюцией митрополита Петра покинул ГПУ, очевидно, считая себя господином положения. Однако резолюцию свою митрополит Петр написал не в категорической, а в условной форме, давая этим понять, что она обязательна к исполнению лишь при известных условиях, а именно при условии невозможности для митрополита Сергия управлять Церковью. И это дало митрополиту Сергию и всей Церкви право отвергнуть предательство и самочинное начинание архиепископа Григория и др.

Оставаясь до мая 1926 г. в одиночном заключении во внутренней тюрьме ГПУ и будучи совершенно оторванным от мира, митрополит Петр, конечно, не представлял себе ничего о действительном положении церковных дел. Он догадывался, что, вероятно, не все благополучно и спокойно, раз митрополит Сергий не мог, а митрополит Михаил и архиепископ Иосиф отказались управлять Церковью.

В это время было очевидно для всякого, что и эта затея ГПУ, имевшая целью внести новую смуту в жизнь Церкви, обессилить ее, а в случае успеха ВВЦС (Всероссийский Верховный Церковный Совет) подчинить ее своему влиянию, — проваливается по примеру всех предыдущих. Тогда, не желая отказаться от начатого, Тучков прибегает к новой хитрости: закончившему срок ссылки в Нарымском крае митрополиту Агафангелу разрешают вернуться в Ярославль, но по дороге, в Перми, задерживают его. Там происходит его свидание с Тучковым. Изобразив положение Церкви как близкое к катастрофе, внутреннюю борьбу ВВЦС и митрополита Сергия за власть, как момент, не дающий правительству возможности легализировать Православную Церковь, к чему правительство якобы стремится, Тучков просил митрополита Агафангела урегулировать внутренние дела Церкви своим авторитетом и своими, еще патриархом данными, полномочиями и войти с правительством в переговоры для оформления Православного Церковного Управления.

Митрополит Агафангел, абсолютно не представляя себе истинного положения вещей и поверивши Тучкову, издал свое известное Пермское Послание, принял им на себя управление Церковью. Спровоцировавши таким образом митрополита Агафангела, Тучков одновременно хотел спровоцировать и митрополита Петра и, показав ему Послание митрополита Агафангела, предложил написать письмо митрополиту Агафангелу о передаче ему местоблюстительства. Митрополит Петр воспользовался этим случаем и написал 22 мая митрополиту Агафангелу, приветствуя его возвращение и с радостью передавая ему свои права. Однако митрополит Сергий успел войти в переписку с митрополитом Агафангелом, объяснил всю ошибочность Пермского Послания, поскольку митрополит Петр не отказывался от своих полномочий и в лице митрополита Сергия имел законного заместителя.

12 июня 1926 г. митрополит Агафангел отказался от своего Пермского Послания. Единственным законным Управителем Церкви остался митрополит Сергий, с каковым советская власть, убедившись в бесплодности своих попыток спровоцировать анархию в Церкви через ВВЦС и митрополита Агафангела, стала продолжать переговоры о легализации, начатые год назад с митрополитом Петром.

Что касается самого митрополита Петра, то он в то время был вывезен тайно из Москвы и помещен в крепость бывшего Спас Евфимиева монастыря в Суздале в одиночной камере. Там находился он до поздней осени 1926 г.

Тучков продолжал настаивать на принятии митрополитом Сергием тех условий, кои еще в 1925 г. были поставлены митрополиту Петру, а для большей «убедительности» этих условий ГПУ настолько усилило репрессии против епископата, что в редкой епархии оставались еще епископы.

Когда был арестован митрополит Сергий, в управление Церковью согласно завещания митрополита Петра, вступил честный, чистый, любимый народом митрополит Иосиф Петроградский, но находившийся в ссылке. Он не счел возможным фактически управлять Церковью ввиду того, что находился в глуши Ярославской губернии и ухать оттуда не мог, а поэтому передал управление трем заместителям — архиепископу Корнилию, который был арестован, архиепископу Фаддею, который был в ссылке, и архиепископу Серафиму Углическому, который и вступил в управление Церковью.

Одновременно с этим митрополит Петр из Суздаля был переведен в Москву в тюрьму ГПУ, где Тучков предложил ему отказаться от местоблюстительства. Митрополит Петр решительно не согласился на это и тогда же через ксендза, сидевшего с ним в одной камере, просил передать всем, что «никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит своего служения и будет до самой смерти верен Православной Церкви».

В конце декабря митрополита Петра этапом через Вятскую, Пермскую, Екатеринбургскую и Тюменскую тюрьмы направили в ссылку в Тобольск. 1 января 1927 г. в Пермской тюрьме митрополит Петр впервые имел возможность узнать о положении церковных дел в России, о провокации архиепископа Григория в прошлом г., о выступлении митрополита Агафангела и прочем и тогда же составил он свое послание к Церкви, имевшее целью объяснить все его невольные ошибки, сделанные из тюрьмы, и направить церковную жизнь в должное русло.

21 января 1927 г. в Екатеринбургской тюрьме митрополит Петр имел свидание с архиепископом Григорием, после чего ему удалось передать свое послание на волю. В ноябре 1927 г. он прибыл в Тобольскую тюрьму, откуда в начале марта был направлен на поселение в село Абалацкое на берегу Иртыша в 50 верстах выше Тобольска.

В это время архиепископ Серафим Углический вызван был в Московское ГПУ, где Тучков предложил ему принять известные условия «легализации». На это архиепископ Серафим ответил отказом, мотивируя его тем, что не считает себя полномочным решать основные принципиального характера вопросы без находящихся в заключении старших иерархов. После трех дней содержания архиепископа Серафима в ГПУ Тучков отпустил его в Углич, а 20 марта был освобожден митрополит Сергий, которому архиепископ Серафим и сдал дела управления.

Факт освобождения митрополита Сергия в тот момент, когда репрессии против Церкви по всей России все возрастали, сразу же возбудил ряд опасений и тревог.

В атмосфере все растущего недоверия вышла, наконец, в июне 1927 г. и знаменитая декларация митрополита Сергия. Митрополит Сергий капитулировал перед ГПУ, принял все условия «легализации» и стал последовательно проводить их в жизнь. Цитадель православия — патриарший престол — был в руках врагов Церкви. Немногим раньше издания декларации митрополита Сергия митрополит Петр был снова арестован и брошен в Тобольскую тюрьму.

Митрополит Петр, проведя два месяца в Тобольской тюрьме, был выслан вниз по реке Оби в зимовье Хэ, что в двухстах верстах от Обдорска на берегу Обской губы, в тундрах. Там, лишенный всякой возможности сноситься с миром, лишенный всякой помощи, тяжело больной, он обречен был на медленное умирание. Один человек так описывает положение ссыльных: «В августе 1927 г. на барже, буксируемой пароходом Обтреста, прибыл в Хэ митрополит Петр. Ему удалось снять за десять рублей в месяц домик из двух комнат у местной старушки-самоедки. За стол и стирку белья приходилось платить еще десять рублей. Сперва митрополит чувствовал себя неплохо и говорил, что отдыхает после двух месяцев Тобольской тюрьмы и десяти дней Обдорского ГПУ, дыша свежим воздухом.

Он гулял в окрестностях Хэ, по тундре, поросшей кустарником, низкорослой березой и окруженной холмами и мелкими оврагами. Однако в конце праздника Усекновения главы Иоанна Предтечи с ним случился первый припадок тяжелого удушья и грудной жабы, и с тех пор он не покидал постели. Полное отсутствие медицинской помощи и лекарств заставило нас послать в Обдорск на лодке (за двести верст) туземца, который привез с собой Обдорского фельдшера и фельдшера Обтреста. Этот консилиум признал положение митрополита Петра тяжелым. Оставив некоторые медикаменты, он советовал просить перевода митрополита Петра в другое место, где была бы больница. Митрополит Петр написал заявление уполномоченному Обдорского ГПУ Иванову, прося его по телеграфу передать Тучкову просьбу о переводе на юг. Это заявление я передал по дороге из ссылки в Обдорске в ГПУ. По словам митрополита Петра, он с июня 1927 г., т. е. с момента своего заключения в Тобольскую тюрьму, не получал никаких известий, ни денег, ни посылок из России, несмотря на то, что ему известно, что таковые прибывали на его имя в Тобольск. Климат в Хэ сырой и холодный и очень вредный для здоровья. Пароход приходит в Хэ один раз в год».

В таком положении, постоянно болея, митрополит Петр пробыл в Хэ до сентября 1928 г. В ноябре окончился срок его ссылки. Все просьбы к Тучкову о переводе его в другое место с лучшим климатом оставались без последствий. В сентябре митрополит Петр был перевезен снова в Тобольскую тюрьму, где состоялось его свидание с Тучковым.

Тот предложил ему отказаться от местоблюстительства, обещая в таком случае свободу. Однако митрополит Петр наотрез отказался и немедленно был препровожден обратно в Хэ, а срок ссылки его был продлен еще на три года.

В 1930 г. истекал срок пребывания митрополита Петра в ссылке и явилась надежда на его возвращение. Но это не осуществилось, потому что митрополит Петр отнесся отрицательно к сговору с большевиками и уступкам их требованиям, допущенным митрополитом Сергием, и выразил это в своем письме к нему, в котором была фраза: «Если Вы не в силах защитить Церковь, уйдите в сторону и уступите место более сильному». Содержание этого письма стало известно, и большевики потратили много усилий, — небесполезных, — для того, чтобы разыскать, кто сообщил содержание письма.

Было время, когда советские агенты предлагали митрополиту Сергию освободить митрополита Петра из ссылки, если не менее десяти церковных общин поручатся за его лояльность к советскому правительству. Церковные общины вынуждены были отказаться от этого, так как требуемое поручительство было редактировано в неприемлемой для них и митрополита Петра форме. Это предложение явилось новым советским трюком и верным средством к новым закрытиям приходов. При первых же шагах деятельности митрополита большевики придрались бы к нему, вновь его арестовали и закрыли бы десять приходов.

Советские власти еще ранее предлагали митрополиту Петру освобождение при условии санкционирования всех распоряжений митрополита Сергия, но он категорически отказался от этого, предпочитая влачить свою жизнь в ссылке, в нужде, холоде и голоде, чем поступиться своей архиерейской совестью.

В Москве верующие ожидали возвращения митрополита Петра из ссылки, десятилетний срок которой уже истек 27 ноября 1935 г.

Скончался митрополит Петр, надо полагать, в декабре 1936 г., потому что 27-го числа этого месяца и года Московская Патриархия присвоила митрополиту Сергию титул «патриаршего местоблюстителя», тогда как до этого времени он назывался «заместителем» его. И только в 1937 г., через два-три месяца, заграничная Литовская епархия, подчиненная патриархии, объявила о получении ею от последней извещения о кончине бывшего местоблюстителя патриаршего престола, без указания даты и места его смерти. По слухам, митрополит Петр в последние месяцы имел некоторое облегчение своей участи. Он был перевезен из места своей отдаленной ссылки ближе к центральной России и при одном из закрытых монастырей имел келию и какой-то уход, но без права общаться с миром перепиской или встречами с людьми. Здесь он и скончался, пробыв больше десяти лет в заключении.

14. Митрополит Агафангел

В Ярославле, в октябре 1928 г., скончался высокопреосвященный Агафангел, митрополит Ярославский и Ростовский.

Владыка Агафангел, в миру Александр Лаврентьевич Преображенский, уроженец Тульской губернии, родился 24 сентября 1854 г. По окончании духовной семинарии поступил в Московскую духовную академию, каковую закончил с ученой степенью кандидата богословия и затем поступил на духовно-учебную службу.

Состоял преподавателем и помощником смотрителя духовного училища, а по принятии монашества, инспектором и ректором духовной семинарии. 10 сентября 1889 г. хиротонисан в сан епископа викарного, а через 4 года был назначен Тобольским епархиальным архиереем и последовательно занимал кафедры в сане архиепископа Рижскую, Литовскую и Ярославскую. В 1918 г. на Соборе возведен в сан митрополита.

Покойный митрополит отличался мягким характером, чутким сердцем, кротостью и мудростью в управлении. Во всех местах своего служения владыка был любим своей паствой.

Много труда вложил он в дело развития миссионерства и духовного просвещения.

Ревностное участие принимал в работах Священного Собора Всероссийской Церкви в 1917–1918 гг.

В 1922 г. патриарх Тихон, находясь в исключительно затруднительном положении в отношении дальнейшего непрерывного управления Церковью, передал возглавление ею митрополиту Агафангелу, при следующей грамоте: «Вследствие крайней затруднительности в церковном Управлении, возникшей от привлечения меня к гражданскому суду, почитаю полезным для блага Церкви поставить Ваше Высокопреосвященство во главе Церковного Управления до созыва Собора» (3/16 мая 1922 г.).

Он первый строго осудил в послании своем появившуюся «живую церковь», как самозванную, с претензией на бесчинный пересмотр священных догматов и канонов Церкви.

Он был вторым заместителем Святейшего патриарха Тихона, но в свое время большевики не допустили его к исполнению этих обязанностей.

Митрополиту Агафангелу не позволили выехать из Ярославля, а затем он был осужден на принудительные (фактически же нередко — каторжные) работы и выслан по этапу. По сообщениям заграничных газет, часть пути престарелого иерарха гнали пешком в лютую стужу.

Заместитель патриарха Тихона, митрополит Агафангел находился в ссылке в Нарымском крае, в глухом поселке, в 200 верстах от села Копышева. После ареста в Ярославле, с августа по 28 декабря, митрополит пробыл на Лубянке в тюрьме ГПУ в ожидании следствия и суда, но таковых не дождался, и, по распоряжению ГПУ, был выслан в Нарым под надзор местной ЧК. Небезынтересно, что в бытность митрополита Агафангела в Ярославле, незадолго до его ареста, к нему явилась депутация от «живой церкви», которая обещала ему свою поддержку и сохранение за ним митрополии в случае, если он признает догматы «живой церкви» и примет участие в ее работе. Митрополит отказался и вскоре был арестован.

Викарные епископы Ярославской епархии были арестованы тотчас же после ареста митрополита и без суда высланы по приказу из Москвы. Служить в ссылке митрополиту запрещено. Сосланному митрополиту в то время было около 70 лет, но он терпеливо переносил все лишения, питаясь голодным пайком, который не всегда аккуратно выдавался ему местным советом. Следует еще заметить, что, прежде чем достичь места ссылки, престарелому митрополиту пришлось вынести много мытарств в пути, так как большевики, очевидно, с целью глумления, заставили его отправиться в ссылку по этапу, пересылая его вместе с группой осужденных преступников из тюрьмы одного города в тюрьмы других городов. Через некоторое время митрополит Агафангел был освобожден и возвратился на свою кафедру.

В 1926 г., считая, что митрополит Сергий неправильно восприял права заместителя патриаршего местоблюстителя, почивший объявил себя, согласно письменному указанию Святейшего патриарха и резолюции патриаршего местоблюстителя высокопреосвященного митрополита Петра, заместителем его, но затем, ради церковного мира, отказался от своих прав. Когда же митрополит Сергий объявил свою ужасную декларацию, митрополит Агафангел категорически отклонил ее и отделился от него.

В январе 1928 г. последовало отделение Ярославской церковной области, и за это отделение архиепископ Серафим Углический был сослан в Могилев, в его окрестности, а митрополит Иосиф в Моденский монастырь Новгородской губернии. Митрополиту Агафангелу запрещен выезд из самого города Ярославля. Епископ Евгений Ростовский арестован, и на всю Ярославскую церковную область остался один епископ Варлаам, находящийся при больном митрополите Агафангеле.

Ярославцы не образовали нового церковного центра, и каждому епископу предоставили действовать за свой личный страх и совесть. Митрополит же Сергий, прикрывшись 15 правилом Двукратного Собора, встал в положение не обвиняемого, а судьи, в то время, как митрополит Агафангел был лишен своих верных помощников, оставшись без всякой поддержки. Были посланы митрополитом Сергием к митрополиту Агафангелу депутации — митрополит Серафим Тверской и архиепископ Сильвестр Вологодский, каковые не имели успеха.

После послан был архиепископ Иувеналий, бывший Курский, а затем Рязанский, прибывший из Соловков и состоявший членом Синода митрополита Сергия. После ездил епископ Герман, прибывший из ссылки (епископ Вязниковский). Но все эти депутации не имели успеха. Старец Агафангел, хотя и лишенный поддержки, остался непреклонен, только согласился дать разъяснение, что «мы никакого раскола не учиняем, принципиально власть заместителя не отрицаем, никого от заместителя не отторгаем, но никаких его распоряжений, противных нам и народной совести, не исполняли и исполнять не будем». К сему разъяснению присоединились и его викарии, главным образом, чтобы сохранить единство со своим митрополитом — Ангелом Ярославской Церкви, и заградить уста своих врагов — сторонников митрополита Сергия — и уста своих братии, не понимающих их ревности о славе Божией и о свободе и благе Святой Церкви. Это разъяснение, от 10 мая 1928 г., отняло у митрополита Сергия причину наложить, хотя и неправильное, запрещение в священнослужении. Цена этому запрещению следующая: архиепископу Серафиму Углическому одновременно с запрещением в священнослужении был предложен митрополичий белый клобук и любая епархия, только прими назначение от митрополита Сергия и его Синода, но он ответил, что предпочитает страдать за Церковь.

Отпевали его действительно члены Сергиевского Синода, так как митрополиту Сергию надо было создать видимость примирения с ним митрополита Агафангела, а иерархи, не признающие митрополита Сергия, не были советской властью допущены в Ярославль для отпевания митрополита Агафангела.

Рижская газета «Сегодня» сообщает подробности погребения покойного Высокопреосвященного митрополита Агафангела: состоялось оно 21 октября, а не 20-го, как сначала решено было. Дело в том, что 20 октября приходилось на субботу. Рабочие ярославского промышленного района обратились к местным советским властям с ходатайством о том, чтобы разрешить погребение перенести на следующий день, т. е. 21 октября, когда все рабочие, по случаю воскресения, свободны и могли присутствовать на торжественном обряде.

Просьба рабочих была удовлетворена, и погребение было перенесено на 21 октября.

Отпевание тела митрополита Агафангела было совершено в Ярославской Никитской церкви, близ которой почивший святитель продолжал богослужения по возвращении из ссылки.

Под этой же Никитской церковью владыка Агафангел был погребен при стечении громадного количества местных рабочих, поддержавших во время погребения порядок во всем городе. К погребению митрополита стеклось все население города и окрестностей.

По церковным установлениям, митрополит Агафангел должен был быть погребен под стенами Ярославского собора. Но, ввиду того, что собор с некоторого времени занят обновленцами, не давшими покойному митрополиту возможности совершать богослужения, он был вынужден совершать требы в ярославских приходских храмах, и поэтому также и погребен он был не под стенами собора.

Утром, в день погребения, во всех ярославских церквах были совершены заупокойные богослужения. По окончании их крестные ходы, сопровождаемые громадными толпами народа, направились к Никитской Церкви.

В этом храме, как и над могилой почившего митрополита, в течение сорока дней ежедневно совершались архиепископские богослужения и панихиды, на которые неизменно стекались жители города и окраин.

15. Арсений, митрополит Новгородский

В феврале 1936 г. умер в Ташкенте один из виднейших и достойнейших русских иерархов митрополит Новгородский Арсений.

Покойный святитель, в мире Авксентий Стадницкий, родился в Кишиневе 22 января 1862 г., окончил местную семинарию и сперва учительствовал в своей родной губернии. Поступив в 1881 г. в Киевскую духовную академию, он блестяще окончил курс наук и вскоре защитил магистерскую диссертацию. В 1897 г. он был назначен сперва инспектором, а потом ректором Московской академии, а в 1899 г. викарием Московского митрополита. В 1904 г. он защитил диссертацию на степень доктора церковной истории, а в 1907 г. избран в члены Государственного Совета. Назначенный архиепископом Новгородским в 1910 г., владыка Арсений остался на этой древнейшей русской кафедре и после революции.

При избрании всероссийского патриарха в 1917 г., он получил наибольшее после архиепископа Антония, потом митрополита Киевского, число голосов и был, таким образом, в числе трех кандидатов. Возведенный Собором вместе с архиепископом Антонием 23 ноября 1917 г. в митрополичий сан, он был одним из ближайших верных помощников патриарха, был местоблюстителем, несколько раз его ссылали в Сибирь и Туркестан.

Митрополит Арсений во все годы испытаний, ниспосланных Русской Церкви, сохранил твердую верность Православию и самую жизнь свою окончил в ссылке в Туркестане при исполнении подвига исповедничества.

Один из соузников митрополита рассказал в своих воспоминаниях следующее.

Много было любви у апостола Петра к Спасителю, но в час испытания он тяжко пал. Этот вечный пример стоит у меня в памяти во множестве новых иллюстраций. Кто в духовном мире не знает ныне покойного митрополита Арсения Стадницкого.

Широкий ум, большое образование, могучая воля, честность и прямота, очень твердый, решительный, непреклонный характер, строгость к подчиненным и себе. И сей славный и великий муж, митрополит Новгородский, член Синода и государственных Думы и Совета, мне, маленькому неизвестному священнику, чистосердечно рассказал в Бутырской московской тюрьме, где Господь нас соединил на недолгий срок, какие чувства малодушия и трусости он вдруг пережил во внутренней тюрьме ГПУ в ожидании расстрела.

«Я уже старик, — говорил он, — ждать впереди нечего, я монах от юности, наконец архиерей, пример и образец христианства и христианского мужества, и вот никак не мог собой овладеть. Такая жажда жизни, такое нежелание умирать, такая тоска и борьба с собой и страх смерти и малодушие, что просто ужас. Борюсь и не могу себя победить. Такое банкротство и такая грусть за себя».

Этот великий муж потом из туркестанской ссылки безбоязненно писал митрополиту Сергию свой протест против его соглашения с богоборными властями и отрицал всякую возможность компромисса с ними.

Человеческая слабость гефсиманского предсмертного борения была пережита и преодолена митрополитом Арсением, и в полной силе духа он отверг всякий соблазн, обрекая сам себя на долгие и тяжкие узы.

Тот же рассказчик передает следующий факт:

«Кстати сказать, ужасную роль посредников по делам ГПУ выполняли обычно впавшие в раскол епископы. Архиепископ Евдоким (Мещерский), обновленческий митрополит, в стенах ГПУ понуждал митрополита Новгородского Арсения перейти в обновленчество. Митрополит Арсений сказал ему, своему бывшему сослуживцу по Московской академии:

— Но ведь вы же знаете, что обновленчество беззаконно.

— Что же поделаешь, они требуют, — ответил архиепископ Евдоким, кивая головой на дверь чекиста.

Когда митрополит Арсений остался непреклонен, архиепископ Евдоким с гневом сказал ему:

— Ну и сгнивайте в тюрьме!..

И с этим покинул узника».

16. Арсений, архиепископ Серпуховский

Преосвященный Арсений происходил из рода Жадановских, давших Церкви Христовой ревностных пастырей. Родился он в 1875 г. в семье протоиерея Иоанна Жадановского и с детства отличался исключительным благонравием, кротостью и смирением. Печать Божьего избранничества проявилась следующим знаменательным событием: 9-летним отроком поступил он в Харьковское духовное училище и среди своих товарищей оказался самым малым по росту. Однажды посетил училище приснопамятный архиепископ Харьковский Амвросий. Всех учеников собрали в актовом зале и выстроили рядами. Владыка, проходя по рядам учащихся, обратил внимание на благоговейного маленького отрока Александра Жадановского, вывел его на средину зала и, обратившись ко всем, сказал: «Смотрите, вот теперь это самый маленький ученик, а будет архиереем!» Эти слова знаменитого церковного витии-святителя воистину оказались пророческими.

Через 30 лет, 8 июня 1914 г., он был поставлен в епископа Серпуховского. В истинном духе Пастыреначальника Господа Иисуса Христа совершал он свое святительское служение впредь до злосчастного 1917 г., когда вследствие тягчайших церковных переживаний он вынужден был устраниться от официального служения Церкви Христовой.

С захватом государственной власти большевиками епископ Арсений был выслан из Серпухова в Москву и через некоторое время — в Подольск под Москвою. По усиленному ходатайству его паствы ему было разрешено возвратиться в Серпухов, но владыка Арсений, совместно с Ефремовским епископом Сергием, вели открытую, смелую и самоотверженную борьбу с неверием. Тогда оба они в 1929 г. были арестованы и заключены в тюрьмах: владыка Арсений в Моске, а владыка Сергий — в Туле.

Вследствие вторичного усердного ходатайства православной церковной общины Серпухова обоих преосвященных выпустили из тюремного заключения, причем владыка Арсений был сослан в Звенигород, но затем ему вновь разрешили пребывание в Серпухове. Во внимание к его деятельности митрополит Сергий возвел его в сан архиепископа. Однако преосвященный Арсений с неизменной неустрашимостью продолжал свою защиту Церкви Христовой и обличение безбожия; тогда его опять арестовали и сослали в Соловки, где он находился в тяжких принудительных работах, а преосвященного Сергия выслали в Бузулук и там расстреляли.

По прибытии в Соловки архиепископ Арсений был лишен присвоенной его сану духовной одежды и облечен в убогое рубище, наголо острижен и помещен в общий барак с прочими заключенными, числом в триста человек, с общими нарами в два яруса.

Как духовное лицо, нарочито был он посылаем на особо тяжелые работы, при весьма скудном питании, плохой одежде и обуви.

Однако несмотря на эти притеснения, владыка Арсений не переставал поучать окружающих его слову Божию, воодушевлять и укреплять их в вере Христовой, чем, конечно, вызывал по отношению к себе еще большую ненависть чекистов.

В одинаковом положении находилось и прочее православное духовенство, томившееся тогда в Соловках.

В июне 1934 г. незначительная часть духовенства, вместе с архиепископом Арсением, была перемещена в концлагерь на материк — «Медгора».

Условия жизни в «Медгоре» были несколько лучше, нежели в Соловках, но все же владыка Арсений и здесь был помещен в общем бараке, с тем же количеством обитателей, в тех же условиях работы и полуголодного существования.

Это был уже последний год его страдальческой жизни. Владыка Арсений, не считаясь с тяжелыми условиями тюремного быта, непосильного труда, нищенского одеяния и весьма скудного питания, по-прежнему не уставал поучать в слове Божием своих сострадальцев, укреплять в святой вере, утешать, ободрять и нравственно поддерживать и в то же время предостерегал не доверять лживым обещаниям пленившей их богоборческой власти.

Конечно, последние знали все это и решили, наконец, совсем его «убрать».

В полуночный час на 17/30 июня 1935 г. чекисты пришли в барак, где томился архиепископ Арсений, взяли его самого и с ним еще 9 заключенных и приказали им выходить из барака.

Страдалец понял, что наступил его последний час; благоговейно осенил себя крестным знамением и всем, находившимся в бараке, преподал последнее Божие благословение, сопровождая его словами: «Мужайтесь и крепитесь!» И сказав это, вышел, сопровождаемый чекистами и прочими девятью смертниками. Обитатели барака, любившие и уважавшие владыку Арсения, горько заплакали…

Смертников посадили в машину и увезли за 5 километров от лагеря, где всех их расстреляли.

Перед смертью владыка Арсений имел мужество сказать своим палачам последнее слово прощального привета.

Тела расстрелянных были брошены в общую могилу и засыпаны хлороуглеродной известью, которая съедает и сжигает тела, так что остаются только одни почерневшие кости.

Так мученически закончил свою праведную жизнь преосвященнейший архиепископ Арсений, — православный наставник, благочестия учитель, архиереев украшение, монашествующих слава и похвала, воистину душу свою положивший за паству!

17. Анатолий, митрополит Одесский

Митрополит Одесский и Херсонский Анатолий Грисюк особенно прославился в тяжкие годины с 1928 по 1937 гг. на юге России своим высоким подвижничеством, как святитель и исповедник, и принял медленную мученическую смерть от рук особенно издевавшихся над ним большевиков. Он происходил из светской семьи, еще до гимназической скамьи он весь отдался служению Господу. По окончании гимназии был принят в Киевскую духовную академию, в которой во время прохождения курса удостоился посвящения в иноческий чин.

По окончании академии, получив ученую степень магистра богословия, владыка Анатолий был посвящен во епископы.

Присутствовавшие при этом таинстве были поражены странным и чудесным явлением: в момент посвящения новорукополагаемого откуда-то упал свет, образуя дивное сияние вокруг его головы. Верующие, расходясь из храма, говорили, что, очевидно, этот новоизбранный епископ, столь дивно отмеченный свыше, будет большим святителем и исповедником Христовым.

Молодой, светящийся особо молитвенным вдохновением, епископ Анатолий привлекал сердца всех духовных чад, и популярность его, быстро возраставшая, немедленно же привлекала внимание захвативших в России власть узурпаторов.

Владыка Анатолий был арестован одним из первых. Долго его томили в учреждениях тогдашнего ГПУ. На следствиях смиренный святитель был жестоко избиваем следователями, так что частично у него была повреждена челюсть, отчего на всю последующую жизнь в речи владыки слышалась временами легкая неясность. Также были повреждены два ребра.

Священномученик пролежал долгое время в тюремной больнице. Едва оправившись, он был сослан в Соловки, в суровые условия лагеря для тяжелых политических преступников преимущественно из духовной среды. Жестокие морозы, недоедание и непосильный труд совсем подкосили здоровье и без того хрупкого епископа. Семь лет протомился он в подобных условиях, и если остался жив, то лишь благодаря самоотвержению своей младшей сестры, воспитанной им как дочь, бросившей все и последовавшей за братом в ссылку.

По окончании ссылки владыка Анатолий был возведен в сан архиепископа Саратовского и Самарского. Свалившийся от тяжелого заболевания язвой желудка, явившегося последствием концлагерного режима, владыка Анатолий по выздоровлении был назначен архипастырем, возглавляющим южную Одесско-Херсонскую епархию.

В Одессу владыка попал в самые тяжелые времена. Все дела по религиозным вопросам в НКВД возглавлялись инспекторами культа: вначале Вышнегородским, а затем Барановичем. Как тот, так и другой с наслаждением вволю поиздевались над главой местной церкви. Владыку очень часто срывали глубокой ночью с постели с требованием немедленно явиться в НКВД на Маразлиевскую улицу.

Случалось, в большой праздник, среди архиерейского богослужения, являлись в храм с таким же требованием.

Кроткий и смиренный в обычное время, владыка веско и коротко отвечал, что он ни в коем случае не прекратит богослужения и явится в НКВД лишь по окончании его. Столь категорически звучал его тон, что и посланцы со скрежетом зубовным покорялись. По окончании долгого 45-часового богослужения не отдохнувший и не поевший Владыка спешил на Маразлиевскую, где, в отместку ему за задержку, его издевательски продерживали в передней еще часа полтора и наконец принимали, причем Баранович орал и топал ногами на епископа, как на провинившегося раба.

Таковы условия, в которых подвизался на своем высоком посту горячо почитаемый населением архипастырь.

Тяжелей всего ему было являться свидетелем почти поголовного ареста всех настоятелей и лучших проповедников Одессы в 1931 г. Все они в количестве свыше 20 человек были в 1931 г. сосланы, и с этого же года началось кощунственное закрытие и уничтожение храмов. На глазах владыки были взорваны величественный кафедральный Преображенский собор, дивный храм архистратига Михаила при Девичьем монастыре, прекрасное здание военного Святосергиевского собора и храмы святителя Николая в порту, и в местности так называемого Ботанического сада, а также множество других. Репрессии в отношении духовенства усилились: лишенные крова и пропитания, духовные лица день и ночь осаждали покои владыки, и он целыми днями метался по разным политическим учреждениям, униженно вымаливая пощады своим подчиненным, встречая насмешки и поношения.

В 1932 г. владыка Анатолий получил сан митрополита, а также был выдвинут кандидатом на освободившийся пост экзарха Украины. Но по своей скромности он уклонился от этого и продолжал возглавлять кафедру Одесско-Херсонской епархии вплоть до своего ареста, последовавшего 27 июля 1936 г. (ст. ст.).

Перед этим митрополит перенес еще одно унижение: был уволен Барановичем и получил запрет совершать богослужения.

Арестованный в ночь с 27 на 28 июля 1936 г., владыка был немедленно вывезен в Киев, где его протомили в очень тяжелых условиях с полгода. Там он снова заболел язвой желудка и осложнением на ноги. Когда по особому ходатайству экзарха Украины, митрополита Константина, перед высылкой владыке Анатолию разрешили свидание с сестрой, то, как несчастная с рыданием рассказала нам впоследствии, его ввели к ней на свидание под руки — он совсем почти не владел ногами.

И несмотря на это, его в таком состоянии погнали с этапом, отказав в ходатайстве ехать туда на собственный счет. С этапа на этап перегоняли несчастного мученика, нарочно помещая его среди уголовных преступников, которые обкрадывали его систематически.

Больного святителя буквально прикладами гнали пешком от стоянки до стоянки, все дальше и дальше на север, не давая самого короткого срока на отдых. Когда он падал замертво, его подымали на грузовик, но лишь только он приходил в себя, снова силой заставляли брести пешком… Видевшие это люди, впоследствии освобожденные, с плачем рассказывали о пытках, которым подвергали мученика митрополита Анатолия и уверяли, что было бы гораздо милостивее расстрелять владыку сразу.

В таких условиях летом 1937 г. владыка перенес крупозное воспаление легких, но эта болезнь не замедлила его трагического шествия. В конце 1937 г. он потерял зрение и на крайнем севере, умирая, умолял допустить с ним на предсмертное свидание сестру, которая добралась до этого последнего этапа его ссылки. Сестра получала от него всегда только терпеливые и сдержанные открытки, где он писал: «Умоляю тебя, прими все меры, даже сверх возможные, добейся, умоли, упроси, устрой наше свидание. Жажду перед смертью увидеть родное лицо и благословить тебя»… Но свидание не было разрешено.

Перед самой смертью владыки к нему, уже агонизирующему, пришли с требованием отдать последнее Евангелие и нательный крест. Евангелие вырвали из слабеющих рук, но крест он не отдал и, защищая грудь хладеющими руками, упал навзничь и испустил дух. Это было 10 февраля 1938 г.

Господи, правоты виде лице Твое!

Тело скончавшегося было брошено в промерзлую землю братской могилы далекого севера… А нам, его духовным чадам, так чтившим и любившим его, было запрещено поминать его в храмах и служить по нем панихиды.

И лишь в 1941 г., по прибытии духовной румынской миссии в Одессу, была отслужена по нем торжественная панихида в присутствии десятков тысяч молящихся, громко рыдавших при возгласах: «Мученику митрополиту Анатолию вечная память».

18. Дамаскин, епископ Глуховский

Епископ Дамаскин, в миру Дмитрий Дмитриевич Цедрик, родился в Херсоне, в семье бедного почтового чиновника. Вся эта семья была проникнута высоким христианским духом. Это показывает хотя бы тот факт, что брат епископа, Николай, пошел в священники и в самом начале Октябрьской революции был расстрелян большевиками за бесстрашное исповедание веры и обличение большевиков.

Высшее образование епископ Дамаскин получил в сельскохозяйственном институте, который окончил со званием агронома. Впоследствии, во время ссылки в Туруханский край, это образование ему очень пригодилось. По окончании сельскохозяйственного института, епископ Дамаскин поступил в институт восточных языков в Казани. Окончив его, принял монашество и работал миссионером при Пекинской миссии. Говорят о его деятельности там в свое время была помещена статья в «Ниве», причем было указано, что в честь иеромонаха Дамаскина была даже названа спасательная лодка. Где был владыка в период между пребыванием на Дальнем Востоке и появлением в Киеве, нет точных данных. Как-то в разговоре он упомянул, что в одной губернии (он назвал или Орловскую или Тульскую) его должны были расстрелять и «в эти минуты пред человеком проходит вся его жизнь».

В Киеве он появился иеромонахом в 1919 г. Киевский митрополит Антоний, лично зная и ценя иеромонаха Дамаскина, назначил его епархиальным миссионером. Будучи зачислен в число братии Михайловского монастыря, он поступил слушателем в Киевскую духовную академию, которая в это время еще существовала. Обладая прекрасным голосом, он принимал участие в монастырском хоре и выполнял другие монашеские послушания. Недалеко от монастыря находилось маленькое Владимирское братство, куда в праздничные дни он неизменно являлся в 6 часов вечера, чтобы служить молебен с акафистом и проповедовать перед любым количеством собравшихся. В одной из таких проповедей он упомянул о «Трех разговорах» Вл. Соловьева и о сбывшемся его предчувствии надвигающейся на нашу родину темной силы.

События гражданской войны заставили иеромонаха Дамаскина покинуть Киев и направиться в Крым. Здесь архиепископ Таврический Димитрий Абашидзе возвел его в сан архимандрита и назначил настоятелем живописного Георгиевского монастыря, который потом во время советско-германской войны был большевиками взорван вместе с размещенными там ранеными и эвакуированными.

Вскоре после установления советской власти в Крыму архиепископ Димитрий и архимандрит Дамаскин были арестованы, сидели несколько месяцев в тюрьме и после суда были освобождены с высылкой за пределы Крыма. Одно из обвинений отцу Дамаскину было в следующим: как он смел, будучи «служителем культа», поступить куда-то на советскую службу. Отец Дамаскин полагал, что пастыри должны быть материально независимы от паствы. Конечно, такое мнение в отношении к моменту, повторяющему апостольские времена, было совершенно верным. Можно предположить, что случайная милость большевиков к подсудимым явилась не только в силу абсолютной невиновности подсудимых, но и за то, что они не эвакуировались за границу вместе с белыми. Высланные из Крыма, архиепископ Димитрий прибыл в Киев (где умер схимником Киево-Печерской лавры в 1943 г.), а отец Дамаскин отправился в Москву.

Здесь в 1923 г. Святейший патриарх Тихон лично посвятил отца Дамаскина в епископа Глуховского, управляющего Черниговской епархией на время отсутствия заключенного архиепископа Пахомия (Кедрова).

Деятельность епископа Дамаскина в Черниговской епархии была кратковременной, но кипучей. Даровитый проповедник и миссионер, смелый и энергичный, он большую часть времени проводил в поездках по городам и селам епархии. Вне ее он посетил и такие крупные центры, как Киев и Харьков. Всюду необыкновенный епископ совершает служения в переполненных храмах.

Его неоднократно арестовывают в Чернигове. Выпущенный в первый раз из тюрьмы под большой праздник епископ служил всенощную. Измученный заточением и допросами, он не мог стоять и «муровал» сидя. В алтаре у него сделался сердечный припадок. Но это не помешало ему на другой день служить литургию. Всегда и везде, во всех условиях его первая радость, утешение и долг — Божественная служба, храмовая или келейная.

В общей сложности епископ Дамаскин с арестами пробыл в Черниговской епархии около двух лет. Сначала он был выслан в Харьков и уже здесь арестован, а потом отправлен в Москву, где сидел в Бутырской тюрьме. Совершенно неизвестны вообще подробности его пребывания в тюрьмах. Он никогда об этом не рассказывал, а на расспросы келейника обычно отвечал: «А что же, там люди хорошие, я и сейчас готов опять туда».

Из Бутырской тюрьмы он был выслан в Туруханский край, в поселок Полой, на 250 километров севернее Туруханска и на 10 градусов севернее полярного круга. Коротким летом туда добираются на пароходе, а в другое время — по замерзшему Енисею на собаках. Ранней осенью, когда навигация уже прекратилась, а санный путь еще не установился, епископ Дамаскин прибыл в Красноярск и пробыл здесь некоторое время. Большой и богатый рыбопромышленный город на Енисее с многочисленными церквами и монастырями, колокольным звоном и со всем религиозным бытом еще не был здесь стеснен большевистским режимом, как в других местах России, и владыка не встретил здесь никаких житейских затруднений. Духовенство, монашествующие и народ проявили к ссыльному епископу, ожидающему отправки за полярный круг, огромное внимание. Он имел квартиру, служил по церквам и снискал такое расположение верующих, что даже его келейника-подростка, который потом проездом был здесь, встречали с распростертыми объятиями.

Как только замерз Енисей, владыку отправили в Полой-поселок, — это всего лишь один двор семьи охотника. Кроме дома хозяина был еще домик, в котором уже жили два сосланных архиерея (один из них по имени Николай, архиепископ, имя другого неизвестно), и полуразрушенный домик — будущая келия епископа Дамаскина, которую он сам и исправил вместе с келейником, прибывшим к нему летом. Полярное лето вместе с весною продолжается здесь всего месяц, в который владыка успел завести себе маленький огород. Зелень от огорода и посылки (почта раз в месяц) спасали его от свирепствующей здесь цинги. Физически он себя чувствовал здесь все же неплохо, несмотря на холода, в которых он застудил себе ноги, и особенно сердце, которое после стольких тюрем и всего, что связано было с этим, было не в порядке. Невозможно описать в кратком очерке остальных подробностей полярной жизни и быта владыки.

Письма приносят ему сюда вести о потрясениях, которые испытывает церковь. По поводу закрытия храмов в Нежине он пишет короткое, но выразительное послание своей нежинской пастве. В Полое застает епископа Дамаскина декларация митрополита Сергия (августа 1927 г.), устанавливающая союз церковного управления с безбожной государственной властью. Насколько велико было произведенное ею на него впечатление, видно из того, что епископ Дамаскин написал по этому поводу 150 писем. Отправить такое большое количество писем по почте было невозможно: они дошли бы не туда, куда предназначались. Поэтому владыка решил расстаться со своим келейником и отправить его в Москву с тем, чтобы часть писем он доставил лично, а большую часть опустил в ящики в разных городах России.

Зимой 1928 г. мимо Полоя везут митрополита Казанского Кирилла в поселок еще севернее. После этой встречи они остаются любящими друзьями и обмениваются письмами по поводу декларации митрополита Сергия. Срок ссылки кончается, и в ноябре 1928 г. владыка снова в Красноярске, откуда пишет друзьям: «Много горечи впитал я за это недолгое время, когда наблюдал местную церковную жизнь Енисейска и Красноярска; что же встречу в Москве и дальше?..» Он переживает колебания, обычные для освобождаемых заключенных духовного сана: на свободе хуже, чем в заключении, и предстоит новая борьба и новые страдания. Так как в свою епархию запрещено возвращение, то владыка избирает город Стародуб, бывший в его епархии и теперь принадлежащий к Брянской губернии. На пути из Сибири он заболел настолько, что едва добрался до Москвы, где и пролежал больше недели с зачинавшимся воспалением легких. Но только благодаря этому случаю он мог задержаться в Москве, повидаться с нужными людьми, и главное иметь продолжительную беседу с митрополитом Сергием 11 декабря «Если издали я еще предполагал возможность данных, коими бы оправдывалось поведение его, то теперь и эти предположения рушились», — писал он по поводу этого свидания.

«На мои два вопроса: 1) считаете ли Вы, что решение Ваше является голосом соборного иерархического сознания Российской Церкви, и 2) имеете ли Вы основание считать Ваш личный авторитет достаточным, чтобы противопоставить его сонму маститых иерархов, совершенно не разделяющих Вашу точку зрения, — Вы не дали ответа», — пишет он в послании самому митрополиту Сергию. В посланиях к народу епископ Дамаскин подчеркивает упорство, с каким м. Сергий продолжает игнорировать мнение подавляющего числа иерархов, несогласных с его курсом, как и голос возмущения верующих масс. Советский обман с декларацией был уже совершенно очевиден. У многих «легализованных» (т. е. принявших декларацию митрополита Сергия) общин были отняты последние храмы. Происходила не легализация, а ликвидация церкви, но с поощрения уже главы Церкви. «Неисчислимы, бесконечно тягостны, внутренние последствия декларации — этой продажи первородства Истины за чечевичную похлебку лживых и неосуществимых благ», — пишет епископ Дамаскин.

В мае 1929 г. он получил приглашение от митрополита Серафима Петроградского (Чичогова) быть его помощником, и отказался, как и раньше от сергиевских предложений. «Есть и другое предложение, — пишет он, — от ссыльных отцов: приехать к ним в ссылку добровольно. Чувствую, что это было бы наиболее безопасное местопребывание, но не хочется ни о чем просить господ». В это время он организует посылку гонца к митрополиту Петру в деревушку Хэ, Обдорского района, Тобольской области. Он желает, чтобы раздался голос самого законного местоблюстителя патриаршего престола на всю Русскую Православную Церковь по поводу действий его заместителя. Диакон К. объехал несколько городов и собрал нужную сумму на дальнюю дорогу. В 22 документах епископ Дамаскин представил полную картину самого разнообразного материала и копии сергиевских распоряжений и обращений. Посланец с трудом добрался до деревушки за 200 километров от железной дороги. Даже в самой деревне трудно было разыскать старого, больного монаха, ютившегося в углу избы среди многочисленной семьи хозяина. Никто из местных жителей, туземцев и язычников, не знал, кто именно у них обретается.

Посланец застал митрополита Петра совершенно больным. Оставаться в деревне и ждать ответа было опасно и для посланца, и для митрополита Петра. Все посланное оказалось совершенной новостью для последнего. После ознакомления «дедушка (так условно называет в письмах епископ Дамаскин митрополита Петра) говорил о положении и дальнейших выводах из него почти моими словами». Сразу письменного ответа нельзя послать по обстоятельствам чисто внешнего характера.

Посланец должен был как можно скоре убраться. Какую бы широкую контрреволюционную организацию раздули из этого дела чекисты, захвати они его на месте или в дороге. Однако письменного ответа епископ Дамаскин от митрополита Петра никогда не получил. «Я прихожу к мысли, что даже решительное слово митрополита Петра (дедушки) не изменит существенно положения», — пишет владыка уже в октябре 1929 г. В этот период своей жизни в Стародубе он уже приучает своих друзей и последователей к мысли, что христианство на Руси вынуждено будет уйти в подполье. Влиять на широкое слои народа потеряна всякая возможность.

В ноябре 1929 г. его снова арестовывают. На этот раз обвинителем его в контрреволюции был ставленник митрополита Сергия — стародубский благочинный, ревностный сторонник декларации. Епископа ссылают в Соловки. Там он встречает многих своих единомышленников, с которыми ранее был знаком только по переписке. В этот период корреспонденция с ним была очень затруднена — письма не доходили, ответы не получались. Выпущенный в 1934 г. на свободу, он почти ничего не рассказывал об этом своем пребывании, кроме того, что голод заставлял соловчан собирать на берегу моря ракушки улиток. Отдохнуть от окружавшего его «бедлама» он, по его словам, уходил в лес. Другие к этому добавляли, что он там погружался в молитву, что и понятно и естественно.

Теперь широкая деятельность невозможна, прошла пора длинных посланий к многочисленным верующим, многолюдных собраний на богослужении. Общее антирелигиозное, или безбожное, разложение и внутрицерковное заставляли думать уже не о спасении большинства, а меньшинства. Епископ Дамаскин снова у себя на юге России собирает малое стадо. Объезжает знакомые города, навещает своих единомышленников.

Просит маститого протоиерея, киевского профессора, в свою подпольную паству, и тот отказывается и тем огорчает владыку до сердечного припадка. Протоиерей не понимает еще, что идет не легализация церкви, а ее ликвидация, и почти тотчас платится: его арестовывают, и он умирает в тюрьме.

Друзья и последователи владыки стараются держать в тайне его местопребывание, но он не снимает рясы, не обрезает свою бороду, не теряет своей архиерейской осанки. Он посещает свою родину Киев и проходит мимо тех мест, где он когда-то жил и служил, где все дорогое закрыто, опустошено, исковеркано. Он точно прощается с этими местами. И осенью этого же 1934 г. он снова арестован. Теперь уже не разрешаются передачи с пищей, одеждой и деньгами. Кто исчез за воротами тюрьмы, тот вычеркнут из жизни навсегда. Дошли слухи, что он работал в Казахстане бухгалтером, его даже хотели сделать колхозным агрономом, но НКВД не позволило. С разными этапами гоняли его на север, а потом на юг. Во время одного такого этапа он взвалил на свои плечи ослабевшего своего духовного сына отца Иоанна С. и так нес его до стоянки, а то бы отстающего пристрелили.

В 1935 г. владыку в Казахстане опять арестовали и отправили в Сибирь. Долго никаких вестей, а потом рассказы о его смерти. Его в очередном этапе везли на далекий север. Где-то на берегу великой сибирской реки глубокой осенью ждали паром. В последнюю минуту привели еще одного священника, одетого в легкий подрясник. Он дрожал от холода. Епископ Дамаскин снял с себя верхнюю рясу и со словами — «у кого две одежды, дай неимущему» — закутал в нее священника. Но надорванное здоровье не выдержало стужи, он тут же на пароме, на котором этап должен был ехать несколько дней, умер. Тело его опустили на дно реки. По другой версии, со слов келейника, слышавшего ее от священника отца Андрея Б., отбывшего ссылку и бывшего в подпольной церкви епископа Дамаскина и потом, накануне прихода немцев на Украину, расстрелянного, владыка сидел в одной из сибирских тюрем. Из общей камеры его перевели в штрафную одиночку, без окон, без освещения. На полу этой камеры — замерзшая вода, стены покрыты инеем. Очевидно, его посадили в нее в наказание. За что: за молитву, за проповедь? Неизвестно. В этом холоде и мраке, может быть без пищи, его продержали, пока он не получил отморожение ног и не началась гангрена. В тюремном лазарете он и умер от общей гангрены на почве отморожения ног. Возможно, что последняя версия и есть истинная, а первая, может быть, относится к другому какому-то лицу, ибо вполне оригинальна и правдоподобна.

Так епископ Дамаскин через тюрьмы, Полой, Соловки, Казахстан и Сибирь взошел на свою Голгофу.

19. Соловецкие узники и их исповедание

В день отдания Пасхи, 27 мая / 7 июня 1926 г., в монастырском кремле Соловецкого острова, в продуктовом складе лагеря заключенных, собрались по возможности все заключенные здесь епископы для заслушания доклада другого узника, профессора Московской духовной академии Ивана Васильевича Попова. Складом продуктов и их раздачей заключенным заведовал игумен из Казани отец Питирим Крылов, имевший группу сотрудников из духовенства. Начальство принуждено было доверить этот склад духовенству, как единственно честному элементу лагеря. Отец Питирим предоставил епископам свое помещение для секретного совещания, которое и приняло так называемую «Памятную записку соловецких епископов, представленную на усмотрение правительства». Заседание это прошло с некоторым испытанием.

Совершенно неожиданно, в неурочное время, лагерь стал обходить для осмотра сам начальник всех лагерей Соловецкого острова некий Эйхманс со своим штабом. Отец Питирим встретил его в складе и надеялся, что он не пойдет в комнату его и его сотрудников, где происходило в это время заседание епископов. Но начальник решительно подошел к дверям и открыл их. Увидев вместе большую группу духовенства, он удивился: «Это что за собрание?..» — «У нас сегодня праздник», — ответил смущенно отец Питирим. Почему этот момент прошел благополучно, трудно сказать. Надо полагать, что начальство вообще было довольно порядком в складе и в то время заключенному духовенству позволялось иногда по праздникам ходить в кладбищенскую церковь преподобного Онуфрия, открытую для остатка монахов, рабочих-специалистов, временно остававшихся еще на пепелище своего монастыря. Потом эта поблажка была уничтожена, все вольнонаемные монахи были удалены из лагеря, и последний их храм закрыт.

«Памятная записка» не была официальным голосом Русской Церкви, но в это время совершенно совпадала с этим голосом (см. «Проект обращения митрополита Сергия к советской власти», вышедший почти в один день с соловецкой «Запиской» (Прот. М. Польский. Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей. 1948. Стр. 28, 29.).

Она представляла мнение наиболее многочисленной группы епископата, собранной вместе местом заключения и являвшей собою малый собор многих епархий России, и отражала общие условия жизни Церкви и общий ее исповеднический дух. Дух этого документа преисполнен непоколебимой твердости во всем, что касается собственно церковной жизни, совершенно чужд и малой тени соглашательства, совершенно безбоязнен в свидетельстве правды и свободен в своем мнении среди уз. Документ отвечает высочайшему достоинству Церкви и ее вечному значению, указывая ее истинный путь. Это слава и радость Русской Церкви.

И.В. Попов (см. о нем отдельный очерк дальше), благочестивый старец-аскет, профессор святоотеческой литературы, автор ценнейших печатных трудов, при составлении «Записки» руководствовался указаниями старшего среди архиереев на Соловках архиепископа Евгения. С ним он по преимуществу совещался, но до общего собрания епископов читал «Записку» и небольшой группе епископов и духовенства, подвергая ее многосторонней критике. Во всех этих собраниях живо участвовал и архиепископ Иларион, соработник И.В. Попова в Московской духовной академии.

Архиепископ Евгений (Зернов), правящий Благовещенской епархии, прибыв на Соловки в начале 1924 г., остался старшим среди епископов по их общему согласию и после того, как сюда прибыли и более старшие по рукоположению. Это был выдающийся иерарх Церкви. Многочисленные члены его благовещенской паствы оказались за рубежом, на китайской территории, и, рассыпавшись по всему миру, по сей день хранят о нем самые святые воспоминания.

В час ночи под Успеньев день 1923 г. он был арестован в своем городе, после того как за всенощной в Благовещенском кафедральном соборе пред ним прошли тысячи народа, беря от него последнее благословение. Народ знал о неизбежности ареста этого благочестивого мужа и бесстрашного обличителя революционной и безбожной неправды. Соборная площадь, залитая народом, дала ему узенькую дорожку, чтобы пройти после всенощной к дому. На утро большого праздника, когда за литургией не оказалось любимого архипастыря, многочисленная масса народа собралась около здания ГПУ (Кувшиновское подворье), требуя показать владыку, чтобы увериться в его целости. Выступивший для успокоения народа прокурор советского трибунала едва не был избит и вызвал пожарную команду, которая, обливая толпу водой, кое-как рассеяла ее. Важно отметить, что выручать православного епископа явились и все общины местных молокан, баптистов и других сект, которых в городе почти столько же, сколько и православных. Все они глубоко почитали его за христианское миролюбие и правду. Владыку тотчас тайно от народа вывезли из здания ГПУ в городскую тюрьму, а в городе арестовали 54 человека, преимущественно женщин, обвиняя их в беспорядках, и во главе их некую госпожу Медведеву. Никто из этих арестованных никогда больше не вернулся домой. Вместе с архиепископом Евгением были арестованы пять городских священников, которые были сосланы в Муром на два года (протоиерей Илья Масалов, священники отец Алексий Покровский, отец Василий Кетлевский, отец Василий Осипов и отец Александр Самсель).

Однако народная активность в защиту архипастыря не ослабевала По городу ежедневно разъезжала телега с надписью: «В тюрьму для епископа хлеб». Пищи набиралось такое количество, что владыка кормил чуть ли не всех заключенных. Кое-как усыпив бдительность народа, следившего за тюрьмой и железнодорожной станцией, большевики вывезли архиерея в Читу, а оттуда потом в Москву. В Москве обычно привезенных архиереев выпускали на некоторое время на свободу. Какое-то очень авторитетное лицо шепнуло владыке Евгению: «Вы будете на свободе, только не ходите к патриарху Тихону». ГПУ искало расколов и враждебных действий против патриарха. Но, конечно, владыка у патриарха тотчас был, и скоро был арестован и сослан в Соловки. Здесь он имел скорби и тревоги о своей пастве. Обновленческий епископ, некий Даниил, снова пытался захватить кафедральный собор, но безуспешно, зато свой же диакон Лонгин Греков после всенощной на св. Петра и Павла вывез вместе с чекистами все ценности собора, и в ту же ночь старый деревянный собор сгорел. Его никто и не тушил. Диакон в газетах объявил о снятии сана, призывая все духовенство следовать его примеру.

Владыка Евгений пробыл в Соловках три года (1924–1926), далее получил ссылку в Зырянский край также на три года. В 1929 г. получил освобождение с ограничениями, жил в Котельничах Вятской губернии, а затем управлял Пермской епархией. С какими перерывами или без перерывов это происходило, неизвестно, но в 1937 г., когда началось поголовное уничтожение всего епископата и на свободе на всю Россию не оставалось десяти епископов, владыка Евгений, уже митрополит Нижегородский, был арестован, и больше о нем никаких сведений нет и по сей день.

Богослужение его отличалось величием, покоем и благоговением; это чувствовали и отмечали, получая глубокое удовлетворение. Это был постник, невзирая ни на какие условия лагерной жизни, когда в пище не приходилось разбираться. Он был верен своему порядку и никогда не вкусил кусочка мясной пищи вообще, или рыбы в неположенное время. Казалось, что это человек нежного телосложения, но он носил самое грубое холщевое белье, которое и достать то в наше время было трудно. Высоко образованный вообще и богослов, компетентно рассуждавший по всякому теоретическому вопросу, он был житейски глубоко мудр, всегда тактичен и спокоен. Пастырям делал замечания наедине в самой мягкой форме, сомневающегося и неверующего провожал побежденным, скорбящего — ободренным. В нем была притягательная сила истинной духовной власти. Для остатка соловецких монахов-рабочих он являлся святейшим авторитетом, власть которого простиралась в область, которая недоступна пониманию людей внутренне недуховных. Заболел монах, которому большевистское соловецкое начальство, как неспособному к работе, предложило выехать на материк. Но на материке он также был бы никому не нужен, и там ему не было пристанища. Выяснив все это в разговоре с больным, владыка Евгений сказал ему, что ему лучше бы умереть в монастыре, как это задано по монашескому обету. Монах согласился: «Благословите и помолитесь». «Бог тебя благословит», — сказал владыка. И через несколько дней монах умер по молитвам своим и владыки. Необходимость этой смерти была Богу представлена и Им услышана.

Согласия двух было достаточно, чтобы получить просимое. Так монах не покинул своего монастыря.

Таков был глава и представитель соловецких узников в этот период.

С 1923 по 1926 г. в Соловецком лагере пребывали следующие архиереи:

Евгений Зернов, архиепископ Приамурский и Благовещенский.

Иларион Троицкий, архиепископ, б. Верейский, викарий Московский.

Серафим Мещеряков, архиепископ, б. Костромской.

Прокопий Титов, архиепископ Херсонский.

Иувеналий Масловский, архиепископ Курский.

Пахомий Кедров, архиепископ Черниговский.

Амвросий Полянский, епископ Подольский и Брацлавский.

Гавриил Абалымов, епископ Осташковский, викарий Тверской.

Глеб Покровский, епископ Михайловский, викарий Рязанский.

Григорий Козырев, епископ Печерский, викарий Нижегородский.

Захарий Лобов, епископ Нижне-Чирской, викарий Донской.

Игнатий Садковский, епископ Белевский, викарий Тульский.

Иоаким Благовидов, епископ Алатырский, викарий Симбирский.

Киприан Соловьев, епископ Семипалатинский, викарий Омский.

Мануил Лемишевский, епископ Лужский, викарий Петроградский.

Митрофан Гринев, епископ Аксайский, викарий Донской.

Нектарий Трезвинский, епископ Яранский, викарий Вятский.

Павел Введенский, епископ Сердобский, викарий Симбирский.

Платон Руднев, епископ Богородский, викарий Московский.

Рафаил Гумилев, епископ Александровский, викарий Ставропольский.

Софроний Сиарков, епископ Селенгинский, викарий Забайкальский.

Софроний Арефьев, епископ Якутский.

Серафим Протопопов, епископ Колпинский, викарий Петроградский.

Из этих 24 епископов почти все (17) непосредственно принимали «Памятную записку». Некоторые же из них не находились поблизости соловецкого кремля, где она вырабатывалась, а были на работах в других местах острова, но, вероятно, знали об этой «Записке» и сказали свое мнение архиепископу Евгению. Осенью 1926 г. в Соловки прибыло еще много епископов, которые в этот список не входят. Из этого же списка только один человек (Мануил Лемишевский) находится в настоящее время на свободе и в составе епископата, возглавляемого патриархом Алексеем. Остальные все, и многие одинакового с ним возраста, из новой полосы арестов и расстрелов 1937 г. к свободе и жизни уже больше не вышли. Известна нам только судьба трех-четырех. Их нет в живых.

Одно время при лагере была заведена фотография, и заключенные могли сниматься и посылать свои карточки родным. Потом вскоре это было запрещено, особенно после того как большая группа духовенства успела послать свою фотографию в разные места России. Прилагаемый снимок из газеты неудачен, но является документом, он имеет список заключенных епископов, клириков и мирян, пострадавших именно за церковное дело.

В свое время и за границу попала одна такая фотография. Фотостат из парижской газеты «Последние новости» от 2 августа 1927 г. № 2323 указывает на присутствие всего 67 человек. На самом деле в это время было более 120 заключенных церковных людей. Добрая половина в час съемки была занята работой и не могла явиться в Соловецкий монастырский кремль, где на фоне бывшего Успенского собора расположилась снявшаяся группа.

Памятная записка Соловецких епископов, представленная на усмотрение Правительства

Несмотря на основной закон Советской Конституции, обеспечивающий верующим свободу совести, религиозных объединений и проповеди, Православная Российская Церковь до сих пор испытывает весьма существенные стеснения в своей деятельности и религиозной жизни. Она не получает разрешения открыть правильно действующие органы центрального и епархиального управления, не может перенести свою деятельность в ее исторический центр — Москву, ее епископы или вовсе не допускаются в свои епархии или, допущенные туда, бывают вынуждаемы отказаться от выполнения самых существенных обязанностей своего служения — проповеди в церкви, посещения общин, признающих их духовный авторитет, иногда даже посвящения.

Местоблюститель патриаршего престола и около половины православных епископов томятся в тюрьмах, в ссылках или на принудительных работах. Не отрицая действительности этих фактов, правительственные органы объясняют их политическими причинами, обвиняя православный епископат и клир в контрреволюционной деятельности и тайных замыслах, направленных к свержению советской власти и восстановлению старого порядка.

Уже много раз Православная Церковь, сначала в лице покойного патриарха Тихона, а потом в лице его заместителей пыталась в официальных обращениях к Правительству рассеять окутывающую ее атмосферу недоверия. Их безуспешность и искреннее желание положить конец прискорбным недоразумениям между Церковью и советской властью, тяжелым для Церкви и напрасно осложняющим для государства выполнение его задач, побуждают руководящий орган Православной Церкви еще раз с совершенной справедливостью изложить перед Правительством принципы, определяющие ее отношение к государству.

Подписавшие настоящее заявление отдают себе полный отчет в том, насколько затруднительно установление взаимных благожелательных отношений между Церковью и государством в условиях текущей действительности и не считают возможным об этом умолчать. Было бы неправдой, не отвечающей достоинству Церкви, и притом бесцельной и ни для кого не убедительной, если бы они стали утверждать, что между Православной Церковью и государственной властью советских республик нет никаких расхождений. Но это расхождение состоит не в том, в чем желает видеть политическая подозрительность и в чем его указывает клевета врагов Церкви.

Церковь не касается перераспределения богатств или их обобществления, т. к. всегда признавала это правом государства, за действия которого она не ответственна. Церковь не касается и политической организации власти, ибо лояльна в отношении правительства всех стран, в границах которых имеет своих членов. Она уживается со всеми формами государственного устройства от восточной деспотии старой Турции до республики Северо-Американских Штатов. Это расхождение лежит в непримиримости религиозного учения Церкви с материализмом, официальной философией коммунистической партии и руководимого ею Правительства советских республик.

Церковь признает бытие духовного начала, коммунизм его отрицает. Церковь верит в Живого Бога, Творца мира, Руководителя его жизни и судеб, коммунизм не допускает Его существования, признает самопроизвольность бытия мира и отсутствие разумных конечных причин в его истории. Церковь полагает цель человеческой жизни в небесном призвании духа и не перестает напоминать верующим об их небесном отечестве, хотя бы жила в условиях наивысшего благосостояния, коммунизм же не желает знать для человека никаких других целей, кроме земного благоденствия.

С высоты философского миросозерцания идеологическое расхождение между Церковью и государством нисходит в область непосредственного практического значения, в сферу нравственных принципов. Церковь верит в незыблемость начал нравственности, справедливости и права, коммунизм считает их условными, результатом классовой борьбы и оценивает явления нравственного порядка исключительно с точки зрения целесообразности. Церковь внушает верующим возвышающее человека смирение, коммунизм унижает его гордостью. Церковь охраняет плотскую чистоту и святость плодоношения, коммунизм не видит в брачных отношениях ничего, кроме удовлетворения инстинктов. Церковь видит в религии животворящую силу, не только обеспечивающую человеку достижение его вечного предназначения, но и служащую источником всего великого в человеческом творчестве, основу земного благополучия, счастья и здоровья народов. Коммунизм смотрит на религию, как на опиум, опьяняющий народы и расслабляющий энергию, как на источник их бедствий и нищеты. Церковь хочет процветания религии, коммунизм — ее уничтожения. При таком глубоком расхождении в самых основах миросозерцания между Церковью и государством не может быть никакого внутреннего сближения или примирения, как невозможно примирение между положением и отрицанием, между да и нет, потому что душою Церкви, условием ее бытия и смыслом ее существования является то самое, что категорически отрицается коммунизмом. Никакими компромиссами и уступками, никакими частными изменениями в своем вероучении или перетолкованием его в духе коммунизма Церковь не могла бы достигнуть такого сближения. Жалкие попытки в этом роде были сделаны обновленцами: одни из них ставили своей задачей внедрить в сознание верующих мысль, будто христиане по существу своему не отличаются от коммунистов и что коммунистическое государство стремится к достижению тех же целей, что и Евангелие, но свойственными ему способами, т. е. не силой религиозных убеждений, а путем принуждения. Другие рекомендовали пересмотреть христианскую догматику в том смысле, чтобы ее учение об отношении Бога к миру не напоминало отношение монарха к подданным и более соответствовало республиканским понятиям, третьи требовали исключения из календаря святых «буржуазного происхождения» и лишения их церковного почитания. Эти опыты, явно неискренние, вызвали глубокое негодование людей верующих.

Православная Церковь никогда не станет на этот недостойный путь и никогда не откажется ни в целом, ни в частях от обвеянного святыней прошлых веков вероучения в угоду одному из вечно сменяющихся общественных настроений. При таком непримиримом идеологическом расхождении между Церковью и государством, неизбежно отражающемся на жизнедеятельности этих организаций, столкновение их в работе может быть предотвращено только последовательно проведенным законом об отделении Церкви от государства, согласно которому ни Церковь не должна мешать гражданскому Правительству в устроении материального благополучия народа, ни государство стеснять Церковь в ее религиозно-нравственной деятельности.

Такой закон, изданный в числе первых революционным Правительством, вошел в состав Конституции СССР и мог бы при изменившейся политической системе до известной степени удовлетворить обе стороны. Церковь не имеет религиозных оснований его не принять. Господь Иисус Христос заповедал нам предоставлять «кесарево», т. е. заботу о материальном благополучии народа, «кесарю», т. е. государственной власти, и не оставил своим последователям завета влиять на изменение государственных форм или руководить их деятельностью. Согласно этому вероучению и традициям, Православная Церковь всегда сторонилась политики и оставалась послушной государству во всем, что не касалось веры. Оттого, внутренне чуждая правительству древнеримской империи или недавней Турции, она могла оставаться и действительно оставалась лояльной в гражданском отношении. Но и современное государство, со своей стороны, не может требовать от нее ничего большего. В противоположность старым политическим теориям, считавшим необходимым для внутреннего скрепления политических объединений религиозное единодушие граждан, оно не признает последнего важным в этом отношении, решительно заявляя, что не нуждается в содействии Церкви в достижении им поставленных задач и предоставляет гражданам полную религиозную свободу.

При создавшемся положении Церковь желала бы только полного и последовательного проведения в жизнь закона об отделении Церкви от государства.

К сожалению, действительность далеко не отвечает этому желанию. Правительство, как в своем законодательстве, так и в порядке управления, не остается нейтральным по отношению к вере и неверию, но совершенно определенно становится на сторону атеизма, употребляя все средства государственного воздействия к его насаждению, развитию и распространению, в противовес всем религиям. Церковь, на которую ее вероучением возлагается религиозный долг проповеди Евангелия всем, в том числе и детям верующих, лишена по закону права выполнить этот долг по отношению к лицам, не достигшим 18-летнего возраста, между тем в школах и организациях молодежи детям самого раннего возраста и подросткам усиленно внушаются принципы атеизма со всеми логическими выводами из них. Основной закон дает гражданам право веровать во что угодно, но он сталкивается с законом, лишающим религиозное общество права юридического лица и связанного с ним права обладания какой бы то ни было собственностью, даже предметами, не представляющими никакой материальной ценности, но дорогими и священными для верующего исключительно по своему религиозному значению. В целях пропаганды противорелигиозной по силе этого закона у Церкви отобраны и помещены в музеи почитаемые ею останки святых.

В порядке управления Правительство принимает все меры к подавлению религии: оно пользуется всеми поводами к закрытию церквей и обращению их в места публичных зрелищ, к упразднению монастырей, несмотря на введение в них трудового начала, подвергает служителей церкви всевозможным стеснениям в житейском быту, не допускает лиц верующих к преподаванию в школах, запрещает выдачу из общественных библиотек книг религиозного содержания (и даже только идеалистического направления) и устами самых крупных государственных деятелей неоднократно заявляло, что та ограниченная свобода, которой Церковь еще пользуется, есть временная мера и уступка вековым религиозным навыкам народа.

Из всех религий, испытывающих на себе всю тяжесть перечисленных стеснений, в наиболее стесненном положении находится Православная Церковь, к которой принадлежит огромное большинство русского населения, составляющего подавляющее большинство и в государстве. Ее положение отягчается еще тем обстоятельством, что отколовшаяся от нее часть духовенства, образовавшая из себя обновленческую схизму, стала как бы государственной церковью, которой советская власть, вопреки ею же изданным законам, оказывает покровительство в ущерб Церкви Православной. В официальном акте Правительство заявило, что единственно законным представителем Православной Церкви в пределах СССР оно признает обновленческий синод. Обновленческий раскол имеет действующие беспрепятственно органы высшего и епархиального управления, его епископы допускаются в епархии, им разрешается посещение общин, в распоряжении их почти повсеместно переданы отобранные у православных соборные храмы, обыкновенно вследствие этого пустующие.

Обновленческое духовенство в известной степени пользуется даже материальной поддержкой Правительства: так, например, его делегаты получили бесплатные билеты по железной дороге для проезда в Москву на их так называемый «священный собор» 1923 г. и бесплатное помещение в Москве в 3-м доме Московского совета. Большая часть православных епископов, находящихся в тюрьмах и ссылке, подверглись этой участи за их успешную борьбу с обновленческим расколом, которая по закону составляет их бесспорное право в порядке управления, но рассматривается в качестве противодействия видам Правительства.

Православная Церковь не может, по примеру обновленцев, засвидетельствовать, что религия в пределах СССР не подвергается никаким стеснениям и что нет другой страны, в которой она пользовалась бы столь полной свободой. Она не скажет вслух всему миру этой позорной лжи, которая может быть внушена только их лицемерием, или сервилизмом, или полным равнодушием к судьбам религии, заслуживающим безграничного осуждения в ее служителях. Напротив, по всей справедливости она должна заявить, что не может признать справедливыми и приветствовать ни законов, ограничивающих ее в исполнении своих религиозных обязанностей, ни административных мероприятий, во много раз увеличивающих тяжесть этих законов, ни покровительства, оказываемого в ущерб ей обновленческому расколу. Свое собственное отношение к государственной власти Церковь основывает на полном и последовательном проведении в жизнь принципа раздельности Церкви и государства. Она не стремится к ниспровержению существующего порядка и не принимает участия в деяниях, направленных к этой цели, она никого не призывает к оружию и политической борьбе, она повинуется всем законам и распоряжениям гражданского характера, но она желает сохранить в полной мере свою духовную свободу и независимость, предоставленные ей Конституцией, и не может стать слугою государства. Лояльности Православной Церкви советское Правительство не верит. Оно обвиняет ее в деятельности, направленной к свержению нового порядка и восстановлению старого. Мы считаем необходимым заверить Правительство, что эти обвинения не соответствуют действительности. В прошлом, правда, имели место политические выступления патриарха, подавшие повод к этим обвинениям, но все изданные патриархом акты подобного рода направлялись не против власти в собственном смысле. Они относятся к тому времени, когда революция проявляла себя исключительно со стороны разрушительной, когда все общественные силы находились в состоянии борьбы, когда власти в смысле организованного Правительства, обладающего необходимыми орудиями управления, не существовало.

В то время складывающиеся органы центрального управления не могли сдерживать злоупотреблений и анархии ни в столицах, ни на местах. Всюду действовали группы подозрительных лиц, выдававших себя за агентов Правительства, а в действительности оказавшихся самозванцами с преступным прошлым и еще более преступным настоящим. Они избивали епископов и священнослужителей ни в чем не повинных, врывались в дома и больницы, убивали там людей, расхищали имущество, ограбляли храмы и затем бесследно рассеивались. Было бы странным, если бы при таком напряжении политических и своекорыстных страстей, при таком озлоблении одних против других, среди этой всеобщей борьбы одна Церковь оставалась равнодушной зрительницей происходящего. Проникнутая своими государственными национальными традициями, унаследованными ею от своего векового прошлого, Церковь в эту критическую минуту народной жизни выступила на защиту порядка, полагая в этом свой долг перед народом.

И в этом случае она не разошлась со своим вероучением, требующим от нее послушания гражданской власти, употребляющей свой меч во благо народа, а не анархии, являющейся общественным бедствием. Но с течением времени, когда сложилась определенная форма гражданской власти, патриарх Тихон заявил в своем воззвании к пастве о лояльности в отношении к советскому Правительству, решительно отказался от всякого влияния на политическую жизнь страны. До конца своей жизни патриарх оставался верен этому акту. Не нарушили его и православные епископы. Со времени его издания нельзя указать ни одного судебного процесса, на котором было бы доказано участие православного клира в деяниях, имевших своею целью ниспровержение советской власти.

Епископы и священнослужители, в таком большом количестве страждущие в ссылке, в тюрьмах или на принудительных работах, подвергались этим репрессиям не по судебным приговорам, а в административном порядке, без точно формулированного обвинения, без правильного расследования дела, без гласного судебного процесса, без предоставления им возможной защиты, часто даже без объяснения причин, что является бесспорным доказательством отсутствия серьезного обвинительного материала против них. Православную иерархию обвиняют в сношении с эмигрантами, политическая деятельность которых направлена против советской власти. Это второе обвинение также далеко от истины, как и первое.

Патриарх Тихон осудил политические выступления зарубежных епископов, сделанные ими от лица Церкви. Кафедры ушедших с эмигрантами епископов были замещены другими лицами.

Когда созванный с его разрешения Карловацкий Собор превысил свои церковные полномочия и вынес постановления политического характера, патриарх осудил его деятельность и распустил Синод, допустивший уклонения Собора от его программы. Хотя канонически православные епархии, возникшие за границей, подчинены Российскому патриархату, однако в действительности управление ими из Москвы и в церковном отношении невозможно по отсутствию легальных форм сношения с ними, что снимает с патриарха и его заместителей ответственность за происходящее в них. Можем заверить Правительство, что мы не принимаем участия в политической деятельности и не состоим с ними ни в открытых, ни в тайных сношениях по делам политическим. Отсутствие фактов, уличающих православную иерархию, в преступных сношениях с эмигрантами, заставляет врагов Церкви прибегать к гнусным подлогам.

Таков «документ», предъявленный в октябре 1925 г. Введенским, именующим себя митрополитом, на так называемом «священном соборе» обновленцев, не постыдившимся сделать вид, что он поверил в подлинность этой грубо сфабрикованной подделки. Свои отношения к гражданской власти на основе закона об отделении церкви от государства Церковь мыслит в такой форме. Основной закон нашей страны устраняет Церковь от вмешательства в политическую жизнь. Служители культа с этой целью лишены как активного, так и пассивного избирательного права, и им запрещено оказывать влияние на политическое самоопределение масс силою религиозного авторитета.

Отсюда следует, что Церковь, как в своей открытой деятельности, так и в своем интимном пастырском воздействии на верующих, не должна подвергать критике или порицанию гражданские мероприятия Правительства, но отсюда вытекает и то, что она не должна и одобрять их, так как не только порицание, но и одобрение Правительства есть вмешательство в политику и право одобрения предполагает и право порицания, или хотя бы право воздержаться от одобрения, которое всегда может быть понято как знак недовольства и неодобрения. Соответственно этому Церковь и действует.

С полной искренностью мы можем заверить Правительство, что ни в храмах, ни в церковных учреждениях, ни в церковных собраниях от лица Церкви не ведется никакой политической пропаганды. Епископы и клир и на будущее время воздержатся от обсуждения политических вопросов в проповедях и пастырских воззваниях. Церковные учреждения, начиная с приходских советов и кончая патриаршим Синодом, отнесутся к ним, как к предметам, выходящим за пределы их компетенции. Они не будут также вносимы в программу приходских собраний, благочиннических собраний и епархиальных съездов, всероссийских соборов и не будут на них совсем затрагиваемы. В избрании членов церковных учреждений и представительных собраний Церковь совершенно не будет считаться с политическими взглядами, социальным положением, имущественным состоянием и партийной принадлежностью избираемых, каковы бы они ни были, и ограничится предъявлением им исключительно религиозных требований и чистоты веры, ревности о нуждах Церкви, безупречности личной жизни и нравственного характера.

В республике каждый гражданин, не пораженный в политических правах, призывается к участию в законодательстве и управлении страной, в организации правительства и к влиянию в установленной законом форме на его состав.

И это является не только его правом, но и обязанностью, гражданским долгом, в выполнении которого никто не вправе стеснять его. Церковь вторглась бы в гражданское управление, если бы, отказавшись от открытого обсуждения вопросов политических, стала влиять на направление дел путем пастырского воздействия на отдельных лиц, внушая им либо полное уклонение от политической деятельности, либо определенную программу таковой, призывая к вступлению в одни политические партии и к борьбе с другими. У каждого верующего есть свой ум и своя совесть, которые и должны указывать ему наилучший путь к строению государства. Отнюдь не отказывая вопрошающим в религиозной оценке мероприятий, сталкивающихся с христианским вероучением, — нравственностью и дисциплиной, в вопросах чисто политических и гражданских Церковь не связывает их свободы, внушая лишь общие принципы нравственности, призывая к добросовестному исполнению своих обязанностей, к действию не в интересах личного блага, не с малодушной целью угождать силе, а по сознанию справедливости и общественной пользы.

Совершенное устранение Церкви от вмешательства в политическую жизнь в республике с необходимостью влечет за собой и ее уклонение от всякого надзора за политической благонадежностью своих членов. В этом лежит глубокое различие между Православной Церковью и обновленческим расколом, органы управления которого и его духовенство, как это видно из их собственных неоднократных заявлений в печати, взяли на себя обязательство перед Правительством следить за лояльностью своих единоверцев, ручаться в этом отношении за одних и отказывать в поруке другим. Православная Церковь считает сыск и политический донос совершенно несовместимыми с достоинством пастыря. Государство располагает специальными органами наблюдения, а члены Церкви, ее клир и миряне ничем не отличаются в глазах современного правительства от прочих граждан и потому подлежат политическому надзору в общем порядке. Из этих же принципов вытекает и недопустимость церковного суда по обвинению в политических преступлениях.

Обновленческий раскол, возвращая себя в положение государственной церкви, такой суд допускает. На так называемом обновленческом соборе 1923 г. по обвинению в политических преступлениях были подвергнуты церковным наказаниям, по справедливости вмененными Православной Церковью в ничто, патриарх Тихон и епископы, удалившиеся с эмигрантами за границу. Православная Церковь такой суд отметает. Те церковно-гражданские законы, которыми руководствовалась Церковь в христианском государстве, после падения его утратили силу, а чисто церковные законодательства, которыми единственно в настоящее время может руководствоваться Церковь, не предусматривают суда над клириками по обвинению в политических преступлениях и не содержат в своем составе еще канонов, которые налагали бы на верующих церковные наказания за преступления подобного рода. В качестве условий легализации церковных учреждений представителем ОГПУ неоднократно предъявлялось патриарху Тихону и его заместителям требование доказать свою лояльность по отношению к Правительству путем осуждения русских епископов, действующих за границей против советской власти. Исходя из изложенных выше принципов, мы не можем одобрить обращения церковного амвона и учреждений в одностороннее орудие политической борьбы тем более, что политическая заинтересованность зарубежного епископата бросает тень на представителей Православной Церкви в пределах СССР, питает недоверие к их законопослушности и мешает установлению нормальных отношений между Церковью и государством. Тем не менее мы были бы поставлены в большое затруднение, если бы от нас потребовали выразить свое неодобрение в каком-нибудь церковном акте судебного характера, так как собрание канонических правил, как было сказано, не предусматривает суда за политическое преступление. Но даже если бы православная иерархия, не считаясь с этим обстоятельством, по примеру обновленцев решилась приступить к такому суду, то встретила бы целый ряд специальных затруднений, создающих неустранимые препятствия к закономерной постановке процесса, при которой единственно определение суда может получить непререкаемый канонический авторитет и быть принято Церковью.

Зарубежных епископов мог бы судить только Собор Православных Епископов, но вполне авторитетный не может состояться уже потому, что около половины православных епископов находятся в тюрьме или ссылке и, следовательно, их кафедры не могут иметь законного представительства на Соборе. Согласно церковным правилам вселенского значения, необходимо личное присутствие обвиняемых на суде, и только в случае злонамеренного уклонения их от суда разрешается заочное слушание дела. Зарубежные епископы, тяжкие политические преступники в глазах советской власти, в случае их прибытия в пределы СССР были бы лишены гарантий личной безопасности, а потому их уклонение и не могло бы быть злонамеренным. Всякий суд предполагает судебное следствие. Православная Церковь не располагает органами, через посредство которых она могла бы расследовать дело о политических преступлениях православных епископов за границей. Но она не могла бы произнести свой суд и на основании того обвинительного материала, который собран правительственными учреждениями, если бы даже он был представлен в Собор, так как в случае возражения против него со стороны обвиненных или представления ими новых данных и оправдывающих документов, Собор был бы поставлен в необходимость пересмотра правительственного расследования, что со стороны Церкви было бы совершенно недопустимым нарушением гражданских законов.

Обновленческий собор 1923 г., сделавший опыт суда, которого от нас требуют, и пренебрегший церковными законами, которые его не допускают, тем самым сделал свои постановления ничтожными и никем не признанными. Закон об отделении Церкви от государства двусторонен, он запрещает Церкви принимать участие в политике и гражданском управлении, но он содержит в себе и отказ государства от вмешательства во внутренние дела Церкви: в ее вероучение, богослужение и управление.

Всецело подчиняясь этому закону, Церковь надеется, что и государство добросовестно исполнит по отношению к ней те обязательства по сохранению ее свободы и независимости, которые в этом законе оно на себя приняло.

Церковь надеется, что не будет оставлена в этом бесправном и стесненном положении, в котором она находится в настоящее время, что законы об учении детей Закону Божию и о лишении религиозных объединений прав юридического лица будут пересмотрены и изменены в благоприятном для Церкви направлении, что останки святых, почитаемых Церковью, перестанут быть предметом кощунственных действий и из музеев будут возвращены в храмы.

Церковь надеется, что ей будет разрешено организовать епархиальное управление, избрать патриарха и членов Священного Синода, действующих при нем, созвать для этого, когда она признает это нужным, епархиальные съезды и Всероссийский православный Собор. Церковь надеется, что Правительство воздержится от всякого гласного или негласного влияния на выбор членов этих съездов и Собора, не стеснит свободы обсуждения религиозных вопросов на этих собраниях и не потребует никаких предварительных обязательств, заранее предрешающих сущность их будущих постановлений.

Церковь надеется также, что деятельность созданных таким образом церковных учреждений не будет поставлена в такое положение, при котором назначение епископов на кафедры, определение о составе Священного Синода, принимаемые решения проходили бы под влиянием государственного чиновника, которому, возможно, будет поручен политический надзор над нами.

Представляя настоящую памятную записку на усмотрение Правительства, Российская Церковь еще раз считает возможным отметить, что она с совершенною искренностью изложила перед советской властью, как затруднения, мешающие установлению взаимно благожелательных отношений между Церковью и государством, так и те средства, которыми они могли бы быть устранены. Глубоко уверенная в том, что прочное и доверительное отношение может быть основано только на совершенной справедливости, она изложила открыто, без всяких умолчаний и обоюдностей, что она может обещать советской власти, в чем не может отступить от своих принципов и чего она ожидает от Правительства СССР.

Если предложения Церкви будут признаны приемлемыми, она возрадуется о правде тех, от кого это будет зависеть. Если ее ходатайство будет отклонено, она готова на материальные лишения, которым подвергается, встретит это спокойно, памятуя, что не в целости внешней организации заключается ее сила, а в единении веры и любви преданных ей чад ее, наипаче же возлагая свое упование на непреоборимую мощь ее Божественного Основателя и на Его обетование о неодолимости Его Создания.

(Это послание было отправлено митрополиту Сергию, управлявшему в это время Церковью, в Нижний Новгород с одним получившим в это время освобождение священником. Через несколько дней был произведен у митрополита Сергия обыск, и послание было у него изъято и по поводу его митрополита допрашивали. Митрополит, сам только что издавший аналогичный проект обращения к правительству, ответил, что он еще не успел достаточно ознакомиться с посланием.)

20. Общий список некоторой части российского епископата, претерпевшего мученическую кончину во время гонений на церковь от безбожников-большевиков

Владимир (Богоявленский), митрополит Киевский, убит 25 января 1918 г.

Андроник (Никольский), архиепископ Пермский, убит 4 июня 1918 г.

Гермоген (Довганев), архиепископ Тобольский, утоплен в реке 19 июня 1918 г.

Василий (Богоявленский), архиепископ Черниговский, расстрелян в Перми.

Ефрем (Кузнецов), епископ Селенгинский, викарий Забайкальский, расстрелян 23 августа 1918 г. (Епископ Ефрем (Епифаний Кузнецов) — из забайкальских казаков. На сироту мальчика-пастуха обратил внимание местный священник, сделал чтецом в церкви, отправил в Читинское духовное училище, а потом в Иркутскую духовную семинарию. Сделавшись священником и овдовев, тот поступил в Московскую духовную академию, по окончании которой стал начальником Забайкальской духовной миссии в Чите. Много обратил в христианство монголов, бурят и особенно корейцев, которых переселил в Читу и основал приход. Горячий проповедник, любимец народа, в 1916 г. стал епископом. В начале революции был арестован, но в Москве выпущен и участвовал на Соборе. Расстрелян вместе с протоиереем Восторговым (см. дальше).

Феофан (Ильшенский), епископ Соликамский, утоплен в реке Каме 11 декабря 1918 г.

Исидор (Колоколов), епископ бывший Михайловский, викарий Новгородский, умерщвлен в Самаре, будучи посажен на кол.

Амвросий (Гудко), епископ Серапульский, викарий Вятский, умерщвлен в Свияжске, будучи привязан к хвосту лошади.

Митрофан (Краснопольский), архиепископ Астраханский, сброшен с высокой стены и разбился на смерть.

Леонтий (Вимпфен), епископ Енотаевский, викарий Астраханский, по убиении брошен в яму и не выдан на погребение.

Платон (Кульбуш), епископ Ревельский, убит в Юрьеве 14 января 1919 г.

Тихон, архиепископ Воронежский, повешен на царских вратах церкви монастыря св. Митрофатия в декабре 1919 г.

Иоаким (Левицкий), архиепископ Нижегородский, повешен головою вниз в соборе Севастополя.

Никодим (Кононов), епископ Белгородский, замучен и изуродован ударами по голове железным прутом и брошен в сорную яму и предан погребению лишь через полгода, будучи узнан среди трупов по монашескому параману. По другой версии, после издевательств был заживо засыпан негашеной известью.

Макарий (Гневушев), епископ Вяземский.

Лаврентий (Князев), епископ Балахнинский, викарий Нижегородский.

Пимен, епископ Верненский, викарий Туркестанский.

Герман, епископ Камышинский.

Варсонофий (Вихвелин), епископ Кирилловский, викарий Новгородский.

Иустин, архиепископ Омский и Павлоградский, умер в Омской тюрьме в марте 1920 г.

Мефодий, епископ Петропавловский Акмолинской области, убит весною 1921 г., в штыковую рану в груди убийцы воткнули крест.

Симон (Шлеев), епископ Уфимский, застрелен в своей квартире 6 июля 1921 г.

Назарий, митрополит Кутаисский, взят с одра болезни и расстрелян за обращение к Генуэзской конференции с просьбой о спасении родины от большевистского насилия.

Вениамин (Казанский), митрополит Петроградский, убит 12 августа 1922 г.

Филарет, епископ Костромской, замерз в ссылке в Архангельской губернии в 1922 г.

Серафим, епископ Елуторовский Тобольской епархии, умер в ссылке в Пермском крае около 1925 г.

Иерофей (Афоник), епископ Велико-Устюжский, викарий Вологодский, в мае 1928 г. убит огнестрельным оружием в голову при аресте, когда народ не давал его арестовать за отказ повиноваться митрополиту Сергию и поминать советскую власть.

Петр (Зверев), архиепископ Воронежский, умер в Соловецком лагере 27 января 1929 г.

Иларион (Троицкий), архиепископ, викарий Московский, умер в Петроградской тюрьме 15 декабря 1929 г.

Сергий, епископ Ефремовский, расстрелян в Бузулуке в 1929 г.

Серафим (Мещеряков), митрополит Кавказский, расстрелян в Ростове-на-Дону в тюрьме в 1932 г.

Афанасий (Сахаров), архиепископ Старобельский, расстрелян в Харьковской тюрьме в 1932 г.

Агапит (Вишневский), архиепископ Екатеринославский, умер в тюрьме от голода и тифа.

Александр (Белозеров), архиепископ, умер в Ростовской тюрьме в 1932 г.

Амвросий (Полянский), архиепископ Подольский, умер в 1934 г. от солнечных ожогов и желудочных заболеваний в «Голодной степи» Казахстана, по дороге из Чимкента в отдаленное селение.

Филипп (Гумилевский), епископ, расстрелян в Красноярской тюрьме в 1934 г. за непризнание митрополита Сергия.

Арсений (Жадановский), архиепископ Серпуховский, расстрелян 17/30 июня 1935 г.

Дамаскин (Цедрик), епископ Глуховскии, викарий Черниговский, умер в Сибири в 1935 г.; по одной версии — в ссылке, от холода, на пароме, при переправе через реку, по другой — в тюрьме, от гангрены отмороженных ног.

Петр (Полянский), митрополит Крутицкий, умер в заключении в декабре 1936 г.

Варфоломей (Ремов), епископ, викарий Московский, расстрелян 26 июня 1936 г.

Анатолий (Грисюк), митрополит Одесский, умер в заключении 10 февраля 1938 г. (Сергиевской юрисдикции).

Иосиф (Петровых), митрополит Петроградский, расстрелян в конце 1938 г. за поощрение тайных странствующих священников.

Димитрий (Любимов), архиепископ Гдовский, расстрелян в 1938 г. за то же. По другой версии умер в Новгородской тюрьме около 1936 г.

Алексий, епископ, викарий Петроградский, расстрелян в 1938 г. за то же.

Серафим, епископ, расстрелян в Актюбинске в 1938 г.

Питирим (Крылов), архиепископ, викарий Московский, бывший соловчанин, расстрелян в 1938 г.

Иувеналий (Масловский), архиепископ Рязанский, расстрелян в 1938 г.

Никон (Пурлевский), епископ Белгородский, расстрелян в 1938 г.

Никон (Лебедев), епископ, расстрелян в 1938 г.

Никандр (Феноменов), митрополит Одесский, умер в ссылке.

Арсений (Стадницкий), митрополит Новгородский, умер в ссылке в апреле 1936 г.

Кирилл (Смирнов), митрополит Казанский, умер в ссылке в 1936 г.

Серафим (Чичагов), митрополит Петроградский был болен, во время ареста горлом хлынула кровь, унесли на носилках, около года был в тюрьме, где умер или расстрелян в 1930–1932 гг.

Макарий, схиепископ, убит в Псково-Печерском монастыре 1 апреля 1944 г. во время воздушного налета большевиков. (Он — бывший настоятель Макарьевской пустыни Новгородской губернии, обслуживал катакомбную церковь в пределах Новгородской, Тверской и Петроградской епархии. По его свидетельству, он в течение 10 лет не ночевал в одной квартире подряд две ночи. У него была своя духовная академия и духовная семинария для подготовки священников, которых и рукополагал тайно, как и постригал в монашество. Во время налета на монастырь, когда монахи спустились в укрытие, он остался в келье и молился и был убит осколком в сонную артерию. Молитвенник и Евангелие на аналое были залиты кровью. Часы остановились и показывали момент его смерти.)

Иоанн (Поммер), архиепископ Рижский, может быть внесен в этот список как умученный большевиками же за границей, около Риги, 12 октября 1934 г.

Здесь указана судьба немногих (немногим более 50) епископов, тогда как существующий с 1927 г. список всего российского епископата, в целом претерпевшего всеразличные репрессии, содержит имена более 250 епископов. Из числа таковых под властью Московской Патриархии в настоящее время находится на свободе всего 5 человек (включая и самого нынешнего патриарха). Случайные показания бывшего чекиста открывают нам, что в Пермских лагерях, например, в 1945 г. было заключенных десять епископов и из них только один вышел на свободу на каких-то определенных условиях. Таким образом, судьба 200 епископов определенно неизвестна, но в итоге мы должны считать, что более 250 епископов частью погибли уже, а частью погибают в местах заключения и ссылки.

Говоря о мучениках и исповедниках в нашу эпоху, необходимо здесь вкратце вспомнить и о «падших во время гонений». Как и в первых веках христианства, и ныне их явилось несколько разрядов. Одни отреклись совсем от Христовой и всякой веры, как Никон (Бессонов), епископ Красноярска, и Зосима, архиепископ Иркутский, и ушли в стан безбожников. Между ними, как падший, особо стоит Феофил, епископ Екатеринодарский и Кубанский, который по требованию ГПУ дал списки монашествующих своей епархии, а когда их арестовали, он повесился (1930 г.). Надлежало не давать списков и самому быть арестованным. Но таково зло компромисса.

Другие, как уже видим, входили в компромиссы с безбожниками и, в одних случаях, приносили духовные жертвы их нечестию полным извращением Христовой правды, говоря всякую ложь и даже оправдывая самые гонения на Церковь, в других случаях, являлись предателями своих христиан и оклеветателями пред властями своих мучеников и исповедников.

Это прежде всего епископы обновленческого раскола — лжемитрополиты Александр Введенский, Антонин и множество других, — а затем сама Московская Патриархия сначала митрополита Сергия, а потом патриарха Алексия, целиком ставшая в этом смысле на платформу обновленцев и их полностью заменившая и фактически их собою исключившая из бытия выполнением их роли у безбожных властей. Виновность в таком падении падает на самое возглавление Церкви, которое в 1927 г. перешло к самочинным действиям, превысило свои полномочия и без согласия епископата и вопреки его протесту приняло уже отвергнутую всей Церковью обновленческую позицию. Часть епископата, попадавшая на свободу, оказывалась в безвыходном положении и принуждена была признавать эту самочинную власть, пока в гонениях 1937 г. не была полностью уничтожена. Московская же патриархия продолжала и продолжает существовать ценою оправдания всех злодеяний безбожной власти и поругания памяти мучеников своей Церкви: ложь якобы может служить пользе Церкви и цель оправдывает средства.

Так, конечно, можно думать, будучи не только врагом Евангелия, но и истории Церкви, как единой, святой, соборной и апостольской, исключающей и осуждающей на своем пути расколы, преступления, узурпацию, ложь, неправду и прочие грехи и утверждающей для своего созидания всякую добродетель и непременное исповедание Христовой правды.

21. Протоиереи И. Кочуров, А. Скипетров, Ф. Орнатский

Протоиерей отец Иоанн Кочуров, академист по образованию, прибыл в Америку еще в 1901 г. и служение Церкви Божией нес в Чикаго, где и построил собор, один из лучших в Америке. Революция его застала в предместье Петрограда, в Царском Селе.

По виду цветущий, в обращении с людьми жизнерадостный, он был прямым и мужественным человеком и открыто обличил толпу матросов за злодеяния. Эта толпа напала на него, избила и полуживого тащила по шпалам железнодорожного полотна, пока он не скончался.

Московский Священный Собор, заканчивая свою первую сессию 8 декабря 1917 г., издал сочувственное письмо вдове убитого и тем отметил первую мученическую жертву русского духовенства, которых потом было без несть числа.

Протоиерей А. Скипетров открыл синодик петроградских мучеников. Протоиерей отец А. Скипетров был известен среди многочисленного населения Калашниковского района и Невской Заставы как настоятель церкви святых Бориса и Глеба, при которой находилась знаменитая часовенка Божией Матери Всех Скорбящих. Туда стекались сотни тысяч богомольцев, главным образом рабочих и маленьких людей, искавших утешения У чудотворной иконы с пятью грошиками, таинственно вонзившимися в лик иконы. Часовенка на стеклянном (фарфоровом) заводе имела высокое моральное значение для петроградского вообще населения, и протоиерей Скипетров пользовался большим влиянием и, конечно, для коммунистов был ярым врагом, так как смело обличал в проповедях их строй.

Испуганное и растерянное население столицы стало стекаться под сень храмов. Большевики решили нанести удар религиозным чувствам народа.

Большой отряд матросов и красноармейцев появился у стен Александро-Невской лавры, создания Петра Великого, у паперти белоснежного величавого собора, в келиях монашествующей братии. Чекисты якобы желали осмотреть серебряную раку, где покоятся мощи св. Александра Невского.

В это время на паперти появляется в эпитрахили, с крестом в руках престарелый отец Скипетров. Гневно сверкают его одухотворенные глаза, развевается, как у древнего пророка, седая львиная грива длинных волос. Он пытается остановить вооруженных людей, но раздается команда, и пули пронзают тело старца. Убитый падает на паперти с крестом в руках. Красноармейцы и чекисты переступают через труп и врываются в храм.

Тело пастыря до вечера лежит на паперти. Кто-то из злодеев размозжил ему прикладом голову.

Вторым из духовенства в Петрограде погиб популярный протоиерей настоятель Казанского собора отец Философ Орнатский. Это был блестящий проповедник-оратор, большой общественный деятель, широкий благотворитель и создатель многих детских приютов для бедного населения.

После октября протоиерей Орнатский продолжал быть настоятелем Казанского собора и стал прибежищем для ищущих утешения в религии. Большевики зорко следили за его деятельностью и, чтобы устрашить отважного старца, арестовали его двух сыновей, гвардейских офицеров, которые впоследствии были расстреляны.

Весной 1918 г. чекисты явились на квартиру пастыря (дом № 3 по Казанской улице) и отправили его на Гороховую, 2. Накануне он отслужил в соборе панихиду по жертвам террора: расстрелы стали обычным явлением.

Прихожане собора встревожились за судьбу пастыря. Составилось несколько делегаций, которые большевики не приняли. Наконец в одно из воскресений, после обедни, в сквере перед собором собралась многотысячная толпа, главным образом женщин, которая с пением молитв, хоругвями и иконами двинулась по Невскому проспекту на Гороховую улицу освободить батюшку отца Философа.

Из толпы вышла делегация, которую коммунисты приняли и уверили, что они отца Орнатского скоро выпустят, что он находится на Гороховой в камере, в полной безопасности. Толпа разошлась. В ту же ночь отец Философ был расстрелян.

Случайно во время скитаний по России автору настоящих воспоминаний пришлось встретить бывшего рабочего Обуховского завода, слесаря, шофера Павлова, который возил на расстрел отца Орнатского и целую группу лиц вместе с ним. Как-то, вызванный на откровенность, он говорил:

— Да что ж было делать, приходилось и на смерть людей отвозить — мобилизовали на это дело. Только в трезвом виде я этого не производил. Уклониться нельзя: тебя прикончат. Ну, выпьешь бутылку спирта покрепче и везешь. Чекисты нас баловали спиртом, а в норме ни за что машину не заведешь на такое дело. Больше всех запомнилось, как с батюшкой Орнатским ехали… Батюшка Орнатский умирал, как святой человек. В ту ночь мы с разных тюрем 32 человека взяли на грузовик. Говорили, что все монархисты, офицеры. Были молодые, были и седые. Один говорил, что он — полковник гвардии и крепко ругал большевиков:

— Погибнете вы, хоть через 20 лет, а все погибнете, как псы. Будет Россия опять, как Россия, а вы пропадете.

Конвойные молчат, слушают. А батюшка Орнатский успокаивает полковника и говорит:

— Ничего, к Господу идем. Вот, примите мое пастырское благословение и послушайте святые молитвы.

И стал читать то, что полагается, — отходную над умирающим. Читает четко, твердым голосом. Читает и благословляет.

Была темная, дождливая ночь… Все арестованные притихли и крестятся. Конвойные отвернулись. Меня жуть берет и хмель выскакивает. Приказано было вывезти за Лигово, на берег залива.

Долго мы ехали, а батюшка Орнатский все молитвы читал.

На месте, на самом берегу, выгрузились и поставили всех рядом. Здесь уже ждали чекисты. Подходили с наганами и стреляли в затылок.

Батюшку рукояткой револьвера с ног сбили, а потом пристрелили в голову. Все убитые были брошены в море. Потом передавали, что труп отца Орнатского не утонул, и его тело было выброшено волнами у Ораниенбаума. Там его тайком, говорят, и похоронили жители.

Есть другая версия его кончины.

Отца Орнатского расстреливали вместе с его двумя сыновьями. Его спросили: «Кого сначала убивать — Вас или сыновей?» Батюшка ответил: «Сыновей». Пока расстреливали юношей, отец Орнатский, став на колени, читал «отходную». Для расстрела отца Орнатского построили взвод красноармейцев. Те отказались стрелять. Позвали китайцев. Идолопоклонники, устрашенные чудесной силой и видом молящегося, коленопреклоненного старца, также отказались. Тогда к батюшке подошел вплотную молодой комиссар и выстрелил в него из револьвера в упор.

22. Протоиерей Иоанн Восторгов

Синодальный миссионер-проповедник, член Миссионерского и Училищного советов при Св. Синоде, наблюдатель церковноприходских школ Зауральских епархий Сибири, отец протоиерей Иоанн Иоаннович Восторгов родился 20 января 1864 г. в семье священника села Кирпильского Ставропольской епархии. Отец его был уроженец г. Крапивны Тульской губернии, сюда переселился он из Тулы.

Своего отца, которого лишился очень рано, отец протоиерей вспоминал с большою любовью. Это был, по его словам, слишком мягкий и добрый человек. Всегда кроткий, молчаливый, он пользовался любовью прихожан, которые не оставили бедствовать семью рано умершего батюшки. Уговорив вдову матушку остаться в приходе просфорней, прихожане помогли ей поднять на ноги троих детей. Два мальчика окончили семинарию, а девочка институт.

По окончании Ставропольской (на Кавказе) духовной семинарии Иоанн Восторгов рвется к продолжению образования, а жизнь предъявляет свои требования. Старушка мать настаивает принять священство и занять скорей приход, дабы поддержать ее и младших детей.

Но тут произошла заминка: девятнадцатилетнему юноше дать священство владыка опасался и предложил ему должность псаломщика до той поры, пока он придет «в меру возраста мужа совершенна».

Но место псаломщика не устраивало семью Восторговых, и Иоанн Иоаннович устроился учителем русского языка младших классов Ставропольской женской гимназии. Сестру удалось определить на казенный счет в институт, а младший брат принял место псаломщика в родном селе и стал жить с матерью. Это дало возможность Иоанну Иоанновичу осуществить свою заветную мечту; он подготовился к экзамену на звание учителя русского языка и получил это звание при учебном округе. Но учительствовать ему не пришлось. Брат его, псаломщик, после какого-то несчастного случая вскоре умер, и мать прямо потребовала, чтобы он оставил учительство и принял священство и по ходатайству прихожан села Кирпильского занял отцовский приход.

Воля матери была исполнена. Двадцатого июля 1887 г., в день св. пророка Илии, отец Иоанн был рукоположен в сан иерея в родное село.

Но молодой батюшка не долго оставался в селе, вскоре епархиальным начальством он был рекомендован законоучителем Ставропольской женской гимназии, затем переведен в Тифлисскую и назначен епархиальным миссионером Грузинского экзархата.

Не удовлетворяясь своей работой, отец Восторгов изучает язык персидских сиро-халдеев-несториан. Едет в Персию и начинает работу по присоединению сиро-халдеев. Целый ряд лет ведет упорную борьбу, и результат: три епископа Map-Илья, Map-Иоанн и Мар-Мариан изъявляют желание и присоединяются к Церкви. Так было положено начало миссии среди сиро-халдеев.

Экзарх Грузии Владимир, переведенный на кафедру митрополита Московского, пригласил к себе в Москву и отца Иоанна на должность епархиального миссионера, но Св. Синод вскоре назначил его синодальным миссионером-проповедником, в каковой должности он пробыл до дня своей мученической кончины.

В дореволюционное время протоиерей Восторгов представлял собою тип священника допетровской эпохи, то есть того времени, когда и епископы и иереи не ограничивались богослужением, но своим благодатным влиянием охватывали и все отрасли семейной, общественной и государственной жизни.

Особенно ярко проявил он себя во время первой смуты. Находя полное одобрение своей деятельности со стороны своего канонического главы, митрополита Московского Владимира, протоиерей Восторгов принимал самое живое участие в монархических союзах. Поэтому в левых кругах имя его было ненавистно, и против него постоянно выдвигалось излюбленное средство либералов — клевета.

Громадное впечатление оставляют проповеди отца Восторгова, направленные к изобличению сектантов и учения социалистов.

Призывами к учению Христа и к здравому смыслу о. Иоанн приобрел себе без числа врагов во всех сектантах, раздорниках и социалистах всех оттенков и рангов. «Черносотенец», «мракобес» — вот эпитеты, раздававшиеся из этих лагерей по адресу этого выдающегося человека, обладавшего обширнейшим умом, исключительным талантом проповедника, писателя и провидца будущего. Но этим нельзя было победить такого бесстрашного идейного человека, каким был отец Иоанн. Он неустанно шел по прямому пути. И где только не будило душу, не проясняло патриотическое сознание слово его.

В 1911 г. на праздник Святой Троицы он говорил в Иркутске, в 1912 г. в тот же день в Петропавловске, на Камчатке. В июле 1912 г. проповедует в Тобольске по случаю принесения Албазинской чудотворной иконы Богоматери, в 1913 г. в июле — в Омске.

Государство поставило пред Церковью трудную задачу духовного обслуживания переселенческого движения в Сибирь и устроения церковной жизни на новых местах. Священников не хватало. В течение года нужно было создать их столько, сколько требовалось. По поручению Синода за это дело взялся протоиерей отец Иоанн Восторгов.

Этот человек незаурядного ума и огромной энергии отлично справился с этой трудной задачей, избирая в священники способных псаломщиков и сельских учителей и подготовляя их на специальных семинарских курсах. Особенно поразительны были результаты обучения проповедничеству. В год по его методу ученики совершенно овладевали церковным ораторским искусством. Коллективно разработанные его учениками проповеди печатались и раздавались после произнесения их по церквам.

Неутомимые разъезды по всем весям и городам обширнейшей России, всюду беседы, проповеди, призывы. Во время его пребывания в Харбине в 1910 г. им было организовано Братство Воскресения Христова при Свято-Николаевском соборе с возложением на него забот по охране могил павших в Манчьжурии русских воинов.

В 1911 г. ему удалось после целого ряда лет стремления Палестинского Общества осуществить покупку участка земли в г. Бари, где почивают мощи св. Николая Мирликийского, и основать там подворье для русских богомольцев. Организация в 1913 г. Женского богословского института в Москве — дело его инициативы и настойчивости.

Революция, отречение государя императора были страшными ударами для отца Иоанна. Но в уныние он, конечно, не впал. Состоя в то время настоятелем Покровского собора, известного более под именем храма Василия Блаженного, он сделал храм этот средоточием здоровых церковно-политических сил. Вся Москва знала, что, придя в этот храм, наберешься там духовной бодрости, услышав правдивое слово. Ясно, небоязненно, ярко касался он страшных вопросов современности, обличал, но и утешал призывами к вере и исповеданию, научая, как надо жить в такие годины. И чувствовалось, покидая храм воистину «о имени Господни», как обновлялась, укреплялась душа и как подготовлен теперь к дальнейшей брани с надвинувшимся на царство русское злом.

Летом 1917 г. отцу Иоанну удалось даже выпускать еженедельную газету.

Захват власти большевиками не ослабил его противореволюционной деятельности. Он всегда за службами говорил обличительные проповеди, отлично зная, что в переполненном храме находятся и чекисты. По воскресеньям в 4 часа он служил молебен на Красной площади, опять громил большевиков, что всегда слышали ходящие на Кремлевской стене чекисты. Он прекрасно сознавал, что его ждет мученическая смерть.

Летом 1918 г. протоиерей Восторгов был арестован. Большевики в тот момент боялись настолько влиявшего на народ человека убить за одни проповеди и искали других контрреволюционных действий. Советскому провокатору удалось получить согласие отца Иоанна на продажу Московского епархиального дома, который уже являлся социализированным. Горячо любящие его прихожане напрасно собрали двадцать тысяч рублей на наем адвоката, а отец Иоанн также напрасно дал из тюрьмы в письменных показаниях исчерпывающие доказательства полицейской провокации.

Сначала он сидел на Лубянке, а потом был перевезен в Таганскую тюрьму. Прихожане все время снабжали его съестными припасами, хотя сами в то время очень нуждались. Ему разрешено было служить в тюремной церкви, и многие ходили туда помолиться.

Перед самым расстрелом его снова перевезли на Лубянку, в главное здание ЧК. Он ясно сознавал, что надвигается смерть. Исповедовал находившихся с ним и их же напутствовал на месте расстрела.

Смерть есть экзамен нашей веры, и смерть отца И. Восторгова свидетельствует о его мужественном исповедании веры и твердости того упования, которому он служил всю свою жизнь. Умер он доблестной смертью христианского мученика.

Вот рассказ о расстреле русских министров, с которыми был расстрелян и отец Восторгов.

«… С полгода тому назад привелось мне встретиться с одним лицом, просидевшим весь 1918 г. в московской Бутырской тюрьме. Одною из самых тяжелых обязанностей заключенных было закапывание расстрелянных и выкапывание глубоких канав для погребения жертв следующего расстрела. Работа эта производилась изо дня в день. Заключенных вывозили на грузовике под надзором вооруженной стражи к Ходынскому полю, иногда на Ваганьковское кладбище, надзиратель отмерял широкую в рост человека канаву, длина которой определяла число намеченных жертв. Выкапывали могилы на 20–30 человек, готовили канавы и на много десятков больше. Подневольным работникам не приходилось видеть расстрелянных, ибо таковые бывали ко времени их прибытия уже «заприсыпаны землею» руками палачей. Арестантам оставалось только заполнять рвы землей и делать насыпь вдоль рва, поглотившего очередные жертвы ЧК.

Мой собеседник отбывал эту кладбищенскую страду в течение нескольких месяцев. Со своей стражей заключенные успели сжиться настолько, что она делилась с ними своими впечатлениями о производившихся операциях. Однажды, по окончании копания очередной сплошной могилы-канавы, конвойцы объявили, что на завтрашнее утро (23 августа 1918 г.) предстоит «важный расстрел» попов и министров. На следующий день дело объяснилось.

Расстрелянными оказались: епископ Ефрем, протоиерей Восторгов, ксендз Лютостанский с братом, бывший министр внутренних дел Н.А. Маклаков, председатель Государственного совета И.Г. Щегловитов, бывший министр внутренних дел А.Н. Хвостов и сенатор С.П. Белецкий. Прибывших разместили вдоль могилы лицом к ней…

По просьбе отца Иоанна Восторгова палачи разрешили всем осужденным помолиться и попрощаться друг с другом. Все встали на колени и полилась горячая молитва несчастных «смертников», после чего все подходили под благословение преосвященного Ефрема и отца Иоанна, а затем все простились друг с другом. Первым бодро подошел к могиле отец протоиерей Восторгов, сказавший перед тем несколько слов остальным, приглашая всех с верою в милосердие Божие и скорое возрождение Родины принести последнюю искупительную жертву.

«Я готов», — заключил он, обращаясь к конвою. Все стали на указанные им места. Палач подошел к нему со спины вплотную, взял его левую руку, вывернул за поясницу и, приставив к затылку револьвер, выстрелил, одновременно толкнув отца Иоанна в могилу. Другие палачи приступили к остальным своим жертвам. Белецкий рванулся и быстро отбежал в сторону кустов, шагов 20–30, но, настигнутый двумя пулями, упал и «его приволокли» к могиле, пристрелили и сбросили.

Из слов конвоя, переданных нам рассказчиком, выяснилось, что палачи, перекидываясь замечаниями, пока они «присыпали» землею несчастные жертвы, высказывали глубокое удивление отцом Иоанном Восторговым и Николаем Алексеевичем Маклаковым, видимо поразившим их своим хладнокровием пред страшною ожидавшею их участью. Иван Григорьевич Щегловитов, по словам рассказчика, с трудом передвигался, но ни в чем не проявил никакого страха»…

Так смертью своей отец Иоанн доказал верность заветам, которым служил в своей жизни.

«Не отыдет память его, и имя его поживет в род и род, премудрость его повествуют языцы и хвалу его исповесть Церковь».

Он принял мученическую смерть, уйдя в горний мир к горячо им любимому тоже мученику митрополиту Владимиру.

На место его убиения — недалеко от Братского кладбища — пришли потом пасомые отца Иоанна. Канава была полна кровью жертв. Положили сироты цветы и со слезами вспоминали этого воистину пастыря доброго.

23. Кунцевич Лев Захарович, воронежский епархиальный миссионер

Окончивший два высших учебных заведения, университет и духовную академию, он в светском звании проходил служение Церкви в качестве противосектантского миссионера последовательно в двух-трех епархиях и известен был своею огненной ревностью в изобличении еретических заблуждений врагов святого Православия. Он выпускал свои печатные издания.

О его мученической кончине рассказывает один свидетель, его соузник, следующее.

Вся трагедия произошла в городе Черный Яр, на Волге, куда он пробрался со своей женой в надежде на то, что близость белых (ибо фронт тогда проходил сравнительно недалеко от Черного Яра, где оперировал отряд Корвин-Круковского) даст ему возможность перейти на их сторону и таким образом избежать всех большевистских ужасов. Но Господь ему судил совсем другое.

От церковных властей он имел распоряжение в одно из воскресений прочитать послание Святейшего патриарха Тихона, в котором последний анафематствовал большевиков. Об этом было широко оповещено среди населения, и в день, когда он читал послание, народа собралась такая масса, что ему пришлось читать не в церкви, а на паперти перед всем народом. Среди собравшихся было, конечно, много большевиков, которые донесли об этом в центр.

Фронт перебросился под Царицын. Большевики бушевали, свирепствовали повсюду чрезвычайки. Приехала ЧК и в Черный Яр. Населению было запрещено выезжать куда бы то ни было без особого разрешения последней. Но некоторым удавалось, после тщательной проверки со стороны большевиков, выезжать из города. Об этом узнала жена Кунцевича и, желая помочь своему мужу выбраться из Черного Яра, тоже пошла в ЧК за получением пропуска.

Надо сказать, что его жена была просто святая женщина, в полном смысле этого слова «не от мира сего». При своей святой простоте она не могла себе представить, что такое большевики. Она всем и всему верила, как может только верить самый чистый ребенок. Попав же в руки искусных мастеров сатанинского дела, она, бедняжка, и не представляла себе, что ожидает впереди ее мужа. Большевики, выслушав от нее просьбу и узнав от нее, кто ее муж, обрадовались такой находке. Они сказали ей, чтобы он сейчас же пришел и они сразу ему дадут пропуск. На самом же деле большевики имели из центра специальное распоряжение о его розыске и аресте. Ввиду того, что супруги жили скромно и уединенно, редко показываясь на улицу, большевики не могли их обнаружить.

Жена, обрадованная таким заявлением большевиков, прибежала к мужу сообщить об этой новости. После небольших колебаний они вдвоем отправились в ЧК, откуда Лев Захарович больше уже не вернулся. Это было приблизительно в 20-х числах июля 1918 г.

В тюрьме он просидел около двух месяцев. Говорить о тех издевательствах и глумлениях, которым он подвергался во время своего пребывания в тюрьме, не приходится, — это и так понятно, самая же большая подлость и изуверство были в том, что за час до его расстрела чекисты дали его жене свидание с ним, обнадеживая ее в благополучном исходе его сидения в тюрьме. Она плакала от радости, веря в возможность его скорого освобождения, а через час после этого свидания, проходя по площади, увидела своего мужа привязанного к столбу и расстреливаемого красногвардейцами. Видя эту ужасающую картину, она сошла с ума. Крестьяне села Старицкого взяли ее к себе и кормили все по очереди.

Последние дни своего сидения в тюрьме Лев Захарович чувствовал уже, что судьба его решена, и горько плакал, думая все о судьбе своей беззащитной и несчастной жены. Он очень просил всех, если кто спасется, не оставить его жену.

24. Процесс московских священников

10 мая 1922 г. в московских газетах был опубликован приговор суда по делу о лицах, обвинявшихся в агитации против конфискации ценного церковного имущества. Священники и благочинные города Москвы Заозерский, Добролюбов, Надеждин Христофор, Вишняков, Орлов, Фрязинов, Соколов, Телегин, а также граждане Брусилова, Тихомиров и Рахманов были приговорены к смертной казни, другие лица на разные сроки заключения.

Кто в церковной Москве не пережил остро этого процесса? Сколько народа знали этих священников и с каким трепетом следили за их поведением на суде? Какое мужество проявили подсудимые и сколько правды сказали?

Кто бывал в приемной патриарха Тихона, в Троицком подворье на Самотеке, отлично помнят огромного, тучного, размашистого и быстрого в походке патриаршего эконома отца архимандрита Анемподиста Телегина, который при изъятии ценностей церкви этого подворья, облачившись, заявил свой протест комиссии, а потом разоблачился и вышел из храма. Такой земной и плотяный по виду монах совсем не казался героем духа и нравственной силы. Однако патриарх знал своего эконома, этого простого, малообразованного человека. Когда из суда приходили и сообщали о его поведении, патриарх с улыбкой говорил: «Ну, мой Анемподист не сдастся, на него я надеюсь».

Газета «Правда» (№№ 85,95.30 апреля 1922 г.) дала описание его допроса, далеко не полное, опустив многое неприятное для советской власти, о чем рассказывали слушавшие процесс.

— Я по убеждению монархист, — заявляет иеромонах Чудова монастыря Телегин.

— К партии принадлежите?

— Нет, я беспартийный… служитель престола.

Трибунал заинтересовался столь неожиданно вынырнувшим монархистом.

— Как же вы монархист, когда монарха нет? Ведь апостол Павел говорит: повинуйтесь существующей власти.

— Я и повинуюсь: живу тихо, смирно, как все смертные, власти не касаюсь.

— Где же вы служите?

— Был штатным священником первой Донской казачьей бригады. Теперь служу в домовой церкви патриаршего подворья.

— Это вы там оскорбили комиссию?

— Да, я назвал членов ее грабителями и насильниками. Я служитель престола, и мне очень тяжело, когда отбирают священные предметы.

Мужественно держал себя отец Анемподист до последней минуты своей жизни.

Священник, сидевший с ним в одной камере, рассказывал, как он нетерпеливо ждал казни. «Жду не дождусь, — говорил он, — встречи с Господом моим Христом».

Веселый, он принял в свои руки приговор над собой. «Наконец-то вы пришли за мной», — сказал он. «Распишитесь»… «С удовольствием» — ответил он и особенным росчерком украсил свою подпись на бумаге.

Другой священник, отец Заозерский, тоже осужденный за противодействие ограблению храмов, когда его вывели после суда на Лубянскую площадь в Москве, широким крестом крестил приветствовавшую его толпу. Обритого и остриженного, его вместе с отцом Анемподистом Телегиным и другими лицами из белого духовенства застрелили в роковом «корабле» чрезвычайки. Так называлось помещение архива бывшего страхового общества, которое занимало на Лубянке ЧК, а потом ГПУ и НКВД. Внутри этого здания имеется темный полуподвальный, небольшой, но высокий, в два этажа, зал, напоминающий собой трюм корабля. Кроме нар для заключенных, посреди этого зала имеется несколько маленьких глухих комнат для прежних сейфов, где и расстреливали осужденных.

Удивительно было поведение вдов убитых из белого духовенства. Одна из них, из-под черного головного платочка сияя глазами, говорила другой: «Как мы счастливы с вами, матушка, как мы счастливы. Какой смерти сподобились мужья наши. За веру венец мученический прияли. Теперь надо только молиться за них. Нет, и молиться не надо: это они за нас пред Господом молятся».

25. Дело священника Коллерова в Кимрах

Это дело характерно во многих отношениях и исторически ценно. Описание его взято целиком из советских же газет.

В Кимрах Тверской губернии с незапамятных времен стояла недостроенная церковь Преображения. Когда в 1927 г. стал вопрос о постройке родильного отделения больницы, а строительного материала не было, то общее собрание рабочих посадочных мастерских и служащих больницы постановили ходатайствовать о разборке церкви Преображения на материал для родильного отделения. Горсовет подал соответствующее ходатайство губисполкомому. Около года этот вопрос оставался открытым. Только в июле 1928 г. было получено извещение, что согласие ВЦИК на разборку церкви и передачу ее в ведение горсовета получено. Тогда церковники созвали свой совет и постановили: церковь всемерно отстаивать, для чего послать специальную делегацию во ВЦИК.

Началась посылка одной делегации за другой. И снова вопрос о передаче церкви и разборке ее для здания родильного отделения застопорился. Наконец, в мае 1929 г. он был окончательно разрешен, и горсовет избрал комиссию для переписки церковного инвентаря. Священник Коллеров объявил последнюю службу в церкви 19 мая, а председатель церковного совета Дмитриев разослал гонцов по окрестным деревням для призыва в последний раз помолиться. 19 мая в церкви негде было яблоку упасть. Усиленно крестили младенцев, служили молебны, панихиды. По окончании литургии священник Коллеров обратился к молящимся с речью.

Он призывал верующих «подчиниться» распоряжению власти и передать церковь без ропота. Когда на следующий день комиссия пришла к церкви, чтобы приступить к переписи инвентаря, она встретила сопротивление: толпа человек в 60 кольцом окружила паперть и не подпускала комиссию к дверям церкви, на которой висел большой замок. Карнаухова, повиснув на замке, причитала: «На замке вишу, на замке и умру». В толпе шнырял какой-то молодой человек, подогревая ее выкриками против советской власти. Одна женщина стояла у дверей церкви с вилами.

Первой жертвой разъяренной толпы стал рабочий Кожевников. Он шел мимо церкви и сказал: «Если вы настоящие верующие, то могли бы молиться дома». За это он получил удар кулаком в лицо. А когда он упал, началось зверское избиение. Били кольями, топтали ногами. Кожевников в течение месяца был болен. Ему проломили голову, расшибли руку, сорвали ноготь с пальца, и теперь для выполняемой им раньше работы он уже был не годен, повреждена левая рука. Затем толпа избила комсомольца. Напала на работницу фабрики «Красная заря» Козыреву, на комсомолку Карпову. Жена члена партии Хрусталева спаслась только тем, что кто-то увидел на ее шее цепочку. «Бей ее, она не нашей партии», — орали одни. — «Нельзя ее бить, у нее на шее крест», — кричали другие.

Священник Коллеров не был в буйствующей толпе и не принимал участия в избиениях. Он только говорил перед толпой речи. Просил толпу «отдавать церковь, иначе пострадают их семейства, в том числе дьякон и я». А после его речи толпа продолжала нападать на проходящих. Через три дня люди начали расходиться по домам. Руководители и организаторы контрреволюционного выступления были арестованы. К ответственности по этому делу привлечено 20 человек во главе со священником Коллеровым, председателем церковного совета Дмитриевым и церковным старостой Байковым. Следствие по этому делу старшим следователем Червоным закончено и областной прокуратурой утверждено. Дело передается в Кимрский окружной суд.

Процесс закончился осуждением священника Коллерова, Анания Байкова и нескольких других подсудимых к расстрелу. Кроме того во время процесса, по распоряжению ГПУ, были арестованы некоторые свидетели и свидетельницы, привлеченные к ответственности по обвинению в принадлежности к числу защитников храма.

26. Отец игумен Антонин

Он из московского Симонова монастыря. О нем бывший соловецкий заключенный рассказывает следующее:

«В бытность мою в Соловецком лагере один заключенный, несший свой труд на рыболовной тоне, очень страдал от экземы на ноге. Он сильно и давно от этого мучился, наконец, как-то зайдя в храм преподобного Онуфрия, оставленный на кладбище вольнонаемным монахам для богослужения, он увидел в нем гроб с почившим монахом и сказал со слезами: «Господи, если ныне почивший этот монах Тебе угодил, то прими хотя его молитвы за меня, грешного, и исцели меня от моей болезни». Придя в свое помещение рыбацкого общежития и желая переменить повязку на ноге, он открыл вдруг, что никакой экземы у него нет. В величайшем восторге он сказал об этом своему соседу и товарищу по работе, епископу Селенгинскому Софронию (ныне почившему), а тот немедленно сообщил нам, всем духовным, бывшим поблизости. Хоронили в тот день нашего собрата по заключению, отца игумена Антонина из московского Симонова монастыря. Он только что начинал в 1925 г. свое заключение и не мог его вынести. По слабости его сил удалось ему устроить легкую работу подметальщика соловецкого двора. Мне Бог давал радость часто встречаться с ним во дворе, сидеть с ним и беседовать и наблюдать, как он таял от своих недугов. Несчастный старец стеснял своих соседей по камере своими недугами и обилием вшей, и все облегченно вздохнули, когда он ушел в больницу, где и отошел ко Господу, пройдя добре крестный свой путь».

27. Профессор Попов Иван Васильевич

Составитель «Памятной записки» соловецких епископов ранее помогал Святейшему патриарху Тихону. Так, по поручению последнего, им составлен ответ Константинопольскому патриарху Григорию VII, признавшему обновленцев и предложившему патриарху Тихону удалиться от дел управления Церковью (1924 г.)[4].

В связи с этой помощью патриарху и произошел арест профессора и заключение в Соловки, где он пробыл с 1925 по 1927 г. В ноябре 1927 г. Иван Васильевич был переведен с острова на материк, в Кемский лагерь, но освобождения не получил и в апреле 1928 г. был отправлен в ссылку на р. Обь. Там он жил между Березовым и Обдорском.

Первое время квартирные условия были плохие, и он не имел возможности заниматься своими учеными трудами, а собирал и сушил грибы, которые посылал своим друзьям в центр России, откуда получал посылки. Через несколько месяцев он был переведен в другое место, и там ему было лучше жить. С ним жил ссыльный епископ Онуфрий, относившийся к нему с особенной любовью. Здесь Иван Васильевич трудился над сочинением о св. Григории Нисском. То обстоятельство, что Иван Васильевич находился так далеко на севере по Оби, имело ту полезную сторону, что через него из центра России посылались теперь деньги и продукты местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Петру Крутицкому, находившемуся еще севернее.

В1931 г. Ивана Васильевича перевели в очень пустынную местность на север от Тобольска, а в 1932 г. — вдруг неожиданно в Москву и на свободу, так как не нашлось ни одного профессора для перевода с латыни какого-то сочинения. А книга готовилась для академического издания. Необходимо кстати отметить, что по закрытии Московской духовной академии Иван Васильевич был одно время профессором Московского университета и читал психологию, так как с этого предмета он начинал свою профессорскую службу в академии и потом уже перешел на кафедру святоотеческой литературы (патрологии).

Иван Васильевич жил под Москвой. В 1936 г. был арестован епископ Варфоломей (Ремов) и через два дня после этого Иван Васильевич. В июне 1936 г. епископ Варфоломей был расстрелян, а об Иване Васильевич никто не мог что-либо узнать. Известно только, что Иван Васильевич помогал епископу Варфоломею в ведении занятий в духовной академии, которая существовала в Москве без разрешения властей, но не без их ведома. С этого времени Иван Васильевич пропал без вести.

Говоря об Иване Васильевиче, нельзя не вспомнить его «душеприказчика», прекрасного юношу Антония Тьевара, с которым они вместе прибыли на Соловки. Так иногда в шутливой форме назывались молодые кандидаты на профессорскую должность, которых старики профессора готовили на свои кафедры, передавая им по возможности все свое ученое достояние, свои познания. А. Тьевар (предки его — французы) был учеником и другом профессора. Вместе они жили, занимали кровати рядом, вместе кушали, гуляли.

Ученик работал над учением о Христе (христологией) св. Афанасия Великого и писал и читал в свободные от работы минуты. Иван Васильевич был учителем школы грамотности при Соловецком лагере и объяснял азбуку уголовникам. Тьевар работал в какой-то соловецкой канцелярии. Вместе они были только до января 1928 г., когда юноша Антоний получил освобождение и уехал домой. На страстной неделе в 1928 г. Антоний был пострижен архиепископом Арсением Серпуховским (в Арзамасе) с именем Серафим. Потом был возведен в сан иеродиакона и иеромонаха. Жил он в Москве и совершал литургию келейно. Прислуживала ему его мать, в тайном постриге мать Пантелеймона. В 1930 г. отец Серафим был арестован и сослан в Вишерский лагерь, где и скончался 23 ноября 1931 г., отойдя ко Господу за несколько лет раньше своего учителя.

Говорить об учено-богословской работе И.В. Попова — особая, отдельная задача. Во всяком случае, в России патрология как наука впервые создана им. Последний его труд (1-й т. в 900 стр. напечатан перед революцией, 2-й, в рукописи, остался в сейфе советского банка) о блаженном Августине исчерпывает всю мировую литературу о последнем и разрешает самые трудные вопросы его понимания, потому что Иван Васильевич полностью владел образованностью всего древнего доавгустиновского времени. Характеризуя его ученость, архиепископ Иларион говорил: «Если бы, отцы и братия, все наши с вами знания сложить вместе, то это будет ничто пред знаниями Ивана Васильевича». Владыка Иларион окидывал взглядом всех собравшихся соловецких заключенных, как епископов, так и духовенство, среди которых было немало и весьма ученых людей.

В светском звании Иван Васильевич был истинным монахом, безбрачным и девственником, смиренным тружеником, воздержником в пище и питии, благоговейным молитвенником к Богу. Сему все знавшие его — свидетели. Имея дар благодати Божией («слово знания» — 1 Кор XII, 8), он трудами удесятерил талант, послужил им Церкви с великой пользой и прославил ее своей мученической кончиной.

28. Общий список некоторой части умученного российского духовенства и мирян, претерпевших мученическую кончину во время гонения на церковь от безбожников-большевиков

(В свое время каждый город и каждая область должны дать подробные списки своих мучеников).

Протоиерей Иоанн А. Кочуров, убитый в Царском Селе в ноябре 1917 г., первая жертва духовенства.

Протоиерей А. Скипетров, церкви св. Бориса и Глеба, убит в Петрограде.

Протоиерей Ф. Орнатский, настоятель Казанского собора, убит в Петрограде.

Протоиерей Алексий Ставровский, настоятель Адмиралтейского собора в Петрограде, убит 15 августа 1918 г. в Кронштадте.

Протоиерей Иоанн Восторгов, настоятель храма Василия Блаженного в Москве, убит 23 августа 1918 г.

Протоиерей Петр Довганев, брат епископа Гермогена.

Священник M. Макаров и член Московского Собора, присяжный поверенный Минятов убиты вместе с епископом Гермогеном в 1918 г.

Лев Захарович Кунцевич, Воронежсюй епархиальный миссионер, расстрелян в июле 1918 г.

Протоиерей Григорий Поспелов за отпевание восставших матросов Кронштадта расстрелян в 1918 г. с крестом в руках, которого не могли у него отнять.

Протоиерей Александр Вераксин, член Государственной Думы от Виленской губернии, повешен на воротах своего дома в Черкассах в 1918 г.

Леонид Ница, член Московского Собора, убит в Уфе в 1918 г.

В Святогорском монастыре Изюмского уезда Харьковской губернии уже с января 1918 г. начались конфискации имущества, отбирание земли, принудительное выселение большинства монастырской братии, обыски и грабежи. Большевики, появляясь в монастыре, врывались в храмы в шапках, с папиросами в зубах, сквернословили, переворачивали престолы, распивали церковное вино и увозили с собою церковную утварь. Когда в одно из таких посещений эконом скита при деревне Гороховке отказался выдать деньги, его вывели за ограду и тут же у ворот расстреляли. Тогда же был убит при попытке бежать монах Израиль. А когда в октябре того же года переносили из села в село особо чтимую икону Святогорской Божией Матери и крестный ход расположился на ночлег в селе Байрачах, то большевики напали на помещение, занимаемое духовенством, и убили иеромонахов Модеста и Иринарха, иеродиакона Феодота и приютивших их хозяина дома с дочерью. Пять трупов легли у подножия иконы, стоявшей в луже крови.

В Харькове 80-летнего иеромонаха Амвросия перед казнью в несколько приемов избивали прикладами.

Священника отца Димитрия вывели на кладбище, раздели донага, когда же он стал себя осенять крестным знаменем, то палач отрубил ему правую руку. Тело его не позволили хоронить и дали на съедение собакам.

Священника Гавриила Моковского изрубили за то, что он порицал большевистские злодеяния, а когда его жена обратилась с просьбой о разрешении похоронить тело казненного мужа, то большевики перерубили ей сначала руки и ноги, изранили грудь, а затем уже зарубили до смерти.

Старика священника, заступившегося за приговоренного к казни крестьянина, засекли до смерти шомполами и изрубили шашками, а потом красногвардейцы-палачи с циничным наслаждением рассказывали, как они били шомполами голого старика «по брюху» и «по спине» и как тот «крючился» от боли.

В монастыре Спасовском матрос Дыбенко арестовал настоятеля 75-летнего архимандрита Родиона, который в первую же ночь был выведен в поле и там убит. Один из красногвардейцев хвалился тем, что убил настоятеля он: сперва срезал с его головы кожу с волосами, а потом нагнул голову и стал рубить шею. Осмотр трупа подтвердил признание красногвардейца.

В Изюмском уезде сельского священника Лонгина арестовали и повезли в город. Дорогой ему отрезали нос и, убивши, бросили в реку.

В Херсонской губернии одного священника распяли на кресте. В Терской области зарублен шашками вместе с несколькими десятками заложников Ессентукский священник отец Иоанн Рябухин. Вся эта казнь представляла из себя ужасную кровавую бойню, во время которой престарелых и больных заложников рубили в ночной темноте шашками на краю ямы, в которую падали убитые, а иногда еще и живые. Священник Рябухин упал в яму еще живым, и в течение ночи ему удалось несколько высвободиться из-под груды навалившихся на него тел и тонкого слоя земли. На его стон явился кладбищенский сторож, который застал отца Рябухина выглядывавшим из ямы и умолявшим вытащить его и дать ему воды. Но страх сторожа перед большевиками был настолько велик, что в душе его не оставалось более места для других чувств, и он забросал живого священника более толстым слоем земли. Стоны стихли. А когда через несколько месяцев яма эта была раскопана, то труп священника был обнаружен с поднятыми руками, что свидетельствовало о его усилиях выбраться из могилы.

На станции Чаплино в Екатеринославской губернии был казнен архимандрит Вениамин из Москвы. Казнен он был за то, что заступился за приговоренного к смерти на той же станции бывшего земского начальника. Слабого старика, едва передвигавшего ноги, тащили на казнь по вокзальному перрону. На месте казни его раздели и платье его палачи разделили между собой. Затем жертву стали нещадно бить шомполами. Сила ударов была столь велика, что одним из ударов была отбита коса. Архимандрит весь окровавленный молчал и только молился, но ударами по рукам ему умышленно мешали креститься. Мучение продолжалось бесконечно долго, пока, наконец, несчастному не отрубили голову.

В Бахмутском уезде той же губернии сельскому священнику Попову предложили отслужить панихиду по самом себе, а когда он отказался выполнить, его тут же расстреляли. Другому сельскому священнику в том же уезде большевики перед смертью выкололи глаза и вырвали бороду.

В селе Рождественском Александровского уезда красногвардейцы отрубили местному священнику руки и ноги по туловище и в таком виде повесили за волосы на акацию, а затем расстреляли и три дня не позволяли снимать тело с дерева.

В Полтавской губернии красногвардейцы заняли Любянский Спасо-Преображенский монастырь, поселились в нем и принялись грабить и кощунствовать. Затем, через некоторое время, их командир приказал настоятелю священно-игумену Амвросию собрать всю братию. Часть монахов была в отсутствии, и всего собралось 25 человек. Их объявили арестованными, потребовали выдачи ключей от келий и всех других монастырских помещений. Затем монахам было приказано принести дрова и при этом объяснили, что все они будут сожжены. Но приближение добровольческой армии расстроило их планы, нельзя было медлить, и спешно погнали всех арестованных монахов в город, а оттуда повели на вокзал. Затем среди ночного мрака их стали расстреливать партиями. Расстрел начался с настоятеля Амвросия, которого убил выстрелом из револьвера комиссар Бакай, стоявший во главе стражи. А затем красногвардейцы стали расстреливать остальных. Семнадцать монахов было убито, а остальные были только ранены и притворились убитыми.

В самой Полтаве в конце июня 1918 г. был арестован большевиками иеромонах Крестовоздвиженского Полтавского монастыря Нил. Несколько раз его водили на допрос. С последнего допроса он вернулся сильно избитым. Сопровождавший его красногвардеец заявил, что арестованный монах так упорен, что ничего не хочет говорить и что на него придется истратить 37 рублей, т. е. стоимость пули. Действительно, 4 июля он вместе с двумя неизвестными был выведен в лес и там все трое были расстреляны. Осмотр трупа иеромонаха Нила установил, что убийство его сопровождалось мучительными истязаниями.

Иеромонах монастыря Спасов Скит Афанасий, выведенный на казнь, стал на колени, помолился, перекрестился и затем, поднявшись с колен, благословил стоявшего против него с ружьем в руках большевика и поднял руки вверх. Двумя выстрелами красный палач убил только что благословившего его пастыря.

Из числа расстрелов по своей жестокости выделяется убийство священника деревни Ново-Никольской отца Николая Милюткина. Ему было предъявлено вымышленное обвинение в том, что, узнав о следовании через село партии пленных красногвардейцев, он прервал Богослужение, взял в руки св. чашу с Дарами, вышел на паперть церкви и выражал свою радость пением «Христос воскресе». Представ пред местной чрезвычайкой, отец Милюткин во время допроса был подвергнут избиению шомполами, и кроме того двумя шашечными ударами ему были нанесены раны на ноге и снято полскальпа. После этого он, по просьбе местных крестьян, был выдан им на поруки, но через два часа его вновь привели в чрезвычайку, где председатель ее произвел в него в упор выстрел из револьвера, а другие красногвардейцы нанесли шашками многочисленные ранения. Так как пол залит был кровью, то большевики привели собак, чтобы они и вылизывали ее, и когда те противились, то их пороли нагайками. Затем, раздев труп, стащили его в реку Дон, приговаривая: «Плыви в Новочеркасск, скажи чтобы через неделю ждали нас».

Расстреляны были следующие священнослужители, которым были предъявлены обвинения в том, что они плохо отзывались о большевиках и не могли удовлетворить требования о выдаче денег:

Архимандрит Геннадий, на Левенговских заводах.

Священник Тимофей Стадник, с. Ново-Бахмутовки.

Священник Константин Щеголев, с. Андреевки, Бахмутовского уезда.

Священник Феодор Базилевский, с. Григорьевки.

Священник, с. Давидовки.

В поселке Попасная священник Дрогожинский был приговорен к смерти за проповедь, в которой указал, что Иулиан Отступник перед смертию сказал: «Ты победил, Галилеянин». В этом большевики усмотрели намек на себя.

Жестоким истязаниям в Попасной подвергся Красовский, в Переездной — священник Булахов, в Лисичанске — Шепелев.

В одно короткое время в Кубанской области было убито 43 священника и в пределах небольшой части Ставропольской епархии убито 52 священника, 4 диакона, 3 псаломщика и 1 ктитор.

В селе Серпевском Ставропольской губернии в июне 1918 г. военным комиссаром села убит священник Патрыкин за то, что будто бы он уговаривал жителей не платить красногвардейцам 90 тысяч рублей контрибуции.

Священник Александр Подольский был убит за то, что служил молебен казакам перед выступлением против большевиков (станица Владимировская Кубанской области). Но, прежде чем его убить, его долго водили по станице, глумились и били, а потом зарубили за селом на свалочном месте. Один из прихожан, пришедший его похоронить, был тут же убит пьяными красногвардейцами.

Священник села Соломенского Ставропольской губернии Григорий Дмитриевский, выведенный большевиками за село на казнь, просил дать ему помолиться перед смертью. Он опустился на колени и молился вслух, осыпаемый насмешками и требованиями скоре кончать молитву. Не дождавшись конца молитвы, большевики бросились на него, коленопреклоненного, с шашками, и отрубили ему сначала нос и уши, а потом голову.

Священник Мария-Магдалинского монастыря Кубанской области Григорий Никольский 27 июня 1918 г. после литургии, за которой он приобщал молящихся, был взят красногвардейцами, выведен за ограду монастыря и там убит выстрелом из револьвера в рот, который его заставляли открыть при криках: «И мы тебя приобщим».

В станице Барсуковой весной 1918 г. священник Григорий Златоусский был убит красногвардейцами за то, что служил молебен по просьбе казаков об избавлении от большевиков.

В станице Попутной протоиерей Иванов, 30 лет прослуживший в этой станице, был заколот красногвардейцами за то, что он в проповедях указывал, что большевики ведут Россию к погибели.

В станице Вознесенской Троицкой церкви священник Алексей Павлов, 60 с лишком лет, был убит на площади за то, что происходил из казаков и когда-то служил в гвардии.

В станице Удобной священник Феодор Березовский, старше 50 лет, убит красногвардейцами с запрещением хоронить его тело за то, что высказывался неодобрительно о большевиках.

В станице Усть-Лабинской священник отец Михаил Лисицын был мучим в течение трех дней: с пятницы до воскресения. Накинув на его шею петлю, его водили по станице, глумились и били его так, что он, падая на колени, молил поскорее с ним покончить. Убили его 22 февраля 1918 г. Жене его пришлось заплатить 610 рублей, чтобы разрешили его похоронить… На теле его оказалось более десяти ран и голова была изрублена в куски.

Священник станицы Данкайской, Иоанн Краснов, 49 лет, убит за служение молебна перед выступлением прихожан против большевиков.

Священник станицы Ново-Щербинской, Алексий Милютинский, 59 лет, убит за порицание большевиков и за то, что отслужил молебен перед выступлением казаков-прихожан.

Священник станицы Георге-Афипской Александр Флегинский, 56 лет, после того как был избит с различными глумлениями, был выведен за станицу, и тело его было найдено много времени спустя.

Священник станицы Незамаевской Иван Пригорский, 49 лет, человек направления крайне левого, в великую субботу был выведен из храма на церковную площадь, где с руганью набросились на него, избили его, изуродовали лицо, отрезав уши и нос. Окровавленного и полуживого вытащили за станицу и там убили, размозжив голову.

Заштатный священник Золотовский, старец за 80 лет, проживавший в селении Надежда, был захвачен красногвардейцами во время сна после обеда, был выведен ими на площадь, наряжен в женское платье, после чего они требовали, чтобы он танцевал перед народом, а когда старик отказался, они его тут же повесили.

Заштатный священник Павел Калиновский, 72 лет, проживавший в городе Ставрополь, во время захвата этого города в октябре 1918 г. большевиками за то, что имел внуков офицеров, был арестован и приговорен к наказанию плетями; он умер под ударами.

Игумен Евгений, настоятель Александро-Свирского монастыря Олонецкой губернии Лодейнопольского уезда и с ним 5 человек братии. В разгар первых дней революции банда грабителей-безбожников, с руганью и богохульством на святом месте, потребовала от отца игумена, казначея и эконома, ключи от кладовых монастыря. Начальники обители как могли возражали и отстаивали монастырское достояние. Банде это не понравилось, и она присудила иноков к расстрелу. Они заставили шесть человек отцов начальников и старших рыть во дворе монастыря себе могилу-яму. Когда яма была вырыта, их поставили на край ее и стали целиться в них из ружей. Был третий день Святой Пасхи. Мученики попросили палачей позволить им спеть «Христос воскресе». Палачи не позволили, но они запели, и в это время раздался залп. Иноки попадали в яму. У отца эконома была большая черная борода, и она сразу побелела, когда он стоял перед ямой. Так рассказывал об этом свидетель, послушник (корел) Иван, который все это наблюдал с чердака, на котором спрятался.

В селе Баингар большевики явились в дом священника Димитрия Семенова, потребовали еды и после угощения обещали, что священник будет цел, и ушли. Но затем прислали за ним. На утро его труп был найден за селом.

В селе Безопасном убиты священник Серафимовской церкви Леонид Соловьев 27 лет, диакон Дмитриевской церкви Владимир Остриков, 45 лет, и псаломщик Александр Флегинский, 51 год. Убили их местные большевики, уведя их на место, где раньше закапывали чумный скот. Велели им самим рыть могилу, а затем зарубили их шашками и, недорубленных, полуживых, закопали в неглубокие могилы. Никаких обвинений им не было предъявлено, а просто признали нужным извести священников.

Псаломщик Свято-Троицкой церкви станицы Восточной Александр Донецкий за «принадлежность к кадетской партии» был приговорен к тюремному заключению, но по дороге сопровождавшим его отрядом убит.

Священник хутора Танайки Черноморской губернии отец Иоанн Малахов вместе с женой своей были арестованы красногвардейцами, приведены ими в станицу Мингрельскую и там расстреляны после издевательства, «в особенности над матушкой», как доносил местный священник.

В станице Пластуновской священник отец Георгий Бойко был убит мучительным образом: на горле у него была ужасная рана, горло было как-то разорвано.

В станице Кореновской убит священник Назаренко.

В Краснодарской губернии в одну ночь по приказу Буденного убито шесть священников.

Василий Верижский, студент Казанской духовной академии, приехал в родное село Ставропольской епархии к своему отцу, псаломщику. Здесь на каждом месте и всем вслух он обличал большевиков. Наконец его взяли. Идя на казнь, он заявил, что он большевиков никогда не признавал и с ними не примирится. И затем, помолившись, отошел ко Господу.

Отец Серапион, священник станицы Ново-Александровской Кубанской области, служил у так называемых иногородних, у бедного, не казачьего населения станицы, дававшего первых большевиков. Прихожане любили своего доброго, нестяжательного, веселого и молодого пастыря и никому не давали его в обиду. Это был батюшка пролетарской бедноты, и другие священники завидовали его положению. Однажды, сам правя лошадью, он ехал рядом с полотном железной дороги, по которому в это время, умеряя свой ход, подходил к станции поезд. Из окна одного вагона раздался ружейный выстрел, и отец Серапион упал на дрожки мертвым. Конь был задержан у станции. Местные жители подняли всеобщее возмущение против злодеяния. Искали по вагонам преступника для расправы, но, конечно, никого не нашли.

Отец Михаил Крыжановский, священник села Величаево Ставропольской епархии на границе астраханских степей, отличаясь ревностью по службе, искренним благочестием и бескорыстием, беспощадно обличал своим словом большевистское безбожие и насилие. Это был духовный пламень, сжигавший всякую неправду на своем пути. И он был, конечно, обречен на смерть. В одно воскресенье, после Божественной литургии, при полном стечении народа его прямо из церкви забрали пришлые большевики на повозку и повезли за село. Народ плакал. Отец Михаил успел сказать своей пастве слова Спасителя: «Не плачьте обо мне, а плачьте о себе и детях ваших». За селом этого славного священномученика церкви Христовой и скромного служителя Божия отдаленного маленького местечка злодеи подняли на штыки. Ему было не больше, как лет двадцать восемь. После него остались жена и двое детей.

В Херсонской губернии три священника были распяты на крестах.

В Ялте зверски большевиками убит популярный священник Сергей Щукин.

В Крыму шайка большевиков захватила трех священников — Николая Попова, Агафона Гарина и Александра Казанчева — и после долгих истязаний и глумлений убила их.

Настоятель Островского собора Псковской епархии Ладинский, когда его большевики вели на смерть, пел псалмы и пред кончиной проклял большевиков.

Священника Котурова при эвакуации Чердыни мучители схватили, сорвали с него одежды и до тех пор поливали его на морозе водой, пока он не превратился в ледяную статую. И страстотерпец не проронил ни одного жалобного стона, ни одного слова.

Архимандрит Вениамин, последний настоятель Соловецкого монастыря, жил отшельническою жизнью в одинокой избе в окрестностях Архангельска. Ночью местные большевики сожгли его избу вместе с ее насельником, предварительно забив окна и двери.

Архимандрит Матфей, ректор Пермской духовной семинарии, изрублен шашками.

Священник Андрей Зимин со всей семьей (село Черниговка, Никольско-Уссурийский край) убит в 1918 г.

Священник Иоанн Литвинцев убит со всей семьей (село Вишневка, Никольско- Уссурийский край) в 1918 г.

Священник Петр Дьяконов у Надеждинского завода Верхот. у. Пермской губернии в 1918 г. закопан в землю по голову и в нее расстрелян.

Отец Феодор села Голышмановского Тобольской губернии убит в июне 1918 г.

Отец Павел села Усть-Ница Турин, у. Тобольской губернии убит в июне 1918 г.

Священник Георгий Паргачевский с. Ивановки Амурской области расстрелян разрывными пулями в 1918 г.

Священник Симеон Ионин (Троицкий уезд Оренбургской епархии) расстрелян в 1918 г.

Протоирей Николай Русанов расстрелян в Кустана Оренбургской епархии в 1918 г.

Протоиерей отец Александр Земляницын, отец Иоанн Евстратьев, отец Петр Холмогорцев (кафедральный протоиерей), отец Михаил Пеньковский и некоторые другие в 1918 г. были увезены из Челябинска и пропали без вести.

Многие из священников, бежавших при отступлении добровольцев из Воронежской губернии, вернулись и заняли свои места, но и многие из них расстреляны. Один из видных воронежских священников отец Митрофан Девицкий, не добравшись до Воронежа, был схвачен и расстрелян на глазах родителей, жены и детей.

Священники Воронежа, воодушевленные примером своего архипастыря архиепископа Тихона, не пожелавшие оставить город при занятии его большевиками в декабре 1919 г., почти все были убиты. В Воронежской епархии тогда было расстреляно 160 священников.

В Харьковской губернии за 6 месяцев, с конца декабря 1918 по июнь 1919 г., было убито 70 священников.

Протоиерей Константин Мошанов (г. Ялуторовск) убит в Тюмени в 1919 г.

Священник Леонид Матренинский расстрелян в Верхнеудинской тюрьме в 1919 г.

К жертвам 1919 г. нужно отнести неизвестного священника, павшего не от руки большевиков, но исполнившего свой христианский долг.

4 марта 1919 г. петлюровский атаман Семесенко (22-х лет), стоявший под Проскуровом, отдал приказ своей запорожской бригаде перебить еврейское население. Приказ говорил, что «пока хоть один жид будет у нас на Украине, не будет спокойствия». 5 марта вся бригада, 500 человек недисциплинированных, пьяных разбойников, разделившись на три партии, каждая при «офицерах», вошли в город и стали избивать евреев; входили в дома и вырезывали иногда поголовно целые семьи… С утра до вечера перебили 3000 человек.

Только один был убит пулей — православный священник, старавшийся остановить извергов; остальные зарезаны…[5]

Диакон Александр Невский убит в Перми в 1920 г.

Священник Никодим Редикульцев (с. Камень Томской губернии) зарезан в тюрьме кухонным ножом около 1920 г.

Николай Михайлович Варжанский, московский епархиальный миссионер, расстрелян в 1920 г. в Москве. Перед смертью написал из тюрьмы родным и знакомым трогательные письма. Уходил на смерть спокойно и радостно, как в приятное путешествие.

Протоиерей Алексий Воскресенский в с. Чаши Курганского уезда Тобольской губернии убит в 1921 г.

Протоиерей Николай Тихомиров (с. Введенского Курганского уезда Тобольской губернии) убит в 1921 г.

Священник Владимир Селивановский убит в с. Шатрове Ялутор. у. Тобольской губернии в феврале 1921 г.

Священник отец Анатолий Масленников (Успен. зав. Тюменского уезда) расстрелян в Томске в 1921 г.

Священник Виктор Низковский (Курганского уезда) убит в 1921 г.

Священник Николай Марсов убит в Тобольской губернии в 1921 г.

Священник отец Иоанн Снегирев (слоб. Усть-Ламинской Тобольской губернии) убит в феврале 1921 г.

Во время крестьянского восстания в Западной Сибири в 1921 г. было расстреляно в одной Тобольской губернии около ста священников.

Протоиерей Серапион Черных во время освящения вербы под Вербное воскресение 1921 г. в Николаевске-на-Амуре в облачении брошен в бухту.

Священник Серафим Сарычев (станица Гондатьевка) расстрелян после пасхальной литургии в 1921 г.

Священник Иоаким Фролов (с. Михайловское Амурской области) сожжен за селом на стогу сена в 1921 г., на пепелище остался один крест.

Священник Иоанн Масловский (с. Верхне-Полтавки Амурской области) застрелен через окно своего дома 7 сентября 1921 г.

Священник Феодор Архангельский (станица Михайло-Семеновская Амурской области) расстрелян в 1921 г.

Архимандрит Сергий Шеин, секретарь Московского Всероссийского Собора, убит 12 августа 1922 г. в Петрограде.

Священники г. Москвы: Заозерский, Добролюбов, Надеждин, Вишняков, Орлов, Фрязинов, Соколов и архимандрит Анемподист Телегин расстреляны в Москве в мае 1922 г.

Архангельская губерния

49

Казанская

24

Астраханская

84

Екатеринодарская

69

Петроградская

27

Черноморская

37

Вологодская

27

Ставропольская

139

Пермская

34

Владикавказская

72

Вятская

41

Самарская

61

Екатеринбургская

29

Челябинская

20

Новгородская

68

Семипалатинская

12

Псковская

31

Омская

19

Владимирская

81

Барнаульская

41

Иваново-Вознесенская

54

Уральская

49

Костромская

72

Саратовская

52

Тверская

94

Тамбовская

41

Московская

36

Орловская

78

Тульская

61

Курская

68

Нижнегородская

68

Харьковская

98

Симбирская

47

Полтавская

124

Таганрогская

36

Екатеринославская

92

Уфимская

28

Донская

97

Минская

49

Крымская

44

Бобруйская

29

Черниговская

78

Смоленская

62

Одесско-Херсонская

191

Могилевская

61

Всего:

2691 благодуховенства

1962 монашествующих

3447 монахинь и послушниц

ИТОГО:

8100 жертв

В связи с изъятием церковных ценностей в 1922 г. расстреляно и замучено духовных лиц разного звания.

Имена убиенных (без подробных данных):

Протоиерей Порфирий Амфитеатров (Белоруссия).

Архимандрит Августин (намест. Ор. мон.).

Игумен Гервасий (Брянск. Усп. Свенского мон.).

Иеромонах Герасим (Брянск. Усп. Свенск. мон.).

Послушник Антоний (Брянск. Усп. Свенск. мон.).

Протоиерей Иосиф Смирнов (Костром, епар.).

Протоиерей Павел Дернов и чада его (г. Елабуга).

Священник Павел Кушников (Новг. епар.).

Священник Петр Покрывалов (Тульск. епар.).

Священник Феодор Афанасьев (Орл. епар.).

Священник Михаил Чафранов (г. Севастополь).

Священник Владимир Ильинский (Костром, епар.).

Священник Василий Углянский (Симфероп. епар.).

Священник Константин Снятиновский (Влад. епар.).

Диакон Иоанн Касторский (Костром, епар.).

Иеромонах Нектарий (Иванов).

Иеромонах Матвей (Олейник).

Архимандрит Николай (Орлов), ректор Пензенск. дух. семинар.

Иоанн Перебаскин, смотритель Солиг. дух, училища.

Священник Иннокентий Пляскин умер в тюрьме во Владивостоке в 1923 г.

В д. Дедино Себежского уезда чекистами убит во время богослужения православный священник. В д. Заситино того же уезда в церкви был поставлен обобществленный скот; по требованию крестьян церковь была снова открыта, но в отместку чекисты убили у алтаря священника. В пограничном селе Слободка чекисты вытащили священника из арестного дома, раздели донага и повесили на дереве. Начальник ГПУ заявил, что повесит каждого, кто «попытается спасти попа», и крикнул замерзающему священнику: «Пусть твой Бог тебя оберегает и спасет». В с. Турке чекисты прибили священника к царским вратам, а затем расстреляли.

Священник отец Андроник Любович станицы Николаевской на Амуре, отец Михаил Новгородцев села Песчаноозерки и отец Емельян Щелчков хут. Муравьевки (бывший иподиакон митрополита Антония Храповицкого в Харькове) — все трое умучены и расстреляны в январе 1924 г. палачом Безлепкиным, председателем чрезвычайной губернской судсессии. У отца Андроника волосы были закручены семидюймовыми гвоздями.

Священник Модест Горбунов убит около Хайлара в 1929 г. красными налетчиками в Трехречьи.

Протоиерей Илья Зотиков, ризничий храма Христа Спасителя в Москве, служивший ранее в Америке, расстрелян во Владимире в 1930 г.

Когда митрополит Сергий вошел в соглашение с советской властью и отдал приказ по церквам молиться за нее на ектениях за Богослужением, нашлись такие епископы и священники, которые сочли это неприемлемым и отошли от митрополита Сергия. У них был один из самых больших храмов в Петрограде, в который стекалось много народа. Когда был отдан приказ правительства наложить налог на продажу свечей в храмах, то в храмах, отошедших от митрополита Сергия, отказались продавать свечи. Это обстоятельство послужило причиною ареста архиепископа Димитрия, духовенства и 15 человек мирян. Целый год их держали в тюрьме. В июле 1930 г. следствие окончилось. Архиепископ Димитрий и 6 священников и несколько мирян были приговорены к 10 годам тюрьмы, а два священника: отец Сергий Тихомиров и отец Николай Прозоров были расстреляны.

Это были действительно выдающиеся мужественные исповедники Веры Христовой. Они не дрогнули сказать правду безбожной советской власти. В сердцах верующих людей образ их сохранится навеки, как и священников, павших не за контрреволюцию, — они ни в чем не были повинны, — а за открытое и бесстрашное исповедничество Веры Христовой и за обличение своих палачей.

Протоиерей Михаил Чельцов, петроградский священник, несколько раз был арестован и приговорен к расстрелу. Но каждый раз в последний момент приговор отменялся и его совершенно освобождали. В последний раз он уже совсем приготовился к смерти и ждал ее радостно, как опять был «прощен». Он говорил своему другу: «Я уже не радуюсь освобождению… опять жизнь, а я так свыкся с мыслью о переходе в иной мир, уже как бы живу в нем, а этот мне чужд». Но недолго пришлось ждать нового ареста и нового приговора к расстрелу. И на этот раз он был приведен в исполнение — в первый день Рождества. Один из конвойных или из сторожей, присутствовавших при расстреле, потом рассказывал вдове отца Михаила: «Ну и старик был. Его на смерть ведут, а он тропари Рождеству поет»… Говорят, что на другой день после расстрела пришел из Москвы приказ: «Освободить ввиду отсутствия состава преступления».

Иеромонах Сергий Ляпунов арестован в феврале 1932 г., умер в ссылке.

Иеромонах Серафим (Тьевар) умер в Вишерском лагере 23 ноября 1931 г.

Священник Сергий Аронский, бывший протодиакон Ливадийской церкви, из Красноярской тюрьмы пропал без вести.

Убиты в Екатеринбурге (Свердловске) протоиерей Владимиров и протоиерей Струмилло.

Протоиереи Димитрий Пыжов и Карп Шубов расстреляны в Гостовской тюрьме в 1932 г. вместе с митрополитом Серафимом (Мещеряковым). Там же расстреляны одновременно белого и черного духовенства 120 человек и умер от голода протоиерей Феодор Сальников.

Архимандрит Полихроний Запрудер, протоиерей Константин Ордынский и священник Николай Катасонов расстреляны в Красноярской тюрьме в 1934 г. вместе с епископом Филиппом Гумилевским за непризнание церковной власти митрополита Сергия Московского.

Профессор протоиерей отец А. Ксенофонтов, бывший питомец Петербургской духовной академии, и протоиерей отец Н. Будников были арестованы в 1933 г. по обвинению в контрреволюции и сопротивлении советской власти и сосланы в лагерь на крайнем севере России (Кемские лагеря) сроком на 10 лет. Оба решили уйти из лагеря и перейти границу, но на самой границе были схвачены пограничниками и доставлены в Петрозаводск, где по распоряжению из центра и были расстреляны в 1936 г.

Иеромонах Варсонофий (Преображенской церкви в Стрельне) умер в 1935 г. в ссылке.

Иван Васильевич Попов, доктор богословия, профессор Московской духовной академии, после ареста в 1936 г. пропал без вести.

Иван Петрович Ежиков, клиросный чтец Преображенского храма Стрельны, Петр. Епархим, умер в ссылке в 1937 г.

Протоиерей Димитрий Киранов, настоятель Иоанно-Златоустовского собора г. Ялты, в 1937 г. из тюрьмы пропал без вести.

В Арзамасе в 1938 г. расстрелян священник Иоанн Ходоровский. Он был эмигрантом, но в 1921 г. вернулся нелегально в Россию, был арестован и отправлен в ссылку, где тайно принял рукоположение в священный сан, а затем бежал из лагеря и долгое время скитался. Прибыв в Арзамас, отец Ходоровский нашел приют у монахини Терентьевой. Некоторое время Терентьева скрывала его, как беглого, но впоследствии отец Иоанн перестал скрываться и снискал себе всеобщее уважение.

В обхождении с народом был мягок, отзывчив, шел навстречу любой просьбе и без отказа совершал все требы. Жил отец Иоанн в миру по уставу затворников и готовился принять монашескую схиму. При обыске в комнате отца Иоанна была обнаружена разная литература. Он был обвинен в распространении антисоветских листовок при помощи религиозных странствующих проповедниц. Арестованные же монахини-странницы обвинялись, кроме того, в агитации против советской власти и колхозного строя. Все обвиняемые были признаны участниками «организации», возглавляемой Петроградским митрополитом Иосифом.

В Самаре расстрелян в 1938 г. протоиерей Ксенофонт Архангельский, дававший приют всем странствующим проповедникам.

В список новых русских мучеников могут быть внесены и убиенные большевиками за границей.

Священник Яковлевский убит партизанами-коммунистами в одном из сел Пожаревачкого округа Сербии в 1941 или 1942 г.

Священник Д.Н. Новосельцев вместе с женою, дочерью и работником-казаком зарезаны партизанами-коммунистами в селе Миличинцы возле города Вальевска Каменица в Сербии в 1942 или 1943 г.

29. Государь император Николай II и его семья

Русская эмиграция, в горьком сознании общероссийской вины пред государем и его семьей, сосредоточила свое сугубое внимание на их трагической судьбе и собрала о них обширнейший материал.

Не для их славы в Церкви земной — ибо государь и его семья уже святы у Бога — Церковь ищет в них назидания своим членам, примера для подражания, образца благочестия, добрых дел, любви для нее и для отечества или ближних, подвига жизни и смерти, святыню невинных страданий. Для нее нужны религиозные и духовно-нравственные черты их характеров и дел.

Этой специальной задаче собирания такого материала о их жизни настоящий очерк служит только началом, в ожидании, что другие многие принесут еще больше, и, собранные и соединенные в одно, эти материалы составят «Житие и страдания царя-мученика Николая Второго и его семьи», которые послужат на земле прославлению их в лик святых и к назиданию церковного народа во спасение душ к жизни вечной.

I

С высокими, чистыми, идеальными стремлениями начал свое царствование 26-летний государь император Николай Александрович. По личному побуждению он дерзновенно обратился ко всем державам с предложением сократить вооружения и созданием третейского суда в международных спорах предотвратить грядущие войны. Конференция мира была созвана в Гааге 18 мая 1889 г. и провозгласила общий принцип о мирном разрешении международных столкновений. В дальнейшем Лига Наций, а теперь Организация Объединенных Наций явились прямыми преемниками Гаагского международного трибунала. Когда в ноябре 1921 г. собралась Вашингтонская конференция по вопросу о морских вооружениях, то президент Америки Гардинг во вступительной речи заявил: «Предложение ограничить вооружения путем соглашения между державами не ново. При этом случае, быть может, уместно вспомнить благородные стремления, выраженные 23 года назад в императорском рескрипте Его Величества Императора Всероссийского. Приведя почти целиком «ясные и выразительные» слова русской ноты, Гардинг добавил: «С таким сознанием своего долга Его Величество Император Всероссийский предложил созыв конференции, которая должна была заняться этой важной проблемой».

Так государем совершен почин мирового значения. Его идея возродилась снова и снова и ныне осуществляется еще с большей настойчивостью. «Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божиими нарекутся». Но трагично было именно то, что первая созванная им конференция отвергла главное предложение государя — сокращение вооружений и военных бюджетов и ему самому пришлось вести три войны — с Китаем, Японией и первую мировую.

В первую мировую войну он проявил исключительное мужество в защите сербов. Несколько десятков тысяч сербов при отступлении из родной земли, в 1915 г., не выдержали страшного похода через грозные ущелья и снеговые перевалы Албанских гор и, придя к берегу моря в Баллону, массами стали падать от истощения.

Союзники не только не позаботились о их спасении, но совершенно равнодушно смотрели со своих кораблей, как умирали люди славянской земли. В этот страшный момент император Николай Александрович послал главам правительств союзных нам стран телеграмму, в которой требовал немедленно вывезти сербов с Албанского побережья и спасти. В противном случае государь пригрозил, что он будет считать гибель сербов актом величайшей человеческой безнравственности и откажется от своих союзников и выйдет из числа воюющих. Эта телеграмма возымела немедленно действие, и десятки итальянских, французских и английских пароходов вывезли умирающую сербскую армию и ушедших с нею жителей на остров Корфу. Злоба людская не простила государю этого заступничества, и из Лондона и Парижа поползли слухи, что мол русский государь хочет заключить сепаратный мир.

В делах самого большого государственного значения государя не покидало руководившее им чувство милосердия. Когда в конце 1908 г. ему представлен был грандиозный план индустриализации страны, требовавший огромных денег, которых не было, он сказал: «Петр имел мало денег и употреблял принудительный труд, и это стоило ему миллион жизней его подданных… осуществление наших проектов будет стоить от 10 до 15 миллионов преждевременных смертей моих подданных… я не могу сознательно идти на жертву миллионов моих подданных, а потому мы должны терпеть». Когда ему было указано, что успех будущей войны связан с индустриализацией, государь ответил: «Будем надеяться на Бога. Если война будет короткая, мы ее выиграем, ну а если длинная, то, значит, такова наша судьба». Все эти уже готовые проекты осуществляются большевиками как раз теми способами, от которых государь отказался: мучительной гибелью десятков миллионов людей.

Еще маленьким ребенком будущий император был трогательно, кротко боголюбив. Он очень любил изображение Божией Матери, эту нежность руки, объявшей Младенца. Он всегда завидовал брату, что его зовут Георгием, потому что у него такой красивый святой, убивающей змия. Это был ребенок ласковый, уступчивый, вежливый от природы, обожавший отца и мать. Еще будучи неграмотным, Ника отдавался весь настроениям, навеваемым пушкинскими стихотворениями, выбранными для ребенка. Он увлекался пением птичек в своем дворцовом саду и, заслушавшись, как бы уходил из этого мира. Он преображался, как бы замирал, а выражение его глаз было настолько неземное, что другие дети, заметив это настроение в Нике, просили его: «Ну, Ника, еще раз послушай пения»! И Ника, застенчиво краснея, возвращался к обыденной жизни. Он рос святым мальчиком, готовым молиться о спасении жизни маленькой птички, выпавшей из гнезда своей матери: «Надо помолиться за воробушка: пусть его Боженька не берет, мало у него воробьев?» — сказал он при таком случае, когда птичка казалась умирающей. И это непрерывно светлое христианское настроение никогда, с самого раннего детства и до самой смерти, не оставляло Его.

Государь готов был всегда услужить всем, без различия положения. В Дармштадте, во время прогулки инкогнито, он подбежал, поднял и подал потерянный пакет кучеру почтового фургона и тем спас почтальона от служебных неприятностей. Таково было смиренное христианское сердце юного русского государя.

Одна еврейка, не имевшая права въезда в Петербург и получившая отказ в этом, обратилась на высочайшее имя с просьбой разрешить ей приехать к больному сыну. Государь положил резолюцию: «Не может быть такого закона, который не позволил бы матери приехать к больному сыну».

Государь тратил, как теперь доподлинно установлено, на дела благотворительности и неожиданную помощь колоссальные суммы из личных средств, ограничивая в то же время себя в личном обиходе. Он носил много раз штопанную одежду… Через любимую учительницу своих детских лет, имевшую к нему доступ во всякое время, государь освобождал от платы учащихся своими взносами и отпускал крупные суммы на благотворительность из своих личных средств. После беседы с нею он всегда шепотом просил ее никому ни слова не говорить о его помощи. И она, памятуя просьбу царя, никому в своем ведомстве не говорила, кто дает эти средства.

Во время маневров подъезжал экипаж с завтраком для государя и его свиты. «А для них закуска имеется?» — спросил государь, показывая на солдат, державших лошадей его и его свиты. Оказалось, что для них ничего не приготовлено. И только тогда, когда все солдаты получили свою долю, государь подошел к своему завтраку. После этого для солдат свиты также всегда привозили пищу.

Обходя один военный лазарет, государь увидел, что у койки одного хирургического больного стоит часовой. Узнав, что на койке лежит подлежащий военному суду дезертир — «самострел», которого ожидает по выздоровлении самая тяжкая кара, — государь сказал: «Скажите кому следует, что я прощаю этого преступника. Довольно с него одной русской пули, наказавшей его…» И преступник после выздоровления был помилован.

Посещения государем лазаретов с ранеными были преисполнены самых трогательных эпизодов, в которых сострадание его сердца было явлено не только в словах и делах милосердия, но и в слезах, которые он едва мог скрывать. В вестибюле покидаемого лазарета он одевал шинель и крупные слезы капали из его глаз, ибо только что один лишенный рук и ног просил: «Ты все можешь, государь, прикажи, чтобы меня умертвили…»

Служащий, попавший под взыскания и наказания, страдающий от своей оплошности, мог испытать всю чуткость государя, который всячески старался показать, что он простил виновного. Проявления этой обыкновенной чуткости государя, переходящей границы обычной человеческой доброты, внимания и ласки, испытывали на себе близкие к нему люди, которых служба сводила с ним. Они видели, что эти чувства мог проявить только человек родной, только отец, который при промахах своего сына, сам страдает от стыда и вины, которые испытывает сын и нежно и ласково устраняет это страдание сугубым вниманием. Так, по оплошности других, один офицер на корабле, сопровождавшем яхту государя, попал под арест. Выяснив эту ошибку, государь не только обласкал пострадавшего, но и перевел его на свою яхту.

После одного парада государю предложили смотреть казачью джигитовку. «Нет, нет, — ответил государь, — я знаю как это красиво, но в прошлый раз разбился один казак, и после этого мы не можем себе позволить такое удовольствие»…

Подписывая награждения орденом св. Георгия за взятие неприятельской батареи кавалерийской атакой и видя, что этот подвиг стоил слишком больших потерь, государь с грустью и недовольством сказал: «Для чего же мне эта батарея?..» Частный маленький успех, конечно, не стоит таких жертв.

Начальник жандармов обещал государю, что сотню лет не будет никакой революции в России, если государь позволит произвести пятьдесят тысяч казней. Император с ужасом и негодованием отверг это предложение. За все его царствование количество казней едва ли превысило четыре тысячи, за те уголовные и политические убийства и грабежи, за которые законы всех стран мира также карают. Ни в какой пролитой в его царствование крови государь не был повинен, ибо карал закон. Но как ничтожно это количество неизбежных жертв для охраны общественного благополучия перед теми десятками миллионов убийств, которое потом совершили убийцы и самого императора.

Революционную болезнь государь был всегда готов лечить милостью и прощением, если только искали их. Невеста одного студента, приговоренного к смертной казни по политическому делу, поздно вечером подала флигель-адъютанту государя прошение о помиловании.

Так как исполнение приговора было назначено на следующий день, то адъютант дерзнул просить царского камердинера вызвать государя из спальни. Выйдя, государь написал телеграмму министру юстиции о приостановке исполнения приговора и, крепко пожимая руку полковника, похвалил его за смелость и решительность и за данную самому государю возможность сделать доброе дело. Государь не только помиловал студента, но даже отправил его в Крым лечиться от туберкулеза, причем деньги на это были выданы из собственных средств государя.

Государь любил простых людей. Особенно он хорошо относился к докторам, священникам и другим простым чинам. Во внутреннем мире крестьянства, составлявшего три четверти его подданных, государь искал те черты, которые были ему дороги. Его простую, незлобивую, беспритязательную, глубоковерующую, застенчивую натуру тянуло к бесхитростным людям с душою простого русского человека. Это любовное чувство к народу наблюдали все во время многочисленных разговоров его с крестьянами. Государь однажды обнял и поцеловал старика, который от волнения и чувств не мог произнести заготовленную речь, ибо эти чувства были государю дороже слов. В преданность и верность себе этого народа он верил до самой своей смерти.

В высказываниях государя о своих врагах никогда нельзя было уловить ни малейшего оттенка раздражения. На выраженное однажды по этому поводу удивление государь сказал: «Эту струну личного раздражения мне удалось уже давно заставить в себе умолкнуть. Раздражительностью ничему не поможешь, да к тому же от меня резкое слово звучало бы обиднее, чем от кого-нибудь другого».

Что бы ни происходило в душе государя, он никогда не менялся в своих отношениях к окружающим его лицам. В минуту страшной тревоги за жизнь единственного сына, в котором сосредоточилась вся его нежность, кроме некоторой молчаливости и еще большей сдержанности, в нем ничем не сказывались пережитые им страдания. В дни, когда на выздоровление больного было мало надежды, министр спросил его о состоянии цесаревича. И он ответил тихим и спокойным голосом, полным простоты и правды: «Надеемся на Бога».

Государь обладал выдающимися качествами человека и правителя, но любимым его выражением по своему адресу в узком домашнем кругу было: «Я человек серый». Он одарен был безграничной памятью, исключительной умственной силой, глубокими и разносторонними познаниями, сильной, дисциплинированной волей, нравственной серьезностью и постоянным сознанием ответственности. Он предан был своим идеям и защищал их с терпением и упорством. Он имел задолго продуманные планы, осуществления которых медленно достигал. Под видимостью робости царь имел сильную душу и мужественное сердце, непоколебимо верное. Он знал, куда он идет и чего он хочет. Благодаря совершенной честности он всегда был рабом своего слова. Его верность в войне союзникам, которая и была причиной его смерти, как нельзя лучше доказывает это. А что такое была политическая верность вообще и в наши времена особенно?..

В век агитации и пропаганды, искажающей всякую правду, он бы удивлял своей постоянной правдивостью. Давая инструкцию для описания непопулярной в массах и злополучной русско-японской войны, он сказал: «Работа должна быть обоснованной исключительно на голых фактах… нам умалчивать нечего, так как крови пролито больше, чем нужно… героизм достоин быть отмеченным наряду с неудачами. Неизменно нужно стремиться к восстановлению исторической истины во всей ее неприкосновенности». Государь был непримиримым врагом всех попыток идеализировать то, что не достойно, он говорил и требовал всегда только правду. Ее одну он всюду искал.

Во всякой стране глава правительства отвечает за неудачи и успехи. Вся тяжесть последнего слова лежит на нем, самая верхушка разрешения вопросов — да или нет, война или не война, вперед или назад, направо или налево. Вот это и было полем жизненной битвы императора Николая II. И если он делал ошибки, как говорят, то какой же правитель не делал их? Мы ценим в нем не только чистоту и святыню побуждений, намерений и целей, но и самых средств их осуществления, определявшихся его характером, безупречным по честности и правдивости. Он весь был проникнут сознанием святыни своего служения.

II

«Первенствующая и господствующая в Российской империи вера есть Христианская Православная Кафолическая Восточного Исповедания. Император, престолом всероссийским обладающий, не может исповедовать никакой иной веры, кроме православной. Император яко Христианский Государь есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель правоверия и всякого в Церкви святой благочиния».

Таковы были обязанности и права первого мирянина церкви, императора всероссийского, согласно статьей 62–64 начальных глав Свода законов Российской империи. И в лице государя Николая Александровича все миряне имели в Церкви своего лучшего и достойнейшего представителя, по истине «благочестивейшего», как он титуловался за Богослужением. Он был истинным покровителем Церкви и попечителем о всяком ее благе.

Пред годиной величайших испытаний, тяжких страданий и внешних потерь Русская Церковь в последнее царствование переживала пору самого славного расцвета, полноту и силу высшего своего развития.

Количество церквей в его царствование увеличилось более чем на 10 тысяч. Их стало к концу царствования 57 тысяч. Количество монастырей увеличилось боле чем на 250. Их стало 1025. Обновляются древние храмы. Царь сам присутствует при закладке и освящении многих новых. Он жертвует на их построение свои личные средства.

(Отметим одну такую жертву. В 1899 г. комитет по постройке православного храма в Нью-Йорке для сбора пожертвований командировал в Россию священника А. Хотовицкого. Государь положил почин в предпринятом деле с милостивыми словами: «Я жертвую от себя 5000 рублей на важное христианское дело». Это послужило примером для всех благочестивых сынов Православной Руси. Много драгоценной утвари дарил государь различным церквам. В Бари (Италия), в древнем храме св. Николая Мирликийского, где в нижнем помещении хранятся его мощи, висят более двадцати прекраснейших лампад, сработанных из литого серебра в древнерусском стиле; самые большие из них в диаметре приблизительно со столовую тарелку. Монах-итальянец, сопровождающий и дающий пояснения, указывая на эти горящие лампады, говорит: «Все они были присланы сюда к мощам св. Николая Мирликийского Его Величеством Государем Императором Всероссийским Николаем Вторым».)

Посещает храмы и монастыри во всех углах страны, принося благоговейное поклонение местным святыням — святым мощам и чудотворным иконам. Участвует в юбилейных торжествах в память разных российских святых или церковных событий. Особенно заботится об основании православных братств по укреплению православия в инославных областях. Духовно-просветительная миссионерская деятельность среди татар Казанской епархии пользуется его особым вниманием и в крещенотатарских школах первые десять учеников содержатся на его средства. Царь подчеркивает исключительное назначение «школьного образования и воспитания крестьянских детей в нераздельной связи с церковью и приходом» и количество церковноприходских школ возрастает до 37 тысяч.

Выделение Холмской губернии из царства Польского произошло исключительно в интересах православия, притесняемого поляками, и без ущерба для их исповедания. Еще ранее этого государь писал на одном из докладов: «Поляки безвозбранно да чтут Господа по латинскому обряду, русские же люди искони были и будут православными и вместе с царем своим и царицей выше всего чтут и любят родную Православную Церковь».

17 апреля 1905 г., на Пасху, издан был закон о веротерпимости. Всякому совершеннолетнему русскому подданному предоставлялось право исповедовать любое христианское учение. Старообрядцам и сектантам отдавались их молитвенные дома. В 1906 г. было создано Предсоборное Присутствие, которое усердно проработало и оставило ценнейшие материалы по всем вопросам церковного устройства. Это уже была подготовка для Церковного Собора 1917 г.

Много царь потрудился для славы Церкви. Им сделано было все для духовного спасения России в лоне ее.

В основание всего в своем царстве государь полагает не иное что, как благочестие, сам лично давая пример его, глубокого, чисто древнерусского, любви к благолепию служб церковных, почитания святынь, усердие к прославлению великих подвижников святой богоугодной жизни. Господь прославил последнее русское царствование более частым открытием угодников, чем это даже было во времена древние. Были прославлены:

Святитель Феодосий Углицкий, архиепископ Черниговский, 9 сентября 1896 г.

Преподобный Серафим Саровский 19 июля 1903 г.

Св. княгиня Анна Кашинская 12 июня 1909 г.

Преподобная княгиня Евфросиния Полоцкая 23 мая 1910 г.

Святитель Иоасаф, епископ Белгородский, 4 сентября 1911 г.

Святитель Гермоген, патриарх Московский, 17 февраля 1913 г.

Святитель Питирим, епископ Тамбовский, 28 июля 1914 г.

Святитель Иоанн, митрополит Тобольский, 10 июня 1916 г.

После открытия мощей св. Тихона Задонского в 1861 г., сопровождавшегося народным энтузиазмом и многими чудесами, по России распространился слух, будто бы император Александр II выразился, что это будет последний святой в России. Не верится, чтобы государь мог сказать такую фразу, но самый факт распространения такого слуха достаточно характеризует тогдашние общественные настроения.

Но Всероссийская Церковь в лице своих пастырей и благочестивого народа с трогательным умилением и с благочестивой радостью при малейшей возможности прославляла своих праведников. Массы народные одних наций увлекаются спортом и развитием физической силы и ловкости, других — музыкой и пением, а наш русский народ преимущественно почитал славные дела Божии, являемые на земле через святых Его угодников, и когда он слышал о появлении где-либо нового угодника Божия, то стремился туда всей душей. Паломничество по святым местам — излюбленное дело русского народа. И ни на одно торжество не собиралось у нас в России такого множества народа, как на открытие мощей. И это происходило при наличии полного недоверия к сему со стороны наших руководящих кругов.

Благословенно имя государя Николая Александровича за то, что он так смело пошел навстречу этому поистине церковному и народному делу.

Надо признать, что первый мирянин Церкви в деле прославления святых духовно шел впереди Синода, находившегося под известным влиянием века. Здесь он дважды проявил свою самодержавную волю в отношении Синода. В первый раз это было в деле прославления св. Иоасафа Белгородского. С нетерпением ожидая назначения Синодом торжества прославления, царь не счел себя, однако, вправе торопить Синод. Но когда состоялось мнение Синода о необходимости отложить это торжество, то государь, не согласившись с его доводами, сам назначил срок. Второй раз его воля была проявлена в деле прославления св. Иоанна, митрополита Тобольского.

Таково значение личности государя в деле канонизации святых и так велико его благочестие, давшее ему решимость вести это дело, несмотря на препятствия, которые даже Синод видел в мнениях и колебаниях так называемого образованного общества. Государь не имел этого страха пред мнением неверующей и непатриотической интеллигенции. Он был чужд ей, живя одной душой своим православным церковным народом.

Не беря на себя специального права наставлять народ в вере православной, государь давал это назидание при таких поводах прославления святых.

О преподобной княгине Анне Кашинской он писал: «В течение своей жизни она была образцом христианской супруги и матери, отличаясь христианской любовью к бедным и несчастным, проявляя искреннее благочестие, мужественно перенося всевозможные испытания».

О преподобной Евфросинии Полоцкой: «Свято прошедшая поприще, указанное ей Божественным Промыслом, да пребудет Святая княжна для всего Белорусского народа на веки яркою путеводною звездою, указывающей правду Православия».

О святителе Иоасафе Белгородском: «Благодатным предстательством святителя Иоасафа да укрепляется в Державе Российской преданность праотеческому Православию во благо всего народа Русского».

О патриархе Гермогене: «Пример коего да светит в настоящая и будущая времена».

О святителе Иоанне, митрополите Тобольском: «Приемлю предположения Святейшего Синода (о прославлении) с умилением и с тем большим чувством радости, что верю в предстательство святителя Иоанна Максимовича в эту годину испытаний за Русь Православную».

Относительно отца Иоанна Кронштадтского он дал завещание о прославлении его в будущем, смело высказав свое мнение о нем тотчас по его кончине (12 февраля 1909 г.) в таких словах:

«Неисповедимому Промыслу Божию было угодно, чтобы угас великий светильник Церкви Христовой и молитвенник Земли Русской, всенародно чтимый пастырь и праведник отец Иоанн Кронштадтский». Далее, «по собственному духовному влечению и в силу основных законов, будучи первым блюстителем интересов и нужд Церкви Христовой», государь предлагает делать всенародное молитвенное поминовение почившего, ежегодно ознаменовывая им день его кончины, и ожидает, что это «внесет свет утешения в горе народное и зародит на вечные времена живой источник вдохновения будущих служителей и предстоятелей Алтаря Христова — на святые подвиги пастырского делания».

Действительно, этот великий приходский священник, прославившийся в миру во времена государя как угодник Божий, явился поистине и навсегда образом пастырей, и в начале грядущего возрождения России, как горящая свеча, надо надеяться, будет поставлен в церковном прославлении на подсвечнике «да светит всем в доме» (Мф IV, 15) нашем новом, вдохновляя пастырей к чрезвычайным трудам.

В жизни царской четы исключительное значение имело ее непосредственное участие в прославлении преподобного Серафима, Саровского чудотворца. Государыня императрица Александра Феодоровна, страстно хотевшая иметь сына, с чувством глубокой веры поехала в Саров на богомолье, молиться у мощей преподобного Серафима о даровании ей сына. И в память Саровских торжеств после рождения цесаревича престол нижней части церкви, построенной в Царском Селе и особенно посещаемой царской семьей, был освящен во имя преподобного Серафима, а верхняя часть во имя Феодоровской иконы Божией Матери, чтимой царственным Домом Романовых.

Вечером 17 июля 1903 г. Их Величества прибыли в Саров и ровно в 11 часов ночи государь, пересекая в ширину монастырский двор, отправился в келью иеросхимонаха Симеона для исповеди, откуда вышел лишь около 12 часов ночи. На другой день совершенно неожиданно Их Величества пришли к ранней обедне. Внезапное появление их за ранней обедней в Успенском Соборе произвело сильное впечатление на народ. Царь и царица явились туда без свиты, как простые богомольцы, прошли через переполненную церковь на левую сторону, где в приделе совершалась ранняя литургия. После причащения Их Величеств причастилось человек 50 простых богомольцев. 19 июля наступил день великого торжества для Саровской обители. Большой монастырский колокол призывал к поздней литургии. Торжественный выход царя с царицей в собор начался почти за первым ударом колокола. Вдруг неожиданный порыв ветерка выбивает раскрытый зонтик из рук императрицы. Минутная остановка. Проворная черничка из первого ряда несметной толпы, схватившая моментально с деревянного настила зонтик, передала его царице, целуя ее руку (чернички — сельские одинокие девушки, жившие полумонашеской жизнью в миру, местные богомолки и чтецы «Псалтири» на похоронах, ходившие в черном одеянии).

Компаньонки чернички, пользуясь моментом остановки, тоже бросаются на мостик к ногам царицы, и, не сдерживая выражений своих чувств, с причитаниями, целуют края ее платья, а одна с плачем кричит громко: «Матушка ты наша родная, царица-сиротинушка! Господь тебе сыночка-то не дает, несчастной»… Момент был потрясающий. Капли слез скатились тогда с глаз императрицы, хотя ни один мускул ее лица не дрогнул. Государь, видимо в замешательстве, оправил ус. Шествие продолжалось.

По одному меткому выражению, народ русский православный никого так на земле не любит, как своего царя, и на небе святых угодников Божиих. И вот, собираясь на поклонение своим святым угодникам, народ видит среди себя и царя своего, разделяющего с ним ту же веру и те же чувства. Все виденное в Сарове произвело громадное впечатление на императрицу. Во время пути и пребывания здесь государыня общалась с крестьянами, которых она всегда любила. Она не стеснялась говорить с ними и говорила с ними как с детьми, а они, встречаясь с нею запросто, в свою очередь полюбили ее. Среди лесов и глубин России в Саровские дни царственная чета соприкоснулась с живым источником непосредственной веры среди простого народа, в благие силы души которого верила она до конца своих дней.

III

Принцесса Алиса Гессенская, будущая русская императрица Александра Феодоровна, шести лет от роду лишилась матери и жила обычно у английской королевы Виктории, которая всю свою любовь и нежность перенесла с любимой умершей дочери на внучку. Принцесса никогда не была немкой ни по уму, ни по сердцу, получив образование и воспитание при английском дворе. Двенадцати лет она была в России на свадьбе своей сестры Елизаветы Феодоровны с великим князем Сергеем Александровичем и познакомилась с шестнадцатилетним наследником престола великим князем Николаем Александровичем, будущим своим супругом. Уже в это время они обратили внимание друг на друга и при новых встречах горячо и навсегда полюбили друг друга.

Однако явилось препятствие к браку, которое исключительно ярко характеризует принцессу Алису. Ее глубоко верующая и прямая, искренняя, честная натура воспротивилась перемене исповедания для того, чтобы стать невестой и женой наследника русского престола. «Единственное препятствие или пропасть между ней и мною — это вопрос религии», — пишет в дневнике наследник в 1891 г. Кроме этой преграды нет другой, и я почти убежден, что наши чувства взаимны! Все в воле Божией. Уповая на Его милосердие, я спокойно и покорно смотрю на будущее».

Наконец в 1894 г. сделано официальное предложение. «Говорили до 12 часов, — пишет наследник, — но безуспешно, она все противится перемене религии. Она, бедная, много плакала. Она плакала все время и только от времени до времени произносила шепотом: нет, я не могу»… Наконец, наследник вручил ей письмо своей матери, императрицы Марии Феодоровны, и та после переговоров со своей тетей согласилась. «Все, что ты просишь у Бога, даст тебе Бог, — писал наследник. — Слова эти бесконечно мне дороги, потому что в течение пяти лет я молился ими, повторяя их каждую ночь, умоляя Его облегчить Аликс переход в православную веру и дать мне ее в жены»…

Молодой принцессе, взволнованной перспективой обязательной перемены религии, искавшей одобрения своей совести, много помог ее собеседник, а затем духовник, просвещеннейший богослов протопресвитер И.Л. Янышев, который, в течение полугода ежедневно занимаясь со своей даровитой и жаждавшей истины ученицей, сумел открыть ей истины православной веры и ее красоту. Уже в 1916 г., вспоминая дни обручения, государыня писала супругу: «Ты видишь, как даже тогда, вера и религия играли такую большую роль в моей жизни. Я не могу просто к этому относиться, — и если я прихожу к уверенности в чем-либо, то уже навсегда… И также любовь ко Христу — она всегда была так близко связана с нашей жизнью в эти 22 года»…

Немка по рождению, англичанка по воспитанно, протестантка по отцовской вере, она всем существом ее натуры сделалась совершенно русской, полюбив Россию горячей любовью, и сделалась действительно православной и по духу, и по мысли, и по самым движениям своего религиозного чувства, поражая изумительным сходством с простыми религиозно настроенными женщинами в земных поклонах, в прикладывании к образам, в манере ставить свечи, во всем…

8 октября 1894 г. принцесса приехала в Россию, а 20 скончался император Александр III. Дни своего личного счастья и первые шаги в стране, где она призвана была стать императрицей, она должна была пережить в скорбное время траура страны, когда умер великий русский царь, а ее жених возлагал на себя, молодого, неопытного, тяжелое бремя монаршего служения. На следующий день после смерти императора, 21 октября, принцесса приняла святое миропомазание и после обедни причастилась Св. Тайнам вместе с женихом, успевши ко дню первого своего причастия вышить воздухи для Св. Даров. Она была наречена Александрой, в честь св. мученицы царицы Александры. 7 ноября похоронили императора, а 14-го состоялось бракосочетание. «Свадьба наша, — вспоминала потом государыня, — была как бы продолжением этих панихид, только что меня одели в белое платье».

В великий день бракосочетания она была бесконечно грустна и бледна. Ее цельная натура глубоко переживала эту сложную гамму ощущений и чувств среди совершенно новой обстановки. «Отныне нет больше разлуки, — записала она в дневнике государя, — наконец мы соединены, скованы для совместной жизни, и когда здешней жизни придет конец, мы встретимся опять на другом свете, чтобы быть вечно вместе».

Государь записал: «Вместе с таким непоправимым горем Господь наградил меня и счастьем, о каком я не мог даже мечтать, — дав мне Аликс». Дальше потекла жизнь, о которой он же пишет: «Каждый день, что приходит, я благословляю Господа и благодарю Его от глубины души за то счастье, каким Он меня наградил! Большего и лучшего благополучия на этой земле человек не вправе желать. Моя любовь и почитание к дорогой Аликс растет постоянно»…

Прошли долгие годы, и вот в марте 1916 г. государыня пишет своему супругу: «Боже мой, сколько мы видели и пережили за эти двадцать один с половиною год нашей брачной жизни… ах, какие были чудные времена, мой голубчик, любовь твоего солнышка всегда растет, становится полнее, богаче и глубже»… «Бог да благословит тебя, мой единственный, мое все… Воистину я сомневаюсь, чтобы существовали счастливые жены, как я, — такая любовь, такое доверие, такая преданность, которую ты показал мне в течение этих долгих годов, знавших счастье и горе… Моя глубочайшая горячая преданная любовь окружает тебя и все мои горячие молитвы; сердцем и душою мы всегда соединены на всю вечность». В дни говенья она писала мужу: «Нежно прошу твоего прощения за всякое слово и дело, которое могло огорчить тебя или причинить боль… Я несу тебя в своей душе и всей моей любовью приношу тебя Богу»…

С первого дня появления детей она отдала им все свое внимание: кормила, ежедневно сама купала, выбирала нянь, неотступно бывала в детской, не доверяя своих малюток никому. Часами она проводила в классной, руководя занятиями своих детей. Бывало, что, держа на руках ребенка, она обсуждала серьезные вопросы своего нового учреждения, или одной рукой качая колыбель, она другой подписывала деловые бумаги. В свободные минуты она вышивала, вязала, раскрашивала, всегда пребывая в работе.

Государыня не приглашала к дочерям гувернанток, так как не желала видеть кого-либо между собой и ними. Не поручала фрейлинам постоянного надзора за детьми.

Она не могла видеть без дела своих дочерей. Великие княжны должны были быть всегда занятыми, всегда находиться в действии. Чудные работы и вышивки выходили из-под их быстрых ручек. Две старшие, взрослые дочери Ольга и Татьяна работали вместе с матерью в своем лазарете во время войны. Здесь они работали как обыкновенные сестры, перевязывая раны солдатам и офицерам.

Императрица была совершенно чужда пустой атмосфере петербургского света, которому она все надеялась привить вкус к труду. Она основала общество рукоделия, члены которого, дамы и барышни, должны были сработать известный минимум вещей в год для бедных, общество трудолюбия, склады белья для раненых, инвалидные дома с мастерскими, школу народного искусства для обучения кустарному делу, общество для сбора пожертвований на воспитание и обучение бедных детей ремеслу. Получилась целая сеть трудовых организаций, которые государыня мечтала объединить в особое управление, подобное современным министерствам труда.

Ко всему этому, как говорят ближайшие свидетели ее жизни, трудно себе представить, какой массе лиц государыня помогала выйти из материальных затруднений, скольким детям оказала помощь в воспитании и какую массу больных призрела, — и сколько она видела слез благодарности! Но никто об этом не знал.

Все великие княжны воспитывались в строго религиозном духе и в строгих требованиях внимательного отношения к каждому человеку без всякого сознания своего превосходства, а тем более кичливости своим высоким положением. Государь всегда повторял: «Чем выше человек, тем скорее он должен помогать всем и никогда в обращении не напоминать своего положения. Такими должны быть и мои дети». Осуществляя сам в жизни этот принцип, он такими же сделал своих детей, кроткими, добрыми, внимательными ко всем и ласковыми.

Дети их были духовно простые и любящие все простое, образованные, естественные, без позы, нетребовательные, открытые, глубоко правдивые, проникнутые чувством долга, истинно религиозные. Государыня воспитала в них ту веру, ту силу духа и смирения, которые помогли им безропотно и светло вынести тяжелые дни заточения и принять мученическую смерть. Дети буквально боготворили родителей.

Мать, которую они обожали, была в их глазах как бы непогрешима. Дочери были полны очаровательной предупредительности по отношению к ней.

Летом 1904 г. родился долгожданный и семьей и Россией наследник престола цесаревич Алексей. Именем тишайшего царя Алексея Михайловича называет государь своего наследника, как бы выражая свой истинный идеал. Все ликовало. Он стал центром семьи и общим любимцем. Он был исключительной красоты, самым дивным ребенком, о каком только можно мечтать. Но уже на втором месяце после рождения его государыня обнаружила, что ему передалась при рождении наследственная болезнь Гессенского дома — гемофилия, которая ставила под угрозу внезапной смерти этого долгожданного мальчика, надежду России, при малейшем его неосторожном движении.

Государыня страдала вдвойне и как мать этого чудного ребенка, и как виновница его страданий, так как она передала ему эту ужасную болезнь. Его нужно было окружить неослабным надзором, охранять от всяких лишних движений, парализовав таким образом волю, мужество и самостоятельность, чтобы выиграть в смысле безопасности. Или, воспитывая наследника великого царства, которому нужна сильная воля, индивидуальность, надо предоставить свободу и рискнуть его жизнью, дав ему свободу детских порывов и жизнерадостности, когда малейший неосторожный ушиб вызывает внутреннее кровоизлияние и даже смерть. Государыня пошла на страшный риск, чтобы сделать из сына человека стойкого и способного к царствованию и предоставила ему полную свободу, дрожа за жизнь дорогого ей существа. Сколько бы ребенок ни подходил к ней, не было случая, чтобы она не поцеловала его, когда он отходил от нее: каждый раз она прощалась с ним, боясь не увидеть его более. «Мы Богом возведены на престол, — писала она супругу, — и мы должны твердо охранять его и передать его неприкосновенным нашему сыну». О служении своего сына России думала она и готовила его к этому.

Прекрасный отрок подвергся частым и тяжким страданиям. Государь писал, матери: «Дни от 10-го до 23-го были самыми тяжелыми. Бедняжка сильно страдал, боли были спорадическими и появлялись каждые четверть часа. Он почти не спал все это время, не имел сил плакать и только стонал, повторяя все время одни и те же слова: «Господи, сжалься надо мною». Я с трудом мог оставаться в его комнате, но должен был сменить Аликс, которая совершенно выбилась из сил, проводя у его постели все ночи напролет. Она переносила это испытание лучше чем я, в особенности когда Алексею было очень тяжело». Можно ли себе представить как страдал отец. «Цесаревич, лежа в кроватке, жалобно стонал, прижавшись головой к руке матери, и его тонкое, бескровное личико было неузнаваемо, — пишет один свидетель этих страданий. — Изредка он прерывал свои стоны, чтобы прошептать только одно слово: «Мама», в котором он выражал все свое страдание, все свое отчаяние. И мать целовала его волосы, лоб, глаза, как будто этой лаской она могла облегчить его страдания, вдохнуть ему немного жизни, которая его покидала».

Какая мать откажется от того, чтобы в таком положении не испробовать все возможные средства медицины, веры в Бога, даже веры в людей, могущих исцелить и облегчить. На этом и только на этом были основаны отношения государыни к «старцу» Распутину, простому сибирскому мужику. Эти отношения имели источником самые благородные чувства, которые способны наполнить сердце матери — любовь к опасно больному сыну и жажда его исцеления. Государь сказал об этом человеке так: «Это только простой русский человек, очень религиозный и верующий. Императрице он нравится своей искренностью; она верит в его преданность и в силу его молитв за нашу семью и Алексея… но ведь это наше совершенно частное дело… удивительно, как люди любят вмешиваться во все то, что их совсем не касается. Григорий Распутин — человек простой, необразованный, грубый, но умный, обладающий гипнотической силой внушения и ясновидением, облекавший в религиозную и православную форму свои слова и действия, добрый ко всем, просившим у него помощи, разгульный в личном поведении. Личность — недостаточно описанная и разгаданная в литературе. В среде непрямодушных людей двора он мог иметь влияние на чистую, любящую правду и благочестивую царственную чету, которой некоторые писатели ставят в похвалу это искание правды и пророческого руководства в лице старца.

В наши маловерные времена царь возвысился до ветхозаветной идеи пророка при себе. Что при царе возможен был пророк, само по себе величественно, благочестиво и свято, независимо от того, удачен ли был выбор государя и достойно ли было это лицо такого высокого положения старца и водителя монарха. Во всяком случае действительная причина его силы при царе была во влиянии на ход болезни наследника. При припадках болезни последнего старец Григорий погружался в молитву и говорил царице: «Благослови Бога, Он еще раз даровал жизнь твоему сыну». И ребенок поправлялся, и так бывало каждый раз. В дни отречения от престола государь сказал своему врачу: «Насколько вероятно, что наследник выздоровеет совершенно? Григорий Ефимович все время говорил, что Алексей Николаевич к 13 годам будет совершенно здоров. Я и государыня привыкли верить ему, потому что все, что он предсказывал, сбывалось»

Когда мальчик подрос, государыня научила его молитве. Ровно в 9 часов вечера он поднимался с государыней в свою комнату, читал громко молитвы и ложился спать, осененный ее крестным знамением. Она преподавала наследнику Закон Божий. Уже из Тобольска она писала: «Прохожу с Алексеем объяснение литургии. Дай мне Бог умение учить, чтобы на всю жизнь осталось у него в памяти, чтобы ему было на пользу и для развития души. Господь благословит мои уроки с Бэби. Почва благая — стараюсь, как умею, вся жизнь моя в нем. Я эти уроки очень люблю».

Наследник был необыкновенно привлекательный мальчик с умным и открытым выражением тонкого лица, на котором были заметны следы физических страданий. Дни, которые он проводил в Могилеве у своего отца, к которому он питал глубокую привязанность, были счастливейшим для него временем, и он не скрывал своего огорчения, когда надо было возвращаться домой, под женское влияние, в полузатворническую атмосферу Царского Села и Петергофа. Его наставник находил в нем много добрых качеств и, прежде всего, горячее сердце, отзывчивое к чужому горю.

Государыня писала о детях государю: «Они длили все наши душевные волнения… Крошка чувствует так много своей маленькой чуткой душой — никогда не буду в состоянии поблагодарить Бога достаточно за ту чудесную милость, которую Он мне дал в тебе и в них. Мы одно».

О своей семье государыня говорила: «Мы — одно, а это, увы, так редко в теперешнее время, — мы тесно связаны вместе… Маленькая крепко связанная семья»…

Уже в Тобольске государь сказал своему добровольному соузнику Татищеву, выразившему удивление сплоченности царской семьи: «Если вы так мало нас знали, как же вы хотите, чтобы мы с государыней могли обижаться тем, что говорят о нас в газетах?»

Одна близкая свидетельница внутренней жизни царственной четы говорит: «Жизнь Их Величеств была безоблачным счастьем взаимной безграничной любви. За двенадцать лет я никогда не слышала ни одного громкого слова между ними, ни разу не видела их даже сколько-нибудь раздраженными друг против друга».

Камердинер государя, самый ближайший слуга, засвидетельствовал: «Это была самая святая и чистая семья».

Какой пример в наши дни давала эта столь достойная семейная жизнь! Царская семья — и ее нельзя разделить — все семь вместе — это единый алмаз, сияющий и крепчайший, граненый деятельной любовью, нераздробленный никогда и ничем. Неразлучная в жизни, эта святая седмерица оказалась неразлучной и в смерти. Никто из них не пережил другого на один час.

IV

Государь, как человек церковноверующий, сознавал себя помазанником Божиим и царем в том высоком и ответственном понимании этих обозначений, которые унаследовал из веков русской истории. В постановлении великого Московского Собора 1613 г. было сказано: «Заповедано, чтобы избранник Божий, царь Михаил Феодорович Романов был родоначальником правителей на Руси из рода в род с ответственностью в своих делах перед Единым Небесным Царем, а кто же пойдет против сего соборного постановления: сам ли царь, патриарх ли, вельможа ли и всяк человек — да проклянется таковой в сем веке и будущему, отлучен бо он будет от Святой Троицы».

Начальная статья Свода законов Российской империи говорит: «Император Всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться верховной его власти не только за страх, но и за совесть Сам Бог повелевает».

В чине коронования и миропомазания обрисовывается религиозная сущность русской царской власти. Государь вслух своих подданных отвечает на вопрос архиерея «како веруеши» и читает символ веры. Все регалии принимаются им «во имя Отца и Сына и Святого Духа». Читаются молитвы с исповеданием, что земное царство вверено государю от Господа, с прошением о том, чтобы Господь взял в сердце его страх Божий, соблюл его в непорочной вере, как хранителя Святой Церкви, «да судит он людей Божиих в правде и нищих его в судьбе, спасет сыны убогих и наследник будет Небесного Царствия»… Сам царь коленопреклоненно читает молитву, полную смирения, покорности и благодарности Богу. «Ты же владыко и Господи мой, настави мя в деле, на неже послал мя еси, вразуми и управи мя в великом служети сем… Буди сердце мое в руку Твоею, еже вся устроити к пользе врученных мне людей и к славе Твоей, яко да и в день суда Твоего непостыдно воздам Тебе слово»…

И в манифестах к народу государь до последних дней своего царствования исповедует истину своего служения. «От Господа Бога вручена нам власть царская над народом нашим, — читаем мы в манифесте 3 июня, — перед престолом Его мы дадим ответ за судьбы державы Российской». Создав народное представительство, государь изменял только технику правительственного механизма, ибо мнения и большинства и меньшинства представлялись на выбор и утверждение его.

То есть совесть царская всегда на стороне правды, а не на стороне большинства, которое может быть случайным, искусственным. Он не ослабляет своей ответственности, перекладывая ее на плечи других, но несет ее самоотверженно пред Богом и историей.

Царь нес трудное послушание своего звания усердно, самоотверженно, праведно и честно. Это был человек верный себе, своему званию, России, которой служил и для которой жертвовал всем и самым высшим, вплоть до своей жизни.

Нетрудно видеть, что царь был представителем духовной и Святой Руси по своим воззрениям, по личной жизни и характеру, по взглядам, не только по своему царскому служению. Жизнь русского государства и общества, каждой отдельной личности и семьи, от царя до крестьянина, была неотрывна от жизни Церкви. Царь был представителем и носителем этой национальной русской культуры, по существу религиозной. Он был верен именно духовной и Святой Руси и наилучшим образом воплощал ее в себе.

Но изменение нравов, шатание умов, оскудение духа благочестия, непочтительное отношение к Церкви и ее уставам уже давно стали характеризовать наше передовое образованное общество. Едва ли не большинство его стало сторониться ее, стало искать себе других руководителей, чуждых и прямо враждебных ей. Среди руководителей общественного мнения, заправляющих печатным словом, замечалось не только совершенное отсутствие религиозного направления, но и глумление над его требованиями. Церковь не находила себе благоприятного приема в интеллигентных кругах и встречала или равнодушие или прямое пренебрежение. Но теряя внутренне религию, это общество теряло свою культуру, изменяло себе, своему национальному призванию, искажало свой русский образ.

Происходила духовная измена России.

Чем больше русское общество теряло способность мыслить и чувствовать так, как велит Православная Церковь, тем больше оно не понимало царя. Царь был для него совершенно чужим, ненужным, лишним, несвоевременным. Духовно отойдя от Святой Руси, оно совершенно отчуждалось и от ее представителя. Оно абсолютно не питало к нему тех чувств, какие питал к нему православный народ. Общество тяготилось царем, как тяготилось Святой Русью.

В условиях отхода общества от Церкви положение государя делалось тяжелым. Ложилась пропасть между государем и общественной средой, и это руководящее общество подорвало власть государя и низвергло его. Низвержение царя само по себе разложило тотчас народ, лишило его веры во власть и в прежнее духовное руководство. Прислушиваясь к новым руководителям, народ воспользовался свободой низших страстей, предаваясь алчности, грабежам и прочим соблазнам. Он введен был в искушение высшими кругами, свергнувшими царя, и поверил в простоте новым руководителям.

В революции Россия забыла о войне, о Родине, о Боге. Общество, а за ним народ стали праздновать освобождение, зарю новой жизни, абсолютно не представляя, в чем же она. Царь в это время не забывал Россию и только ею жил. А о нем все забыли, от него отказались, ему изменили, его предали.

Когда депутаты Думы и руководители армии вырывали у него отречение от престола, государь все надеялся, что они передумают. «Хотите еще подумать?» — спрашивал он.

«Не отзовется ли это некоторой опасностью?», «Но что скажет юг?» — говорит он, вспоминая, конечно, свое посещение его и встречу с народом. «Как наконец отнесется к этому акту казачество?» — еще раз спрашивает он относительно тех, в любви которых он был уверен. «Но не знаю, хочет ли этого вся Россия?» — наконец спрашивает он, получая всегда тысячи видов выражения и доказательств самых искренних и горячих чувств любви и преданности себе своего народа.

Депутаты и генералы уверяют, что только отречение спасет Россию от кровавого междоусобия, удержит армию на фронте в спокойствии и предотвратит позорный мир с грозным врагом, и, таким образом, царь приносит себя в жертву во имя спасения Родины. Еще раз государь спросил: «Вы уверены, что мой отказ от власти успокоит волнение?»…

Государь стал перед стеной, отделившей его от страны, и ощутил пустоту вокруг себя, оказался покинутым и одиноким. «Кругом измена и трусость и обман!» — записал он в дневник. «Что же мне осталось делать, когда все изменили?» — сказал он в день отречения, держа в руках кипу телеграмм генералитета и своего родного дяди, великого князя.

«Слепые вожди слепых», принудив государя к отречению, разрушили порядок в стране, разложили армию, открыли страшное междоусобие, не избежали позорного мира.

В разгар великой войны в столице возник уличный бунт, а в ставке государя произошла революция: ближайшее окружение его стало на сторону бунта, идя на соглашательство с ним, уступив ему самого царя, вместо того, чтобы сгрудиться около него на защиту страны. У царя отняли венец не профессиональные революционеры, а депутаты Думы и генералы, объятые интеллигентским ощущением ненужности царя и сами подрубившие ветку, на которой они сидели.

Эти нравственные убийцы государя, испуганные бунтом и вообразившие себя спасителями России, принуждавшие его отречься от престола, представляли дело так, что все по мановению злого волшебника переменилось в один миг и они сами, которые еще вчера искали Его мимолетной улыбки, создавали только декорации, бутафорию.

Если дело представлено было так, что отречение диктовалось отрицательным отношением только к личности именно царя и что будто он лично является помехой для успокоения России и для возврата ее на путь бесперебойного продолжения войны, то государь был готов на жертву собою. В день отречения своего от престола он сказал: «Дело идет о России, об ее кровных интересах. Для России я готов отдать и трон и жизнь, если я стал помехой счастья родины». «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения России. Посему я готов отречься от престола», — дал он телеграмму председателю Думы.

И государь, после ночной горячей молитвы перед иконой в своем купе, отрекся от престола.

Он единственный в те дни — честный, правдивый, стойкий, серьезный, мудрый, сознающий, что такое долг и ответственность, присяга и призвание, проникнутый безграничной любовью к России и преклонением пред всем тем, что может возвеличить ее, и категорически отвергающий все, что может унизить ее, хотя бы под угрозой потери своего положения и самой жизни.

Прощальное обращение государя к армии проникнуто беспредельным самоотвержением и преданностью долгу обороны страны. «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына от престола Российского власть передана временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу родину от злого врага… Кто думает теперь о мире, кто желает его — тот изменник отечеству, его предатель… защищайте же доблестно нашу великую Родину, повинуйтесь временному правительству. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе святой Великомученик и Победоносец Георгий».

Он сделал все от него зависящее, чтобы облегчить и обеспечить своим преемникам успех в борьбе с внешним врагом и внутренними беспорядками. До отречения он успевает назначить главнокомандующего войсками и председателя временного правительства, чтобы оставшиеся верными государю могли со спокойной совестью подчиняться тем, кому повиновением обязал их сам государь. Все было обдумано, все взвешено. Он не теряет удивительной собранности мысли и рассудительности поведения во всем, что касается интересов России. Один он был трезв, сосредоточен, разумен среди всех испуганных, делавших все впопыхах, опрометью. С выдержкой, самообладанием и мудростью действует он.

Прощаясь с сотрудниками по Ставке, он обращается к интендантам: «Помните же, что я говорил вам, непременно перевезите все, что нужно для армии,, а вы непременно достаньте; теперь это нужно больше, чем когда-либо. Я говорю вам, что я не сплю, когда думаю, что армия голодает». С болью сердца и с тягостной заботой отрывался от армии ее державный вождь: будут ли также думать о нуждах доблестных защитников России теперь, когда не будет его неусыпного глаза?

Во время отречения государя от престола в течение нескольких дней императрица не получала от него известий. Муки ее в эти дни смертельной тревоги без этих известий и у постелей больных детей превзошли все, что можно себе вообразить. Она дошла до крайнего предела сил человеческих. Могильщики нашей родины отлично понимали, что на пути к осуществлению их предательских замыслов стоит императрица, мужественная и непоколебимая охранительница престола, и потому они решили не позволять державной чете быть в каких-либо сношениях. Письма их задерживались и государя шантажировали возможными опасностями для его семьи.

Государыня писала в этих письмах: «Ничего не знаю о тебе, только раздирающие сердце слухи»… «Мое сердце разрывается от мысли, что ты в полном одиночестве переживаешь все эти муки и волнения, и мы не знаем о тебе, а ты ничего не знаешь о нас… Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мною прежде, чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу… если тебя принудят к уступкам, то ты ни в каком случае не обязан их выполнять, потому что они были добыты недостойным способом… Все мы бодры, не подавлены обстоятельствами, только мучаемся за тебя и испытываем унижение за тебя, святой страдалец… Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой… О, мой святой страдалец».

Получив известие об отречении, императрица смело ободряет своего супруга, простирая свой взгляд в будущее и видя в нем великую славу его: «Я вполне понимаю твой поступок… Я знаю, что ты не мог подписать, в чем ты клялся на своей коронации… Клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками… Ты спас царство своего сына (государыня имеет в виду первоначальное отречение его в пользу сына), и страну, и свою святую чистоту, и ты будешь коронован самим Богом на этой земле, в своей стране»…

Да, воистину настанет пора неизбежно, когда желанием народа и в присутствии его войск государь будет превознесен и коронован на престоле своем в своей стране и на этой земле, как святой страдалец и мученик и исповедник правды Христовой великою славою Божиею, церковною.

Такова была русская несравненная героиня и великомученица императрица Александра Феодоровна. Это была одна из немногих сильных душ, на которую охотно обрушиваются испытания, ибо их трудно или невозможно одолеть, но и мера их страданий почти беспредельна.

Государь в ставке простился со всеми чинами штаба и управления, с рыдавшими офицерами и казаками конвоя и сводного полка, но не выдержал всего ужаса этих своих и общих переживаний насильственной разлуки и, оборвав свой обход, поклонился и, вытирая глаза, вышел из зала. «Сердце мое чуть не разорвалось», — записал он в дневник.

Государь телеграфировал императрице: «Отчаяние проходит. Благослови Вас всех Господь. Нежно люблю».

Купе отходящего ночью поезда было освещено одной горевшей лампадкой пред иконой. Здесь он обнял дворцового коменданта и зарыдал. «Образ государя, с заплаканными глазами, в полуосвещенном купе, — писал последний, — до конца жизни не изгладится из моей памяти».

В Могилеве государь встретился с матерью, императрицею Мариею Феодоровной, прибывшей из Киева. Мать и сын крепко несколько раз поцеловались, а в комнате мать долго сидела без движения и много плакала. Когда царский поезд отходил, государь стоял у окна и смотрел на всех провожавших. Почти против его вагона был вагон императрицы-матери. Она стояла у окна и крестила сына. В последний раз в жизни они видели друг друга.

V

Теперь начиналась в жизни государя и его семьи новая эпоха, эпоха лишения свободы с унижениями и оскорблениями для его не только царского, но и просто человеческого достоинства.

Ворота дворца в Царском Селе были заперты, когда подошел автомобиль государя. Солдат, стоявший здесь, не открыл их и ждал дежурного офицера. Тот крикнул издали: «Открыть ворота бывшему царю». Поза офицера была нарочито обидная для государя. Когда государь шел мимо него, у него во рту была папироса и он держал руку в кармане. На крыльцо вышли другие офицеры. Они все были в красных бантах. Ни один из них, когда проходил государь, не отдал ему чести. Государь отдал им честь.

Страшное горе у государыни вызвало известие об отречении государя. Наконец встретившись с радостью, они вместе рыдали, но их взаимная, громадная и теперь уже неразлучная любовь давала достаточно сил, чтобы перенести все страдания, на которые они пошли.

Цесаревич и его сестры поразительно сознательно и мужественно отнеслись к постигшей царскую семью перемене и преданной любовью и заботливостью старались облегчить государыне и государю всю горечь обид и унижений.

Когда наследника известили об отречении отца от престола, он спросил только о том, кто же будет править Россией, и ни слова не сказал о себе и ни единого намека на свои права. Его учитель был поражен скромностью этого ребенка, которую он находил равной его доброте.

О жизни в Царском Селе государь дал одной из своих сестер благодушное описание, в котором, между прочим, говорит: «Выход наш в сад со всеми нашими людьми, для работы или на огород или в лес, должно быть, напоминал оставление зверями Ноева ковчега, потому что около будки часового у схода с круглого балкона собиралась толпа стрелков, насмешливо наблюдавшая за этим шествием. Возвращение домой тоже происходило совместное, т. к. дверь сейчас же запиралась. Сначала я здоровался по привычке, но затем перестал, потому что они плохо и вовсе не отвечали… Разумеется, за этот долгий срок с нами было множество мелких забавных и иногда неприятных происшествий, но всего не описать, а когда-нибудь, даст Бог, расскажем вам на словах». Об этих стрелках государь вообще отзывается так: «Бедные сбитые с толку люди».

9 марта государь прибыл в Царское Село к больным детям и супруге, и началась совместная жизнь под арестом. А 31 июля они простились навеки с дорогими уголками родного им Царскосельского дворца и парка. «Какое страдание наш отъезд, — писала государыня, — все уложено, пустые комнаты — так больно, наш очаг в продолжение 23 лет».

6 августа царская семья прибыла в Тобольск на пароходе «Русь».

Жизнь в Тобольске получила свое отражение в письмах царской семьи своим родным и носит бодрый характер, а у молодых членов семьи всегда веселый.

Государь пишет своей сестре в Крым: «Мы постоянно думаем о вас всех и живем с вами одними чувствами и одними страданиями». В другом письме он говорит: «Тяжело чрезвычайно жить здесь без известий — телеграммы получаются здесь и продаются на улице не каждый день, а из них узнаешь только о новых ужасах и безобразиях, творящихся в нашей несчастной России. Тошно становится от мысли о том, как должны презирать нас наши союзники. Для меня ночь — лучшая часть суток, по крайней мере забываешься на время».

«Мы только что вернулись от обедни, — пишет государь, — которая для нас начинается только в 8 часов при полной темноте. Для того чтобы попасть в нашу церковь, нам нужно пройти городской сад и пересечь улицу — всего шагов 500 от дома. Стрелки стоят редкою цепью справа и слева, и, когда мы возвращаемся домой, они постепенно сходят с мест и идут сзади, а другие вдали сбоку, и все это напоминает нам конец загона, так что мы каждый раз со смехом входим в нашу калитку».

«Сегодня день твоих именин, — пишет государь своей сестре. — Как часто мы проводили этот день вместе всей семьей и при иных обстоятельствах, более счастливых, чем нынешние. Бог даст, и эти пройдут. Я не допускаю мысли, чтобы те ужасы, бедствия и позор, которые окружают нас всех, продолжались долго. Я твердо верю (государь подчеркнул слово «верю»), как и ты, что Господь умилосердится над Россиею и умирит страсти в конце концов. Да будет Его святая воля».

«Последние дни были очень холодные, — продолжает он, — сильнейшая буря с 25–30-градусными морозами. Ветры проникают даже в дом, и температура некоторых комнат доходила до 7–8 град, тепла, например в зале и моем кабинете. Эта температура в помещениях напомнила мне пребывание зимою у дорогого Георгия в Абастумане. Но ко всему привыкаешь, одеваемся мы тепло и по утрам сидим в валенках — пока печи не растопятся. Отлично».

Государыня пишет той же сестре своего супруга: «На душе так невыразимо больно за дорогую родину, что объяснить нельзя… Живем тихо, хорошо устроились, хотя далеко, далеко от всех отрезаны, но Бог милостив, силы даст и утешит, — сердце полно, выразить нельзя». «Сколько горя кругом. Куда ни смотришь — слезы, слезы. Но крепко верю, что время страданий и испытаний проходит, что солнце опять будет светить над многострадальной Родиной. Ведь Господь милостив — спасет родину, вразумит туманный ум, не гневается до конца. Забыли люди Бога. Год — что царство зла всем правит. Немного еще терпеть и верить. Когда кажется, что конец всего, тогда Он, наверно, услышит все молитвы. Страдания и испытания Им посланы — и разве Он не всегда достаточно сил дает для перенесения всего. Ведь Он Сам показывал нам, как надо терпеть без ропота и невинно страдать… Дни быстро идут, однообразно, все заняты, только таким образом и можно жить. Теперь будем тоже во время службы петь, не знаю, как выйдет. Дети, Нагорный (который тоже будет чтецом — мальчиком читал в церкви), я и регент. Очень грустно не бывать в церкви, не то, без обедни. Хотим говеть на 1-й неделе, не знаем, как будет, что позволят».

Письма царевен дают те же сведения: «По воскресеньям бывает обедница в зале, были два раза в церкви. Какая это была для нас радость после 6 месяцев… Здесь церковь хорошая.

Одна большая летняя в середине, где и служат для прихода, и две зимние по бокам. В приделе служили для нас одних. Она здесь недалеко, надо пройти город, сад и прямо напротив через улицу. Маму мы везли в кресле, а то ей все-таки трудно столько идти». «Вчера у нас в доме была заупокойная всенощная, а сегодня утром обедница. Поют во время службы 4 монахини из иоанновского монастыря, который за городом. Говорят, что очень красиво…» «Бог даст, все как-нибудь уляжется и успокоится. Говорят всегда, что ничего хорошего и счастливого долго не бывает, вернее не длится, так по-моему также и скверное когда-нибудь должно же кончиться. Верно. У нас все, слава Богу, насколько можно, спокойно. Все здоровы, бодры и не падаем духом». «Собираемся петь во время службы, начали спеваться, но регент еще не был, т. е. не знаем, успеем ли петь в субботу». «Надеемся все на Бога и не унываем». «Мы все на этой неделе говеем и сами поем у себя дома. Были в церкви наконец. И причаститься тоже можно будет там».

Письма эти отчасти отражают и возрастающие для узников стеснения. В церковь запретили наконец ходить, во дворе испортили и сократили для детей развлечения, постепенно сменяется состав охраны и на место старых дисциплинированных солдат становятся люди большевистской формации, служащим царской семьи запретили выходы в город, и они сделались заключенными, неся этот подвиг добровольно и не получая никакого жалованья, что и беспокоит и трогает царскую семью.

Пребывание в Тобольске было временем, видимо, особых нравственных терзаний государя. Государь выражал сожаление о своем отречении, которое он сделал в надежде, что пожелавшие его удаления окажутся способными победоносно закончить войну и спасти Россию. Но за его уходом последовал большевизм, развал армии и развращение страны. Он страдал теперь при виде того, что его самоотречение во избежание внутренних волнений во время войны оказалось бесполезным и что он, руководствуясь лишь благом своей родины, на самом деле оказал ей плохую услугу своим уходом. Эта мысль преследовала его и причиняла ему тяжкие страдания.

В соловецком заключении был настоятель Тобольского кафедрального собора протоиерей отец Владимир Хлынов, который совершал службы для государя и его семьи в губернаторском доме и был духовником Их Величеств. (В мемуарной литературе о нем хорошо вспоминает Татьяна Мельник, урожденная Боткина: «Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции». 1921. С. 44.)

По его свидетельству, государь сказал ему между прочим:

— Я никак простить себе не могу, что я сдал власть. Я никогда не ожидал, что власть попадет к большевикам. Я думал, что сдаю власть народным представителям…

У отца протоиерея создалось убеждение, что это переживание было самым больным у государя и по преимуществу преследовало его в дни заключения и, может быть, сознавалось им как какой-то грех, от тяжести которого он хотел избавиться.

Государыня тяжко болела другим. Ей было трудно простить несправедливость в отношении к ней. Ее мучило непонимание и клевета на нее общества.

— Все говорили про меня: немцы, немцы…

По мнению отца протоиерея, государыню мучила мысль, что такое предубеждение против нее так и не рассеялось в русском обществе и восторжествовало.

Сначала царская семья ходила на богослужения в собор. И ей и всему народу это было приятно. Но однажды соборный протодиакон в царский день в конце молебна провозгласил государю многолетие с полным титулом. Это обстоятельство очень огорчило государя. После службы, придя домой, государь сказал: «Кому это нужно? Я отлично знаю, что меня еще любят и мне еще верны, но теперь будут неприятности и в собор больше не пустят»…

Так и случилось в конце концов. Но благодаря этому отец протоиерей был приглашен на дом для совершения служб и ближе познакомился с царской семьей.

Пели за богослужением царевны. Пели просто и стройно. У них были хорошие книжечки, по которым они следили службы. Разметки музыкальных строф и ударений были в них сделаны очень мудрой рукой. Были случаи, когда государь прислуживал священнику: ставил аналой, брал кадило.

После служб обычно договаривались, когда будут следующие службы. Царевны успевали жаловаться отцу протоиерею на брата, который шалил, не давал покоя им. Мальчик лукаво смотрел на батюшку, прятался и начинал снова свои забавы. Часто приходилось проходить по бульвару мимо губернаторского дома. Останавливаться было нельзя и тем более смотреть в окна или здороваться. Почти всегда отец протоиерей видел кого-нибудь из великих княжон у окна. Бедные птички из своей клетки всегда смотрели на свободу и радость жизни проходящих людей. Отец протоиерей всегда старался взглянуть в окно и кивнуть туда головой. А оттуда улыбка, кивки и долгий провожающий взгляд.

Еще важный факт. Государь в первые же дни знакомства с отцом протоиереем просил его передать епископу Гермогену, правящему в Тобольске, свой земной поклон (именно так выразился государь) и просьбу простить его, государя, что он принужден был допустить отстранение его от кафедры. Иначе нельзя было сделать. Но что он, государь, рад, что имеет возможность просить прощения за все.

Как уже впереди описано, Гермоген, епископ Саратовский, написал послание государю непосредственно, минуя Синод, и за это формально должен был быть наказан.

Теперь епископ Гермоген был растроган до глубины души, сам послал государю через отца протоиерея земной поклон и просфору и просил прощения.

Так царь и епископ, незадолго до мученической кончины обоих, изжили бывшее недоразумение с глубоким смирением и любовью.

В Тобольске царскую семью постигло испытание, имевшее по своим конечным результатам только нравственное значение, а ни какое-либо практическое, и бывшее как бы их Гефсиманией, с ее борениями, за которой дальше началось шествие на Голгофу.

Прибывший из Москвы комиссар объявил государю, что его увозят и что отъезд состоится этой ночью. Узнав об этом, государь воскликнул с волнением: «В таком случае это значит, что они хотят заставить меня подписать брест-литовский договор, скорее я дам отрубить себе руку»… Комиссар уверял, что с государем не случится ничего дурного и что, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Государыня решила сопровождать мужа, несмотря на болезнь сына, которого она решила покинуть во имя долга. Ей пришлось выбирать между сыном и мужем. Государь оставлял семью по необходимости со смертельной решимостью служить родине. Государыня шла за ним добровольно, только чтобы поддержать мужа в том же самом. Ради того чтобы разделить жизнь и смерть мужа во имя долга, она героически отрывает свое сердце от безгранично любимого сына. Она выносит решение, полное пламенного патриотизма, в сознании долга пред Россией.

Воспитатель наследника рассказывает, что, проходя по коридору, он встретил двух лакеев, которые рыдали, сообщая, что государя увозят. Минуту спустя Татьяна Николаевна в слезах попросила его к государыне. Государыня говорила: «Я не могу отпустить государя одного. Его хотят, как тогда, разлучить с семьей… хотят постараться склонить его на что-нибудь дурное, внушая ему беспокойство за жизнь близких… вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании… Но мальчик еще так болен… вдруг произойдет осложнение… Боже мой, какая ужасная пытка… В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать»…

Государыню терзали сомнения. Наконец она сказала: «Да, так лучше, я уеду с государем, я вверяю вам сына», — обратилась она к воспитателю. Семья провела всю вторую половину дня у постели Алексея Николаевича. Вечером государыня сидела на диване, рядом с ней две дочери. Они так много плакали, что их лица опухли. Все окружающие царскую семью скрывали свои мучения и старались казаться спокойными. У всех было чувство, что, если кто-нибудь не выдержит, не выдержат и все остальные. Государь и государыня были серьезны и сосредоточенны. Чувствовалось, что они готовы всем пожертвовать, в том числе и жизнью, если Господь, в неисповедимых путях Своих, потребует этого для спасения страны. Никогда они не проявляли по отношению ко всем окружающим больше и доброты и заботливости. Та великая духовная ясность и поразительная вера, которой они проникнуты, передаются и всем. В одиннадцать часов с половиною слуги собираются в большой зале. Их Величества и Мария Николаевна прощаются с ними. Государь обнимает и целует всех мужчин. Государыня — всех женщин. Почти все плачут. В три с половиною часа ночи во двор въезжают экипажи. Это ужаснейшие тарантасы. Один только снабжен верхом.

Находится на заднем дворе немного соломы, которую подстилают на дно тарантасов. Матрац кладется в тот из них, который предназначен государыне. В четыре часа все поднимаются к Их Величествам, которые выходят в эту минуту из комнаты Алексея Николаевича. Государь, государыня и Мария Николаевна прощаются со всеми. Государыня и великие княжны плачут. Государь кажется спокойным и находит ободряющее слово для каждого, он обнимает и целует остающихся. Государыня, прощаясь, просит воспитателя сходить вниз и оставаться при Алексее Николаевиче. Тот отправляется к нему, мальчик плачет в своей кровати. Несколько минут спустя слышен грохот экипажей. Великие княжны возвращаются к себе наверх и проходят, рыдая, мимо дверей своего брата.

Родители и дети никогда не разлучались, а теперь должны были разделиться, даже с больным сыном и накануне Пасхи, когда вся семья всегда была вместе. Впрочем, разлука была очень недолгой. Большевистские организации севера воспрепятствовали дальнейшему следованию царской четы и задержали ее в Екатеринбурге. 13/20 апреля она выехала из Тобольска и проделала 285 верст в повозках, «кошевах» или плетеных корзинках без сидений, прежде чем достигла железной дороги. 17/30 апреля государь, государыня и великая княжна Мария Николаевна с некоторыми членами их добровольной свиты прибыли в Екатеринбург и заключены были в доме инженера Ипатьева. А 10 мая к ним уже прибыли и все остальные члены семьи. Навигация речная открылась, и дорога для них была более легкой.

Два с половиною месяца прожила здесь царская семья среди шайки наглых, разнузданных людей новой их стражи, подвергаясь издевательствам и непрерывным страданиям. При первом обыске большевик грубо вырвал из рук императрицы ручной мешочек и отвечал государю дерзостями. В первое время великие княжны спали на полу и все ели отвратительную пищу из советской столовой. Караульные были поставлены во всех углах дома и следили за каждым движением заключенных. Они покрывали стены неприличными рисунками, глумясь над императрицею и великими княжнами. За столом садились все вместе. Караульные, присутствуя тут же, не снимали фуражек, курили, плевали и ругались скверными словами. Однажды за столом сам комиссар, беря тарелку, толкнул государя локтем прямо в лицо. Большею частью караульные несли свою службу в пьяном виде. Они систематически грабили и расхищали вещи, белье и одежду царской семьи. Но постепенно даже озверевшие охранники были поражены той силой христианского смирения и кротости, с которыми вся царская семья переносила мучительное заключение, пока наконец в ночь на 17 июля 1918 г. не было совершено одно из величайших преступлений во всемирной истории.

За три дня до злодеяния, 1/14 июля, была последняя служба в помещении, занятом царской семьей. Священник отец Иоанн Сторожев так описывает этот момент: «Мне показалось, что как Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были, я не скажу, в угнетении духа, но все же производили впечатление как бы утомленных. По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитву «Со святыми упокой». Почему-то на этот раз отец диакон вместо прочтения запел эту молитву, стал петь и я… Но едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади меня члены семьи Романовых опустились на колена»…

Так подготовились они, сами того не подозревая, к своей смерти, принимая погребальное напутствие.

В это богослужение, вопреки обыкновению, никто из семьи не пел, что тотчас обратило внимание духовенства и, выйдя из дома, они поделились своими впечатлениями, что как будто у них там что-то случилось и они все какие-то другие.

Узники спали глубоким сном, когда их разбудили и приказали одеваться, чтобы покинуть город, которому будто бы угрожала опасность. Царская семья спустилась в нижний полуподвальный этаж, где государь с больным сыном сел на стул посреди комнаты. Вокруг расположились государыня, великие княжны, доктор и трое преданных слуг. Все ожидали сигнала к отъезду. Они не знали, что экипаж давно уже ждет их у ворот. Это был грузовик, на котором должны были отвезти тела обреченных.

После ошеломившего всех заключенных заявления палача о предстоящем расстреле государыня успела перекреститься.

Она была убита сразу, одновременно с государем. Бог послал им счастье не слышать стонов цесаревича и криков раненой великой княжны Анастасии. Первые пули не принесли смерти самым младшим и их прикончили, добивая ударами штыков и прикладов, выстрелами в упор. Самое невинное и святое претерпело наибольшие муки.

Они были убиты:

Государь 50 лет (род. в 1868 г.) от роду.

Государыня 46 лет (род. в 1872 г.).

Ольга 23 лет (род. в 1895 г.).

Татьяна 21 г. (род. в 1897 г.).

Мария 19 лет (род. в 1899 г.).

Анастасия 17 лет (род. в 1901 г.).

Алексей 14 лет (род. в 1904 г.).

Из числа преданных друзей и слуг царской семьи, прибывших с нею из Тобольска, убиты вместе с царственной седмерицей лейб-медик Евгений С. Боткин, горничная государыни Анна С. Демидова, повар Харитонов и лакей Трупп. Матрос Климентий Нагорный, ходивший за наследником с раннего детства, и Сергей Седнев, лакей великих княжон, оба защищавшие заключенную царскую семью в Екатеринбурге от грабежа и оскорблений, были увезены из дома заключения в тюрьму и там расстреляны. Совсем не были допущены жить с царской семьей в Екатеринбурге и также расстреляны в тюрьме генерал Илья Татищев и князь Василий А. Долгоруков. Другие недопущенные — фрейлина, графиня Анастасия В. Гендрикова и гофлектриса, учительница русского языка Екатерина А. Шнейдер — вывезены были в Пермь и там расстреляны. Графиню Гендрикову перед расстрелом, 21 августа, допрашивали: добровольно ли она последовала за Романовыми в Тобольск. Она сказала, что добровольно. «Ну раз вы так преданы им, скажите нам: если бы мы вас теперь отпустили, вы бы опять вернулись к ним и опять продолжали бы служить им?» — «Да, до последнего дня моей жизни» — ответила графиня.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин XV, 13).

VI

Семь измученных страдальцев, семь кротких незлобивых агнцев приготовили себя на заклание. Поруганные, всеми оставленные, они совершили крестный свой путь от царских дворцов до екатеринбургских подвалов Ипатьевского дома, от блестящей свиты царедворцев и славы у масс войск и народа к тяжкому одиночеству среди шайки разбойников и поруганию от этих полузверей-палачей и своих убийц.

Рожденный в день церковной памяти святого праведного Иова Многострадального (6 мая), государь, жизнь которого была так тяжела и правление так несчастливо, сам обратил внимание на день своего рождения и сам уподобил жизнь свою испытаниям страдальца Иова, приняв свой крест, как крест Иова, твердо, кротко и без тени ропота.

У государя сознание полноты счастья, удовлетворенности жизнью никогда не было. На нем исполнилось его собственное пророчество: «У меня более чем предчувствие, что я обречен на страшные испытания и что я не буду вознагражден за них на этом свете».

«Мне не удается ничего, что бы я не предпринимал, и у меня нет удачи. Впрочем, воля человека так бессильна». «Сколько раз я применял к себе слова св. Иова: ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня и чего я боялся, то и пришло ко мне».

«Быть может, для спасения России нужна искупительная жертва. Я буду этой жертвой. Да будет воля Божия».

Эти святые слова царь-мученик произносил свыше чем за 10 лет до 1917 г.

В юности он получил ранение от руки фанатика-японца как предзнаменование будущего, еще большего ранения. Заря счастливой супружеской жизни была омрачена кончиной обожаемого отца. Заря государственного служения — Ходынской катастрофой. Затем потеря любимого брата-друга, революционные волнения 1905 г., неудачная русско-японская кампания, разногласия и своеволия некоторых родственников, томительное ожидание сына и рождение вымоленного у Бога императрицей больного мальчика, нежно любимого наследника. Наконец новая война с первоначальными неуспехами, но с надеждой и со всеми данными грядущей скоро уже победы, которой дождаться также не удалось.

И за всеми неудачами следовали непонимание, неправда и клевета «общества». На мудрого и во всем разбирающегося, но кроткого и скромного смотрят свысока, как на невежественного и ограниченного. Его глубокое сознание нравственной ответственности за судьбы родины и за жизнь бесчисленных подданных, осторожность в самых последних решениях трактуются как безволие; смирение осуждается, религиозность осмеивается как мракобесие, в речах и манифестах, чуждых угодливости и лести, но твердых по взглядам и убеждениям, усматривается только рутинность, консерватизм. Всякая неудача возводится в его личную ошибку или преступление. Клевета не щадит не только верной и ни в чем не повинной государыни, которой бросается гнусное обвинение в измене, но даже прекрасных, ангелоподобно чистых дочерей.

И из всего этого моря лжи, клеветы и бранной ругани государь выходит прекрасным и чистым. Ни единого неверного, неблагородного, нецарственного жеста: такое достоинство и такое смирение.

«Святой страдалец» — самое верное, истинно выражающее душу и жизнь государя определение, произнесенное его царственной супругой.

Все, все, что произошло с государем и его семьей, произошло по евангельской канве.

Страдание царской семьи — величественное, исключительное, Христоподобное. Оно совершилось во всей полноте нравственных и физических переживаний. В несмолкаемом газетном хохоте и в уличном общенародном глумлении издевались, позорили, клеветали, оскорбляли и унижали ее, после того как одни ближайшие сотрудники государя ему изменили, а другие трусливо бежали. «Кругом измена, трусость и обман». Вчера имевший торжественные входы в столицы и города с кликами несметных толп — «осанна!» — сегодня слышит — «распни!». Временное правительство, во власть которого царь отдал сам себя добровольно, испугалось толпы и не защитило его. Иуды предали, Пилаты умыли руки, палачи распяли.

Было и Гефсиманское борение с «отчаянием», которое, однако, «прошло», со слезами и рыданиями, с горячей молитвой, с переживанием разлуки, от которой «разрывалось сердце». Еще об этом сердце. «Я начинаю ощущать мое старое сердце, — писал он царице еще в июне 1915 г., — Первый раз, ты помнишь, это было в августе прошлого года после самсоновской катастрофы, а теперь опять». Сколько пережило это сердце в горестных скорбях о неудачах отечества вплоть до тех дней, когда лучшей порою стала для него ночь, в которой он мог «забываться на время». Святой страдалец, новый Иов Многострадальный! Золотой свой царский венец он сменил на терновый венец Христов. В его уста так легко вкладываются слова Иова:

«Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно! Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?» (Иов I, 21; II, 10).

У здравствующих членов императорского дома оказались книги, которые были у царской семьи во время заточения их в Тобольске и Екатеринбурге. Книги, лично принадлежавшие императрице и великой княжне Татьяне Николаевне, на полях многих своих страниц хранят карандашные отметки, из которых мы видим, какою мыслью читавшие были поражены, с чем они молча соглашались, в чем невольно выражали себя их души. Берем несколько подчеркнутых выдержек только из двух книг:

«Лествица, Преп. Иоанна Лествичника», изд. 1909 г., и «О терпении скорбей, учение св. отцов», епископа Игнатия Брянчанинова, 1893 г. Обе книги за собственноручной подписью императрицы на заглавном листе.

«Христиане должны мужественно переносить оскорбления и борьбу, как внешние, так и внутренние. Ударяемые скорбями христиане должны восходить в преуспеяние посредством терпения. Таков путь христианского жительства. Где Святый Дух, там, как тень за солнцем, последует гонение и борьба. Воззри на пророков, в которых действовал Дух Святый: каким они подвергались гонениям. Воззри на Господа, Который — Путь и Истина и Который претерпел гонение не от какого-либо чуждого народа, но от своего собственного племени…»

«Не следует христианам приходить в недоумение при напастях: подвергаться преследованию — неотъемлемая принадлежность истины. Мученики, прошедшие через многие виды мучений, явили силу непобедимого мужества, подчинившись и самой смерти насильственной: после этого они удостаиваемы были венцов. Чем многочисленнее были их страдания, тем большие получили они славу от Бога и дерзновение к Богу».

«Нам заповедано взять крест наш и последовать Христу, что значить — быть постоянно готовым к смерти. Если будем в таком расположении и настроении духа, то, как сказано, будем переносить с великим удобством всякую скорбь, и внутреннюю и находящую извне… Говорящие, что любят Господа, пусть докажут справедливость своих слов не только великодушным терпением всех случающихся скорбей, но и терпением охотным, с любовью, ради надежды, отложенной в Господе».

«Невозможно спастись иначе, как через ближнего. Отпускайте — заповедал Господь — и отпустится вам. В этом заключается духовный закон… Итак, исполнение закона заключается в прощении обид. Исполняющие закон духовно и, по мере исполнения, делающиеся причастниками благодати, любили не только благодетельствовавших, но и поношающих их и гонящих, ожидая получить любовь в воздаяние добродетели. Добродетель их состояла не только в том, что они простили нанесенные им обиды, но и в благотворении душам обидчиков, молясь за них Богу, как за те орудия, при посредстве которых они получат блаженство, по свидетельству Писания: Блаженни есте, егда поносят вас и ижденут вас».

«Во всяком времени, месте и деле будем твердо держаться одной цели, чтобы нам, подвергаясь различным обидам от человеков, радоваться, а не скорбеть, — радоваться не просто, не бессмысленно: радоваться на том основании, что обретаем благоприятный случай к получению прощения в наших согрешениях, прощая ближнему. В этом заключается разум истины».

«Блажен тот, кто, укоряемый и унижаемый ежедневно, понудил себя к терпению ради Бога; он примет участие в вечном празднике мучеников, и вступит дерзновенно в общение с Ангелами».

«Усердно пей поругание, как воду жизни, от всякого человека, покушающегося напоить тебя чистительным врачевством, изгоняющим из сердца сладострастие. Если будешь руководствоваться этим, правилом, то глубокая чистота воссияет в душе твоей, и свет Божий не оскудеет в тебе».

«Верующие в Господа Иисуса Христа шли на смерть, как на праздник… становясь перед неизбежною смертью, сохраняли то же самое дивное спокойствие духа, которое не оставляло их ни на минуту… Они шли спокойно навстречу смерти потому, что надеялись вступить в иную, духовную жизнь, открывающуюся для человека за гробом».

Вот та духовная пища, которою питалась царская семья, подкрепляя себя на своем крестном пути. Они познавали искусство добродетели из чистого источника писаний святых отцов, которые опытно проходили святые заповеди Божии.

Из Тобольска государыня писала, что после прочтения Тихона Задонского она читает творения св. Григория Нисского, которых кстати прежде не читала.

Все старшие члены семьи вполне сознавали возможность трагического конца. Кроме свидетельств приближенных о таком настроении, в тетрадке великой княжны Ольги Николаевны найдено следующее стихотворение.

Пошли нам, Господи, терпенье:

В годину буйных, мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

Владыка мира, Бог вселенной,

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый, страшный час.

Существует мнение, что автором стихотворения является учительница русского языка Е.А. Шнейдер, разделявшая судьбу царской семьи до Екатеринбурга и принявшая мученическую кончину вслед за нею.

История в свое время расскажет сокровенные еще для нас подробности скорбей царской семьи и слезы умиления неоднократно прольются над подвигом новых великих страстотерпцев, которых Господь разжег, яко золото, искусил седмерицею, чтобы обрести их достойными Себе (Прем III, 5–7) и увенчать более славными диадемами, чем венцы царские.

Добродетели их — это драгоценные камни, несказанной ценности, которые имеют различную оправу: и золото, и серебро, и другие меньшей ценности металлы или все те свойства светскости или, может быть, человеческих естественных мелких ошибок и недостатков, о которых могут рассказать письма или другие свидетельства. Эти драгоценные камни сверкают неизменным блеском везде, какова бы ни была их оправа.

Жестокие истязатели изобретали нравственные пытки для беззащитной царской семьи, и, однако, ни одного слова ропота на свой жребий не вышло из уст страдальцев. Они подражали Тому, о Ком сказано: «Будучи злословим, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал» (1 Пет II, 23). Только Богу они возвещали печаль свою и пред Ним одним изливали свое сердце.

Они оказались одинокими, отверженными и чужими миру, как носители святых идеалов России среди грешных и отпавших от этих идеалов людей. Блаженны эти избранники Божии потому, что к ним относятся слова Спасителя: «Если бы вы были от мира, то мир любил свое, а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир» (Ин XV, 19). Они исполнили заповеди Христовы.

Блаженны они, как нищие духом, плачущие, кроткие, алчущие и жаждущие правды, милостивые, чистые сердцем, миротворцы, изгнанные за правду, поносимые, гонимые, всячески неправедно злословимые за Христа и имени Его ради (Мф V, 3–12). Радуются они ныне и веселятся, ибо велика их награда на небесах; они утешились, наследовали землю вечной жизни, насытились правдой, сами помилованы, Бога узрели своими очами, наречены сынами Божиими.

Ныне радуются и веселятся у Бога и почитают за ничто свои страдания земные, видя в преизбытке славу Божию, познав сами, что земные страдания ничто пред будущею славою.

Семнадцать долгих месяцев царская семья шла по тернистому пути к своей Голгофе, все выше становясь нравственно, озаряясь изнутри светом Небесного Града. Конец избранников Божиих венчал их начало. Государь вымолил себе у Бога супругу. Таким же даром Божиим явился им и их сын, выпрошенный у Бога. Все Богом данное Богу принадлежит. Им не дана до конца земного бытия полнота благоденствия. Государыня в первый день брака положила завет на вечный союз с мужем после смерти. Наследник российского престола в своих детских страданиях разрывал сердце родителей молитвою — «Господи, сжалься надо мною» — и услышан Богом и унаследовал лучшее царство. «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцом Моим на престоле Его» (Отк III, 21). Не роптавший, а молившийся, притесняемый и не жалующийся есть победитель.

Образ убиенного в Угличе царевича Димитрия через столетия воплощается в цесаревиче Алексее. Тогда насильственная смерть невинного восьмилетнего отрока дала основание Церкви причислить его к лику святых…

Подвиг страдальчества в семье с больным ребенком явился там, где была полнота царской земной власти. И здесь навсегда было оставлено памятование, что не все человеку возможно, но все именно в руке Божией и прежде всего крест, самим Богом на земле воспринятый и Им возлагаемый на Его верных, избранных детей. И крест этот здесь понесен с глубочайшим смирением. Какое ободрение всем крестоносным семьям!

Надо было, чтобы нам явился образец «домашней церкви» (1 Кор XVI, 19) апостольских времен, пример христианской семьи, назидание любви супругов и их детей к Богу и между собою. И откуда же? От царской семьи, от дома, стоящего на верху горы, от светильника, светящего с подсвечника. Правда, идеал нам показан оттуда, где он должен быть, но кто когда так выполнял свое назначение? И в какие времена? Во времена семейного развала, неверности, взаимного непонимания «отцов и детей», потери религиозного быта и самой любви к Богу.

Семейное счастье ничем никогда неомрачаемой любви в течение всех 24 лет брака (1894–1918) и любовь детей к родителям и их почитание в царственной седмерице — памятный знак для всех мужей, жен и детей. Там, где были даны условия облегчить труды родительского попечения о детях и сложить их на плечи других, не нерадели и не тяготились ими, и получили достойные плоды этих трудов воспитания. Какой пример!

Устроившие себе семейное счастье указывают путь женихам и невестам, дабы они с молитвою к Богу о помощи искали себе спутников жизни.

Семейство мучеников, пришедшее к Богу, ничего не потеряло из своих достоинств, но желают пред Богом всем того спасения и той семейной радости, которыми сами обладали. Любовь к семье у царственной четы не побеждала их любви к родине, и ради родины они готовы были жертвовать собою и семьею, что они доказали на деле. Однако и любовь к родине и семье не побеждала их любви к Богу. Бог, родина, семья — вот три служения императора, где сосредоточивалась его жизнь и вся любовь, но каждая ценность заняла подобающее ей место в его сердце.

В служении Богу последний император — славный деятель Церкви. Во главе всех мучеников российских из числа мирян стоит первый мирянин Церкви — государь, попечитель нужд ее, помощник архипастырям и пастырям в устроении дел церковных, строитель храмов Божиих, ревнитель церковного воспитания детей, благоговейный паломник святых мест, благочестивый молитвенник, прославитель памяти святых российских, за что одно уже достоин быть сопричтенным к их лику. Доблестный сын Церкви, он — достойный образец мирянам, рядовым членам Церкви, в служении ей. Говорят, что его сердцу была любезна мысль о восстановлении патриаршества и будто он предполагал, что в свое время, отдав царство сыну и расставшись с супругой, он бы сам воспринял патриаршее служение. Это так походит на государя. Образы патриарха Филарета и царя Алексея Михайловича, память о котором он восстановил в имени своего сына, были ему так близки, что навряд ли бы окончил свое царствование иначе, будь оно мирным.

Таков был среди нас представитель святой Руси, который за исповедание веры в эту святыню и был предан и убит.

Он нес на себе самоотверженно огромное бремя правления один, памятуя постоянно в своем одиночестве, что он даст ответ за все Царю царей там, на небе. И он знал, для кого он это делает. Не для себя: «Я берег не самодержавную власть, а Россию», сказал он в дни отречения, полагая, что только таким способом он охранял ее от торжества неправды и анархии. Верный своей священной клятве, данной им в день коронования, он должен был или страдать, или изменить своему призванию и очень легко добиться популярности среди кругов, искавших власти, но бывших к ней не только не способными, но и вообще неверными Русской истории, ее Церкви и христианской совести.

Исповедниками называются христиане, которые мужественно претерпели страдания и узы, темницы и ссылки за открытое исповедание своей веры.

И государь был умучен от маловерного, неверного и отступнического общества русских людей, ставших чуждыми принципам святой Руси, умучен как хранитель этих принципов. Он умучен, как слуга Божий, ограниченный в своей воле и власти только законом Божиим, законом правды и любви, которому и служил до смерти. За верность своей присяге, клятвенному обещанию, данному при восшествии на престол. За веру в святость своего миропомазания на царство и в свою ответственность пред Богом. За благочестие или за свидетельство Христовой истины своей жизнью, благодаря чему он стал чужд окружавшему его развращенному обществу. За правду русской жизни и культуры, дух которой в православии.

Самый акт отречения от престола явился выражением его самопожертвования ради отечества, проявлением наибольшей любви, полагающей жизнь свою за други своя. В дни отречения он говорил: «Я не хотел бы уехать из России, ее слишком я люблю; за границей мне было бы слишком тяжело». И когда выезд из России хотя бы на время войны представлялся необходимым для пользы той же России, он потребовал от временного правительства гарантии на «беспрепятственный приезд по окончании войны в Россию для постоянного житья».

Оставшись в России и находясь в заключении, государь не допускал ни того, чтобы семья была разлучена, ни того, чтобы покинуть территорию Российской империи. Государыня говорила: «Я ни за что на свете не хочу покидать России, так как мне кажется, что, если бы нам пришлось уехать за границу, — это значило бы порвать последнюю нить, связывающую нас с прошлым; мне кажется, что это прошлое погибло бы безвозвратно». В Тобольске она говорила: «Я лучше буду поломойкой, но я буду в России». «Предпочитаю умереть в России, нежели быть спасенной немцами». Вне России царская семья не представляла смысла своего существования.

«Ты знаешь, как я люблю твою страну, которая стала моей», — писала она государю в свое время. «Чувствую себя матерью этой страны, — писала она из Тобольска, — и страдаю, как за своего ребенка, и люблю мою родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешения. Нельзя вырвать любовь из моего сердца и Россию тоже, несмотря на черную неблагодарность к государю, которая разрывает мое сердце, — но ведь это не вся страна. Болезнь, после которой она окрепнет. Господь! Смилуйся и спаси Россию!», «Будем непрестанно за родину молиться. Христос, помилуй мя, грешную, и спаси Россию».

Когда старшей дочери была возможность выйти замуж за иностранного принца и будущего короля, она заявила: «Я не хочу покидать Россию, я русская и хочу остаться русской навсегда». И осталась, чтобы взойти на Голгофу вместе со всеми другими своими сестрами.

Единственным человеком, у которого не помутилось в дни революции национальное сознание, был государь. Его духовное здоровье не было задето моментом. Он продолжал смотреть на вещи просто и трезво. Он отрекся после того, как все ему изменили. Он остался в России и мученически безвинно за нее погиб, его преемники у власти сами изменили всем и дезертировали, сами бежали, спасая свою жизнь. Они нарушили присягу и предали своего царя и с ним свою родину, хотя должны были сделать все, не жалея живота, победить или умереть, как это делают простые солдаты на полях сражения. Но среди своих высших военачальников-сотрудников только один император положил жизнь свою за Россию. Сотрудники же его, восстав на него и подрубив ветвь, на которой сидели, или погибли от рук бунтарей, с которыми вошли в союз, получив должное, или постыдно бежали со своих постов.

Для спасения же царя не нашлось больше Ивана Сусанина.

Русский народ отрекся от своего царя. Убийство его — не частный грех дворцового переворота, а грех всеобщий, всенародный, от дурмана революции, которым народ позволил себя одурманить. Мы все не убили этих святых людей, но позволили их убить, мы не защитили их, мы их бросили. А если не защитили, то и соучастники убийства. Где наше единство, где наша вера и самоотвержение, где защита правды? Испугались, разложились, пали тяжким падением.

Мы имели высоко поставленного царя, над которым повторено было таинство миропомазания. Он был помазанником Божиим. Благодать Святого Духа на нем — подлинная реальность, а не условный знак, или обряд, или символ. И потому, покидая царя, мы кощунствовали над таинством, попрали благодать Божию, поступили как богопротивники. Не имеешь царя, помазанника Божия, — не имеешь и греха против него, а если имеешь его, то берегись погрешить против Бога. «Кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным» (1 Цар XXVI, 9). И, изменивши ему, мы лишились благодати Божией в нашем управлении и подпали не под какую-нибудь власть человеческую, а поистине под власть бесовскую, которая замучила наш народ.

VII

Святыня и подвиг государя и его семьи глубоко были осознаны в широких кругах русской эмиграции сразу же после изгнания, но вопрос о причислении их к лику святых без всяких колебаний и сомнений был практически поднят прежде всего в Югославии. Сербский народ возлюбил русского царя всем сердцем.

30 марта 1930 г. была опубликована в сербских газетах телеграмма, что православные жители города Лесковац в Сербии обратились к Синоду Православной Сербской Церкви с просьбою поднять вопрос о причислении к лику святых покойного русского государя императора Николая II, бывшего не только самым гуманным и чистым сердцем правителем русского народа, но и погибшего славною мученическою смертью.

В сербской печати еще в 1925 г. появились описания сна одной пожилой сербки, потерявшей на войне двух сыновей убитыми и одного — без вести пропавшим, она считала последнего тоже убитым. Однажды после горячей молитвы за всех погибших в минувшую войну бедная мать заснула и увидела во сне императора Николая II, сказавшего ей, что сын ее жив и находится в России, где он вместе с двумя убитыми своими братьями боролся за славянское дело. «Ты не умрешь, — сказал русский царь, — пока не увидишь своего сына». Вскоре после этого вещего сна старушка получила известие, что сын ее жив, и через несколько месяцев после того она, счастливая, обнимала его живым и здоровым, прибывшим из России на родину.

Этот случай чудесного явления во сне покойного и горячо любимого сербами русского императора Николая II разошелся по всей Сербии и передавался из уст в уста. В Сербский Синод начали поступать со всех сторон сведения о том, как горячо сербский народ, особенно простой, любит покойного русского императора и почитает его святым.

11 августа 1927 г. в газетах в Белграде появилось извещение под заглавием «Лик императора Николая II в сербском монастыре св. Наума, что на Охридском озере».

Это сообщение гласило: «Русский художник и академик живописи С. Ф. Колесников был приглашен для росписи нового храма в древнем сербском монастыре св. Наума, причем ему была предоставлена полная свобода творческой работы в украшении внутреннего купола и стен. Исполняя эту работу, художник задумал написать на стенах храма лик 15 святых, размещенных в пятнадцати овалах.

Четырнадцать ликов были написаны сразу же, а место для пятнадцатого долго оставалось пустым, так как какое-то необъяснимое чувство заставляло С. Ф. Колесникова повременить. Однажды в сумерки С. Ф- Колесников вошел в храм. Внизу было темно, и только купол прорезывался лучами заходящего солнца. Как потом рассказывал сам С. Ф. Колесников, в этот момент в храме была чарующая игра света и теней, все кругом казалось неземным и особенным. В этот момент художник увидел, что оставленный им незаполненным чистый овал ожил и из него, как из рамы, глядел скорбный лик императора Николая П. Пораженный чудесным явлением мученически убиенного русского государя, художник некоторое время стоял, как вкопанный, охваченный каким-то оцепенением. Далее, как описывает сам С. Ф. Колесников, под влиянием молитвенного порыва он приставил к овалу лестницу и, не нанося углем контуры чудного лика, одними кистями начал прокладку. С. Ф. Колесников не мог спать всю ночь, и, едва забрезжил свет, он пошел в храм и при первых утренних лучах солнца уже сидел на верху лестницы, работая с таким жаром, как никогда. Как пишет сам С. Ф. Колесников:

«Я писал без фотографии. В свое время я несколько раз близко видел покойного государя, давая ему объяснения на выставках. Образ его запечатлелся в моей памяти. Я закончил свою работу и этот портрет-икону снабдил надписью: «Всероссийский император Николай II, приявший мученический венец за благоденствие и счастье славянства».

Вскоре в монастырь приехал командующий войсками Битольского военного округа генерал Ристич. Посетив храм, он долго смотрел на написанный С. Ф. Колесниковым лик покойного государя и, по щекам его текли слезы. Затем, обратившись к художнику, он тихо промолвил: «Для нас, сербов, это есть и будет самый великий, самый почитаемый из всех святых».

Этот случай, равно как и видение старой сербки, объясняет нам, почему жители города Лесковац в своем прошении Синоду говорят, что они ставят покойного русского государя императора наравне с сербскими народными святыми Симеоном, Саввой, Лазарем, Стефаном и другими.

Кроме приведенных случаев о явлении покойного государя отдельным лицам в Сербии, среди сербской армии имеется сказание, что ежегодно в ночь накануне убиения государя и его семьи, русский император появляется в Кафедральном соборе в Белграде, где молится перед иконой святого Саввы за сербский народ. Затем, согласно этому сказанию, он пешком идет в Главный штаб и там проверяет состояние сербской армии. Это сказание широко распространилось среди офицеров и солдат сербской армии.

В русской эмигрантской печати было сообщено (в 1947 г.) о дерзновенном молитвенном призывании царской семьи в опасности, когда сотня казаков, потеряв связь с обозом и войском, оказалась в окружении красных среди болот. Священник отец Илья призвал всех к молитве, говоря: «Сегодня день памяти нашего царя-мученика. Сын его, отрок Алексей-царевич, был войск казачьих атаманом почетным. Попросим их, чтобы ходатайствовали они пред Господом о спасении христолюбивого воинства казачьего».

И отец Илья отслужил молебен «мученику Николаю, государю российскому». А припев на молебне: «Святые мученики дома царского, молите Бога о нас».

Пела вся сотня и обоз. В конце молебна отец Илья прочитал отпуст: «Молитвами святого царя-мученика Николая, государя российского, наследника его, отрока Алексея-царевича, христолюбивых войск казачьих атамана, благоверные царицы-мученицы Александры и чад ее царевен-мучениц помилуй и спаси нас, яко благ и человеколюбец».

На возражения, что эти святые мученики еще не прославлены и чудеса от них еще не явлены, отец Илья возразил: «А вот молитвами их и выйдем… А вот и прославлены они… Сами слыхали, как народ прославил их. Божий народ… А вот и покажет нам путь святый отрок Алексей-царевич. А вот не видите вы чуда гнева Божия на Россию за неповинную кровь их… А вот явление узрите спасения чтущих святую память их… А вот указание вам в житиях святых чтите, когда на телесах святых мучеников без всякого прославления христиане храмы строили, лампады возжигали и молились таковым, яко предстоятелям и ходатаям…»

Сотня и обоз из окружения вышли чудесным открытием отца Ильи.

Шли и по колено, и по пояс, проваливались по шею… Лошади вязли, выскакивали, опять шли… Сколько шли и устали ли — не помнят. Никто ничего не говорил. Лошади не ржали… И вышли… 43 женщины, 14 детей, 7 раненых, 11 стариков и инвалидов и священник, 22 казака — всего 98 человек и 31 конь. Вышли прямо на ту сторону болота, угол которого занимали казаки, сдерживающее обходное движение красных, прямо в середину своих. Из окрестных жителей никто не хотел верить, что прошли они этим путем. И шума перехода не слыхал неприятель. И следа, куда ушли отрезанные, не могли утром установить красные партизаны. Были люди — и нет их!

Ко второму Всезаграничному Церковному Собору 1938 г. среди русских в Сербии, под влиянием религиозного почитания памяти царственных мучеников как в самом сербском народе, так и среди его высокопоставленных лиц, возник вопрос о канонизации царской семьи. Но этот вопрос имеет значение не только для эмиграции, но и для всего русского народа, под игом находящегося, и надо, чтобы он вошел в сознание и был принят широкими церковными массами. Уясняя себе духовный образ царской семьи, церковный народ в каждой нужде может прибегать к ее небесной помощи и через молитвенное поминовение ее в панихидах. Так поминают люди постоянно отца Иоанна Кронштадтского и блаженную Ксению и через заупокойное моление о них получают помочь от них. Имеющие славу небесную отзываются на славу и память земную, выражая ее в какой угодно форме.

Архиерейский Собор, в период сессии 2-го Всезаграничного Церковного Собора из клира и мирян, в августе 1938 г. постановил: «В связи с исполнившейся 20-летней годовщиной убийства царской семьи установить повсеместные народные поминовения через совершения заупокойных литургий и панихид в следующие дни года: 6 мая — в день рождения и 6 декабря — в день тезоименитства государя императора Николая II и 4/17 июля — в день убийства царской семьи».

Такова должна быть общенародная церковная память. Но каждая душа в отдельности, проникнутая горячею любовью к великим царственным мученикам российским, да памятует их молитвенно постоянно и молитвами сих мучеников Господь да помилует русскую землю и всех нас, русских людей.

В последнем царе нам явилось именно то, что нам наиболее нужно при нашем упадке. Он был верен тому, чему мы давно изменили. В нем явилось основание к новой жизни, которое показано нам при конце прежней и которое мы еще себе не усвоили.

30. Великая княгиня Елизавета Феодоровна

Через сутки после расстрела царской семьи, 5/18 июля была убита великая княгиня Елизавета Феодоровна вместе с несколькими своими царственными родственниками и с послушницей, всюду следовавшей за ней. Старшая, родная сестра императрицы, женщина смелая и великодушная, начала свою карьеру в период полного расцвета величия Русской империи и закончила ее в мрачных недрах одной пермской угольной копи, куда она была сброшена своими палачами после продолжительных скорбей и страданий.

Будучи на восемь лет старше своей сестры императрицы, она с раннего детства получила от своей матери воспитание, подготовившее ее к духовной деятельности. Эта мудрая и нежная мать сумела внушить своим детям с их малых лет главный принцип христианства — любовь к ближнему. Елизавета Феодоровна вызвала самое искреннее расположение к себе в стране, заменившей ей ее отечество, совершивши множество благотворительных дел и в течение своей краткой жизни непрестанно заботясь о благополучии русского народа.

На формирование духовного облика великой княгини, по собственному ее признанию, имел большое влияние пример Елизаветы Тюрингенской, сделавшейся чрез свою дочь одною из родоначальниц Гессенского дома. Современница крестовых походов, эта замечательная женщина соединяла в себе глубокое благочестие с самоотверженною любовью к ближним. Ее супруг считал ее щедрость расточительностью и иногда преследовал ее за это. Постигшее затем Елизавету раннее вдовство обрекло ее на скитальческую, полную лишений жизнь.

После она снова получила возможность всецело посвятить себя делам милосердия. Высокое почитание этой царственной подвижницы еще при жизни побудило римскую церковь в XIII в. причислить ее к лику своих святых. Душа великой княгини с детства была пленена светлым образом ее прабабки.

Замечательно, что вскоре после рождения великой княгини ее мать принцесса Алиса, женщина высокого и кроткого духа, по поводу данного ею дочери имени, писала королеве Виктории: «Мы любили Елизавету, потому что святая Елизавета была прабабкой Гессенского дома так же, как и Саксонского». Великая княгиня сохранила это имя и после принятия православия, избрав своею небесною покровительницею св. и прав. Елизавету (5 сентября).

Будучи избрана в супруги великому князю Сергею Александровичу, молодая великая княгиня с любознательностью и чуткостью стала изучать черты русского народа и особенно его веру, положившую глубокий отпечаток на наш народный характер и всю нашу культуру. Вскоре православие покорило ее своею красотою и богатством внутреннего содержания, которое она нередко противопоставляла духовной бедности опустошенного протестантства («И при всем том они так самодовольны», — говорила она).

Глубоко благочестивая протестантская семья, давшая нам двух великих женщин — императрицу и ее сестру, — имела широкий созерцательный дух, который оказался близким даже православному богослужебному строю. Елизавета Феодоровна говорила потом про свою третью сестру, гостившую у нее: «Ирена ни в чем не находит такого наслаждения, как в православном богослужении, и особенно в Успенском соборе. Мы с нею не пропускаем ни одной воскресной утрени». Вот ответ подлинных протестантов нашим отщепенцам-сектантам, именующим себя также протестантами и ожесточенно отвергающим православное богослужение.

И великая княгиня по собственному внутреннему побуждению решила присоединиться к Православной Церкви. Когда она сообщила о своем намерении своему супругу, «у него, — по словам одного из бывших придворных, — слезы невольно брызнули из глаз». Глубоко тронут был ее решением и сам император Александр III, благословивший свою невестку после св. миропомазания драгоценной иконой Нерукотворенного Спаса (копия чудотворной иконы в часовне Св. Спаса), которую великая княгиня свято чтила в течение всей последующей жизни. Приобщившись, таким образом, к нашей вере и чрез нее ко всему, что составляло душу русского человека, великая княгиня могла с полным правом сказать теперь своему супругу словами моавитянки Руфи: «Народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом». (Руфь 1,16).

Долговременное пребывание великого князя на посту генерал-губернатора в Москве, этом истинном сердце России, где его супруга была в живом соприкосновении с нашими вековыми святынями и исконным русским народным бытом, должно было еще теснее сроднить великую княгиню с новым ее отечеством.

Семь лет ее брака прошли в полном расцвете петербургской придворной жизни, и, чтобы угодить своему мужу, она собрала вокруг себя светское общество, и это общество ею восхищалось. Но подобный образ жизни ее мало удовлетворял. По занимаемому ею положению она обязана была присутствовать на всех официальных приемах, но они представляли для нее интерес лишь постольку, поскольку она могла использовать некоторые ее связи на пользу своей благотворительной деятельности, которую в то время она уже начинала проявлять.

В Москве все очень быстро усвоили навык постоянно на нее опираться, ставить ее во главе новых организаций, выбирать в патронессы всех благотворительных учреждений, и к началу японской войны она уже была хорошо подготовлена для того, чтобы сыграть главную роль в великом патриотическом движении, в котором приняло участие все русское общество, постоянно заботясь о раненых солдатах как в госпиталях, так и на фронте, вдали от их домашних очагов. Великая княгиня была вполне поглощена этой работой, она всюду успевала, заботилась обо всем том, что могло восстановить силы и предоставить всякие удобства солдатам. Не забывала она и духовные нужды русских людей, посылала им походные церкви, снабжала всем необходимым и для совершения богослужений. Но самым замечательным ее достижением, и только ее одной, была организация женского труда, женщин всех слоев общества от высшего до низшего, объединенных ею в Кремлевском дворце, где были устроены надлежащие мастерские.

С утра до вечера, за все время войны, этот деятельный улей работал на армию, и великая княгиня радовалась, видя, что обширных, позолоченных дворцовых залов едва хватало для работниц; в самом деле, единственный не употреблявшийся на эту цель зал был только Тронный.

Весь день великой княгини проходил за этой работой, вскоре принявшей грандиозные размеры. То было целое министерство своего рода. Москва боготворила свою княгиню и выражала ей глубокую признательность ежедневной посылкой в ее мастерскую всякого рода подарков для солдат, и число тюков, отправленных таким я образом на фронт, было колоссальное. Личность ее была до такой степени вдохновляющей, что даже самые холодные люди загорались пламенем от соприкосновения с ее пылкой душой и с необычайной энергией шли на благотворительную деятельность.

Однажды, 4 февраля 1905 г., в тот момент, когда великая княгиня собиралась в свои мастерские, она была встревожена сильным взрывом бомбы и, бросившись к месту его, увидела, как один солдат расстилал свою военную шинель над растерзанным телом ее мужа, желая скрыть его от взоров несчастной супруги.

Коленопреклоненная на улице, великая княгиня простирала свои руки, чтобы обнять останки своего мужа. Весьма возможно, что ужас пред растерзанным телом явился причиною того, что она с тех пор отказывалась от всякой пищи, в которой была прежде жизнь. Молоко, зелень и хлеб являлись главными продуктами ее питания еще задолго до ее пострижения в иночество.

Величие духа, с каким она перенесла постигшее ее испытание, вызвало удивление у всех: она нашла в себе нравственную силу посетить даже убийцу своего мужа, Каляева, в надежде смягчить его сердце своею кротостью и всепрощением. Она навестила преступника в тюрьме. Ей открыли его двери, и она одна вошла в камеру. Когда он увидел ее стоящую перед ним, он спросил:

«Кто вы?» «Я его вдова, — ответила она — почему вы его убили?» «Я не хотел убить вас, — сказал он, — я видел его несколько раз в то время, когда имел бомбу наготове, но вы были с ним, и я не решился его тронуть». «И вы не сообразили того, что вы меня убили вместе с ним», — ответила она. Тогда она заговорила об ужасе самого преступления пред Господом Богом. Евангелие было в ее руках, и она умоляла преступника его прочесть. Она надеялась, что заблудшая душа его покается до своего явления пред Господом. Смерть для нее была пустым звуком. Она навестила его не для того только, чтобы иметь возможность добиться помилования от государя. Она преследовала иную цель, Она опасалась дня страшного суда даже для своих врагов. Ей, при ее необычайной доброте, казалось невыносимым, чтобы даже тот, который лишил ее счастья, скончался нераскаянным. Она все продолжала настаивать на том, чтобы преступник прочел слова Евангелия, надеясь что они тронут его закаменелое сердце.

«Я прочту их, — сказал он, — если вы обещаете мне прочесть описание моей жизни, тогда вы поймете, почему я задался целью уничтожить всех тех, которые мешают нам привести в исполнение наши анархические принципы». Евангелие было оставлено на столе в камере. Выходя оттуда, великая княгиня с грустью заявила ожидавшим ее: «Моя попытка оказалась безрезультатной, хотя, кто знает, возможно, что в последнюю минуту он сознает свой грех и раскается в нем».

Таким образом, мы можем понять, что и всю свою жизнь, не исключая даже и самого наиужаснейшего ее периода, великая княгиня совершенно могла забывать о самой себе и думать лишь о других. Тотчас после смерти великого князя, тогда как она еще не вполне отдавала себе отчета в своей потере, она начала думать о второй жертве того же преступления, о преданном кучере ее мужа, умиравшем в госпитале, тело которого было пробито гвоздями и обломками дерева от кареты. Как только кучер ее увидел, он сразу спросил: «Как здравствует Его Императорское Высочество?» Чтобы скрыть правду, которая его огорчила бы, она произнесла эти простые и прекрасные слова: «Он направил меня к вам».

Высокие христианские чувства она выразила и от лица великого князя, написав на кресте-памятнике, воздвигнутом по проекту Васнецова на месте его кончины, трогательные евангельские слова: «Отче, отпусти им: не ведят бо, что творят».

Мученическая смерть великого князя Сергея Александровича произвела переворот в душе его супруги, заставив ее навсегда отойти от прежней жизни. Пережитый ужас оставил в ее душе глубокую рану, которая зажила лишь тогда, когда она устремила свои глаза на созерцание того, что не от мира сего.

Не все, однако, были способны правильно понять и оценить происшедшую в ней перемену. Надо было пережить такую потрясающую катастрофу, как ее, чтобы убедиться в непрочности богатства, славы и прочих земных благ, о чем столько веков говорит Евангелие. Для общества решимость великой княгини распустить свой двор, чтобы удалиться от света и посвятить себя служению Богу и ближним, казалась соблазном и безумием. Презрев одинаково и слезы друзей, и пересуды, и насмешки света, она мужественно пошла своею новою дорогой.

Она старалась ничего не предпринимать без указаний опытных в духовной жизни старцев, в особенности старцев Зосимовой пустыни, которым отдала себя в полное послушание. Небесными своими наставниками и покровителями она избрала преподобного Сергия и святителя Алексия. (Высоко чтила она и преподобного Серафима, на прославлении которого она присутствовала вместе с другими членами императорской фамилии.) Под глубоким обаянием торжества прославления она писала своей сестре принцессе Виктории (Мильфорд Хевен, которая еще жива) следующее: «Как много красивых и здоровых впечатлений. Мы ехали шесть часов в экипажах до монастыря. По дороге в деревнях красивые, здоровые люди были живописны в ярко красных сарафанах и рубахах. Монастырь очень красив и расположен в необычном сосновом бору. Богослужение и молитвы, читаемые в нем, были замечательны. Св. Серафим был монахом, жил в 18 столетии, был известен чистотою и святостью своей жизни и при этом исцелял больных, и нравственно поддерживал к нему обращающихся, а после его кончины чудеса не прекращаются. Тысячи и тысячи народа, со всех концов России, собрались в Саров на день его прославления и привезли своих больных из Сибири и Кавказа… Какую немощь, какие болезни мы видели, но и какую веру. Казалось, что мы живем во времена земной жизни Спасителя. И как они молились, как плакали — эти бедные матери с больными детьми, и, слава Богу, многие исцелились. (Господь сподобил нас видеть, как немая девочка заговорила, но как молилась за нее мать!)» Их особенному покрову она вручила и ушедшего от нее супруга, похоронив его прах под Чудовым монастырем в великолепной усыпальнице, отделанной в стиле древних римских катакомб. Продолжительный траур по великом князе, когда она замкнулась в свой внутренний мир и постоянно пребывала в храме, был первою естественною гранью, отдалившей ее от обычной до сих пор жизненной обстановки.

Переход из дворца в приобретенное ею здание на Ордынке, где она оставила для себя только две-три очень скромных комнатки, означал полный разрыв с прошлым и начало нового периода в ее жизни.

Отныне ее главною заботою стало устройство общины, в которой внутреннее духовное служение Богу органически соединено было бы с деятельным служением ближним во имя Христово. Это был совершенно новый для нас тип организованной церковной благотворительности, поэтому он обратил на себя общее внимание. В основу его положена была та глубокая и непреложная мысль, что мы все почерпаем от Бога, а потому и в Нем только можем любить своих ближних и что тот, кто живет во Христе, способен подниматься на высоту полного самоотречения и полагать душу свою за други своя. Великая княгиня хотела одушевить нашу благотворительность духом Евангелия и поставить ее под покров Церкви, и через то приблизить к последней постепенно самое наше общество, в значительной своей части остававшееся равнодушным к вере.

Очень знаменательно самое наименование, какое великая княгиня дала созданному ей учреждению, — Марфо-Мариинская обитель: она предназначалась быть как бы домом Лазаря, в котором так часто пребывал Христос Спаситель. Сестры обители призваны были соединить и высокий жребий Марии, внемлющей вечным глаголам жизни, и служение Марфы, поскольку они опекали у себя Христа в лице Его меньших братий. Оправдывая и поясняя свою мысль, приснопамятная основательница обители говорила, что Христос Спаситель не мог осудить Марфу за оказанное Ему гостеприимство, ибо последнее было проявлением ее любви к Нему: Он предостерегал только Марфу и в лице ее женщину вообще от излишней хлопотливости и суетности, способной отвлекать ее от высших запросов духа.

Быть не от мира сего и, однако, жить и действовать среди мира, чтобы преображать его, — вот основание, на котором она хотела утвердить свою обитель.

Стремясь быть во всем послушной дочерью Православной Церкви, великая княгиня не хотела воспользоваться преимуществами своего положения, чтобы в чем-нибудь, хотя бы в самом малом, освободить себя от подчинения установленным для всех правилам и указаниям церковной власти: напротив, она с полною готовностью исполняла малейшее желание последней, хотя бы оно и не совпадало с ее личными взглядами. Одно время, например, она серьезно думала о возрождении древнего института диаконис, в чем ее горячо поддерживал митрополит Московский Владимир, потом мученик Киевский; но против этого, по недоразумению, восстал епископ Гермоген (в то время Саратовский, после мученик Тобольский), обвинив без всяких оснований великую княгиню в протестантских тенденциях (в чем потом раскаялся сам), он заставил ее отказаться от взлелеянной ею идеи.

Оказавшись, таким образом, непонятой в своих лучших стремлениях, великая княгиня не угасила в себе духа от пережитого разочарования, но вложила все сердце в свое любимое детище, т. е. Марфо-Мариинскую обитель. Не удивительно, что обитель быстро расцвела и привлекла много сестер, как из аристократического общества, так и из народа. Во внутренней жизни последней царил почти монастырский строй, но и вне ее деятельность выражалась в лечении приходящих и клинических, помещенных в самой обители, больных, в материальной и нравственной помощи бедным, в призрении сирот и покинутых детей, которых так много гибнет в каждом большом городе.

Здесь нельзя не упомянуть о том, что великая княгиня имела в виду воспитать особых сестер для духовного утешения тяжких больных, стоящих на краю могилы. «Не страшно ли, — говорила она, — что мы из ложной гуманности стараемся усыплять таких страдальцев надеждою на их мнимое выздоровление. Мы оказали бы им лучшую услугу, если бы заранее приготовили их к христианскому переходу в вечность».

Особенное внимание великая княгиня обратила на несчастных детей Хитрова рынка, сирот и бесприютных, несших на себе печать проклятия за грехи своих отцов, детей, рождавшихся на этом мутном «дне» Москвы, чтобы поблекнуть прежде, чем они успели расцвести. Многие из них были взяты в устроенное для них общежитие для мальчиков, где они быстро возрождались физически и духовно; за другими было установлено постоянное наблюдение на местах их жительства. Силою любви и христианского воспитания недавние бродяги улицы превратились в честных и исполнительных юношей, составивших всем известную в Москве артель посыльных. Великая княгиня во всей ее деятельности изыскивала новые пути и формы благотворительности, в которых иногда отражалось влияние ее первой западной родины, опередившей нас в организации общественной помощи и взаимопомощи.

Дом для молодых девушек-работниц и учащихся давал им дешевую или бесплатную квартиру и спасение от той же развратной улицы. Ею организованы: бесплатная лечебница, амбулатория, курсы сестер милосердия, бесплатная столовая, в мировую войну лазарет тяжелораненных. Не все из этих учреждений были непосредственно связаны с Марфо-Мариинской обителью, но все они, как лучи в центре, объединялись в лице ее настоятельницы, обнимавшей их своими заботами и покровительством. Она твердо верила в то, что работа является основой религиозной жизни, а молитва ее отдыхом, и потому монахини призывались ею на деятельность и вне стен монастыря. Сестры Марфы и Марии навещали бедных и больных, оказывали им всевозможную помощь, заботились о их детях, убирали их помещения и всюду вносили с собой радость и мир. Но самые трудные должности всегда выполнялись настоятельницей монастыря, которая чувствовала в самой себе мощь, необходимую для достижения ее цели. Многочисленные доклады и приемы, рассмотрение разного рода просьб и ходатайств, поступавших к ней со всех концов России, и другие дела наполняли обыкновенно весь ее день, доводя часто до полного утомления. Это не мешало ей, однако, проводить ночь у постели тяжело больных или посещать ночные службы в Кремле и в излюбленных народом церквах и монастырях в разных концах Москвы. Дух превозмогал изнемогающее тело. Единственным отдыхом для нее служили поездки на богомолье в разные концы России.

Народ, однако, и здесь отнимал у нее возможность найти тишину уединения. Высоко почитая в ней соединение двойного ореола — царственного происхождения и высокого благочестия, он восторженно встречал ее повсюду, и поездки великой княгини в разные города России против ее воли обращались в триумфальные шествия. (Великая княгиня посещала и самые захолустные, глухие и бедные края и отдаленные деревушки даже с языческим населением: черемис, вотяков, чувашей[6].)

Скрывая свои труды, она являлась пред людьми всегда со светлым улыбающимся лицом. Только когда она оставалась одна или в кругу близких людей, у нее на лице, особенно в глазах, проступала таинственная грусть — печать высоких душ, томящихся в этом мире. Отрешившись почти от всего земного, она тем ярче светила исходящим от нее внутренним светом и особенно своею любовью и ласкою. Никто деликатнее ее не умел сделать приятное другим — каждому соответственно его потребностям или духовному облику.

Душа великой княгини росла и одухотворялась при ее образе жизни, полной всевозможных лишений. Постоянно спокойная и уравновешенная, она находила достаточно времени и сил для выполнения своей неустанной деятельности. Она занимала три крошечные комнаты, белые и чистые, отделенные от госпиталя церковью. Единственной мебелью в них были плетеные стулья, а на стенах висели лишь одни иконы, дарованные ей теми, которые любили ее и ценили. Спала она на деревянной кровати, без тюфяка и на жесткой подушке, но, изнуренная после тяжелых дневных забот, она быстро засыпала. Зачастую сон ее продолжался не более 2–3 часов в сутки, но бывало, что и часть этого времени посвящалась друзьям, умолявшим ее не отказать принять их в поздний час. В полночь она вставала на молитву в своей церкви, а затем обходила всю больницу. В тех случаях, когда кто-либо из больных давал ей повод для серьезных опасений, она сидела у его изголовья вплоть до рассвета, стараясь облегчить его страданья. С присущей ей интуицией ума и сердца, она всегда находила слова утешения, и больные сами свидетельствовали о том, что одно ее присутствие оказывало на них благотворное влияние и значительно облегчало их страдания. Они чувствовали, что от нее исходила целебная сила, дававшая им возможность терпеливо и безропотно переносить мучения, и нервные пациенты, ободренные ею, храбро шли на операцию.

Если случалось, что, несмотря на все ее усилия, больной все же не выживал, то он умирал на ее руках. Православная Церковь имеет обычай беспрерывного чтения псалмов над телом покойного в течение дней, предшествующих погребению. Должность эта обычно выполнялась монахинями любого монастыря, и падала она зачастую и на долю сестер Марфы и Марии. Ночные же бдения всегда выполнялись настоятельницей монастыря, в часовне, сооруженной для этой цели в конце сада, и в ночной тишине раздавался голос великой княгини, читающей псалмы над телом покойного.

Глазные больницы Москвы быстро обнаружили благотворные результаты лечения в госпитале великой княгини, вмещавшем в себя не более 15 пациентов, и самые безнадежные случаи всегда направляли сюда. Приводим один пример. Кухарка бедного домохозяйства пострадала от опрокинутой ею керосиновой печки; ожоги покрывали все ее тело, за исключением ладоней и ступней. Привезена она была к великой княгине из одного городского госпиталя, уже захваченная гангреной. Великая княгиня собственноручно перевязала ей раны. Это причиняло такую острую боль пациентке, что великой княгине приходилось все время останавливаться для успокоения и подбодрения пациентки. Перевязывание занимало по два с половиною часа два раза в день. Платье великой княгини проветривалось вслед за тем, т. к. оно было пропитано противным запахом гангрены, но перевязывание ран из-за этого не останавливалось.

Женщина в конце концов вылечилась, к изумлению докторов, которые давно уже поставили на ней крест. Все известные хирурги преклонялись перед лечением великой княгини и обращались к ней за помощью, когда им надлежало произвести особенно серьезную операцию. Великая княгиня содействовала хирургу бесподобным спокойствием и сосредоточенностью внимания к каждому его движению. Она успешно всегда подавляла в себе всякое чувство естественного отвращения, удовлетворяясь, видимо, одним сознанием того, что сумела оказаться полезной.

В числе учреждений всякого рода она основала одно — для неизлечимых чахоточных женщин наибеднейшего класса — и навещала этот «мертвый дом» два раза в неделю. Зачастую пациентки выражали ей свою признательность, обнимая ее, не задумываясь над опасностью заразы, но она ни разу не увернулась от их объятий. Этому учреждению она была особенно преданна. Главной ее целью было предоставить удобства и немного роскоши прислугам, рассчитанным с момента обнаружения их болезни, т. к. госпитали отказывались их принять, и несчастным женщинам ничего больше не оставалось делать, как умирать в жестокой нищете. Пациентки эти лечились в уютном доме с большим садом, в котором они часто приобретали надежду на выздоровление, постоянно подбодряемые великой княгиней. Но случалось также, что они и спокойно умирали, прося их благодетельницу не забыть о тех, которые им были особенно дороги. Не раз умирающая мать говорила ей: «Мои дети больше не мои, а Ваши, ибо у них никого нет в мире, кроме Вас». Трудно было бы указать на границу благотворительных дел великой княгини или на размер суммы, израсходованной ею на эту цель. Ее же личные расходы были при этом ничтожными: бывало, что в течение нескольких месяцев ее туалетные принадлежности обходились ей всего в несколько копеек.

По смерти своего мужа она разделила все свои драгоценности на три части: одна из них была возвращена казне, другая часть была распределена между ближайшими ее родственниками, и третья, самая обильная часть, пошла на пользу благотворительной деятельности. Великая княгиня ровно ничего себе не оставила, не исключая и своего обручального кольца; единственное украшение, которое она носила, был деревянный крест, висевший на белой ленте вокруг ее шеи. Одета она была зачастую в серое или белое ситцевое платье, храня белые шерстяные для более важных событий. Когда она хотела незаметной пройти по городу, она одевалась в черный цвет, с черной косынкой на голове, но иногда носила серое платье и косынку, и тогда ее узнавали, и с благоговением приветствовали.

Особенным вниманием и поддержкой с ее стороны пользовались все учреждения церковного, благотворительного или научно-художественного характера. Горячо ратовала она также за сохранение наиболее ценных бытовых обычаев и преданий, которыми так богата была жизнь старой любимой ею Москвы.

Все храмы, созданные ею, особенно главный храм обители, построенный по новгородско-псковским образцам известным архитектором Щусевым и расписанный кистью Нестерова, отличались выдержанностью стиля и художественною законченностью внешней и внутренней отделки. Церковь-усыпальница, помещенная ею под сводами этого последнего храма, также вызывала общее восхищение своею умиротворяющею теплотою.

Богослужение в обители всегда стояло на большой высоте, благодаря исключительному по своим пастырским достоинствам духовнику, избранному настоятельницею: время от времени она привлекала сюда для служения и проповеди и другие лучшие пастырские силы Москвы и отчасти всей России. Для нее, как истинной христианки, не было, по выражению Гоголя, «оконченного курса», и она всю жизнь оставалась ученицей, одинаково добросовестной, как и смиренной. На всей внешней обстановке Марфо-Мариинской обители и на самом ее внутреннем быте, как и на всех вообще созданиях великой княгини, кроме духовности, лежал отпечаток изящества и культурности, что было непроизвольным действием ее творческого духа.

Ее богатые от природы дарования были подкреплены не только широким, многосторонним образованием, но и сведениями практического характера, необходимыми в домашнем обиходе. «Нас с государыней (т. е. императрицей Александрой Феодоровной) обучали в детстве всему», — сказала она однажды в ответ на вопрос, почему ей известны все отрасли домоводства.

И все содействовало ей в поисках высшего совершенства.

2 апреля 1910 г. она заменила светские одежды на монашеские в церкви св. сестер Марфы и Марии, одновременно с 30 другими женщинами, жаждущими оказаться, ей полезными в ее борьбе с людскими страданиями.

То была удивительная служба, запечатлевшаяся в памяти всех, принявших в ней участие. Великая княгиня покинула мир, в котором она сыграла яркую роль, чтобы войти, по ее же собственным словам, в более великий мир, в мир бедных и страдающих. Епископ Трифон, в миру известный как князь Туркестанов, дал ей эту одежду с пророческими словами: «Эта одежда скроет Вас от мира, и мир будет скрыт от Вас, но она в то же время будет свидетельницей Вашей благотворной деятельности, которая воссияет пред Господом во славу Его».

Его слова оправдались. Сквозь серую одежду сестричества деятельность великой княгини блестела божественным лучом и в конечном итоге привела ее к мученическому концу.

Великая княгиня Елизавета Феодоровна была редким сочетанием возвышенного христианского настроения, нравственного благородства, просвещенного ума нежного сердца и изящного вкуса. Она обладала чрезвычайно тонкой и многогранной душевной организацией. Самый внешний облик ее отражал красоту и величие ее духа: на ее челе лежала печать прирожденного достоинства, выделявшего ее из окружающей среды. Напрасно она пыталась иногда под покровом скромности утаиться от людских взоров: ее нельзя было смешать с другими. Где бы она ни появлялась, о ней всегда можно было спросить: «Кто эта, блистающая, как заря… светлая, как солнце?» (Песн VI, 10). Она всюду вносила с собою чистое благоухание лилии, быть может, поэтому она так любила белый цвет: это был отблеск ее сердца.

Трудно отдать себе отчет в том, что никому уже больше не удастся встретиться с этим существом, настолько отличавшимся от всех остальных, до такой степени превышавшим средний уровень и приковывавшим к себе всеобщее внимание своей необычайной красотой и очаровательностью, а также бесконечной своей добротой. Привлекала она людей без всякого на то усилия с ее стороны, и всем казалось, что она витала в высших сферах, содействуя и другим подняться на ту же высоту. Она никогда никому не давала чувствовать степени своего превосходства над кем бы то ни было, а наоборот, и при этом без ложного самоунижения, умела вызвать в каждом присущие таковому лучшие его качества.

Ее душа чужда была односторонности. Женственность соединялась в ней с мужеством характера; доброта не переходила в слабость и слепое безотчетное доверие к людям; дар рассуждения, который так высоко ставят христианские подвижники, присущ был ей во всем, даже в лучших порывах сердца. Этими особенностями своего характера она обязана была отчасти своему воспитанию под руководством бабки, английской королевы Виктории. Английский отпечаток несомненно лежал на всех ее вкусах и привычках; английский язык был ей ближе родного немецкого.

Сосредоточив свою деятельность вокруг обители, великая княгиня не порывала связи и с другими общественными учреждениями благотворительного или духовно-просветительного характера. Едва ли не самое первое место среди них принадлежало Православному Палестинскому Обществу, которое было вызвано к жизни ее почившим супругом великим князем Сергеем Александровичем. Унаследовав от него председательство в этом обществе, она подражала ему в заботах о Сионе и о русских паломниках, устремившихся в еврейскую землю. Ее заветным желанием было самой приобщиться к ним, хотя она уже посетила ранее святые места вместе с покойным великим князем; но непрерывные дела мешали ей надолго оставить Россию для Святого Града. Увы! Никто тогда не предвидел, что она придет в Иерусалим уже по смерти, чтобы найти себе здесь место вечного упокоения.

В палестинском деле она проявляла не только любовь к Святой Земле, но и большую деловую осведомленность, как будто она непосредственно руководила всеми учреждениями Общества. В последние годы пред войной ее занимала мысль о сооружении достойного русского имени подворья в Бари с храмом в честь св. Николая.

С наступлением войны она с полным самоотвержением отдалась служению больным и раненым воинам, которых посещала лично не только в лазаретах и санаториях Москвы, но и на фронте.

Вдовствующая императрица, молодая государыня и великая княгиня Елизавета Феодоровна разделили между собой оба фронта: Восточный, или Германский, и Южный, или Австрийский, не говоря уже о Турецком фронте, хотя и меньшего масштаба, но по ожесточенности борьбы не уступавшему первым двум.

Государыня и великая княгиня привлекали в свою организацию все слои общества, должностных высшего и низшего чина лиц, государственных служащих и всю иерархию женского общества. Красный крест на белом фартуке виднелся на всех тех, которые имели возможность оторваться от своих домашних очагов и посвятить себя на великое дело войны и победы. Никакая жертва не считалась слишком большой — деньги сыпались, как бисер, да и жизнь в это время ставилась ни во что.

Клевета не пощадила, однако, ее, как и покойную императрицу, обвиняя их в излишнем сочувствии к пленным раненым германцам. Великая княгиня перенесла эту горькую незаслуженную обиду с обычным ей великодушием.

Революционную бурю она встретила с замечательным самообладанием и спокойствием.

В первый день революции, 1 марта 1917 г., взбунтовавшаяся толпа окружила ее дом, к которому также подъехал экипаж, полный людей, большею частью из выпущенных на волю арестантов, пришедших за ней, чтобы доставить ее в зал городской думы в качестве германской шпионки. Она услала всех испуганных женщин в заднюю часть дома и вышла к пришедшим за ней людям. «Что вам от меня нужно?» — спросила она.

«Мы пришли за вами, чтобы предать вас суду. У вас спрятано оружие, и германские князья скрываются в вашем доме».

«Войдите, — сказала она — ищите везде, но пуст! лишь пятеро из вас войдут».

«Оденьтесь, чтобы идти с нами», — заявили они. «Я настоятельница монастыря, — сказала она, — и должна сделать кое-какие распоряжения и проститься с моими сестрами». Она собрала сестер в церкви для пения молебна. Затем, обращаясь к революционерам, сказала: «Войдите в церковь, но оставьте ваше оружие у входа». Они последовали за нею. После молебна она подошла ко кресту, приглашая революционеров следовать за нею. Под влиянием ее необычайного спокойствия они пошли за нею и приложились ко кресту. «Теперь идите за поисками того, что вы думаете у меня найти».

Священник отец Митрофан Серебрянский пошел с ними, и они вскоре вернулись к шумящей вне монастыря толпе со словами: «Это монастырь, и ничто больше». Обаяние всего ее облика было так велико, что невольно покорило даже революционеров. Один из них (по-видимому, студент) даже похвалил жизнь сестер, сказав, что у них не заметно никакой роскоши, а наблюдается только повсюду порядок и чистота, в чем нет ничего предосудительного. Видя его искренность, великая княгиня вступила с ним в беседу об отличительных особенностях социалистического и христианского идеала. «Кто знает, — заметил в заключение ее неведомый собеседник, как бы побежденный ее доводами, — быть может, мы идем к одной цели, только разными путями», — и с этими словами покинул обитель. «Очевидно, мы недостойны еще мученического венца», — ответила настоятельница сестрам, поздравлявшим ее с столь благополучным исходом первого знакомства с большевиками. Но этот венец уже недалек был от нее…

Опасность как будто миновала. По прошествии некоторого времени члены правительства, в состав которого в то время все еще входили умеренные элементы, отправились в Общину, чтобы извиниться за беспокойство, причиненное этой группой арестантов и заверить великую княгиню о их непричастности к таковым. Она их приняла и справилась о ходе революции.

«Вы хотите слышать от нас правду?» — спросили они.

«Да, я хочу, чтобы вы всегда говорили мне правду».

«Сегодня первый день социальной революции, и у нас нет никаких средств борьбы с надвигающейся на нас волною анархии. Мы пришли просить Ваше Высочество переехать в Кремль, где нам будет легче Вас охранять».

«Я не выехала из Кремля с тем, чтобы вновь быть загнанной туда революционной силой. Если вам трудно охранять меня, прошу вас отказаться от всякой к этому попытки».

Она продолжала жить в Общине, ухаживая за солдатами в своем госпитале, в котором она также бесплатно кормила наибеднейших людей; в общем она не внесла какой бы то ни было перемены в свой образ жизни, кроме как той, что она с еще более одухотворенным пылом приступала к молитве. Живя тихо и спокойно, она безропотно отдала себя всецело воле Божией. В то время как большевизм окончательно разнуздался, в апреле 1918 г. великая княгиня отправила одному старому другу нижеследующие строки:

«Необходимо направить все мысли на чудную нашу страну, чтобы узреть все совершающееся в ней в настоящем свете и иметь возможность сказать: «Да будет Твоя воля», когда наша возлюбленная Россия подвергается полному развалу. Помните, что Святая Православная Русская Церковь, — против которой не устоят и врата ада, — все еще существует и существовать будет: до скончания веков. Те, которые могут в это верить, без сомнения, узрят сокровенный луч, сияющий сквозь мрак в самый разгар бури. Но все же я уверена в том, что карающий Бог — Тот же Любящий. Я часто читаю Библию за последнее время, и если мы верим в Высшую Жертву Бога Отца, пославшего Сына Своего на смерть и воскресение для нашего спасения, то чувствуем мы одновременно и присутствие Святого Духа, осеняющего нам путь, и наша радость будет вечной даже при условии, если наши ограниченные людские сердца и умы пройдут через путь тяжелых испытаний. Подумайте о буре — в ней имеются одухотворяющие также, как и ужасающие элементы; одни боятся от нее укрыться, другие поражаются ею, глаза же некоторых открываются и они видят в ней величие Божие. Не является ли это правдивой картиной нынешнего времени? Мы работаем, молимся, надеемся, и каждый день все более и более чувствуем в себе высшее сострадание.

То, что мы живем, является неизменным чудом, и другие люди начинают понимать то же самое, и они приходят к нам в церковь, чтобы найти покой для своих душ.

Молитесь за нас, дорогая. Всегда Ваш старый и верный друг».

Затем следует «пост скриптум», который читался с глубокой признательностью тем лицом, к которому строки эти были обращены: «Спасибо за дорогое прошлое».

У нее не было и тени озлобления против неистовств возбужденной толпы: «Народ — дитя, он неповинен в происходящем, — кротко говорила она, — он введен в заблуждение врагами России».

Она пишет одному из старых друзей: «Россия и ее чада в данный момент не ведают, что делают, наподобие больного ребенка, которого каждый во много раз ценит в таком состоянии, чем когда он весел и здоров. Каждый стремится облегчить его страдания, помочь ему и научить его терпеливо переносить все невзгоды. Это как раз то, над чем я с каждым днем больше и больше задумываюсь».

Не приводили ее в уныние и великие страдания и унижения, выпавшие на долю столь близкой ей царской семьи. «Это послужит к их нравственному очищению и приблизит их к Богу», — с какою-то просветленною мягкостью заметила она однажды.

В течение последних месяцев 1917 г. и в начале 1918-го советская власть, к общему удивлению, предоставила Марфо-Мариинской обители и ее начальнице полную свободу жить, как они хотели, и даже оказывала им поддержку в смысле обеспечения населения обители продуктами. Тем тяжелее и неожиданнее для последней был удар, постигший ее на Пасхе, когда великая княгиня внезапно была арестована и отправлена в Екатеринбург.

Наступившие страдания могли бы быть избегнуты, если бы она этого пожелала, но великая княгиня пошла на сей путь добровольно. Весною или летом 1917 г. шведский министр приехал в Москву по особому поручению германского императора, чтобы посоветовать великой княгине покинуть Россию, где ужасающие происшествия должны были неминуемо свершиться. Шведский министр, будучи представителем нейтральной державы, был принят великой княгиней, и он настаивал последовать совету германского императора. Она внимательно выслушала его и ответила, что ей тоже казалось, что ужасающие времена не за горами, но что она решила разделить судьбу той страны, которую она считала за свою, и не может оставить на произвол судьбы сестер своей Общины. После этого она встала, и прием был таким образом закончен. Так великая княгиня собственноручно подписала свой смертный приговор.

В первые дни революции даже большевики не решились сразу покуситься на высокую настоятельницу Общины. Немецкое командование в лице графа Мирбаха добилось согласия большевистской власти на вывоз за границу великой княгини. Но сама великая княгиня категорически отказалась покинуть пределы России. Мирбах после Брест-Литовского мира два раза просил великую княгиню принять его и оба раза получил отказ. Она отказалась от каких-либо сношений с представителями вражеской державы. Русским же великая княгиня говорила: «Я никому ничего дурного не сделала: буди воля Господня!»

Наконец большевики послали ей распоряжение покинуть Москву и присоединиться к государю и его семье в Екатеринбурге.

Она просила дать ей два часа, чтобы сделать необходимые приготовления для дальнейшего пути, но ей в этом было отказано.

Выехала она под конвоем латышской гвардии и в сопровождении преданной ей послушницы сестры Варвары.

Ей сказали, что на новом месте она будет сестрой милосердия. Ей предоставили отдельное купе в дороге и все удобства. Она очень радовалась предстоящей встрече со своей сестрой императрицей и была этим воодушевлена в дороге. Оставленная же ею обитель пребывала в это время в слезах и печали. Однако, прибыв в Екатеринбург, великая княгиня не получила свидания с семьей государя. Послушнице удалось быть у дома царственных заключенных для какой-то передачи и видеть только через щели забора самого государя где-то в саду или у окна.

Известно, что великая княгиня дважды снеслась со своим духовником отцом Митрофаном Серебрянским. Первый раз она написала ему, что латышские солдаты вначале очень грубо с ней обращались, но затем стали гораздо снисходительнее, вследствие чего они были заменены русской гвардией, солдаты которой были бесцеремоннее и жестче. Второе письмо заключало в себе просьбу, чтобы московский патриарх, который тогда еще был на свободе, ходатайствовал о получении для нее разрешения перейти на вегетарианскую пищу, к которой она привыкла. Святейший патриарх Тихон пытался при помощи церковных организаций, с которыми на первых порах считалась большевистская власть, принять меры к ее освобождению, но безуспешно. Потом пребывание великой княгини в ссылке обставлено было одно время даже некоторыми удобствами: она была помещена в женском монастыре, где все сестры в ней принимали самое искреннее участие; особенным утешением для нее было то, что ей беспрепятственно разрешено было посещать церковные службы.

Весной 1918 г., вслед за прибытием государя с семьей из Тобольска, в Екатеринбург были привезены из Перми и помещены в грязной гостинице великий князь Сергей Михайлович с его слугой по фамилии Ф. Ремез, князья Иоанн, Константин и Георгий Константиновичи и князь Владимир Палей, 20 лет. С ними плохо обращались, поместили всех в одну комнату, кормили впроголодь, но позволяли иногда выходить на улицу, и они могли встречаться с людьми и навестить даже знакомых.

В конце мая великую княгиню и всех ее родственников перевезли в Алопаевск поблизости от Екатеринбурга и поместили в «Напольной школе» на краю города под охраной караула. Великая княгиня с разрешения властей сначала ходила в церковь, много работала в огороде, своими руками полола грядки и устраивала цветочные клумбы, рисовала и много молилась. Завтраки и обеды ей подавались в комнату; остальные заключенные кушали вместе.

Было какое-то общение с населением, потому что к здравствующим членам царственного дома из вещей великой княгини попало полотенце деревенского грубого полотна с вышитыми голубыми цветами и надписью, орфографию которой сохраняем: «Матушка Великая княгиня Елисавета Феодоровна не откажись принять по старому русскому обычаю хлеб-соль от верных слуг царя и отечества, крестьян Нейво-Алопаевской волости, Верхотурского уезда».

Великая княгиня по временам еще посылала слова ободрения и утешения глубоко скорбевшим о ней сестрам ее обители.

Так продолжалось до роковой ночи 5/18 июля. В эту ночь она внезапно была вывезена вместе с прочими царственными узниками. Убийство произошло в 12 верстах от Алопаевска по Верхотурскому тракту в шахте под названием «Нижняя Селимская».

Застрелен был только великий князь Сергей Михайлович. Остальные брошены в шахту живыми, с завязанными глазами.

Бросив в шахту людей, палачи бросали туда ручные гранаты, а затем разный хлам. Шахта была глубиною 28 саженей, но трупы великой княгини и князя Иоанна Константиновича были найдены на одной глубине в 7 с половиной саженей, на выступе шахты. Великая княгиня была жива довольно долго. Возле шахты слышалось церковное пение, которое продолжалось весь следующий день. Проезжавший мимо крестьянин, услышав это пение, в страхе погнал лошадей в сторону фронта белых, которые были поблизости, и сообщил им об этом. Те упрекнули его за то, что он не бросил в шахту хотя бы хлеба. Прибывшие затем белые извлекли трупы убитых.

Расследование показало, что великая княгиня сделала перевязку князю Иоанну Константиновичу, будучи сама тяжело ушиблена. Вскрытие ее трупа показало следующее: в головной полости, по вскрытии кожных покровов, обнаружены кровоподтеки — на лобной части величиною в детскую ладонь и в области теменной кости — величиною в ладонь взрослого человека, кровоподтеки в подкожной клетчатке, в мышцах и на поверхности черепного свода. Кости черепа целы. Около тела великой княгини — две неразорвавшиеся гранаты, а на груди — икона Спасителя. Великая страстотерпица пела себе и другим надгробные или благодарственные и хвалебные Богу песни до тех пор, пока для нее не зазвучали уже райские напевы. Так вожделенный для нее мученический венец увенчал ее главу и приобщил ее к сонму святых.

Общий список убиенных царского дома Романовых представляется в таком виде:

31 мая/13 июня 1918 г. убит в Перми великий князь Михаил Александрович. 4/17 июля убита в Екатеринбурге (Пермской губернии) седмерица царской семьи. 5/18 июля убиты в Алопаевске (Пермской губернии) пять членов царского дома. В январе 1920 г. убиты в Петрограде великие князья:

Павел Александрович,

Николай Михайлович,

Георгий Михайлович и князь Димитрий Константинович.

Всего убито из императорской фамилии 17 человек.

Князь Иоанн Константинович очень любил церковное пение и сам был регентом в церкви Павловского дворца, и продолжал петь на клиросе в первое время его пребывания в ссылке, в Перми.

Юный князь Владимир Палей, сын великого князя Павла Александровича, был талантливым поэтом. Целый ряд его последних стихов, слышанных от него друзьями в Екатеринбурге, касался переживаний заключения, когда, по его словам, «родные, близкие так жутко далеко, а недруги так жутко близко».

Из среды участников этого убийства двое сошли с ума тотчас после злодеяния. Один из них по фамилии Бугрышин. Эти обыватели, увлекшиеся большевизмом, не рассчитали своих сил и способностей на такие преступления. Организатором этого убийства был некий А. Смольников, приехавший из Екатеринбурга в фуражке государя, которою он в Алопаевске хвастался на митингах.

По распоряжению адмирала Колчака тела великой княгини и всех других убиенных с нею 1 ноября 1918 г. были торжественно похоронены в Алопаевском соборе. При приближении красных (в июле 1919 г.) они были перевезены сначала в Иркутск, а отсюда 28 февраля 1920 г. были направлены в Китай.

По дороге, на пограничном пункте, на тела убиенных напали большевики и успели сбросить на железнодорожный путь гроб князя Иоанна Константиновича. Подоспевшие китайские солдаты прекратили возмутительное кощунство. 3 апреля в Пекине, после заупокойного богослужения, гробы были опущены в склеп храма преподобного Серафима Саровского, на кладбище нашей Духовной Миссии. Отсюда уже заботами сестры великой княгини, маркизы Мильфорд-Хевен, принцессы Виктории, с которой они были связаны при жизни особенно тесными узами, ее гроб вместе с гробом сестры Варвары был доставлен через Шанхай и Суэц в Палестину.

15 декабря 1920 г. тела обеих неразлучных до конца страдалиц были торжественно встречены в Иерусалиме английскими властями, греческим и русским духовенством, многочисленною русскою колониею и местными жителями. Через день состоялось их погребение, совершенное маститым главою Сионской Церкви, Блаженнейшим патриархом Дамианом, в сослужении большого сонма духовенства. Такую дал ей Бог славу церковную. Усыпальницей для великой княгини избрана как бы нарочито для этого приспособленная крипта под нижними сводами русской церкви св. Марии Магдалины в Гефсимании. Сама эта церковь, построенная в память государыни Марии Александровны, супруги императора Александра II, ее августейшими детьми, не чужда почившей: последняя присутствовала вместе с великим князем Сергеем Александровичем на ее освящении в 1888 г. и, говорят, выразила желание закончить дни своей жизни при этом храме. Так ей понравилось это место.

«Как чудное видение прошла она по земле, оставив после себя сияющий след, — пишет составитель очерка ее жизни, высокопреосвященный митрополит Анастасий. — Вместе со всеми другими страдальцами за русскую землю она явилась одновременно и искуплением прежней России, и основанием грядущей, которая воздвигнется на костях новых мучеников. Такие образы имеют непреходящее значение: их удел вечная память и на земле и на небе. Не напрасно народный голос еще при жизни нарек ее святой. Как бы в награду за ее земной подвиг и особенно за ее любовь к еврейской земле, ее мученическим останкам (найденным в шахте, по словам очевидцев, совершенно нетронутыми тлением) суждено почивать у самого места страданий и воскресения Спасителя».

Близкая свидетельница долгих лет жизни великой княгини графиня А. Олсуфьева пишет: «Зная ее очень хорошо, я могу с уверенностью сказать, что славила она Всевышнего за свои страдания, которые она приносила в жертву за спасение душ ее убийц. Я верю также твердо, как я верю в загробную жизнь, что Елизавета Феодоровна никогда не произнесла ни одной жалобы и славила Господа за предоставленную ей возможность — мученическим путем занять приготовленное для нее место среди Его избранных. Она была подобна первым мученикам христианства, погибшим на римских аренах. Возможно, что ко времени наших правнуков, Церковь ее причислит к лику своих святых».

Литература

Хлеб Небесный 1930. № 4; 1940. № 1

Церковная жизнь 1936. № 45.

Церковные ведомости 1925. № 21–22.

Воскресное чтение 1930. № 25–36.

Утренняя заря 1939. Февр.

Россия 1939. 25–1. 18–III; 1941. 18–IХ; 1945. 17–X. 12, 20–XII; 1946. 5–X; 1947. 10–IX.

Царский вестник 1938–1940.

Двуглавый орел 1928. № 22.

Голос пастыря 1937. № 7.

Церковное обозрение 1932–1939.

Церковный вестник Зап. Европ. Епар. 1931. № 34.

Вестник р. студ. хр. движ. 1930. Май.

Архиепископ Анастасий. Похвальное слово новым священномученикам Русской Церкви.

Светлой памяти великой княгини Елизаветы Феодоровны. 1925.

Архиепископ Нестор. Смута в Киеве. Мученичество митрополита Владимира в 1918 г. По личным воспоминаниям. Харбин. 1937.

Прот. Рождественский А. Святейший Тихон, патриарх Московский и всея России. Воспоминания. София. 1922.

Валентинов А.А. Черная книга (Штурм небес). Париж. 1925.

Священник Кирилл Зайцев. Памяти последнего царя. Шанхай. 1947.

Православная Церковь в советской России». 1947.

Михаил, священник. Положение церкви в советской России. Иерусалим. 1931.

Прот. Польский М. О духовном состоянии русского народа под властью безбожников. Деяния 2-го Всезаграничного Собора. Белград. 1938.

Прот. Польский М. Современное состояние Православной Церкви в СССР. Нью-Йорк. 1946.

Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей. Джорданвилл. 1948.

Руднев С.П. При вечерних огнях. Воспоминания. Всероссийский Церковный Собор. Харбин.

Савченко П. Государыня императрица Александра Феодоровна. 1939.

Свечин В.В. Светлой памяти императора Николая П. 1933.

Графиня Олсуфьева А. Воспоминания о великой княгине Елизавете Феодоровне.

Набок-Василькова Н. Замученный святитель. Россия. 12–XII. 1945.

РУКОПИСИ, ПИСЬМА И СПРАВКИ

Ленская Е.Н. Епископ Дамаскин и борьба за Православие. 84 с.

Епископы-исповедники и патриарх Сергий. 96 с.

Монахиня Иулания о профессоре Попове И.В. и др.

Протоиерей В. Демидов об архиепископе Иоакиме и др.

Протоиерей Г. Шорец о епископе Гермогене, Андронике и др.

Громов С.В. о Кунцевиче Л.З.

Лесеневич П.Н., библиографические указания и исторические справки.

Протоиерей П. Триодин — о разных лицах.

Игумен Филимон (валаамец). Сообщение о убиенных.

--------- Том 2

Предисловие

Эти материалы — общий труд Зарубежной Церкви.

Выполнение ею этого святого долга есть оправдание ее свободы, доказательство ее верности своей матери, Церкви Российской, и единства жизни зарубежной части Русской Церкви с ее целым. Мы переживаем все, что там происходит, всегда сострадаем, отзываемся, оцениваем.

Тяжкая эпоха гонений не может быть пропущена для духа и сердца церковного народа, для нашей истории. Ныне, как и прежде всегда, в этой истории — святыня душ наших, средоточие и источник нашей духовной энергии, воспитание и укрепление наших душ, наша собственная духовная сила.

«Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Ев. 13,7).

Господь благословил, чтобы увидели свет новые материалы о мучениках российских после выхода в 1949 г. первого тома. Материалы для второго тома были давно собраны, но великое дело печатания насущно необходимых для Церкви богослужебных книг отодвигало все другое в трудах издательства и типографии Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле. Закончилось то святое дело, и принято было и это, столь важное.

Замедление печатания тревожило составителя: невыполненный долг продолжал тяготить; волновал страх за сохранность редчайших материалов, как и страх за уменьшение количества свидетелей, которые еще могли бы отозваться на эти материалы, как отозвались они на первый том, и возвестить новое, неизвестное, дополнить и поправить сообщенное. Одно и то же событие, освещенное несколькими лицами, дает ему полноту и ясность, не говорим уже о достоверности. Устами двух или трех свидетелей подтверждается всякое слово (Мф. 18, 16). Поэтому особенно радовали «дополнения и поправки к 1-му тому». В надежде на них и в этом томе собрания материалов помещены иногда неопределенные данные. Пусть будет даже намек, а кто-нибудь отзовется, и подтвердит, и уточнит.

С чувством глубокой благодарности составитель должен отметить доброе сотрудничество о. архимандрита Константина, проф. д-ра И. М. Андреева, предоставившего многие свои материалы и давшего критические замечания и ценные советы, а равно и иеромонаха о. Нектария, не просто наборщика всего труда, от начала до конца совершавшего свою работу с удовлетворением свидетеля многих событий гонимой Церкви Российской, но также давшего и некоторые новые материалы и свои полезные указания.

Особая благодарность — всем, вступившим в переписку с составителем, всем давшим материалы и содействовавшим их собиранию. Некоторые авторы не позволили огласить своих имен. Но видит Бог такое служение Церкви Своей и общую ревность о ее славе. Великая же любовь повествователей к мученикам (мучениколюбцами называют их богослужебные книги), которых они знали, является трогательно очевидной и для читателей этой книги.

Введение. О правде Христовой

"Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцом Моим Небесным, а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным".

(Mф.10:32–33).

Материалы о мучениках российских есть только материалы о гонениях без специального отбора тех мучеников, которые во всем могут служить примером для подражания и достойны славы церковной, отвечая вполне тем высоким требованиям, которые установлены от Господа, как правило поведения и долг верных Ему людей во время гонений за Его святое Имя.

Высший суд принадлежит Церкви (Mф. XVIII, 17), и она в свое время скажет свое последнее слово о своих мучениках сообразно с повелениями Господа. Но вера в это конечное торжество правды Христовой не может не окрылять, в ожидании сего великого момента, скромный предварительный труд всех тех членов Церкви, которые собирали и собирают для неё сведения о них.

Глубоко задуматься об этой Христовой правде побуждает и всех христиан состояние Церкви Российской под властью безбожников-гонителей. Что значит там, за железной завесой, исповедовать Христа?

Поскольку там запрещают быть и именоваться христианином, то ясен долг, конечно, по заповеди Христовой, исповедовать, т. е. открыто говорить, что ты веруешь в Него. Но если там оставляют тебе именование христианина, но тут же заставляют тебя говорить и делать — от имени Христа — не по правде Христовой, в посрамление этой правды, можешь ли ты, идя на это, т. е. отрекаясь от правды Христовой, считать себя христианином? Христианство необходимо включает в себя исповедание не только веры, но и правды Христовых.

Иисус Христос исповедал Себя Сыном Божиим и пострадал не только за исповедание этой истины, но и за обличительную правду, ненавистную духовным руководителям Его родного народа. Иоанн Креститель стал мучеником за веру Божию, ибо в силу её требований явил нравственную правду своих обличений. Святитель Филипп за то же пострадал от грозного царя. Святейший Патриарх Тихон возвысил свой голос против злодеяний большевиков-коммунистов вплоть до анафематствования, до отлучения их от Церкви.

Мы сознаем во всем этом истинность, правду, подлинность христианства.

Возможен ли другой путь, дозволяется ли он Евангелием? Может ли оно хотя бы в одном действии или слове оправдать нынешнюю московскую церковную власть, в её связи с безбожной властью коммунистов, когда в одних случаях она предавала этой власти своих мучеников-исповедников и становилась причиною их новых страданий, а в других наносила и наносит по сей день тяжкий моральный ущерб Церкви своим открытым служением лжи и обманам этой богоборной власти?

Ответ очевиден: это — падение, это — отступление от христианства. Апостол Христов говорит: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным» (2 Кор. VI, 14–15). Никакие выгоды внешнего бытия, никакие облегчения своего существования не покупаются ценою такого союза, который для христиан есть самоотрицание, духовное самоуничтожение. Беречь так свою внешнюю жизнь, это — потерять ее. Это не жизнь. «Сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» — говорит Господь (Мф. X, 39).

Существование в ложных формах или при посредстве лжи не есть существование и жизнь в Церкви, а смерть для души, расслабление, паралич, тоска и тюрьма для душ, бремя непосильное, страшной тяжести, для совести. Свобода только вне этого ярма лжи, хотя бы это было скитальчество, отсутствие внешней легальной церкви, катакомбы и всe лишения. Здесь — свобода, правда и жизнь с чистой совестью.

Совершенно очевиден и прост евангельский ответ на вопрос, что значить путь христианской правды там, в гонениях, и какая нравственно нормальная форма существования для Церкви там возможна. И практика, история Церкви всех времен, включая и нынешние, указала, что это — исповедничество, страдания, смерть или бегство и катакомбы, и часто одно следовало за другим. Другого, правого пути нет. И Господь и уклонялся от преследователей (Мф. II, 13; Иоан. VIII, 59) и шел навстречу им. Апостолы и бежали от гонителей (Мф. X, 23; 2 Кор. XI, 32) и умирали от руки их. Собрания верующих в дни апостолов «по обыкновению» происходили за городом (Деян. XVI, 13), а потом и в подземельях катакомб. Таков единственный путь Церкви во время гонений и мы другого не знаем.

Однако, явился невероятный соблазн для царства верности, праведности, святости: пойти на союз, на соглашение и общение с беззаконием, с тьмою, с дьяволом, именно «под чужое ярмо с неверными», и явился ввиду необходимости для одной стороны, для сатанинского царства, принудить возглавителей церкви временно служить своим нечестивым целям, а с другой стороны, для церковных представителей, — облегчить внешнее тяжелое положение церкви во время гонений ценою моральных уступок.

Так падали иные христиане первых веков во время гонений, для сохранения своей жизни принося жертвы идолам или просто платя деньги за удостоверение об этом полицейским взяточникам того времени. Тогда же были и предатели, по малодушно выдававшие на мучения и смерть своих собратьев-христиан и места их собраний и их священные книги. Все они подпадали под церковное отлучение; и в покаянии и слезах несли как епитимию остаток своей жизни, за которую боролись такою ценой.

История гонений в наше время выносит тот же суд, ублажая правый путь и обличая неправый.

Опыт древности простого физического уничтожения служителей Церкви и её учреждений для современных новых гонителей её был очевидно недостаточен. Такие средства всегда только укрепляют веру. Нужно дискредитировать Церковь и её служителей, уронить их достоинство и престиж в глазах народа, расколоть её внутреннее единство, найти в ней малодушных и предателей, заставить, наконец, ее служить своим целям.

В условиях тягчайшего террора над Церковью, с обещанием послаблений и легализации самого церковного управления, большевики требовали услуг и от Патриарха Тихона, добиваясь определенного контакта в деятельности с правительством, осуждения своих врагов в лице заграничного епископата, исключения из числа управляющих епархиями неугодных власти епископов, то есть, разумеется, наиболее деятельных, влияющих на народ и популярных среди него. Власть стремилась таким образом поставить под контроль безбожников самое церковное управление. (Прот. М. Польский. Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и заграницей. 1948 г. Стр.19. Историю взаимоотношений церковной власти с советами, как она в данном случае кратко излагается, можно найти в этой книге).

Не получив и не надеясь получить от Патриарха желаемое, большевики, в мае 1922 г., организовали так называемый обновленческий раскол, который своими действиями и соборными декларациями выполнял всю большевицкую программу: отрицал наличие гонений на церковь, осуждал контрреволюцию, начиная с Патриарха Тихона и кончая заграничным духовенством, приветствовал революцию. Даже и те, кто добросовестно верили в возможность свободы Церкви в советских условиях путем контакта с властью, дали много предателей и клеветников в доносах и на всяких процессах против своих собратьев. Не малое число из них устыдились своей позорной роли и покаялись, — независимо от того, какое горькое разочарование испытали они в надежде получить от своих покровителей свободу религиозного действия и влияния. Напрасными оказались компромиссы и предательская работа. Их убили большевики морально в глазах верующего народа. А потом, по миновании в них надобности, они прекратили существование и самого обновленческого раскола: явилось то, что с большим успехом могло его заменить.

Безнравственная сущность обновленчества — контакт с богоборной властью и предательство Церкви — была причиной самого резкого отталкивания от него всего честного и чистого в Церкви, чем явно обнаруживаема была для большевиков «контрреволюция», в ней заключающаяся. С жестокой яростью началось повсеместное преследование епископата, клира и мирян за неприятие обновленчества. Однако, понимая моральные мотивы этого протеста, большевики имели пред собою еще и открытое исповедание Церковью канонической её правды в ответ на нечестие обновленцев: узурпацию обновленцами высшей церковной власти, их женатый епископат, второбрачие духовенства. Безнравственная первая цель контакта с большевиками переплеталась с похищением власти и с реформами ради домогательств некоторой части духовенства.

Большевики поняли, что, поскольку соглашается с ними церковь, явно попирающая каноны, сопротивление будет непреодолимым. Надо искать другой путь к овладению Церковью, что и выразили большевики устами чекистов в разговорах с заключенными епископами. Так руководитель антицерковного, «ликвидационного» отдела ГПУ Е. А. Тучков, на отказ Архиепископа Илариона признать самочинную власть раскольников, сказал: «ну подождите: я вам дам вашего, и если вы его не признаете, то уже пощады не будет». А впоследствии, когда этот «наш» появился и вышла декларация М. Сергия, устанавливающая контакт с богоборной властью, другой чекист сказал ссыльному епископу: "а здорово подковырнул вас Сергий" — его буквальное выражение. (Михаил Священник. Положение Церкви в Советской России. Иерусалим. 1931. стр. 23, 49).

На занятые, было, обновленцами позиции перешел «наш», канонический глава Церкви, признанный всеми заместитель местоблюстителя патриаршего престола М. Петра, заслуживший пред этим общее доверие своим бескомпромиссно-твердым и верным Церкви путем. После ареста и переговоров с чекистами в их застенках М. Сергий вдруг получает свободу и изменяет Церкви и самому себе, устанавливая контакт Церкви с её врагом, безбожной властью, своей декларацией от 16/29 июля 1927 г. Здесь снова обвинения церковных кругов в политической неблагонадежности к советской власти, требование лояльности заграничного духовенства к этой власти и выражения, и совершенной преданности режиму, и надежд на легализацию и свободу Церкви.

Недавние борцы с обновленчеством, упиравшие на его неканоничность, увидели перед собою те же обновленческие позиции, но уже у своей, признанной, законно-преемственной церковной власти, не нарушавшей прочих канонов, как это было у обновленцев. После былого обновленческого опыта легко было перенести центр тяжести на каноническую безупречность церковной власти и поставить на второй план контакт с безбожниками, допустимый, раз он требуется «законной» властью. Так соблазнили примириться с этим нечестием, мало-помалу, многих, а в настоящее время оно является «каноническим» фундаментом современной «легальной» подсоветской церкви и её московской патриархии.

Однако никогда не должно быть забыто, что законное преемство церковной власти пресекается не только неканоническим возникновением её, но и неканоническими поступками. Чистая совесть и голос правды в среде епископата и клира тотчас, после Декларации М. Сергия, засвидетельствовали, что основной церковный закон об общеепископской власти в Церкви (Апост. пр. 34) грубо нарушен. Та же самая обновленческая безнравственная цель — контакт с безбожниками — побудила и М. Сергия совершить каноническое преступление, ибо только при этом единственном условии эта цель и могла быть достигнута.

За год перед этим, 28 мая/10 июня 1926 г., М. Сергий представил на отзыв епископата проект обращения к правительству об условиях легализации, в котором отклонял обычные требования последнего. При отсутствии Синода и невозможности созыва Собора, и Патриарх и его заместители всегда искали общего согласия для своих решений, обращаясь к переписке и к личным переговорам, насколько это было возможно. Теперь, после Декларации 16/29 июля 1927 г. этот путь был сознательно отвергнут М. Сергием, как заведомо стоявший на пути этого его личного решения. Контакт с безбожниками толкнул обновленцев на узурпацию власти Патриарха, а М. Сергия — на узурпацию общеепископской власти в Церкви. Казалось бы, возникшие протесты, пусть и немногих, были достаточны, чтобы остановить действия, как ошибочные, и сделать их предметом проверки авторитетным голосом многих. Но М. Сергий обрушился на несогласных с его декларацией епископов запрещением в священнослужении, предавая тем самым собратьев на растерзание большевикам и со своей стороны обвиняя их в контрреволюции. Такие действия окончательно уравняли М. Сергия с обновленцами. Установилась неслыханная в Церкви диктатура первого епископа. Дальше уже всякий синод или собор мог составиться только искусственным подбором этого епископа по директивам антирелигиозной власти. К самочинно и превышению власти примешалось еще большее преступление, легшее на совесть М. Сергия и его преемников: это — виновность в арестах, преследовании и расстрелах их собратий. Распространяя заведомую неправду, будто религиозных гонений при советском режиме в России никогда не было и нет, Московская Патриархия, заодно с гонителями, обвинила мучеников своей Церкви в политических преступлениях и насмеялась над ними. Если ранее исповедничество иерархии чрезвычайно затрудняло безбожникам борьбу с Церковью, потому что общественное мнение Европы возмущалось этими гонениями на веру, а потому усиление гонений могло повредить влиянию и политике большевиков, то компромисс и декларация М. Сергия 1927 г. совершенно развязали руки партийной власти для последовательного, систематического и полного уничтожения Церкви. Только теперь, когда возглавление церковное сдалось и с своей стороны обличило церковную контрреволюцию, само пошло под контроль власти и уста свои, замкнув для исповедничества, открыло для слова неправды, гонения могли принять такую жесточайшую форму, что, к концу безбожной пятилетки в 1937 г. на свободе оказалось не более семи епископов, самому М. Cepгию грозил арест со дня на день, а когда в связи с новой политикой и войной, вдруг понадобилось избрание его в патриархи, набралось для этого едва 18 человек.

Таким образом, совершенно неверно убеждение некоторых, будто Московская Патриархия, своим соглашением с советской властью, пожертвовав истиной, изменив правде, сохраняет этой ценой Церковь в Советском Союзе, обеспечив ей условия существования, и даже добивается относительной свободы для неё. Мы видим факт, что ни на один день этот компромисс иерархии не удержал советскую власть от репрессий в отношении к Церкви. Советская власть, как стояла, так и стоит до сего момента за уничтожение всякой веры и религии. Церковь до сего дня сохраняется не компромиссом её иерархии, а полезностью для большевиков обладания ею в своей внутренней и внешней политике. Все в любой момент готово для её нового преследования и уничтожения, Сейчас «свобода» Церкви в России, это — прогулка, труд и услуги на тюремном дворе заключенного, на время получившего, по решению своих судей, условную отсрочку в приведении в действие смертного приговора. И в этих условиях, по заданию власти, Московская Патриархия, ныне посланием от 14 марта сего 1957 года, призывает российскую эмиграцию заграницей к единению с Матерью-Церковью и к возвращению на Родину, пытаясь кого-то вовлечь обманом и ложью в сети, в которых сама находится. Трудно достойно охарактеризовать это нравственное уродство и падение, такое служение ложью со стороны церковного представительства, так долго и уже привычно продолжающееся.

В судьбе сергианства обнаружились и провал порочного замысла и наказание за грех, в постигшем его страдании. Церковь времен М. Сергия, в итоге его морального компромисса и в фактическом контакте с безбожниками, перенесла, как мы говорили, жесточайшее гонение от последних. Что же представляет собою мученичество этого периода? М. Сергий отнял у себя и у своих последователей исповедничество правды Божией. Представители церкви — кто страдали, но в процессе личного, лояльного уже, сотрудничества с врагами Церкви; кто даже и при добром желании и способности чисто и свято послужить Церкви Божией, лишались мужества; кто и даже страдали, но в условиях, когда вопреки велениям Евангелия и своим совести и долгу, пошли на соглашение и подчинились водительству «под чужое ярмо с неверными» своей падшей церковной власти. «Что за похвала, если вы терпите, когда вас бьют за проступки?» (1 Петр. II, 20) — Какая похвала тем многим, которые в декларации М. Сергия готовы были видеть новую зарю жизни Церкви, оправдывая ее, вводя в заблуждение людей нелепым и несбыточным миражем грядущей свободы церковной и восхваляя премудрость этого акта? Возлагать же всю ответственность за этот акт на плечи вождей нельзя, ибо каждый христианин, имея свободную волю, сам несет ответственность за свои поступки. И вот страдания при таком компромиссе и жертве правдою только доказали всю бесполезность и вредоносность этого пути и правду прямого пути и исповедничества, которого эти страдальцы себя лишили, от которого отказались. Не то же ли самое они получили, от чего первоначально хотели уклониться лукавым соблазном свободы своих слепых вождей, — только без венцов? Взирая на исповедников, им оставалось оценивать всю духовную красоту их подвига.

То были мученики действительно достойные этого звания, то были исповедники правды Божией, согласно евангельской заповеди и примеров церковной истории: те, кто умучены до контакта с безбожниками, кто противостояли этому контакту, за что и пострадали, равно, как и те, кто остались «там» вне этого контакта по сей день, Могут ли к ним, на равных основаниях, быть причислены соглашатели, пострадавшие в компромиссе с безбожниками? Последние сами должны сказать первым со слезами: «вы правы, вы — мученики Христовы, достойные этой славы, а мы — жертвы своего заблуждения, и Господь да простит нам грехи наши, за претерпеваемые нами скорби».

Высший, духовный и святой суд и осуждение вынесли сергианству нелицеприятные свидетели самого его возникновения — верные «тихоновцы», эти подлинные мученики, запечатлевшие своею смертью это свое свидетельство.

Измена и предательство М. Сергия не позволили больше прикрывать протест против контакта с безбожной властью ссылкой на неканоничность установившей его церковной власти, как это было в борьбе с обновленцами. Теперь требовала контакта своя власть. Нужно было прямо указать на преступность этого контакта. И такие бесстрашные исповедники правды Божией и неподкупные судии антихристианского, антиканонического и безнравственного поступка явились. Декларация М. Сергия стала после обновленчества последним пробным камнем верности истине.

Явились иерархи, неустрашимые борцы, которые решительно восстали против вмешательства или допущения безбожной власти во внутренние дела церкви и заявили об этом во всеуслышание, став обличителями пагубных намерений врагов церкви. Они пренебрегли личным благополучием и, находясь под ударами неистовой безбожной злобы, ожидая тягчайших терзаний, всеми способами предостерегали верующих против страшной опасности, возникшей в связи с декларацией М. Сергия. В письмах к М. Сергию и в посланиях к паствам они открыто свидетельствовали о недопустимости сотрудничества с врагами Церкви. По истине, для правды Божией, «для слова Божия нет уз» (2 Тим. II, 9).

Митрополиты Петр, Агафангел, Иосиф, Кирилл, архиепископы Серафим Угличский и Пахомий Черниговский, епископы Димитрий Гдовский, Максим Серпуховской, Дамаскин Глуховский, Сергий Нарвский, Василий Прилукский, Виктор Глазовский, Алексий Bopoнeжcкий, Иерофей Никольский, Варлаам Пермский, Павел Екатеринославский, Евгений Ростовский и другие архипастыри и с ними множество пастырей и пасомых не побоялись звериной власти и почти все закончили славный жизненный путь свой мученическим венцом.

После декларации М. Сергия и легализации его церковного управления, всякая церковная группа или организация, стоящая вне официальной церкви, могла считаться властями заведомо контрреволюционной, а всякая тайная, нелегальная группа заведомо угрожающей режиму и преступной. Преследование таких групп могло быть только беспощадным и самое открытое существование их могло казаться невозможным. Однако, вопреки ли своей собственной логике, или в провокационных целях, но не пожелала сама загонять верующих в катакомбы советская власть и некоторое время терпела открытые церкви, не признающие М. Сергия. Куда могли деваться все клирики и миряне, пошедшие за своими епископами в их протест против союза с безбожниками? Частью они попытались существовать открыто. Был в Москве Крестовоздвиженский монастырь на Воздвиженке. Из часто сменяющихся священников был о. Александр Сидоров, который в 1931 г. был посажен в концлагерь в Кеми и вскоре объявлен повесившимся, хотя накануне его видела жена, туда прибывшая на свидание. Другая церковь на Ильинке, Николы «Большой Крест», которая закрылась при провокаторе и предателе священнике о. Михаиле (Любимове?). После некоторых священников, арестованных здесь, этот был последним, при котором почти все прихожане и деятели храма были арестованы, а на следствии раскрывались тайны исповеди. Остаток прихожан перешел в еще державшуюся церковь Сербского Подворья на Солянке, которая и была закрыта в 1933 г.; в ней служил одно время еп. Андрей (Ухтомский). В Петрограде некоторое время открыто существовали церкви: «Воскресения на Крови», «Собор Св. Николая», «Собор св. кн. Владимира» и др.; самая последняя (закрытая в 1936 г.) — церковь во имя «Тихвинской Божией Матери», в Лесном. Так обстояло и в некоторых других местах. Немногие церкви, не признававшая М. Сергия после декларации 1927 г., существовали открыто кое-как до 1935 г… Но и они постепенно утратили к себе доверие. Нежелающие контакта с безбожниками окончательно ушли в катакомбы.

(Журнал «Антирелигиозник» в 1932 г. сообщил данные о положении Православной Церкви в Башкирской республике. В подчинении М-ту Серию состояло 345 приходов, обновленческих приходов — 55, староцерковников, сторонников петроградского митрополита Иосифа — два прихода, 30 приходов принадлежало к автономной группе епископа Андрея и 4 прихода — к высшему церковному совету так наз. григорианцев. Два прихода "иосифлян" это — противники декларации или контакта с безбожниками).

Возникновение тайной церкви в России явилось насущной естественной необходимостью и нормальным способом духовной жизни в условиях гонения, прежде всего в силу морального протеста против союза церкви с врагами её, а затем и в силу самого физического отсутствия церквей.

Моральный протест против указанного союза лежал в основании образования тайной церкви в связи с декларацией М. Сергия и он живым остался там в России, по сей день. Есть свидетельство беженца из России в 1956 г. о недоверии населения к открытой церкви: «есть группы, объединяемые тем или иным священником; часто духовенство, отказавшись от сана, находится на государственной службе и тайно совершает службы» ("Знамя России": № 156. 21 апр. 1957, стр. 12–13).

Другое последнее свидетельство принадлежит русскому человеку, попавшему во время второй мировой войны в плен к красным, на Родину, отбывшему десятилетний срок заполярного концлагеря и чудом вырвавшемуся на свободу в Австрию. В письме от 5 апр. 1956 г. он пишет: «Там, в Заполярье, какая красивая природа! А люди? Вот уж неограниченные возможности, от самого отвратительного падения до высочайшего взлета! А тайные богослужения в каменоломнях или угольных шахтах! Сам исповедался и причащался в 4, 30 утра в «кабинете» врача. Шепотом служилась литургия, — прямо из первых веков христианства картина!» («Церковное Слово». № 2. Февраль 1957. Мельбурн. Стр. 9). Из этого свидетельства мы можем заключить, что если вся советская Россия — тюрьма и тайное богослужение возможно там даже в отделении пыток, в концлагере, то оно возможно тем более и в остальной тюрьме. И эта возможность всегда была, несмотря на невероятные трудности.

Пишущей эти строки уже в 1927 г. имел антиминс, данный ему викарием Московским, епископом Богородским Платоном (Рудневым), его соузником по Соловкам и по ссылке в Зырянском крае, в Усть-Сысольске, где они могли ходить в местные сергианские открытые церкви, но совершали для себя ночные службы в квартире. В 1930 г., перед своим уходом заграницу, автор снесся с архиепископом Серафимом (Звездинским), который в глухой деревне совершал ночные службы, и верные люди, приезжая даже из дальних мест, попадали к нему не с улицы, а через пустыри и задворки. Близкую знакомую автора напутствовал и хоронил в том же году также бывший соловчанин, горячо выразивший свой протест лично М. Сергию, священник о. Алексей Шишкин, скрывавшийся и переходивший с места на место. Сам автор после оставления ссылки на нелегальном положении путешествовал по России и имел предложение от друзей быть стекольщиком или печником и с такой профессий посещать дома верующих.

(Другие, позднейшие свидетели, находящиеся ныне заграницей, в начале 1938 г. могли найти в Москве катакомбную церковь «иосифлян», но, конечно, с трудом, от доверенных лиц. У некоей Н. Н., фамилия которой им хорошо известна, собирались в квартире человек 30–40. Служил батюшка, фамилия которого им также известна. Чтобы войти надо было постучать по водосточной трубе условленным знаком. Любопытно то, что в этом же дом жил чекист. Тайноцерковники имели связь с высшими духовными руководителями, старцами, местопребывание которых тщательно скрывалось. Они жили где-нибудь в деревне и притом непостоянно, часто меняя место. (См. еще об этом брошюру проф. И. Андреева, — «Заметки о Катакомбной Церкви в СССР». Джорданвилль. 1947.). Есть заграницей такие бывшие члены тайной церкви, в квартирах которых под Петроградом совершались постоянно тайные службы до самого прихода немцев, с которыми они и ушли заграницу. В отдаленных окраинах советской России жили благочестивые люди, отказавшиеся от сергиевских церквей. Им всем в посылках, например, в коробках с конфетами, посылались Св. Дары из разных центров. Другим привозились и передавались).

Интересные подробности о жизни тайной церкви мы можем почерпнуть по преимуществу из советской печати от начала существования этой церкви и до совсем недавних дней.

Газета «Безбожник» (1931 г.) пишет: «Закрытие монастырей толкнуло всю монашескую братию на поиски новых методов контрреволюционной работы. Во многих местах около бывших монастырей поселились монахи, образовались скиты. Вслед за скитами наиболее распространенная форма деятельности бывших монахов — странствование. Из скитов, по предложению и выбору игуменов и архимандритов, монахи посылаются в ближайшие села с проповедью».

Ф. Плещук в брошюр «Борьба против религии на новом этапе» (1933 г.) пишет: «Даже закрытие церкви далеко не всегда означает ликвидацию религии. Мы знаем много случаев, когда колхозники, закрыв церковь у себя, ездят в соседние церкви, когда они молятся у себя на дому, когда они сняв иконы со стен, держать их у себя в сундуках. Вошло в моду странствование. Поп-передвижка стал теперь довольно обычной фигурой в ряде районов. Предприимчивый батя захватывает в узелочек все необходимое культовое имущество и — от села к селу, от базара к базару, переезжая на лошади, выполняет по заказу требы, не давая верующим забывать о Боге. Верующие трудящиеся, если они верят в Бога и желают совершать богослужения, имеют для этой цели официально зарегистрированные храмы. Но религиозные организации уходят в подполье… за последнее время в целом ряд мест, например в Западной Сибири, Центрально-Черноземной области, на Урале, Северном Кавказе и др., при чем организовывается молитвенный дом где-нибудь в частном помещении, в подполье, куда вход доступен только ограниченному числу лиц, да и контроль со стороны власти отсутствует».

К этому кстати будет поместить здесь письмо священника Казанской епархии попавшее заграницу (газ. «Возрождение», май 1934 г.). «Я отбыл ссылку, и, вернувшись в родные края, не получил прихода. Единственно, что мне оставалось, это — странствовать по деревням. где нет церквей, и за кусок хлеба и ночлег совершать богослужение. Много мне подобных священнослужителей с котомками за плечами переходят из села в село, предлагая совершать богослужение. Многие нас гонят, издеваются над нами, но многие принимают, кормят, дают кров, просят отслужить. Служим все, до литургии включительно. Для совершения службы носим в котомках антиминс, дарохранительницу со святыми дарами, ладан, кадило, церковное вино и простенькое облачение. Так целый алтарь носим за плечами. Чаще всего просят отслужить панихиду».

Журнал «Безбожник» (1936 г. № 7) так описывает деятельность гонимой церкви. «Применяясь к новым обстоятельствам, духовенство упразднило или упростило некоторые свои традиционные обряды. Много различных обрядов совершается теперь на расстоянии, при отсутствии участников. Так, например, в деревне Тавальчанка, Грязинскаго района, священник Архангельский бракосочетает супругов, посылая им венчальные кольца. Также погребальные песнопения поются пред пустым гробом над горстью земли из вырытой могилы. После посвященная земля пред опущением гроба бросается в могилу при отсутствии священника. В деревне Ослах, того же района и соседнего — Бучучарскаго, вместо земли священнику представляется часть одежды умершего».

Ем. Ярославский в брошюре — «Задачи антирелигиозной пропаганды» (1937) пишет: "Глупо думать, что если поп лишился своего прихода, то он перестал быть попом. Мы знаем сотни случаев, когда после закрытия церквей их священнослужители превращались в попов-передвижек и вместе с своим немудреным инвентарем путешествовали по деревням, рабочим поселкам, совершая религиозные обряды, читая молитвы, Библию, Псалтырь. Такой поп-передвижка порой опаснее того, который служить открыто".

«Комсомольская правда» (11 апр. 1937.) отмечает своеобразное религиозное настроение. Выражается оно в недоверии к церковным организациям, признаваемым советской властью н признающим ее. По мнению одних эти организации «носят печать антихриста», по мнению других он просто «безблагодатны». Но те и другие ищут спасения «в причастности к прежней благодати». Прежнюю благодать можно получить от потаенных странствующих духовных лиц «дотихоновского или тихоновского рукоположения».

Ярославский в «Большевике» и С. Крушинский в «Комс. правде» (1937) свидетельствовали, что у странников сложилась своеобразная и сильно разветвленная организация, выработавшая свои правила конспирации, имеющая свои тайные «притоны, — вплоть до подземных убежищ, и свои «явочные квартиры» в городах и колхозах. Руководители снабжают последователей своими «паспортами», в которых значится, что «рабу Божию» или «рабе Божией» поведено «промышлять праведными трудами, работать с прилежанием, пить и есть с воздержанием». С такими бумажками странники находят приют в городах и селах у «легальных граждан». Легко находят и работу.

Газета «За коммунистическое просвещение» (10 авг. 1937 г.) замечает, что запрещение детям говорить и думать о Боге приводить к тому, что они «конспиративно» разыскивают разных религиозных проповедников и проповедниц, жадно слушают их объяснения, помогают церковникам украшать храмы, тайно достают и тайно читают религиозные книжки.

«Труд» (27 авг. 1937 г.), отмечая усиление религиозных настроений среди шахтеров и заводских рабочих Донецкого бассейна, указывает, что потребность в религиозных книжках удовлетворяют «странники», которые доставляют им «поповскую литературу».

«Комсом. Правда» (15 сент. 1937.), описывая увлечение молодежи Воронежской области религиозными учениями, сообщает, что «женская молодежь недавно основала «тайный монастырь», — в монахини ушли сразу 15 девушек из двух соседних колхозных сел».

«Известия» (ноябрь 1937) сообщают, что в смоленской церкви «был устроен тайный монастырь».

«Труд» (20 дек. 1937) сообщает, что «митрополит Нижегородский Феофан (Туляков) не ограничивался теми рамками деятельности, которые разрешены православным иерархам соответствующими органами надзора, но благословлял организацию тайных монастырей. Несколько таких монастырей возникло в Н.-Новгороде и в Муроме. Настоятельница одного из нелегальных нижегородских женских монастырей свое тайное иночество сочетала со службой в крупном нижегородском советском учреждении».

Этот факт с очевидностью доказывал, что легализация управления М. Сергия была бессмысленным и бесплодным актом и требования церковной жизни в условиях гонения диктовали путь, уже принятый ранее без компромиссов с безбожниками.

(Прот. Д. В. Константинов («Православная молодежь в борьбе за Церковь в СССР». Мюнхен. 1956. стр. 34) пишет, что «тайные богослужения, под которыми в основном и понимается тайная или катакомбная Церковь, если и относилась в большинстве случаев к так называемым «иосифлянам», отвергавшим декларацию митрополита Сергия, то не были чужды и остальной массе верующих, которые тоже принимали участие в них, вынуждаясь к тону весьма многими причинами. Открытых же храмов было так мало, что нужда в тайных богослужениях была большая»).

«Социалистическое земледелие» (11 янв. 1938 г.) публикует некоторые данные о проводимых наркоматом внутренних дел по распоряжению Ежова облавах на странников. Странников поймано уже много. Среди них обнаружено много монахов и лиц, имеющих духовный сан. Так, среди странников, арестованных в Марийской республике, в одном из селений на правом берегу Волги оказался епископ Сергий Дружинин. Население его чтило, как святого старца. Среди странников, арестованных в поселке Грязном, Уральской области, оказался священник Дементий. В прошлом богатый крестьянин, он потом избрал духовное послушание. Пользовался уважением даже коммунистов. Отца Дементия считали пророком и юродивым во Христе. Часть арестованных духовных лиц странствовали под видом сапожников, точильщиков, печников и т. д. Священники, странствующее таким способом, снискивали себе пропитание работой, но втайне совершали требы. У некоторых из них документы оказались в порядке. Один из арестованных имел даже разрешение от представителя сельсовета села Леузы Башкирской республики: «Предъявителю сего, так как законного попа нет в нашем сельсовете, от имени сельсовета поручается вести среди населения села Леузы, а именно во всех его четырех колхозах, религиозную работу, Предлагается во время работы их служения, где бы то ни было, сказывать ему практическую помощь. Председатель Габов. Секретарь Некрасов». Бумага скреплена печатью сельсовета. Облавами обнаружено несколько тайных монастырей. В настоящее время местным властям дано предписание допускать к исполнение религиозных треб для верующих тех служителей культа, которые зарегистрированы в районных учреждениях. Районные учреждения обязаны политически проверять каждого служителя культа, которого они регистрируют. Совершение религиозных обрядов разрешается лишь в церквах и молельнях, состоящих на учете и под наблюдением органов советской власти.

В журнале «Безбожник» (21 апр. 1939 г.), в заметке — «Церковь в чемодане» рассказывается, что у священников, удаленных НКВД из приходов по неблагонадежности и путешествующих по городам и деревням, «все необходимые принадлежности для совершения обряда, находятся в чемодане. Если нужно помочь хозяйке на кухне, они и это делают, занимаются с детьми, покупают продукты для бедных».

Интересно свидетельство «Журнала Московский Патриархии» (№ 2. 1948 г.) о наличии протеста против Московской Патриархии в среде верующих. Приводится часть речи епископа Тамбовского Иоасафа к верующим города Разсказова, в которой между прочим говорится следующее:

«Отрадны ваши усердные молитвы в храме и любовь к нему, но радость моя омрачена тем, что среди вас есть люди, которые называют себя христианами, на деле же являются эти люди — самосвяты. Они отрицают храм Божий, не признают его и даже глумятся над этой святыней. Самосвяты клевещут на современную Православную Церковь, распространяя хулу на Святейшего Патриарха и на весь священный чин, а себе они присваивают функцию совершать требы православных Христиан: они крестят младенцев, хоронят, соборуют и даже причащают. Только себя они считают православными христианами». Оценивая это сообщение, мы должны заметить, что сектанты разных русских толков не совершают православных треб и отказываются от имени православных христиан. Те, кто здесь названы сектантами и самосвятами, очевидно отрицают лишь посещение храмов, в которых служит духовенство, подчиненное советскому патриарху, ибо, очевидно, не признают благодатности в «Советской Церкви».

В заграничной печати (Нов. Р. Сл., 3 авг. 1956) было сообщено из венской газеты «Арбайтерцайтунг» свидетельство бывшего австрийского военнопленного об обнаружении советскими властями в 1948 г. тайного женского монастыря. Монастырь находился в 200 километрах от лагеря военнопленных, в дремучем лесу Сибири, недалеко от полярного круга. Патруль открыл небольшое поселение из землянок. Там жили 22 монахини, в большинстве старых. Монастырь существовал около 30 лет и о нем никто ничего не знал. Арестованные женщины молились: «Господи, защити нас от антихриста». За нерегистрацию, уклонение от платежа податей и неисполнение законов о школьной и рабочей повинности их приговорили к 10 годам исправительно-трудового лагеря.

В «Комсомольской правде» (18 сент. 1954) в заметке «Пережитки религии» рассказывается, что «работники горкома, недоумённо пожимая плечами, говорят: «Церкви в городе ни одной нет. А вот некоторые где то ухитряются и детей крестить и венчаться, действительно, — продолжает корреспондент, — в Донском нет ни одной церкви, но часты случаи отправления молодежью и даже комсомольцами религиозных обрядов».

Подчеркиваем, что это свидетельство относится к 1954 году.

Обращаясь к заграничной эмигрантской печати, мы и здесь найдем ценные описания тайной церкви. Прот. М. Донецкий (Православное Слово, № 18, 1952. Иноки в СССР), описывая иноческие подвиги служения Церкви в миру, рассказывает такой факт. В предгорьях Кавказа, недалеко от Сочи, находился молочный совхоз. Он был образцовым. Много о совхозе говорилось и писалось в местных газетах, как об одном из лучших совхозов страны. Но в 1937 г., в начале ежовскаго террора, дирекция совхоза и все рабочие были арестованы. Некоторые из них, в том числе и директор совхоза, были расстреляны, а часть сослана на север. Оказалось, что директором совхоза был епископ, а все рабочие были священники и монахи. Они были обвинены в сокрытии своего социального положения» и в тайном религиозном обслуживании ближайших станиц и хуторов.

Другой свидетель, В. К., в большой статье «Катакомбная церковь в СССР» (Нов. Р. Сл… 5 апр. 1951 г.) рассказывает о тайной жизни верующих, тех именно которые «не пошли на сделку с НКВД-МВД вслед за Московским Патриархом и его окружением, а предпочли уйти в подполье, в «катакомбы», часто рискуя не только своей жалкой подсоветской свободой, но и жизнью».

«Однажды мой следователь, читаем мы в этой статье, заявил мне: "знаете ли вы, что мы, чекисты, как ваш Бог — всесильны, всемогущи, всезнающи и вездесущи?.. и словами вашего же Бога заявляем вам: где двое или трое соберутся во имя Его, там и мы посреди вас!" Однако, несмотря на страшные преследования, «катакомбная церковь» существовала и продолжает существовать в разных местах необъятного Советского союза. Особенно благоприятными местами для неё являются большие города, где массовые скопления населения служат подходящей ширмой для религиозной конспирации, горы Кавказа и Алтая, непроходимые углы сибирской тайги и средне-азиатских степей… Органы НКВД-МВД уже раскрыли десятки и сотни подобных подпольных религиозных организаций в разных местах страны, но не скрывают того, что подобные группы существуют и по сей день. В тридцатых годах под Москвой было раскрыто несколько подпольных групп «Тихоновцев», В одном из городов Кавказа существовала прочно законспирированная православная церковь (тихоновская). Насчитывала она сотни лиц обоего пола, начиная с обыкновенных рабочих из местных предприятий и кончая людьми со средним и высшим образованием. Во главе церкви стоял бывший игумен одного из монастырей Крыма и чудом уцелевший от террора. Около двадцати лет скрывался от большевицких ищеек и почти столько же лет возглавлял эту группу бесстрашных исповедников Христа… В этом городе было два убежища. Одно находилось на дворе кладбищенского сторожа и несколькими ходами выходило в кладбищенские могилы. Второе убежище было устроено в коровнике под полом. Стояла обыкновенная колхозная корова и мирно жевала жвачку, а под полом в сыром и мрачном подвале была устроена церковь со всеми необходимыми для богослужения принадлежностями. В четырех углах квартала, в котором находились катакомбы, четыре старушки продавали семечки и наблюдали за поведением проходящей мимо публики. О подозрительных личностях немедленно сообщалось в катакомбы. Подростки были хорошими курьерами и своевременно доносили и передавали поручения своих бабушек. В критические минуты, когда молящимся угрожала опасность, руководителя переселяли в другое место, а остальные члены общины через проходные дворы расходились в разные стороны. И только спустя несколько лет, уже при немцах, из этих убежищ вышел на свет Божий о. Д. и облегченно вздохнул. Оказалось, что б. игумен находился на нелегальном положении с 1927 г. К большевицкому религиозному «нэпу» эта православная группа относилась крайне отрицательно, называя митрополита Сергия и его приспешников слугами антихриста. Позже мы имели возможность узнать, что отношение к патриарху Алексию было еще более отрицательное. Его заигрывание с Кремлем вызвало у всех такое отвращение, что даже так называемые «сергиевцы», т. е. б. приверженцы покойного митр. Сергия, — даже эти малодушные отвернулись от патриарха, как от отступника.

«В неприступных местах Кавказского хребта, в громадной котловине, огражденной со всех сторон стеной гор, вершины которых 10 месяцев в году были покрыты снегами, находилось селение отшельников. Оно имело храм-пещеру, где беспрерывно горели лампады и свечи и шла служба. Совет из нескольких иеромонахов и священников, возглавляемый епископом М., управлял колонией и поддерживал связь с другими подпольными группами, разбросанными по всему СССР. Колония была так засекречена, что о ней не знали даже многие из подпольных групп Сочи, Сухума и др. городов побережья. В числе послушников и рясофорных монахов, а также и отдельно живущих анахоретов можно было встретить крупных художников, музыкантов, педагогов, журналистов, прибывших в эту замечательную колонию из Москвы, Kиeвa, Харькова н др. городов. Колония имела сад, огород, стадо коз и пару ослов. Почти круглый год отшельники выделывали из черного и красного дерева кресты, ложки, шкатулки, коробочки» ящики, игрушки и через молодых послушников посылали их до Сухума, Гагр н Сочи, эти входили в контакт с богатыми советскими курортниками н продавали им свои изделия и покупали соль, спички, мыло, гвозди, инструменты, одежду, обувь.

«Несмотря на все предосторожности и недоступность этого места, абхазские охотники, подкупленные НКВД, пробрались в эти места и многие из членов этой катакомбной церкви поплатились концлагерями и расстрелами. Но мы уверены, — что несмотря на осатанелый террор НКВД-МВД, многие из них остались в живых и продолжают творить дело катакомбной церкви поддерживая связь с подобными себе, отверженными и гонимыми».

Один из приведенных уже свидетелей (Прот. М. Донецкий) дает общий обзор тайной церковной работы. «Служение Христу, — говорит он, — при создавшейся обстановке, требовало подвига, требовало страданий и даже мученической смерти во имя Христа. И иноки пошли на этот подвиг мученичества и исповедничества. Монашествующие иноки во многих местах своего рассеяния брали на себя миссию тайного духовного окормления верующих, не имевших вблизи храмов Божиих или священников. Монахини проникали в качестве сиделок и сестер милосердия» в госпитали и больницы и там, исполняя долг христианского милосердия, ухаживали за больными и очень часто тайно приводили священников для напутствия умирающих. Возлагали они на себя и обязанности домашней прислуги в семьях партийных работников, неизменно и систематически сея в сердцах членов семьи семя Христова учения. Войдя в доверие семьи, узнавали о предполагаемых арестах священнослужителей и других лиц, своевременно предупреждали их о грозящей опасности и тем давали им возможность укрыться и избежать ареста, ссылки на север или же смерти. Некоторые же предоставляли приют странствующим священникам и монахам в своих квартирах, где последние совершали богослужения».

В завершение свидетельств о такой миссии монахинь, продолжавшейся до последнего времени, т. е. до текущего десятилетия, нужно привести рассказ советской газеты «Труд» (13 апр. 1952 г.) о 14-ти девушках-работницах ташкентской типографии. «Некоторые работницы остаются по вечерам дома и занимаются рукоделием… начинаются разговоры на самые разнообразный темы. Завязываются споры о том, как возникла жизнь на земле, как произошел человек… На эти острые вопросы взялась ответить «тетя Валя» — бывшая монашенка, проживающая в том же дворе. Постепенно она сделалась самым «нужным» человеком. Ей доверяли девичьи тайны, её советы нередко выполнялись. Комсомолка Алла Родина стала носить крест и ходить в церковь. Секретарь комитета комсомола и председатель комиссии по культуре решили поговорить с Аллой… девушка сняла крест». Этим заканчивается рассказ и не говорится, не случилось ли что с «тетей Валей».

Борьба за духовную свободу и независимость от морального насилия существует в Советской России и не может не существовать, не взирая ни на какое давление. Эта борьба протекает в тайной духовной жизни и деятельности и в открытом исповедничестве при обнаружении. Так было и в первых веках христианства.

Обратимся к примерам, к назидательным рассказам о юных исповедниках. Именно детям доступно и евангельски просто то, что искажено хитростями и дипломатией у взрослых.

Бабушка рассказывает:

Приходит один раз Ниночка из школы в слезах и захлебываясь говорить: «бабушка, я больше не пойду в школу, ни за что не пойду… один мальчик увидел на мне крест, схватился за него, стал рвать его, подозвал других учеников, меня окружили, все дергали, прыгали кругом и хохотали… вошла учительница, увидела, что я плачу и не знаю как вырваться, узнала в чем дело и спрашивает: зачем ты носишь крест? Я ответила: потому что я верю в Бога, мамочка моя верила и бабушка, и я буду носить крест. Учительница отпустила ее домой, т. к. она от слез не могла успокоиться и сказала, чтобы бабушка сейчас пришла в школу к заведующей. Я похвалила, утешила и успокоила свою внучку. Пошла в школу. «Что вы разве не знаете, что не разрешено носить крестов?». Я ответила, что знаю, но не подчиняюсь и не сниму его с моей девочки, т. к. я верующая. «В первый раз приходится мне иметь такое дело» — сказала она, — крест надо снять!» Я отказалась. Я, конечно, взяла бы ее немедленно из школы, но не имела права, т. к. обучение в школе было обязательным, а в случай протеста, ребенок отбирался от родителей и становился собственностью советов. Тогда заведующая сказала: «снимите крест с шеи, чтобы его не было видно, и если уже отказываетесь совсем снять, то приколите или пришейте к рубашке»… Я посоветовалась с батюшкой и с его благословения так и сделала, чтобы не смущать ребенка, который от этого страдает, и не давать повода издеваться над святым крестом. Так у Ниночки всегда был крест, но не висел на шнурке на шее, а был пришит.

Мать пишет:

«Андрюша мой в то время учился в семилетней школе, ему было 12 лет. Преподаватель русского языка объявил, что будет диктант, и прочел заголовок — «Суд над Богом». Андрюша положил перо и отодвинул тетрадь. Учитель увидел и спрашивает его: «ты почему не пишешь?» «Я не могу и не буду писать такого диктанта». «Но как ты смеешь отказаться! садись и пиши». «Не буду». «Я тебя поведу к директору». «Как хотите, исключайте меня, но суда над Богом, я писать не буду». Учитель продиктовал и ушел. Вызывают Андрюшу к директору. Тот с удивлением на него смотрит: небывалое явление, двенадцатилетний мальчик, и так тверд и непоколебим, и при этом спокоен в своих ответах. Директор, видимо, имел еще, где-то в глубине души, искру Божию, и не решился ни о нем, ни обо мне, как матери, заявить кому следует, и сказал: «ну и храбрый же ты, иди!» Что я могла сказать своему дорогому мальчику? я обняла его и поблагодарила. Все это нанизывалось ему и в 1933 г. он был сослан на первую ссылку 17-ти лет».

Но бывают малодушие и падение, но за ними — протест и болезнь совести, которая в конце концов торжествует в своих требованиях и восстанавливает свою правду.

В связи с непризнанием М. Сергия и участием в тайной церкви был арестован молодой человек. Из общей камеры его вызывали на допрос. Вернулся он с убитым лицом и в слезах. Все заключенные его любили и окружили его. Спрашивают его, но он ничего не отвечает. Дня три не хотел ни есть, ни пить. Наконец сказал: «я Бога обманул! когда заполнялся протокол показаний, и мне предъявлено было в обвинение все буквально, что я говорил на исповеди о. Михаилу, я все понял. Когда нужно было дать ответ на вопрос: как ты относишься к поминовению властей, я испугался и сказал — отношусь безразлично»… Когда его вызвали на допрос вторично, то он обратился к следователю со словами: «прежде чем снимать с меня второй допрос, я попрошу дать мне протокол первого допроса». «Зачем тебе?» — удивленно спросил следователь. «Я хочу изменить там одно показание». «Это интересно» — сказал тот. Ему дали протокол, он взял со стола перо, зачеркнул слово «безразлично» и написал — «отношусь отрицательно». Чекистам это понравилось и они выразили сожаление, что он не признает митрополита Сергия, а то бы они его выпустили.

И еще подобный случай.

Одна свидетельница рассказывает, как в начале 30-х годов происходило закрытие церквей в г. Сычевке, Смоленской епархии. Когда хотели закрыть самую большую церковь св. Косьмы и Дамиана, состоялось собрание домашних хозяек, на котором и поставили этот вопрос. «Под предлогом, что государству негде сыпать зерно, а такое здание служит «сборищем старух», то мы все, как сознательные граждане, должны помочь государству, и т. д. и т. п. Все сводилось к тому — «кто не с нами, тот — против нас». Были предложения — заменить другими зданиями, но это их не удовлетворяло. И вот я набралась храбрости выступить против, а этому способствовал сам представитель собрания, очень активный коммунист. В детстве он не пропускал ни одного богослужения в этом же самом храме. Вот я на него и обрушилась, но это повело только к тому, что голосование ничего не дало и стали собирать подписи (а перед приходом на собрание все регистрировались), что и послужило застрасткой. Я от подписи отказалась и вышла из зала. За мной последовали некоторые старушки. И вот вслед начались сыпаться угрозы и реплики: «буржуям все еще надо попов, привыкли дурманить голову», а по моему лично адресу еще задели мужа и детей. В таком душевном состояли я не пошла домой, а зашла к знакомым, думала найти успокоение, но взамен еще большее внесла смятение в душу. Пробыв у них часа полтора, пошла домой. Было уже темно, и на мой грех, не доходя до дома двух кварталов, встречается этот председатель собрания. Он жил на той же улице, совсем недалеко. Говорит мне: — «не хочешь ли одуматься и подписать, я еще списки не сдавал». И вот я, после всего пережитого, согласилась, и здесь же под фонарем, в самом конце подписала, н, так как не было карандаша, то использовали обгорелую спичку. Я до сих пор не могу простить себе этого поступка, и отмолить этого греха. Когда же, придя домой, о всем случившемся рассказала маме, то она меня поняла и успокоила, но до самой смерти помнила н спрашивала, говорила ли я об этом на исповеди. Это ей не давало покоя и это тоже лежит на моей совести».

Вот живая история святых душ, исполнивших долг исповедничества, или сознавших всю его нравственную необходимость.

В 1937 г. во время всенародной переписи, в конце безбожной пятилетки (1932–1937), в одной профессорской семье, по рассказу её, девушка-прислуга, получив анкету переписи, заплакала. Ее охватил страх грядущих возможных репрессий, но страх Божий победил страх человеческий и она заявила, что придется написать — «верующая», чего бы это ни стоило.

Вдова Ленина Н. Крупская в газ. "Известия" (Март 1937), в стать об антирелигиозной пропаганде утверждала этот любопытный факт: «недавняя перепись показала, что массы, и в особенности женщины, были смущены параграфом опросного листа, касающегося религии. Многие из тех, которые давно не выполняют обрядов, не решились написать «неверующая», и, в конце концов, написали «верующая»…

Перепись показала огромный процент верующих в огромной стране: две трети сельского населения и одну треть городского. На самом деле, число верующих, вместе со скрывшими свою веру и продолжающих ей следовать, много больше.

Так закончилась безбожная пятилетка, которая была объявлена декретом правительства за подписью Сталина 15 мая 1932 года и предполагала полную ликвидацию церкви и всякой религии к 1 мая 1937 г., когда, по выражению декрета, имя Бога должно было быть забыто на всей территории СССР. В дни внешнего разгрома церкви и ликвидации её святынь, духовенства и епископата народ показал свою духовную независимость и внутреннюю свободу, не согласился с насильнической властью и осудил соглашение с нею. То, что от него требовалось, народ мужественно исполнил: он не согласился под насилием власти отречься от Бога.

Эту свободу Христову должен и может проявить каждый. Поэтому на каждом члене церкви лежит эта ответственность и эта обязанность, и в день свободы Русской Церкви многие должны будут принести покаяние и признание в том, что в недостаточной мере они боролись за свою веру и не исповедали ее когда это требовалось.

Протопресвитер Михаил Польский.

1. Иосиф, митрополит Петроградский, и потаенная Церковь

Митрополит Петроградский Иосиф (Петровых) был расстрелян в конце 1938 г. за поощрение странствующих священников.

О пребывании его в ссылке рассказывает непосредственная свидетельница. В августе 1936 г. в Алма-Ата проживал сравнительно молодой архимандрит Арсений. От него я впервые узнала о том, — говорит она, — что существует тайная церковь, катакомбная, возглавляемая Митрополитом Петербургским Иосифом и им организованная по благословению Митрополита Петра Крутицкаго, с которым он, живя в Чимкенте, за 100 верст от Алма-Ата, в ссылке, все время имел тайные сношения. Архим. Арсений был рукоположен Митрополитом и имел счастье содержать его материально, зарабатывая средства к жизни производством макет разных фигур и вещиц для музеев. У него была глубоко под землей церковь, и он и Митрополит Иосиф служили в ней. Митрополит и освятил ее, секретно, изредка приезжая в Алма-Ата. Великими и долгими трудами отец архимандрит вырыл эту церковь.

Мы очень уважали архимандрита Арсения, тем более, что он был любим Митрополитом Иосифом и через него мы могли иметь связь с ним. Митрополит в то время жил в Чимкенте. До этого, с самого начала ссылки, он жил в маленьком городке Аулиета, где ему не разрешено было жить в комнатке, а поместили в сарай со скотиной, отделив его койку жердями.

Вырытая в земле церковь была в квартире архимандрита Арсения. В передней был люк, покрытый ковром. Снималась крышка и под ней лестница в церковь. В подвале в одном углу было отверстие в земле, заваленное камнями. Камни отнимались и, совсем согнувшись, нужно было проползать три шага и там вход в крошечный храм. Много образов, и горели лампады. Митрополит Иосиф очень высокого роста, и все же два раза при мне тайно приезжал сюда и проникал в эту церковь. Создавалось особое настроение, но не скрою, что страх быть обнаруженными во время богослужения, особенно в ночное время, трудно было побороть. Когда большая цепная собака поднимала лай во дворе, хотя и глухо, но все же было слышно под землей, то все ожидали окрика и стука ГПУ. Весь 1936 г. и до сентября 1937 г. все обходилось благополучно. Мой сын пел здесь с одной монахиней. 26-го августа приехал Митрополит Иосиф и удостоил нас посещением по случаю дня моего ангела. Какой это чудесный, смиренный, непоколебимый молитвенник! Это отражалось в его облике и в глазах, как в зеркале. Очень высокого роста, с большой белой бородой и необыкновенно добрым лицом, он не мог не притягивать к себе, и хотелось бы никогда с ним не расставаться. Монашеское одеяние его было подобрано, так же как и волосы, иначе его сразу арестовали бы, еще на улице, т. к. за ним следили, и он не имел права выезда. Он лично говорил, что Патриарх Тихон предложил, немедленно по своем избрании, назначить его своим первым заместителем. Почему-то в истории церковного местоблюстительства об этом еще нигде не упоминается. Он признавал, как законного главу Церкви, Митрополита Петра Крутицкого и вплоть до последнего ареста в сентябре 1937 г. имел с ним тайные сношения, когда везде уже ходили слухи, что Митроп. Петр умер (По первоначальным заграничным сведениям, Местоблюститель Патриаршего Престола Петр Митрополит Крутицкий умер в заключении или в ссылке в самом конце 1936 г. (см. т. I)). Он провел у нас за чаем больше часа. Относительно десятилетней почти ссылки, до этого времени, он рассказывал, что она была чрезвычайно тяжелой. Он жил в хлеву со свиньями в плетеном сарае, спал на досках, отделенный от свиней несколькими жердями. Холод и жару, всякую непогоду и тяжелый воздух он переносил в этих условиях. Однажды змея, держась за жердь его потолка, спустилась над его головой. Эти условия и были очевидно причиной его болезни. По временам он сильно страдал от язв в кишечнике, или имея какую то внутреннюю опухоль, может быть раковую, и был на диете, которую исполнять помогал архим. Арсений. Он все переносил как праведник и если рассказал о трудных преследованиях, то только потому, что и мы все вспоминали о жестокостях ГПУ.

Отец архимандрит рассказал здесь об одной форме мучения и издевательств. «Когда нас везли через Сибирь, мороз был жестокий. В поезде был вагон-баня. Нас совсем нагими погнали через вагоны в баню. Мы с радостью обливались горячей водой и немного согрелись, т. к. вагоны почти не топлены. Не дав ничего, чтобы вытереться, с мокрой головой, погнали назад. На железной площадке нарочно задерживали и мокрые ноги моментально примерзали к железу. По команде — вперед, мы отдирали с кровью примерзшие ступни». .

На другой день, переночевав у о. архимандрита, Митрополит уехал к себе. Теперь он жил в других условиях. После многих лет было разрешено в Чимкенте найти ему квартиру. Архим. Арсений устроил ему комнату для спокойной жизни, заботился о его еде, не только в сытости, но и с соблюдением диеты. Достал ему сперва цитру, затем и фисгармонию, что для Митрополита, большого музыканта, было радостью. Он перекладывал псалмы на музыку и пел.

23 сентября 1937 г. было арестовано везде, в окрестностях Алма-Ата, по Казахстану, все духовенство потаенных Иосифлянских церквей, отбывавших вольную ссылку за непризнание советских церквей. Все были сосланы на 10 лет без права переписки и, как я узнала после, в числе их был и Митрополит Иосиф. Был арестован и Архим. Арсений. После ареста моего сына, не помня себя, я тут же на рассвете, побежала к нему и, подойдя, увидела автомобиль и входящих к нему ГПУ. К счастью меня не заметили. Подземная церковь о. Арсения была открыта. По неосторожности он однажды открыл ее тайну одному с виду почтенному и пожилому человеку, который оказался чекистом.

Возвратившись в Москву после трехлетнего моего добровольного пребывания в ссылке вместе с сыном, я узнала очень скоро о существовании и здесь тайных Иосифлянских церквей, т. е. не о церквах, а о богослужениях в тайных комнатах, где собирались иногда по 20-25-ти человек. Служение шло шёпотом, со строгим контролем молящихся, ввиду возможности предательства. Приходили обычно на рассвете по условному знаку. Большею частью осторожно стучали в водосточную трубу у окна, где кто-нибудь стоял, прислушиваясь.

Один старый монах священник о. Александр Гумановский самоотверженно ездил всюду, куда его звали и даже в больницах умудрял его Господь приобщать больных. Сидя около них, как посетитель, он исповедывал и затем, как-бы подавая лекарство или питье, приобщал.

До прихода немцев в Можайск в 1941 г. я жила тихо в этом городе и ездила на тайные богослужения в Москву.

***

Приводимые ниже документы представляют собою свидетельство мужественного духа и бесстрашного исповедничества правды Божией в окружении врагов Церкви, проявленных Митрополитом Иосифом, главою протестного движения против союза Церкви с безбожниками, устроенного Митрополитом Сергием, таким образом потом понудившим часть клира и мирян к организации потаенной церкви. Такого же духа документ Димитрия, еп. Гдовскаго, заместителя м. Иосифа, убиенного большевиками в том же 1938 году, и других архипастырей.

ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ЕПИСКОПУ, ОТЛОЖИВШЕМУСЯ ОТ МИТРОПОЛИТА СЕРГИЯ

Дорогой Владыко! Узнав от … о принятом Вами решении, нахожу, и после ознакомления со всеми материалами, что другого выхода нет. Одобряю Ваш шаг, присоединяюсь к Вам, но, конечно, помочь Вам более существенно лишён возможности. Правильно строить своё церковное дело, чтобы мы управлялись самостоятельно каждый, обращая все взоры и надежды на единственно законного Местоблюстителя митр. Петра и будущий Поместный Собор всех нынешних святителей, а не случайного подбора и их отдельными лицами. Этого законного Собора только и должны сейчас добиваться всякие правители и Синод, и, если они бессильны сделать это, то должны честно сами сойти со сцены и сказать открыто, что мы готовы на все мучения, но правды Христовой никогда не принесём в жертву и посмеяние мракобесию безбожия. Помоги Вам Господи. Да не уничтожится у нас вера в неложность обетования Господня быть до скончания века.

Митр. Иосиф.

РЕЗОЛЮЦИЯ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА НА ДОКЛАД ПЕТРОГРАДСКИХ ВИКАРИЕВ, ОТ 23 ДЕКАБРЯ 1927 Г

Для осуждения и обезврежения последних действий Митр. Сергия, противных духу и благу святой Христовой Церкви, у нас по нынешним обстоятельствам не имеется других средств, кроме как решительный отход от него и игнорирование его распоряжений. Пусть эти распоряжения отныне приемлет одна всё терпящая бумага, да всё вмещающий бесчувственный воздух, а не живые души верных чад Церкви Христовой.

Отмежевываясь от Митр. Сергия и его деяний, мы не отмежевываемся от нашего законного Первосвятителя Митр. Петра и, когда-нибудь, да имеющего собраться Собора оставшихся верными Православных святителей. Да не поставит нам в вину тогда этот желанный Собор, единый наш правомощный Судия, нашего дерзновения. Пусть он судит нас, не как презрителей свящ. канонов отеческих, а только лишь как боязливых за их нарушение. Если бы мы даже заблудились, то заблуждались честно, ревнуя о чистоте православия в нынешнее лукавое время. И, если бы оказались виновными, то пусть окажемся и особенно заслуживающими снисхождения, а не отвержения.

И так, если бы нас оставили все пастыри, да не оставит нас Небесный Пастырь, по непреложному обещанию Своему пребывать в Церкви Своей до скончания века.

23 декабря, 1927 г.

Митроп. Иосиф.

ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ОДНОМУ ПЕТРОГРАДСКОМУ АРХИМАНДРИТУ

Дорогой отче! До последнего времени я думал, что мой спор с митр. Сергием окончен и что, отказавшись дать себя принести в жертву грубой политике, интриганству и проискам врагов и предателей Церкви, я смогу отойти спокойно в сторону, добровольно принеся себя в жертву протеста и борьбы против этой гнусной политики и произвола. И я был совершенно искренен, когда думал и говорил, что «ни на какой раскол я не пойду» и подчинюсь незаконной расправе со мной — вплоть до запрещения и отлучения, уповая на одну правду Божию.

Но оказалось, что жизнь церковная стоит не на точке замерзания, а клокочет и пенится выше точки простого кипения. Моё «маленькое дело» вскоре же оказалось лишь малой крупицей столь чудовищного произвола, человекоугодничества и предательства Церкви интересам безбожия и разрушения этой Церкви, что мне осталось удивляться отселе не только одному своему покою и терпению, но теперь уже приходится удивляться и равнодушию и слепоте тех и других, которые ещё полагают, что попустители и творцы этого безобразия творят дело Божие, «спасают» Церковь, управляют Ею, а не грубо оскорбляют Её, издеваются над Нею, вписывают себя в число Её врагов, себя откалывают от Неё, а не они откалывают тех, которые не могут терпеть далее этой вакханалии грубого насилия и безобразно-кощунственной политики.

Может быть я терпел бы и это. Моя-де хата с краю, как теперь Ваша. Но, дорогой отче, я вдруг с особой болью стал чувствовать себя в значительной мере ответственным за нечестия Церкви. Ведь, как Вам не безызвестно, — я один из Заместителей Патриаршего Местоблюстителя, который связан страдальческим долгом не просто заменить арестованного предшественника, но быть ему и свободным предостережением на случай замены при возможности его духовного падения.

Конечно, такое падение должно бы в нормальных условиях жизни церковной, сопровождаться и судом и соборным решением. Но какой суд и соборное решение возможны теперь, при настоящих условиях?! И каким судом и соборным решением со мной, с архиереем, учинена расправа, допустимая по правилам лишь при большом грехе с моей стороны?! Почему же, требуя суда и соборного решения в одном случае, Вы допускаете отсутствие их в другом?!

Не есть ли такой аргумент тоже благодарный материал для отдела несообразностей в логическом задачнике?! Погодите, придёт, мы надеемся, время, когда будут говорить о наших событиях и перед Судом. И кто тогда будет более обвиняемым, ещё большой вопрос.

А пока дело обстоит так: мы не даём Церкви в жертву и расправу предателям и гнусным политиканам и агентам безбожия и разрушения. И этим протестом не сами откалываемся от Неё, а их откалываем от себя и дерзновенно говорим: не только не выходили, не выходим и никогда не выйдем из недр Истинной Православной Церкви, а врагами Её, предателями и убийцами считаем тех, кто не с нами и не за нас, а против нас.

Не мы уходим в раскол, не подчиняясь митр. Сергию, а Вы, ему послушные, идёте за ним в пропасть церковного осуждения. Мы зовём Вас и укрепляем ваши силы на борьбу за независимость Церкви, только совсем не так, как Вы полагаете должным. Не согласием с поработителями этой Церкви и убийцами Её святой независимости, выявляющейся сейчас в Её святом бесправии, а громким и решительным протестом против всякого соглашательства, лицемерных и лживых компромиссов и предательства интересов Её интересам безбожного мракобесия и ожесточённой борьбы со Христом и Его Церковью.

Неужели Вы не видите несогласимое ничем противоречие и несообразность в Вашей дилемме: «Снимаете ли Вы с нас послушание Вам тем, что уходите в раскол, или, подчиняясь Митр. Сергию, укрепляете и в нас силы на борьбу за независимость Св. Церкви?» Я ухожу в раскол?! Подчинение Сергию — борьба за независимость Церкви?! Милый мой! Да над этим посмеётся любая ленинградская старуха!

Может быть, не спорю, «вас пока больше, чем нас». И пусть «за мной нет большой массы», как Вы говорите…

Но я не сочту себя никогда раскольником, хотя бы и остался в единственном числе, как некогда один из святых исповедников. Дело вовсе не в количестве, не забудьте ни на минуту этого: Сын Божий «когда вновь придёт, найдёт ли вообще верных на земле?» И может быть последние «бунтовщики» против предателей Церкви и пособников Её разорения будут не только не епископы и не протоиереи, а самые простые смертные, как и у Креста Христова Его последний страдальческий вздох приняли немногие близкие Ему простые души.

Итак, дорогой отче, не судите меня строго, особенно Вашим Вальсамоном. Полагаю, что он был далеко не то, что сами авторы Святых Правил, в понятном каждому смысле и без особых толкований… и что, во всяком случае, этот Вальсамон не может быть авторитетным и верным толкователем наших событий, непредусмотренных никакими толкованиями и правилами.

Не судите же меня так строго и чётко усвойте следующее:

1. Я отнюдь не раскольник, и зову не к расколу, а к очищению Церкви от сеющих истинный раскол и вызывающих его.

2. Указание другому его заблуждений и неправоты не есть раскол, а, попросту говоря, введение в оглобли разнуздавшегося коня.

3. Отказ принять здравые упрёки и указания есть действительно раскол и попрание истины.

4. В строении церковной жизни участники — не одни только верхушки, а всё Тело церковное, и раскольник тот, кто присваивает себе права, превышающие его полномочия, и от имени Церкви дерзает говорить то, что не разделяют остальные его собратия.

5. Таким раскольником показал себя митр. Сергий, далеко превысив свои полномочия и отвергнув и презрев голос многих других святителей, в среде которых и сохраняется чистая Истина.

Вскользь Вы упоминаете, что в числе путей к истине «Христос указал нам ещё один новый путь: да любите друг друга», каковой путь, по-видимому, Вы считаете мною упущенным из виду при моих действиях. На это я Вам напоминаю, отче, дивное заключение Митр. Филарета в слове о любви к врагам: «Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите врагов ваших» (Т. I, с. 285. Слово в Неделю 19 по Пятидесятнице. См. ещё Апостола любви (2Ин. 1, 10–11)).

Защитники Сергия говорят, что каноны позволяют отлагаться от епископа только за ересь, осуждённую собором; против этого возражают, что деяния митр. Сергия достаточно подводятся и под это условие, если иметь ввиду столь явное нарушение им свободы и достоинства Церкви, Единой, Святой, Соборной и Апостольской.

А сверх того, каноны ведь многое не могли предусматривать.

И можно ли спорить о том, что хуже и вреднее всякой ереси, когда вонзают нож в самое сердце Церкви, — Её свободу и достоинство? Что вреднее: еретик или убийца?

«Да не утратим помалу, неприметно, той свободы, которую даровал нам Кровью Своею Господь наш Иисус Христос, Освободитель всех человеков» (8 Правило III Вселенского Собора).

Февраль 1928 г.

РЕЗОЛЮЦИЯ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА О СОГЛАСИИ ЕГО ВОЗГЛАВЛЯТЬ ДВИЖЕНИЕ ОТЛОЖИВШИХСЯ ПЕТРОГРАДСКОЙ ЕПАРХИИ

Митрополит Ярославский Агафангел с прочими епископами Ярославской Церковной области, отделились также от Митр. Сергия и объявили себя самостоятельными в управлении вверенными им паствами, к чему я присоединил свой голос. По сему благому примеру, нахожу благовременным открыто благословить подобное же правильное отделение части Ленинградского духовенства со своими паствами. Согласен на просьбу возглавить это движение своим духовным руководством и молитвенным общением и попечением; готов не отказать в том же и другим, желающим последовать доброму решению ревнителей Христовой истины. Молю Господа, да сохранит всех нас в единомыслии и святой твердости духа в переживаемом Церковью новом испытании.

М. I.

ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ПЕТРОГРАДСКОЙ ПАСТВЕ

Архипастыри Ярославской Церковной области — Агафангел, Митрополит Ярославский, Серафим, Архиепископ Угличский, бывший заместитель патриаршего местоблюстителя, Архиепископ Варлаам, бывший Псковский, Управляющий Дашедовским викариатством Ярославской епархии и Преосв. Евгений Епископ Ростовский — особым актом объявили о своем отделении от Митр. Сергия и о самостоятельном отныне управлении вверенными им от Бога паствами. Акт, подписанный 27 января, настолько вызывается обстоятельствами времени и настроением верующих масс народа, и настолько обстоятельно обосновывает данное отделение, что я, проживающий в Ярославской области принял в нем участие и скрепил своею подписью.

Таким образом, все распоряжения Митр. Сергия отныне для нас не имеют никакой силы. Это дает мне основание вновь опротестовать свое незаконное удаление от Ленинградской паствы и требовать канонически правильного решения этого вопроса надлежащим судом Православных епископов. А до такого решения я считаю себя не в праве предоставить вверенную мне паству (по смыслу 16 правила Двукратного Собора) произволу непользующихся нашим доверием Церковных администраторов, а перед Господом Богом и своею совестью приемлю долг принятия мер к умиротворению смущенной и взволнованной своей паствы. Для сего призываю прежде всего моих викарных епископов к единомысленному со мною служению Ленинградской пастве. Преосвященному Епископу Гдовскому Димитрию передаю временное управление Ленинградской епархией. Преосвященного Григория прошу также продолжать служение в св. Александровской Лавре в звании ее единомысленнаго со мною наместника.

Пастырей и всех верующих, призывая на них Божие благословение, прошу и молю довериться нашему руководству и архипастырскому попечению, мирно и тихо продолжая дело молитвы, душевного спасения и Богослужения, смиренно повинуясь гражданской власти, не находящей пока возможности допустить мое недостоинство до непосредственного молитвенного общения со вверенной мне паствой, буду, находясь вдали, в постоянной молитвенной о ней памяти и попечении, прося возносить и мое имя за Богослужением по установленному порядку. Да услышит Господь наши общие стоны и да благословит миром и тишиною нашу многострадальную Церковь.

Город Ростов-Ярославский.

Ленинградский Митрополит Иосиф.

ПИСЬМО ЕПИСКОПА ГДОВСКОГО ДИМИТРИЯ, ВРЕМ. УПР. ЛЕНИНГРАДСКОЙ ЕПАРХИЕЙ, К ОТЦАМ НАСТОЯТЕЛЯМ ОТ 4 ЯНВАРЯ 1928 Г

Дорогие о Господе отцы Настоятели.

В ответ на прошение ваше от 30 декабря ст. ст., обращенное к моему недостоинству, ответствую, что с любовью приемлю вас в свое молитвенное общение и архипастырское руководство и сам прошу усердно ваших святых молитв о мне грешном, да даст нам Господь Бог, по богатству благодати Своей, пребыть верными Единой Святой, Соборной и Апостольской Церкви, возглавляемыми в порядке земного церковного священноначалия Местоблюстителем Патриаршим Петром, Митрополитом Крутицким впредь до того времени, как совершенный поместный Собор Русской Церкви, представленный всем наличным епископатом, т. е. теперешними изгнанниками-исповедниками не оправдает нашего образа действий своей соборной властью, или же до тех пор, пока сам митр. Сергий, пришед в себя, не покается в том, что погрешил не только против канонического строя Церкви, но и догматически против её лица, похулив святость подвига её исповедников подозрением в нечистоте их христианских убеждений, смешанных, якобы, с политикой, соборность — своими и синодскими насильственными действиями, апостольство — подчинением Церкви мирским порядкам, и внутренним (при сохранении ложного единения) разрывом с Митр. Петром, не уполномочившим Митр. Сергия на его последние деяния, начиная посланием от 16/29 июля с. г.. «Итак, братия, стойте и держите предания».

Ваш богомолец Димитрий, Еп. Гдовский.

Ленинград. 4/17 января 1928 г.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ ПАТРИАРШЕГО СИНОДА ОТ 19/ X — 1927 ГОДА № 524

(Объявив новый курс церковной политики в июле 1927 г. и проверяя подчинение себе епископата, М. Сергий сделал массовые перемещения его. М. Иосиф отверг перемещение свое из Ленинграда в Одессу, не смотря на то, что и до своего ареста не был допущен властями к пребыванию на своей кафедре, пробыв на ней очень мало).

В соответствии с 14 Апост. правило м и 18 Антиох. и толков, на 15 прав. 1-го Вселенского Собора, считать Митрополита Иосифа перемещенным на Одесскую кафедру и предложить ему не соблазняться легкою возможностью жить в Ростове, что производит смущение среди верующих, как в Ленинграде, так и в Ростове, в порядке церковного послушания и дисциплины, вступить в управление Одесской Епархией, войти в надлежащие сношения с местной гражданской властью на предмет организации Епарх. Управления.

ИЗ ОТВЕТА МИТРОПОЛИТА ПЕТРОГРАДСКОГО ИОСИФА ПО ПОВОДУ ЕГО ПЕРЕМЕЩЕНИЯ

…По поводу цитируемых в постановлении Правил (14-ое Апостольское, 18-ое Антиохийского Собора, и 15-го 1-го Вселенского Собора) должен сказать, что все они говорят в мою защиту. Настолько-ли ослепил Господь очи моих судей, чтобы не видеть, что 14-е Апостольское правило как раз воспрещает мне «оставлять свою (Петроградскую) Епархию и во иную переходить, если бы и от многих убеждаем был». Что хочется сказать ссылкой на 18-е правило Антиохийского Собора, для меня не ясно.

Если здесь видят основание для моего удаления в выражении: «по неприятию его народом», то какой же это «народ» — жалкая кучка интриганов, возглавляемых двумя, забывшими свой долг, смутьянами, известными своим давним угодничеством врагам Церкви. Всякие другие причины, от меня независящие, тоже не могут быть основанием для удаления, ибо они вполне могли быть преодолены так или иначе настойчивостью и твердостью обязанного более всего блюсти достоинство и свободу церкви. Основная же мысль и этого правила говорит в мою пользу — «не лишать меня чести и служения епископского», хотя бы и в Ростове, кроме которого мне деваться некуда.

Наконец, 15 Прав. 1-го Вселенского Собора велит «совершенно прекратить» вызывающий смятение и неустройство пагубный для Церкви обычай перекидывать Архиереев из города в город. И если бы я допустил сделать с собою таковое противное Собору Св. Отцов дело, то распоряжение это — «да будет совершенно недействительно» и удаленный «да будет возвращен» опять в свою Церковь.

Больше и лучше этого сказать ничего не могу. От всяких дальнейших бесполезных пререканий отказываюсь. Ставлю точку и предаю свое дело Суду Божию. Суди Господи суд мой и прю мою. Да будет воля Твоя.

Митрополит Иосиф.

ИЗ ПОСЛАНИЯ ЯРОСЛАВСКИХ АРХИПАСТЫРЕЙ, 6 ФЕВРАЛЯ 1928 Г

Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Сергию, Заместителю Патриаршего Местоблюстителя

Ваше Высокопреосвященство,

Хотя ни церковные каноны, ни практика Кафолической [Соборной] Церкви, ни постановления Всероссийского Церковного Собора 1917- 18 г.г. далеко не оправдывали Вашего стояния у кормила Высшего Управления нашею отечественною Церковью, мы нижеподписавшиеся, Епископы Ярославской Церковной области, ради блага и мира церковного считали долгом своей совести быть в единении с Вами и в иерархическом Вам подчинении.

Мы ободряли и утешали себя молитвенным упованием, что Вы с Божией помощью и при содействии мудрейших и авторитетнейших из собратий наших во Христе — Епископов, охраните церковный корабль от грозящих ему со всех сторон опасностей и приведете его неповрежденным к спасительной пристани — Собору, который уврачует живое и жизнеспособное тело церковное от постигших его, по попущению Промысла Божия, недугов и восстановит надлежащий канонический порядок церковной жизни и управления.

Но заветные чаяния наши и надежды не сбылись. Мало того. Мы видим и убеждаемся, что Ваша деятельность по управлению Церковью чем дальше, тем в большей степени, вызывает недовольство и осуждение со стороны многих и многих представителей православного епископата — смущение, осуждение и ропот в среде клира и широких кругов мирян.

Сознавая всю неканоничность своего единоличного управления Церковью — управления никаким соборным актом не санкционированного, Вы организуете при себе «Патриарший Синод». Но ни порядок организации этого Синода, Вами единолично учрежденного и от Вас получающего свои полномочия, ни личный состав его, из людей случайных, доверием епископата не пользующихся, в значительной части своей проявивших даже неустойчивость своих православно-церковных убеждений (отпадение в обновленчество и, один, — в раскол бегло-поповства), не могут быть квалифицированы иначе, как только явления определенно противоканонические.

В своем обращении к чадам Православной Церкви 29.07.1927 года, Вы в категоричной форме объявляете такую программу Вашей будущей руководящей деятельности, осуществление которой неминуемо принесло бы Церкви новые бедствия, усугубило бы Ее недуги и страдания.

По Вашей программе, начало духовное и Божественное в домостроительстве Церковном всецело подчиняется началу мирскому, во главу полагается не всемерное попечение об ограждении истинной веры и христианского благочестия, а никому и ничему ненужное угодничество «внешним», не оставляющее места для важнейшего условия устроения внутренней церковной жизни по заветам Христа и Евангелия — свободы, дарованной Церкви ее Небесным Освободителем и присущей самой природе Ее (Церкви).

Чадам Церкви и прежде всего, конечно, епископату Вы вменяете в обязанность — лояльное отношение к гражданской власти.

Мы приветствуем это требование и свидетельствуем, что мы всегда были, есть и будем лояльны и послушны гражданской власти; всегда были и есть и будем честными и добросовестными гражданами нашей родной страны, но это, полагаем, не имеет ничего общего с навязываемым Вами политиканством и заигрыванием и не обязывает чад Церкви к добровольному отказу от тех прав свободного устроения внутренней религиозной жизни церковного общества, которые даны самою же гражданской властью (избрание общинами верующих духовных руководителей себе).

На место возращенной Христом внутри-церковной свободы Вами широко применяется административный произвол, от которого много терпела Церковь и раньше. По личному своему усмотрению Вы практикуете бесцельное, ничем не оправдываемое, перемещение епископов, часто вопреки желанию их самих и их паствы, назначение викариев без ведома епархиальных архиереев, запрещение неугодных Вам епископов в священнослужении и т. д…

Всё это и многое другое в области Вашего управления Церковью, являясь, по нашему глубокому убеждению, явным нарушением канонических определений Вселенских и Поместных соборов, постановлений Всероссийского Собора 1917-18 гг., и усиливая всё более и более нестроения и разруху в церковной жизни, вынуждает нас заявить Вашему Высокопреосвященству:

Мы, епископы Ярославской Церковной области, сознавая лежащую на нас ответственность пред Богом за вверенных нашему пастырскому руководству чад наших и почитая священным долгом своим всемерно охранять чистоту св. Православной веры и завещанную Христом свободу устроения внутренней религиозно-церковной жизни, в целях успокоения смущенной совести верующих, за неимением иного выхода из создавшегося рокового для Церкви положения, отныне отделяемся от Вас и отказываемся признавать за Вами и за Вашим Синодом право на высшее управление Церковью.

При этом добавляем, что мы остаемся во всем верными и послушными чадами Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви, неизменно пребываем в иерархическом подчинении Местоблюстителю Патриаршего Престола Высокопреосвященнейшему Петру, Митрополиту Крутицкому и через него сохраняем каноническое и молитвенное общение со всеми Восточными Православными Церквами.

Оставаясь незыблемо на таковом твердом основании, мы будем управлять Ярославской Церковной областью и руководить своими паствами в деле угождения Богу и душевного спасения самостоятельно — в строгом согласии со словом Божиим, с обще-церковными канонами и правилами, с постановлениями 1-го Всероссийского Собора 1917-18 годов и неотмененными распоряжениями Высшей Церковной Власти предсоборного периода, а также с распоряжениями Святейшего Патриарха Тихона и его Синода и Совета.

Настоящее решение наше остается в силе впредь до сознания Вами неправильности Ваших руководственных действий и мероприятий и открытого раскаяния в Ваших заблуждениях, или до возвращения к власти Высокопреосвященного Митрополита Петра.

Агафангел, Митрополит Ярославский.

Серафим, Архиепископ Угличский (Викарий Ярославской Епархии, бывший заместитель Патриаршего Местоблюстителя).

Митрополит Иосиф (3-й из указанных Патриаршим Местоблюстителем Заместителей).

Архиепископ Варлаам (бывший Пермский, временно управляющий Любимским Викариатством).

Евгений, Епископ Ростовский (Викарий Ярославской Епархии).

1928 год, 6-го февраля.

2. Серафим, Архиепископ Угличский

Осенью 1930 г. на начавшееся строительство Беломорского канала приходили этапы заключенных из Соловков; их принимали и первым делом отправляли в баню на санобработку (дезинфекция носильного платья и принудительная стрижка машинкой волос на голове, лице и по всему телу), затем медицинский осмотр врачами из заключенных. Тут я впервые увидел, — рассказывает свидетель, — работая лек'помом на приемке этапа, Архиепископа Серафима — высокого, согбенного старца с уже остриженными под машинку № 1 головой и лицом. Часто потом с ним беседуя, многое узнал я от него, и о нем от прибывших с ним других архипастырей, из коих назову лишь Архиепископа Пахомия Черниговского, ибо более молодые и сейчас могут быть еще в застенках, и всякое о них упоминание в печати усугубит тяжесть их уз.

Архиепископ Серафим (в миру Самойлович) еще юным принял монашество в одной из южных епархий, после нескольких лет преподавания в одной семинарии. (Временный заместитель Местоблюстителя Патриаршего престола Архиепископ Серафим (Самойлович), имел 48 лет в это время. Обучался он в Полтавской Духовной Семинарии, служил 6 лет в Америке: пять лет при Архиепископе Тихоне и один год при архиепископе Платоне. По возвращении в Россию состоял игуменом Толгского монастыря, потом был перемещен настоятелем Угличского Покровского монастыря и там же возведен в сан архимандрита. В 1920 г. хиротонисан во епископа Угличского, с 1925 г. архиепископ).

Был командирован в начале нашего столетия миссионером в Алеуто-Аляскинскую Епархию Соединен. Штатов, где явился усердным сподвижником преосвященного Тихона, будущего Патриарха. Владыка высоко ценил ревностного миссионера, сочетавшего личный аскетизм с умелым подходом не только к полудиком алеутской пастве, но и к американской администрации на Аляске. И по назначении своем в Ярославль в 1907 г. вызвал отца иеромонаха и по возведении в сан архимандрита назначил его настоятелем Толгского монастыря в 6 километрах выше Ярославля — летней резиденции Ярославского Архипастыря. Кто хоть раз проезжал до 1920 г. по Волге, помнит, что по остановке парохода у монастырской пристани команда и пассажиры сходили на пристань и молились ка молебне перед копией Толгской иконы Божией Матери (праздник ее 8/21 августа), прикладывались ко святому образу и пароход отходил, пока с пристани еще доносился монастырский хор: «О, Владычица мира, буди ходатаица»…

Архимандрит Серафим написал серьезный исторический труд «История Толгского монастыря 1314–1915 гг.», готовясь праздновать в августе 1914 г. 600-летие руководимой им обители. Для пользы своей и окрестной паствы он построил и открыл в полуверсте от монастыря на опушке прекрасного леса в 1913 году школу пчеловодства для мальчиков-сирот, которых призревала его обитель, — в память 300-летия Дома Романовых, но за 3 недели до 600-летия обители вспыхнула мировая война. Настоятель устроил с первых же дней войны лазарет и деятельно помогал в годы войны и революции Высокопреосвященному Агафангелу в управлении епархией. Его мужество и присутствие духа спасло обитель от разгрома летом 1918 г., когда чекисты рыскали в дни — «Ярославского восстания» по кельям, подвалам и склепам могил на монастырском кладбище в поисках «мятежников». 350 невинных ярославских граждан были расстреляны в ответ на убийство губ. военного комиссара Нахимсона и продовольственного комиссара Закгейма…

Вскоре архимандрит хиротонисан во Епископа и назначен на Епархию в древний Углич, полный памяти о Царевиче, за 329 лет до мученика наших дней Царевича Алексия, принявшего столь же лютую кончину.

В тяжелые смутные дни Архиепископ Серафим был назначен в 1926 г. заместителем Патриаршего местоблюстителя. Все его предшественники находились в заключении, он знал, что его ждет та же участь, а также выбранного им себе, на случай ареста, преемника. Поэтому, вступив в управление в декабре 1926 г. он не назначал себе преемника и на допросе в ГПУ заявил на вопрос: «Кто же возглавит Церковь, если мы вас не выпустим?»

— «Сам Господь Иисус Христос».

Через три дня он был выпущен и выслан в Углич, откуда правил Церковью до марта 1927 г., когда сдал управление выпущенному из тюрьмы Митрополиту Сергию.

(Описание этого разговора подтверждается и другим рассказом. Одно время Арх. Серафим был 10 дней на «отдыхе». Его усиленно допрашивали, кого он назначил заместителем. На это он ответил: «Господа Бога». Допрашивающий в московском ГПУ удивленно взглянул на него и сказал: «все у вас оставляли себе заместителей: и Тихон Патриарх, и Петр Митрополит». «Ну а я на Господа Бога оставил Церковь», — повторить Архиепископ Серафим. «И нарочно так сделал. Пусть всему миру будет известно, как свободно живется православным христианам в свободном государстве». Вслед за этим Серафим был освобожден, освобожден был и Сергий. (Вестн. Рус. Студ. Хр. Дв. № 7. Июль. 1927)).

Четыре месяца спустя он обличил отступничество Митрополита Сергия — декларацию от 16/29 июля 1927 г. и был арестован вскоре, приговорен к 5 годам концлагеря и отправлен в Соловки. Там почти все время его томили на общих работах. Таская кирпичи на постройку двухэтажного здания Владыка упал с лесов и переломал себе ребра, которые неудачно срослись, что сделало его инвалидом. Но никакие гонения не сломили его сильной воли.

Таким я увидел его впервые по прибытии с этапом соловчан осенью 1931 г. на командировке «Новая Биржа» около Северного семафора станции — «Май Губа», Мурманской железной дороги.

Впоследствии мне довелось с ним ближе познакомиться. Попав на инвалидные работы, он часто обращался в амбулаторию и мы, лек'помы, старались помочь Владыке, страдавшему двухсторонним хроническим плевритом при декомпенсированном миокардите и общем артериосклерозе.

Раз, в конце октября, в сырой ненастный день, проходя мимо землянки-дезокамеры, где производилась дезинфекция вещей при герметически закрытой двери, а заключенный-инвалид караулил снаружи камеру, чтобы не забрались воры, я услышал, что меня зовут по имени. Подойдя я увидел продрогшего Архиепископа Серафима. — «На эти посты ставят на 2 часа по очереди нас — инвалидов; я стою с 12 дня и меня не сменяют». (Было около 6-ти часов вечера). Я побежал в барак инвалидов: — «Где нарядчик?» — «Ушел в кино» — ответил писарь. — «Скажите ему, что я через Нач. Санчасти подам рапорт, что он держит на наружном посту заключенного Самойловича шесть часов, вместо двух». Писарь струхнул и побежал в кино. Через 10 минут прибежал обратно. — «Нарядчик велел его сменить, а вас просит не заводить истории». — «Хорошо, но через 10 минут проверю».

Действительно он тут же растолкал дремавшего на нарах дряхлого полковника и послал его «бегом» сменить Владыку. Старик побежал к дезо-камере. Через полчаса я снова зашел в барак; продрогший Архиепископ с удовольствием пил кипяток из кружки и я пожелал ему спокойного отдыха.

Он считался «запретником», т. е. не имел права выхода из лагеря в административные здания вне покрытого колючей проволокой частокола.

Раз он просил меня позвать работавшего в финчасти архимандрита Гурия Егорова, ярого поклонника Митрополита Сергия, впоследствии освобожденного из ссылки (концлагерную пятилетку он кончил в 1934 г.) и хиротонисанного в 1946 г. во епископы. С тех пор он возглавляет «Патриаршую» Церковь в Средней Азии с титулом Епископа Ташкентского и Средне-Азиатскаго.

Архимандрит Гурий нахмурился: — «ведь архиепископ не «наш». Мне с ним и разговаривать неудобно. Я под благословение не вправе к нему подходить». — «Никто вас и не просит, отец Гурий. Но ведь он запретник, а мы с вами имеем пропуска. Раз он, зная от меня, кто вы, просит вас прийти к нему в лагерь» — возразил я, — «можем ли мы, сами заключенные, отказаться навестить заключенного в квадрате, если даже он для вас еретик. Не лек'пому учить архимандрита». Он смутился и пошел со мной. Я проводил его к амбулатории и оставил его вместе с вызванным мной в амбулаторию Архиепископом.

Стройный 40-летиий архимандрит-бухгалтер, кивнув головой, заговорил с согбенным дряхлым Архиепископом. Предмет их беседы мне неизвестен.

В марте 1932 г. Владыку освободили за 6 месяцев до срока, засчитав ему, согласно приказа 1931 г. 5 рабочих дней за 6; что устроили ему благочестивые заключенные УРО (Учетно-Распр. Отдел), засчитывающие рабочие дни для скидки части срока. В 1934 г. этот «либеральный» приказ был отменен.

Но Владыку направили этапом в ссылку в область Коми — зырян к северу от Вятки. Он слабел телесно, но духом был тверд. Он считал, что в эпоху гонений не должно быть единого централизованного Церковного Управления.

Епископ должен управлять сам своей епархией; в ссылке он возглавляет тайную Церковь там, где проживает, ставит тайных священников, совершает тайные постриги.

Лишь теперь мне довелось прочесть отрывки из его обличений Митрополита Сергия от 6 февраля 1928 г… (См. Прот. М. Польский. Каноническое положение Высшей Церковной власти, стр. 47 и от 24 янв. 1927 г. (там же стр. 48–49) и его послание ко всей церкви от 7/20 января 1929 г. из Соловецкого заключения (там же стр. 49))

От верующих я слышал, что Архиепископ из ссылки не выходил; ее срок кончался в 1935 г. Говорили глухо, что где-то он погиб без медицинской помощи в лишениях, чему поверить легко, кто знает состояние его больного сердца еще в 1932 г.

Больной Владыка Серафим часто вспоминался мне в скитаниях по тюрьмам и ссылкам, когда лишенный физически общения с верующими, я мысленно в молитве поминал его; мне представлялось его кротко улыбающееся изможденное лицо и, склонив в молитве голову, я словно чувствовал на ней его исхудалую, огрубевшую, покрытую ссадинами архипастырскую руку.

***

Кроме приводимого далее «Увещания» Архиепископа Серафима Митрополиту Сергию, исполненного духа правды Божией, существует еще послание его с начальными словами — «Ко мне часто обращаются» (1929 г. Могилев, Буйницкий монастырь), за которое, по сведениям, Архиепископ Серафим был арестован 27 февраля 1929 г. А за распространение этого послания был арестован 21 февраля 1930 г. Епископ Алексий (Буй) Воронежский. Текста этого послания у составителя сей книги не имеется.

УВЕЩАНИЕ АРХИЕПИСКОПА УГЛИЧСКОГО СЕРАФИМА, ОБРАЩЕННОЕ К МИТРОПОЛИТУ СЕРГИЮ И ВРУЧЕННОЕ ЕМУ 27 ЯНВАРЯ/ 9 ФЕВРАЛЯ 1928 г

Ваше Высокопреосвященство,

Более чем полугодовой срок, протекший со дня издания Вами Декларации 16/29 июля 1927 г., показал, что все надежды Ваши на «мирное устроение» наших церковных дел, «на приведение» в должный строй и порядок всего нашего церковного управления, напрасны, а Ваша «уверенность в возможности мирной жизни и деятельности нашей в пределах закона», совершенно несбыточна и никогда не может при настоящих условиях перейти в действительность.

Наоборот, факты чуть ли не ежедневно свидетельствуют, что ещё труднее стало жить православным людям. Но особенно тяжело сознавать, что Вы, так мудро и твёрдо державший знамя Православия в первый период своего заместительства, теперь свернули с прямого пути и пошли по дороге компромиссов, противных Истине.

Вы повергли нас в область страшных нравственных мучений и сами себя сделали первым из таковых мучеников, ибо должны страдать и за себя, и за нас. Раньше мы страдали и терпели молча, зная, что мы страдаем за Истину и что с нами несокрушимая никакими страданиями сила Божия, которая нас укрепляла и воодушевляла надеждой, что в срок, ведомый Единому Богу, Истина Православия победит, ибо ей неложно обещана и, когда нужно, будет подана всесильная помощь Божия.

Своей Декларацией и основанной на ней церковной политикой Вы силитесь ввести нас в такую область, в которой мы уже лишаемся этой надежды, ибо отводите нас от служения Истине, а лжи Бог не помогает.

Мы — лояльные граждане СССР, покорно выполняем все веления Советской власти, никогда не собирались и не собираемся бунтовать против нее, но хотим быть честными и правдивыми членами и Церкви Христовой на земле и не «перекрашиваться в советские цвета», потому что знаем, что это бесполезно и люди серьезные и правдивые не поверят.

Пока ещё не поздно, пока ещё не совсем захлестнула Вас пучина эта страшная, готовая бесславно и навеки поглотить Вас, соберите свои, ещё недавно могучие умственные и нравственные силы, встаньте во весь свой духовный рост, издайте другую декларацию, в исправление первой, или хотя бы подобную той, которую Вы разослали в первый период своего заместительства, разрубите благодатными порывами духа, — цепи, Вас сковавшие и выйдите на святую свободу. За Вас будут молить Бога все истинные сыны Церкви, на Вашу сторону сейчас же станут все добрые пастыри и мужественные Архипастыри. Вас духовно облобызают все многочисленные страдальцы, этот голос свидетелей чистой Истины, удалённые от своих паств и от братий, за Вас будет сама непобедимая Истина. Она укажет Вам дальнейший путь, Она охранит и защитит Вас.

Дорогой Владыко. Я представляю, как Вы должны страдать. Почему же Вы, испытывая эти страдания сами, не желаете облегчить их тем, которые в своё время доверились Вам? С какой радостью я передавал Вам свои права заместительства, веря, что Ваша мудрость и опытность будут содействовать Вам в управлении Церковью.

Что же случилось?.. Неужели это роковое деяние бесповоротно?.. Неужели Вы не найдёте мужества сознаться в своём заблуждении, в своей роковой ошибке — издании Вашей Декларации 16/29 июля 1927 г.?.. Вы писали мне и искренне верили, что избранный Вами путь принесёт мир Церкви… И что же Вы видите и слышите теперь? Страшный стон несётся со всех концов России… Вы обещали вырывать по два, по три страдальца и возвращать их обществу верных, а смотрите, как много появилось новых страдальцев, страдания которых ещё более усугубились при сознании, что эти страдания есть следствие Вашей новой церковной политики… Неужели этот стон страдальцев с берегов Оби и Енисея, с далёких островов Белого моря, от пустынь закаспийских, с горных хребтов Туркестана — не доносится до Вашего сердца?

Как же Вы могли своей Декларацией наложить на них и на многих клеймо противников нынешнего гражданского строя, когда они и мы по самой духовной природе своей всегда были чужды политики, строго до самопожертвования охраняя чистоту Православия?..

Мне ли юнейшему сравнительно с Вами писать эти строки, мне ли поучать многоопытного и многоучёного святителя Церкви Российской, но голос моей совести понуждает меня снова и снова тревожить Ваше широкое и доброе сердце… Проявите мужество, сознайтесь в своей роковой ошибке и, если невозможно Вам издать новую декларацию, то для блага мира церковного передайте власть и права заместительства другому.

Я имею право писать Вам эти строки и делать это предложение, ибо многие теперь укоряют меня, что я поспешно и безоговорочно передал Вам права заместительства.

Испытавши на себе это бремя церковного управления, я верю, что Вы в тишине своей келии проливаете горькие слёзы и пребываете в страшном томлении духа… И мы жалеем Вас и плачем вместе с Вами… и если идут отделения епархий и приходов от Вас и Вашего «Синода», то это набат, страшный набат, истомлённых верующих сердец, который мог бы донестись до Вашего сердца, зажечь его пламенем самопожертвования и готовности положить душу свою за други своя…

Господь да поможет Вам и благословит Ваше мужественное решение, которое подскажет Вам голос архипастырской совести и которое мы не диктуем, а с сыновней любовью предлагаем Вам для Вашего спасения душевного и блага Церкви.

Мне кажется, что одним из выходов из создавшегося положения — это обратить Вам и всем православно-мыслящим верующим нашей страны свои взоры к старейшему иерарху Русской Церкви Высокопреосвященному Агафангелу Митрополиту Ярославскому.

Приникните к нему с любовью и доверием.

Он, несмотря на свои преклонные лета, остался мудр и силен духом. Ведь и пермское его воззвание было актом ревности о спасении Церкви.

Протяните к нему свои братские руки, скажите ему тёплое братское приветствие, попросите его помочь Вам выйти из этого тягостного положения и передайте ему свои заместительские права впредь до возвращения к власти Высокопреосвященнейшего Митрополита Петра.

Мы архипастыри, вместе с Вами поможем ему и без организации «синода» в управлении Церковью своими силами и разумением.

Серафим Архиепископ Угличский, викарий Ярославской Епархии, бывший Заместитель Патриаршего Местоблюстителя.

1928 года, 24 января/6 февраля

3. Максим, епископ Серпуховский

Московской епархии, Серпуховский Епископ Максим (в миру Михаил Александрович Жижиленко) родился 2-го марта 1885 года. Родители его жили в то время в Калише (Польша), где отец его был прокурором Калишского Окружного Суда в течении 25-ти лет и пользовался большим уважением среди населения. Семья была большая — 9 человек детей, — патриархальная, дружная, все выросли и учились в г. Калише. Мать воспитывала всех в религиозном духе, внушая детям любовь к Богу, к церкви, к людям. Сестра Лидия готовила брата Михаила для поступления в гимназию (на 7 лет была старше его) и 9-ти лет он поступил в 1-й класс в Калишскую гимназию, где 7 лет учился и оказался с большими способностями. После смерти родителей (они умерли в 1905 и в 1906 году) он сначала оставался один в Калише, а потом переселился к брату в Петербург и там окончил 8-й класс.

Он был младшим братом известного русского учёного, профессора Уголовного права Петроградского Университета, Александра Александровича Жижиленко, который выступал в 1922 г. защитником в процессе митрополита Вениамина. По словам Владыки Максима, его брат не был религиозным человеком и при своем выступлении на процессе «церковников» заявил в начале своей речи, что он выступает, будучи атеистом, исключительно как представитель права и защитник правды. Однако, узнав о тайном постриге своего младшего брата, Александр Александрович пришел к нему па квартиру и взял у него благословение.

По словам вдовы проф. А. А. Жижиленко, умершего вскоре после пострига брата, это событие (тайное монашество и епископство) произвело на него потрясающее впечатление и, умирая, он говорил в бреду: «они говорят, что Бога нет, но ведь Он есть».

После окончания гимназии Михаил Александрович поступил в Московский университет на медицинский факультет. Это родных удивило, потому что отец и три брата были юристами. Это было приблизительно в 1908 году. Приблизительно, в 1911 году, будучи студентом, он женился на курсистке, но прожил с женой только полгода. Уехав к своим родителям в г. Ейск, она там умерла вследствие невозможности перенести первую беременность. Оба супруга ни под каким видом не захотели искусственно прервать эту беременность, хотя оба знали, что беременной грозит смерть. Покойную жену Владыка называл «праведницей». В то же время и он был очень болен и подвергся операции аппендицита и так был плох, что ему боялись сообщить о смерти жены. Когда же стал поправляться, то велико было его горе и отчаяние по поводу этой потери.

По рассказу его сестры, как раз в это время ее брату приснился сон, который очень отразился в его дальнейшей жизни. Он видел во сне покойную мать, которая ему сказала, чтобы он помолился Святому Пантелеймону Целителю, которого она очень почитала при жизни. На другой же день брат пошел в часовню Св. Пантелеймона в Москве, купил там образочек Святого и с ним не расставался, и молитвы Св. Пантелеймону Исцелителю помогли ему в дальнейшей жизни его. Он стал религиозным, необыкновенно добрым, отзывчивым к чужому горю и помогал бедным.

После окончания университета Михаил Александрович был доктором психиатром в Сокольниках.

Надо еще упомянуть, что Господь дал ему большие музыкальные способности. Он прекрасно играл на рояле и сам создавал композиции.

Во время войны в 1914 году он поступил врачом в Кубанский Пластунский батальон и был на австрийском фронте. Здесь едва не умер от тифа, заразившись от тифозных больных пленных австрийцев.

Короткое время был профессором психиатрии одного из провинциальных Университетов, но потом сделался практическим врачом терапевтом. Последние несколько лет он состоял Главным врачом тюрьмы «Таганки» в Москве.

В 1921 году в Белграде его сестра получила единственное и последнее письмо от своего брата. В этом письме, которое начиналось крестиком, он писал, как все мы грешны в постигших нас всех несчастьях, что надо молиться Господу и просить прощения и помощи. Только через год или два года пришло еще письмо от знакомых, в котором иносказательно было написано, что Михаил принял священство, не оставляя свою первую должность т. е. тюремного врача. Таким образом он стал и духовным и телесным врачом, пока это не открыли ею враги. Было также сообщено потом, что его послали на три года «в один из Северных курортов».

Врача тюремной больницы знали все вольные и невольные узники этой ужасной тюрьмы, переполненной сверх всякой меры преимущественно уголовными, но также в значительной части и политическими, хорошо знали и помнят того, за кем давно утвердилось прозвище ангела-хранителя этой тюрьмы.

На своем трудном посту он был не только врачом, но и великим сердечным мастером, утешителем и отцом. Перед ним, врачом, не раз, как перед священником, исповедывались самые закоренелые и неисправимые рецидивисты преступники, находя себе не только утешение, но часто и возвращение к честной жизни. Многие знали в Москве, что он спал на голых досках, что питался он тюремной пищей, что все свое жалование он неизменно раздавал заключенным. Он поступал так, не только теперь, при большевиках, но и ранее, при царском правительстве.

Будучи всегда глубоко религиозным человеком, Владыка, еще будучи мирским, познакомился со святейшим патриархом Тихоном, которого глубоко чтил. Патриарх очень любил доктора Жижиленко и часто пользовался его советами. Их отношения со временем приняли характер самой интимной дружбы. По словам Владыки Максима, св. Патриарх доверял ему самые затаенные мысли и чувства. Так например, в одной из бесед, Святейший патриарх Тихон высказал Владыке Максиму (тогда еще просто доктору) свои мучительные сомнения в пользе дальнейших уступок советской власти. Делая эти уступки, он все более и более с ужасом убеждался, что предел «политическим» требованиям советской власти лежит за пределами верности Христу и Церкви. Незадолго же до своей кончины Святейший Патриарх высказал мысль о том, что по-видимому, единственным выходом для Русской Православной Церкви сохранить свою верность Христу — будет в ближайшем будущем уход в катакомбы. Поэтому, Патриарх Тихон благословил профессору доктору Жижиленко принять тайное монашество, а затем, в случае, если в ближайшем будущем высшая церковная иерархия изменит Христу и уступить советской власти духовную свободу Церкви, — стать епископом.

Михаил Александрович выполнил волю покойного патриарха Тихона и в 1927 г., когда митрополит Сергий издал свою известную декларацию, — принял тайное монашество с именем Максима.

Про покойного исповедника веры Христовой существовали в Москве различные легенды. Передавали, между прочим, что сам Патриарх Тихон, яко бы указал на него, как на будущего патриарха Церкви православной в освобожденной России. Слух этот имеет основание лишь в том, что он пользовался горячей любовью первого местоблюстителя патриаршего престола, который лично знал его хорошо и, по всей вероятности, высказывал где-нибудь свое мнение об епископе Максиме, как достойнейшем призвания патриарха.

Когда в Серпухове появился тайно новый «самочинный» епископ, рукоположенный в Петрограде «мятежным» и запрещенным епископом Димитрием (Гдовским), возглавлявшим тогда, по преемству от митрополита Иосифа, всю оппозицию митрополиту Сергию, и верующие москвичи узнали в лице нового владыки епископа Максима «Таганского», то это событие произвело очень большое впечатление. В Серпухове в самое короткое время все 18 приходов перешли к новому епископу т. е. к оппозиции. В соседней Коломне произошло тоже самое. Звенигород, Волоколамск, Переяславль Залесский и другие города в значительной части приходов последовали примеру Серпухова.

Чрезвычайно интересен документ — заявление на имя М. Сергия Серпуховских духовенства и мирян, от 30 декабря 1927 г., который надо полагать составлен не без влияния, редакции или даже авторства Епископа Максима.

***

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Не находя для себя более возможным оставаться на том скользком и двусмысленном пути, на который Вы своими декларацией и распоряжениями поставили всю Православную Церковь, и повинуясь голосу совести и долгу пред Богом и верующими, мы нижеподписавшиеся порываем каноническое и молитвенное общение с Вами и так называемым «Патриаршим Синодом» и отказываемся признавать Вас Заместителем Местоблюстителя Патриаршего Престола на следующих основаниях:

1. Декларация Ваша от 16 июля, указ от 20 октября и все, что известно о Вашем управлении Церковью, с очевидностью говорит о том, что Вы поставили Церковь в зависимость от гражданской власти и лишили ее внутренней свободы и самостоятельности. нарушая тем и церковные каноны и идя вопреки декретам гражданской власти.

2. Таким образом, Вы являетесь ничем иным, как продолжателем так называемого «обновленческого» движения, только в более утонченном и весьма опасном виде, ибо, заявляя о незыблемости Православия и сохранении каноничности, Вы затуманиваете умы верующих и сознательно закрываете от их глаз ту пропасть, к которой неудержимо влекут Церковь все Ваши распоряжения.

3. Результат Вашей политики у нас на лицо. Верующие г. Серпухова, взволнованные Вашими распоряжениями, охвачены сильнейшей тревогой и недоумением за судьбы

св. Православной Церкви. Мы, их пастыри, поставленные Вами на двусмысленный путь, не только не можем внести успокоение в их сердца и умы, но вызываем с их стороны подозрение в измене делу Православия и переходе в лагерь «обновленчества».

Всё это повелительно заставляет нас дерзновенно возвысить свой голос и прекратить теперь уже преступное с нашей стороны замалчивание Ваших ошибок и неправильных действий и, с благословения Димитрия еп. Гдовского, отмежеваться от вас и окружающих Вас лиц. Уходя от Вас, мы не отходим от законного патриаршего местоблюстителя митр. Петра и отдаем себя на суд будущего собора. Да не поставит нам тогда в вину этот желанный собор, единый наш правомочный судья, нашего дерзновения. Пусть он судит нас не как презрителей священных канонов святоотеческих, а только лишь как боязливых за их нарушение».

Серпухов. 30. 12. 1927 г.

***

Как видим, открыто указанная в этом заявлении связь городских церквей г. Серпухова с Епископом Димитрием, викарием Петроградским, без упоминания о рукоположенном им и назначенном сюда Епископе Максиме, дает понять, что последний являлся нелегальным архиереем этой области, а потаенным.

В Москве немногочисленные храмы почувствовали твердую опору в лице своего нового светлого иерарха. Началось брожение.

Появились полу-оппозиционеры, или «мечевцы» — последователи отца Сергия Мечева, формально не порвавшие с митрополитом Сергием, но фактически саботировавшие постановления и указы т. н. «Патриаршего Синода».

К скрытым сторонникам отца Сергия Мечева принадлежало в сущности огромное большинство московских храмов. В них, вопреки постановлению, возглашение советской власти не совершалось.

Влияние Таганского старца все возрастало, и особенно оно усилилось когда в литургийный чин была введена Петроградом знаменитая «Молитва о святой Церкви», получившая, однако, среди верующих название «Молитвы относительно большевиков». Молва приписывала авторство этой молитвы не кому иному, как Таганскому старцу. Участь Таганского старца была решена. Советская власть знала его, как врача, как советского служащего. Его появление в черной рясе во главе исповеднической церкви казалось им высшей дерзостью.

На своем новом великом посту владыка продержался не долго. Он был арестован уже в середине 1929 года и, следовательно, просидел в тюрьме до своего мученического венца целых два года.

Судьбе угодно было вплести в единый мученический венец имя епископа Максима с именем отца Романа Медведя. Отец Роман Медведь был все время одним из горячих и убежденнейших защитников митрополита Сергия.

Осуждение на каторгу известного московского священника отца Романа Медведя, было равносильно осуждению его на смерть, так как еще в 1929 году он был серьезно и неизлечимо болен склерозом сердца.

Большевики устранили всех, кто для них опасен и вреден. И эту опасность они усматривают не в политических взглядах церковных вождей, не в степени их пресловутой контрреволюционности», а преимущественно в их личном достоинстве, в их духовных качествах, влияющих на народ.

Отец Роман был несомненно один из самых достойных московских священников. Слава о нем распространилась далеко за пределы Москвы. Его изумительная по духовному напряженно и внутренней красоте служба в храме Святителя Алексия на Тверской собирала молящихся со всех концов города. Нескольким ближайшим духовным детям и ученикам о. Романа пришлось порвать с ним духовное общение вследствие раскола. После этого события его болезнь приобрела угрожающее развитие.

В числе ушедших от него духовных детей была г-жа К., выбравшая себе в качестве нового духовника владыку Максима Серпуховскаго. Судьбе угодно было выбрать ее сердце ареной великой «духовной брани» между владыкой Максимом и отцом Романом. Живя в Серпухове она писала горячие письма своему бывшему духовному отцу. Он отвечал ей столь же горячо и внимательно.

Предметом переписки служил церковный раскол, вопрос об отношении к власти, проблема молитвы за большевиков или о большевиках и т. д.

К., отличавшаяся светлым умом и большим литературным талантом, удачно воспроизводила пламенную аргументацию своего нового духовника.

Отец Роман, зная с кем он имеет дело, пользовался своею огромной эрудицией (почерпнутой в долголетнюю бытность свою в Галиции) для отражения ударов своего невидимого высокого противника.

После ареста и ссылки К. за то, что она приютила у себя Таганского старца, часть ее переписки с отцом Романом Медведем сохранилась и, может быть, когда-нибудь послужить образцом величия и духовной красоты той исторической трагедии, которая выпала на долю Церкви в самые тяжелые дни ее испытаний.

Вел себя тайный епископ так осторожно, и арестованный по доносу отвечал на допросах так мудро, что следственные власти ГПУ не могли ему инкриминировать ничего, кроме самого факта тайного монашества при одновременной работе Главным врачом тюрьмы Таганки и ограничились наказанием: «3 года Соловецкого лагеря». (По ст. 58 пункт 10, т. е. за контрреволюционную пропаганду).

На допросах Владыка Максим неизменно повторял одно и то же, а именно: тайное монашество он принял потому, что не хотел афишировать перед советской властью своих личных религиозных убеждений. На вопрос же о том, какой епархией он управлял, Владыка Максим отвечал, что никаких административных обязанностей у него не было и что он жил как «епископ на покое». О своих религиозных убеждениях и о своей духовной жизни деятельности он категорически отказался рассказывать, мотивируя свой отказ слишком интимной областью, в которую он не может посвящать никого. Дружба с патриархом была известна следователю. На вопрос — что же их сближало, Владыка Максим отвечал: «полная аполитичность, полная лояльность к советской власти и духовное сродство молитвенных устремлений и аскетических опытов».

В конце октября 1929 г., в 4-е отделение СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения на острове Соловки на Белом море), с одним из этапов новых заключенных, прибыль новый врач. Комендант лагеря привел его в 10-ю роту, где помещались работники Санитарной части, ввел в камеру врачей и представил: «вот вам новый врач, профессору доктор медицины, Михаил Александрович Жижиленко». Мы, — рассказывает проф. И. М. Андреев — заключенные врачи Санитарной части лагеря, подошли к новому товарищу по заключению и представились. Новоприбывший коллега был высокого роста, богатырского телосложения, с густой седой бородой, седыми усами и бровями, сурово нависшими над добрыми голубыми глазами.

Еще за неделю до прибытия доктора Жижиленко, нам сообщили наши друзья из канцелярии Санитарной части, что новоприбывший врач человек не простой, а заключенный с особым «секретным» на него пакетом, находящейся на особом положении под особым надзором и, что, может быть, он даже не будет допущен к работе врача, а будет переведен в особую, 14-ю роту т. наз. «запретников», которым запрещается работать по своей специальности и которые весь срок заключения должны провести на так называемых «общих» тяжелых физических работах. Причиной такого «особого» положения доктора Жижиленко было следующее обстоятельство: он, будучи Главным врачом Таганской тюрьмы в Москве, одновременно был тайным епископом, нося монашеское имя епископа Серпуховскаго.

После обмена мнений по общим вопросам, мы все трое врачей сказали новоприбывшему, что нам известно его прошлое, причина его ареста и заключения в Соловки, и подошли к нему под благословение. Лицо врача-епископа стало сосредоточенным, седые брови еще более насупились, и он медленно и торжественно благословил нас. Голубые же глаза его стали еще добрее, ласковее и засветились радостным светом. Целая неделя прошла для всех нас в томительном ожидании, пока, наконец, положение нового врача не выяснилось. В роту «запретников» его не перевели. Начальник всего Санитарного отдела Соловецких лагерей, доктор В. И. Яхонтов (бывший заключенный по уголовному делу, после отбытая срока оставшийся служить врачом ГПУ), хотел доктора Жижиленко, как опытного врача, назначить Начальником Санитарной части 4-го отделения (т. е. на весь остров Соловки), но этому воспротивился Начальник ИСО (Информационного следственного отдела), самого страшного отдела в лагерях, от которого целиком зависела судьба и жизнь всех заключенных. Должность Главного врача Центрального лазарета также была доктору Жижиленко запрещена. И вот опытный старый врач (ему, казалось, было под 60 лет, тогда как на самом деле ему было 44 г.) был назначен заведующим одним из тифозных бараков и подчинен более младшим врачам, имевшим административную власть. Однако вскоре обнаружились исключительные дарования и опыт доктора Жижиленко, как лечащего врача, и его стали вызывать на консультации во всех сложных случаях. Даже большие начальники лагеря, крупные коммунисты-чекисты, стали обращаться к нему за медицинской помощью для себя и своих семей. Почти все врачи, как молодые так и старые, стали учиться у нового коллеги, пользуясь его советами и изучая его истории болезней.

С конца 1929 г. в Соловках началась эпидемия сыпного тифа, быстро принявшая грандиозные размеры: из 18.000 заключенных острова, к концу января 1930 г. было до 5.000 больных. Смертность была чрезвычайно высокая, до 20–30 %. И только в отделении, которым заведовал доктор Жижиленко, смертность не превышала 8-10 %.

Каждого вновь поступающего больного врач-епископ исследовал очень подробно и первая запись в истории болезни всегда бывала огромной. Кроме основного диагноза главного заболевания, доктор Жижиленко всегда писал диагнозы всех сопутствующих заболеваний и давал подробное заключение о состоянии всех органов. Его диагнозы всегда были точны и безошибочны, что подтверждалось на вскрытиях трупов умерших: никогда никаких расхождений его клинических диагнозов с диагнозами патолого-анатомическими не наблюдалось. Лекарственные назначения большей частью были немногочисленны, но часто к основным медикаментам присоединялись какие-нибудь дополнительные, роль которых не всегда была ясна даже врачам. В тяжелых и, с медицинской точки зрения, безнадежных случаях он иногда назначал очень сложное лечение, которое строго требовал неуклонно выполнять, несмотря на то, что разнообразные лекарства надо было давать круглые сутки каждый час. Тщательно обследовав поступившего больного и сделав ему лекарственные назначения, доктор Жижиленко, при последующих обходах, казалось мало обращал на него внимания и задерживался у койки не больше минуты, щупая пульс и пристально смотря в глаза. Большинство больных было этим очень недовольно и жалоб на «небрежность» врача было много. Однажды доктор Жижиленко был даже вызван по этому поводу для объяснений к начальнику Санитарного отдела. В свое оправдание врач-епископ указал на статистику смертных исходов во вверенном ему отделении (чрезвычайно редких по сравнению со смертностью во всех других отделениях у всех других врачей) и на точность его диагностики. «Небрежно» обходя больных, он иногда вдруг останавливался перед какой-нибудь койкой и основательно, как при первом приеме, снова исследовал пациента, меняя назначения. Это всегда означало, что в состоянии больного наступало серьезное ухудшение, на которое сам больной еще не жаловался. Умирали больные всегда на его руках. Казалось, что момент наступления смерти был ему всегда точно известен. Даже ночью он приходил внезапно в свое отделение к умирающему за несколько минут до смерти. Каждому умершему он закрывал глаза, складывал на груди руки крестом и несколько минут стоял молча, не шевелясь. Очевидно он молился. Меньше чем через год, мы, все его коллеги, поняли, что он был не только замечательный врач, но и великий молитвенник.

В личном общении врач-епископ, которого мы все, в своей камере врачей, называли «Владыкой», — был очень сдержан, суховат, временами даже суров, замкнут, молчалив, чрезвычайно неразговорчив. О себе не любил сообщать ничего. Темы бесед всегда касались или больных или (в кругу очень близких ему духовно лиц) — положения Церкви.

Прибытие Владыки Максима в Соловки произвело большие изменения в настроении заключенных из духовенства. В это время, в 4-м отд. Соловецких лагерей (т. е. на самом о. Соловки), среди заключенных епископов и священников наблюдался такой же раскол, какой произошел «на воле» после известной декларации митрополита Сергия. Одна часть епископата и белого духовенства совершенно разорвали всякое общение с митрополитом Сергием, оставшись верными непоколебимой позиции митрополитов Петра, Кирилла, Агафангела, Иосифа, Архиепископа Серафима (Угличскаго) и многих других, засвидетельствовавших свою верность Христу и Церкви исповедничеством и мученичеством. Другая же часть — стала «сергианами», принявшими так называемую «новую церковную политику» митрополита Сергия, основавшую Советскую церковь и произведшего ново-обновленческий раскол. Если среди заключенных, попавших в Соловки до издания декларации митрополита Сергия, первое время большинство было «сергианами», то среди новых заключенных, прибывших после декларации, наоборот, преобладали так называемые «иосифляне» (по имени митроп. Иосифа, вокруг которого главным образом группировались непоколебимые и верные чада Церкви). С прибытием новых заключенных число последних все более и более увеличивалось.

Ко времени прибытия владыки Максима, на Соловках были следующие епископы «иосифляне»: епископ Виктор Глазовский (первый, выступивший с обличительным посланием против Декларации митрополита Сергия), епископ Иларион, викарий Смоленский и епископ Нектарий Трезвинский. К «сергианам» же принадлежали: архиепископ Антоний Мариупольский и епископ Иоасаф (кн. Жевахов). Менее яростным, но все же «сергианцем» был архиепископ Иларион Троицкий, осуждавший Декларацию митрополита Сергия, но не порвавший общения с ним, как «канонически правильным» Первосвятителем Русской Церкви.

Прибытие на Соловки Владыки Максима чрезвычайно усилило (и до этого преобладавшее) влияние «иосифлян».

Когда после жесточайших прещений, наложенных митрополитом Сергием на «непокорных», этих последних стали арестовывать и расстреливать, — тогда истинная и верная Христу Православная Русская Церковь стала уходить в катакомбы. Митрополит Сергий и все «сергиане» категорически отрицали существование катакомбной Церкви. Соловецкие «сергиане» конечно тоже не верили в ее существование. И вдруг — живое свидетельство: первый катакомбный епископ Максим Серпуховской прибыль в Соловки.

Архиепископ Иларион Троицкий вскоре был увезен из Соловков, а с ним вместе исчезли и ««сергианские настроения» у многих. Упорными «сергианами» оставались только архиепископ Антоний и, особенно, епископ Иоасаф (Жевахов). Они не пожелали даже увидеться и побеседовать с епископом Максимом. Зато епископы Виктор, Иларион (Смоленский) и Нектарий — довольно быстро нашли возможность не только встретиться, но и сослужить с Владыкой Максимом на тайных катакомбных богослужениях в глуши Соловецких лесов. «Сергиане» же вели себя слишком осторожно и никаких тайных богослужений никогда не устраивали. Зато и лагерное начальство относилось к ним более снисходительно, чем к тем епископам, священникам и мирянам, о которых было известно, что они «не признают» ни митрополита Сергия ни «Советской Церкви».

Всех арестованных по церковным делам (а таковых, по официальной секретной статистике, в 1928-29 гг. в Соловках было до 20 %), при допросах обязательно спрашивали, как они относятся к «нашему» митрополиту Сергию, возглавляющему «Советскую Церковь». При этом ликующие чекисты-следователи со злорадством и сарказмом доказывали «строгую каноничность» митрополита Сергия и его Декларации, которая «не нарушила ни канонов ни догматов».

Отрицая катакомбную Церковь, соловецкие «сергиане» отрицали и «слухи» о том, что к митроп. Сергию писались обличительные послания и ездили протестующие делегации от епархий. Узнав, что мне, светскому человеку, лично пришлось участвовать в одной из таких делегаций, — архиепископ Антоний Мариупольский, однажды, находясь в качестве больного в лазарете, пожелал выслушать мой рассказ о поездке к митрополиту Сергию вместе с представителями от епископата и белого духовенства. Владыки Виктор и Максим благословили мне отправиться в лазарет, где лежал архиепископ Антоний, и рассказать ему об этой поездке. В случае, если он, после моего рассказа обнаружил бы солидарность с протестовавшими против «новой церковной политики», — мне разрешалось взять у него благословение. В случае же его упорного «сергианства» — благословения я не должен был брать. Беседа моя с архиепископом Антонием продолжалась более 2 часов. Я ему подробно рассказал об исторической делегации Петроградской епархии в 1927 г., после которой произошел церковный раскол. В конце моего рассказа архиепископ Антоний попросил меня сообщить ему о личности и деятельности Владыки Максима. Я ответил ему очень сдержанно и кратко и он заметил, что я не вполне ему доверяю. Он спросил меня об этом. Я откровенно ответил, что мы, катакомбники, опасаемся не только агентов ГПУ, но и «сергиан», которые неоднократно предавали нас ГПУ. Архиепископ Антоний был очень взволнован и долго ходил по врачебному кабинету, куда я его вызвал, якобы для осмотра, как врач-консультант. Затем, вдруг, он решительно сказал: «а я все-таки остаюсь с митрополитом Сергием». Я поднялся, поклонился и намеревался уйти. Он поднял руку для благословения, но я, помня указания Владык Виктора и Максима, уклонился от принятия благословения и вышел.

Когда я рассказал о происшедшем Владыке Максиму, — он еще раз подтвердил, чтобы я никогда не брал благословения упорных «сергиан». «Советская и Катакомбная Церкви — несовместимы» — значительно, твердо и убежденно сказал Владыка Максим и, помолчав, тихо добавил: «Тайная, пустынная, катакомбная Церковь анафематствовала «сергиан» и иже с ними».

Несмотря на чрезвычайные строгости режима Соловецкого лагеря, рискуя быть запытанными и расстрелянными, Владыки Виктор, Иларион, Нектарий и Максим не только часто служили в тайных катакомбных богослужениях в лесах острова, но и совершали тайные хиротонии нескольких новых епископов. Совершалось это в строжайшей тайне даже от самых близких, чтобы в случае ареста и пыток они не могли выдать ГПУ во истину тайных епископов. Только накануне моего отъезда из Соловков я узнал от своего близкого друга, одного целибатного священника, что он уже не священник, а тайный епископ.

Тайных катакомбных «храмов» у нас в Соловках было несколько, но самыми «любимыми» были два: «Кафедральный Собор» во имя Пресв. Троицы и храм во имя св. Николая Чудотворца. Первый представлял собою небольшую поляну среди густого леса в направлении на командировку «Саватьево». Куполом этого храма было небо. Стены представляли собою березовый лес… Храм же св. Николая находился в глухом лесу в направлении на командировку «Муксольма». Он представлял собою кущу, естественно созданную семью большими елями… Чаще всего тайные богослужения совершались именно здесь, в церкви св. Николая. В «Троицком же кафедральном Соборе» — богослужения совершались только летом, в большие праздники и, особенно торжественно, в день св. Пятидесятницы. Но иногда, в зависимости от обстоятельств, совершались сугубо тайные богослужения и в других местах. Так например, в Великий Четверток 1929 г. служба с чтением 12 Евангелий была совершена в нашей камере врачей, в 10-й роте. К нам пришли, якобы по делу дезинфекции, Владыка Виктор и о. Николай. Потом, отслужили церковную службу, закрыв на задвижку и дверь. В Великую же Пятницу был прочитан по всем ротам приказ, в котором сообщалось, что в течение 3-х дней выход из рот после 8 часов вечера разрешается только в исключительных случаях, по особым письменным пропускам коменданта лагеря.

В 7 часов вечера в пятницу, когда мы, врачи, только что вернулись в свои камеры после 12 часового рабочего дня, к нам пришел о. Николай и сообщил следующее: плащаница, в ладонь величиной, написана художником Р… Богослужение — чин погребения — состоится и начнется через час. «Где?» — спросил Владыка Максим. «В большом ящике для сушки рыбы, который находится около леса вблизи от №№ роты… Условный стук 3 и 2 раза. Приходить лучше по одному»…

Через полчаса Вл. Максим и я вышли из нашей роты и направились по указанному «адресу». Дважды у нас спросили патрули пропуска. Мы, врачи, их имели. Но как же другие: Вл. Виктор, Вл. Иларион, Вл. Нектарий и о. Николай… Владыка Виктор служил бухгалтером на канатной фабрике, Вл. Нектарий — рыбачил, остальные — плели сети… Вот и опушка леса. "Вот ящик, длиной сажени 4. Без окон. Дверь едва заметна. Светлые сумерки. Небо в темных тучах. Стучим 3 и потом 2 раза. Открывает о. Николай. Вл. Виктор и Вл. Иларион уже здесь. . Через несколько минут приходить и Вл. Нектарий. Внутренность ящика превратилась в церковь. На полу, на стенах, еловые ветки. Теплятся несколько свечей. Маленькие бумажные иконки. Маленькая, в ладонь величиной, плащаница утопает в зелени веток. Молящихся человек 10. Позднее пришли еще 4–5, из них — два монаха. Началось богослужение. Шёпотом. Казалось, что тел у нас не было, а были одни уши. Ничто не развлекало и не мешало молиться. Я не помню — как мы шли «домой», т. е. в свои роты. Господь покрыл.

Светлая заутреня была назначена в нашей камере врачей. К 12 часам ночи, под разными срочными предлогами по медицинской части, без всяких письменных разрешений, собрались все, кто собирался прийти, человек около 15. После заутрени и обедни — сели разговляться. На столе были куличи, пасха, крашеные яйца, закуски, вино (жидкие дрожжи с клюквенным экстрактом и сахаром. Около 3-х часов разошлись. Контрольные обходы нашей роты комендантом лагеря были до и после богослужения, в 11 час. вечера и в 4 часа утра… Застав нас, 4-х врачей, во главе с Владыкой Максимом, при последнем обходе, не спящими, комендант сказал: «что, врачи, не спите?» и тотчас добавил: «ночь то какая… и спать не хочется». И ушел. —

«Господи Иисусе Христе, благодарим Тебя за чудо Твоей милости и силы», — проникновенно произнес Владыка Максим, выражая наши общие чувства.

Белая соловецкая ночь была на исходе. Нежное розовое соловецкое пасхальное утро играющим от радости солнцем встречало монастырь-концлагерь, превращая его в невидимый град Китеж и наполняя наши свободные души тихой нездешней радостью. Много лет прошло с тех пор, а благоухание об этом нежном пасхальном утре незабываемо живо, словно это было только вчера. И сердце верит, что между нами тогда был святой…

Владыка Максим был особенно дружен с Владыкою Виктором, который представлял собою полную противоположность епископу-врачу. Вл. Виктор был небольшого роста, полный, жизнерадостный, открытый, доступный, ко всем приветливый, разговорчивый. «Каждого человека надо чем-нибудь утешить» — говорил он и каждого встречного умел «утешить», порадовать, вызвать улыбку. Приходил он часто и подолгу беседовал с Вл. Максимом о судьбах Русской Православной Церкви. Будучи оптимистом, он постоянно старался «заразить» своей верой в светлое будущее России Вл. Максима, но тот оставался пессимистом, или, как он сам себя определял словами К. Леонтьева, «оптимистическим пессимистом». Приближается трагический конец мировой истории, а потому, по слову Господню, надо «восклонить головы» в ожидании непременного торжества Христовой правды…

21 января/3 февраля 1930 г., в день преп. Максима Исповедника (день Ангела Вл. Максима), мы, врачи, вскладчину купили в нашей лагерной лавке огромную «архиерейскую» фарфоровую чайную чашку, чрезвычайно изящной работы и торжественно преподнесли ее в подарок дорогому Владыке. Ел Владыка мало, а чай пить любил. Подарок имел большой успех. Весь этот день мы снова провели, как и на Пасху, вместе, в нашей камере и Вл. Виктор много рассказывал нам об интересных подробностях суда над преп. Максимом Исповедником. «Счастливы Вы, Владыко, что носите имя такого великого небесного покровителя исповедника в настоящее время» — проникновенно-радостно закончил свои рассказы Вл. Виктор.

5/18 июля 1930 г., в день преп. Сергия Радонежского, наши друзья из канцелярии Санитарной части сообщили мне, что я буду ночью арестован и отправлен со «специальным конвоем» в Ленинград, «по новому делу». Предупрежденный, я собрался, попрощался с друзьями и не ложась спать стал ожидать ареста. Заслышав в 2 часа ночи шум и шаги внизу (наша камера находилась во втором этаже), я поклонился до земли Владыке Максиму (который тоже не спал и попросил благословить меня и помолиться о том, чтобы Господь послал мне силы для перенесения грядущих скорбей, страданий, а может быть — пыток и смерти. Владыка встал с постели, вытянулся во весь свой богатырский рост (мне показалось, что он вырос и стал огромным, медленно благословил меня, трижды облобызал, и проникновенно сказал: «Много будет у Вас скорбей и тяжких испытаний, но жизнь Ваша сохранится и в конце концов Вы выйдете на свободу. А вот меня, через несколько месяцев, тоже арестуют и… расстреляют. Молитесь и Вы за меня, и за живого и, особенно, после смерти…»

Предсказания Владыки Максима сбылись точно: в декабре 1930 г. он был арестован, отвезен в Москву и там расстрелян.

Упокой, Господи, со святыми, душу Раба Твоего — первого катакомбного епископа многострадальной Русской Православной Церкви Максима.

Русская газета заграницей в 1931 г. сообщила следующее: «Ватикан, 30 ноября (Гавас). Только сегодня комиссией Ватикана «Про-Руссиа» получено известие о смерти магистра Максима, православного епископа Серпухова. Епископ Максим был расстрелян 6 июля большевиками за отказ признать митрополита Сергия, примирившегося, как известно, с советской властью». (Далее то же известие сообщает: «Отец Роман Медведь, находящейся в ведении православного архиепископа Варфоломея, был также приговорен к смертной казни, но затем казнь была заменена каторгой на 10 лет»).

4. Василий, епископ Прилукский, и Полтавская епархия

Владыка Василий был уроженцем Рязанской губернии, сын священника, окончил духовную академию, был преподавателем русского языка в духовном училище, прибыл в Полтаву при епископе Феофане (Быстрове), с которым был в большой дружбе. Состоял здесь епархиальным миссионером в светском звании. Когда он приехал в Полтаву ему было уже лет 47–48. Он был не женат и здесь, в 1919 году, в безумные дни большевицкого разгула и открывшегося гонения на церковь, принял священство (целибатом) от Владыки Феофана.

Сначала он был вторым священником, а затем настоятелем приходской Св. Троицкой церкви. Его проникновенные, замечательные проповеди при каждом богослужении, его духовные беседы, бывшие каждое воскресенье и в праздники вечером, а также его молитва привлекали не только людей прихода, но и со всей Полтавы, иноверцев, сектантов, а также и приезжих, так как слава о нем, как о проповеднике разнеслась далеко за пределы Полтавы. Все тянулись к нему. Чем же он так привлекал всех к себе? Ораторским талантом он не обладал, а между тем и все с затаенным дыханием слушали, стараясь не пропустить и вникнуть в смысл каждого его слова. Причина такого необычайного влияния батюшки на слушателей это — безграничная вера в промысел Божий, преданность Богу и Его святой воле, преданность до того, что человек забывал земное, свои привычный мысли, привычки, интересы, становился как бы не от мира сего. Это то он доказал на себе впоследствии, когда в борьбе с дьявольской властью за святое дело показал готовность пойти на любые муки и на смерть.

Особенно нужно подчеркнуть здесь и его молитву. Когда молился Владыка во время богослужения, — он отдавался весь молитве, никого и ничего не замечая, и так научил паству, что люди молились, не замечая времени, не замечая других. Это была действительно одна общая церковная молитва всех, и все в ней были едино. Когда кончалось богослужение, все просыпались как бы от блаженного сна и желали еще и еще его продолжения.

Весь народ изучил так церковные песнопения и чтения всех богослужений, что знал почти все наизусть, так же, как и акафисты Спасителю, Божией Матери и Св. Николаю. Каждое воскресение вечером, когда бывали духовные беседы, и в малые церковные праздники, когда не было хора, пел весь народ под управлением диакона. Пели все и дети, и молодежь.

Любовь к ближнему у о. Василия была на первом плане его жизни. Он не уставал пешком обходить далёкие окраины города для помощи бедным, без различия национальности и религии. Знали многих бедных баптистов, католиков, евреев и др., которым он помогал. Он отдавал все, что имел от горячо любившей его паствы, которая последнее отдавала ему, а он ближним. Кроме постоянной помощи бедным, Владыка еще воспитывал, имея на своем иждивении четырех осиротевших детей священника.

Всех иноверцев Владыка вразумлял, увещевал, уча их истине Православной Церкви. Проводил и диспуты с баптистами (которых много приехало в то время, как беженцев из России) и другими сектантами, и с безбожниками и вскрывал ясно и четко пред всеми ложь и лукавство всех этих учений. И многих и многих из паствы навсегда зажег своими словом и примером.

Он так нежно и кротко по христиански умел подойти к страдающему человеку, так по матерински обласкать унывающую и страждущую душу, что невольно покорял заблудших, которые говорили: «вот это действительно христианин».

Под руководством других священников организовалось, в противовес комсомольцам, Покровское Христианское Общество Молодежи, при Св. Троицкой церкви.

В 1922 году началось изъятие церковных ценностей, будто бы в пользу голодающих Поволжья. Голодающие ничего не получили и умирали у себя дома и в других местах, куда разбрелись, спасаясь от голода. А награбленное церковное имущество пошло в центр на нужды коммунизма, а частично разворовано было на месте, что было достоверно известно всем.

Против разграбления церквей выступил о. Василий. Он обратился к населению и своего и других приходов жертвовать хлеб на голодающих, а к власти обратился с просьбой сообщить, сколько нужно хлеба для голодающих. — «Мы дадим вам вдвое, втрое больше, но не трогайте наших храмов». Как и следовало ожидать предложение о. Василия принято не было. Против него возбудили политическое дело. Его арестовали и до начала процесса держали в тюрьме предварительного заключения.

И в тюрьме он проповедывал, и все, что ему передавали через своих людей он отдавал другим заключенными Сначала о. Василий был в общей камере, а затем — в одиночной, в которую садили особо важных, по их данным, преступников. Дети узнали его одиночную камеру и, бывая на площади невдалеке от тюрьмы, делали вид, что играют, и через узенькую решетку получали благословение батюшки и его ласковый отеческий взгляд.

Процесс по поводу сокрытия церковных ценностей или, как говорили тогда в Полтаве «расправа», происходил летом 1922 года. Продолжался он несколько дней и происходил в здании музыкального училища на Пушкинской улице. Обвинялся священник Троицкой церкви Василий Иванович Зеленцов, 51 года, в тяжелом преступлении — в противлении изъятию церковных ценностей и в агитации других приходов последовать его примеру. Это был первый суд над духовным лицом и был посему «показательным».

Попасть на этот «процесс» было очень трудно и нужно было войти в зал заблаговременно. Большой зал был полон народа, многие сотни людей толпились на улице. Публика явно разделялась на два лагеря: светская и духовная, «за» и «против». Уверенная в победе и торжествующая, среди которой часто были слышны такие слова: «ну, патлатому покажут, как…» или «попа прикончат, скоро ему…» И бессильная и скорбная, надеющаяся только на милость Божию, среди которой многие, особенно женщины, открыто плакали.

На высокой эстраде стоял посредине большой стол, за ним сидели «судьи», на столе кипы бумаг. Слева за отдельным столом помещался «прокурор». Справа в стороне маленький столик, за ним на стуле сидел обвиняемый — о. Василий, в скромной рясе с крестом, на столике горели две свечи и лежал портфель с бумагами о. Василия и книга, которую он во время перерыва внимательно читал. Вероятно это было Св. Евангелие. В нескольких шагах от о. Василия за отдельным столом сидел его казенный защитник.

Отец Василий: довольно высокий, худой, бледный, длиннолицый, длинная полуседая борода и такие же волосы. Сколько запомнилась: грустная, кроткая, добрая и еще какая то улыбка не сходила с его лица во время всего «процесса»: в ней что-то отражалось, — то ли страдание, то ли жалость. Быть может жалость ко всем этим судьям, к толпе, ко всему этому земному.

Печальная деталь: прокурор на этом процессе был сын священника-беженца из западного края во время великой войны, коммунист Бендеровский, в то время еще сравнительно молодой человек, с высшим юридическим образованием. Этот подхалим из кожи лез — прислуживался. Во время обвинительной речи такие слова, как «черные вороны», «зубры контрреволюции» и т. под. поминутно сходили с его языка. Проклинал, грозил и требовал самого жестокого наказания. Позже он был назначен директором Полтавского музея, а еще позже, был, кажется, «изъят» и где то исчез в подвалах ГПУ.

Казенным защитником у о. Василия был старый (т. е. дореволюционный) полтавский присяжный поверенный г-н Оголевец, очень уважаемый всеми юрист, но роль его была, конечно, жалкая — лишь для проформы.

В качестве свидетеля на процессе выступал начальник тогдашнего ГПУ латыш Линде. Красивый, выхоленный, хорошо одетый, с военной выправкой, говорили, из царских офицеров. Помнятся его слова, сказанные обвиняемому приблизительно такого смысла: «как служителя культа и как врага советской власти, я вас с удовольствием расстрелял бы, но признаюсь, что я уважаю вас, как человека убежденного и стойкого»… В зале раздался шёпот… Незабываем последний день суда, последнее слово подсудимого и вынесение приговора.

Все с той же кроткой, грустной улыбкой и с выражением все той же жалости на лице, выступил о. Василий с последним словом. Сказал он свое слово очень коротко и далеко не использовал того времени, что полагалось ему по регламенту. Он осенил себя крестом и сказал приблизительно так: — «Много за эти дни говорили против меня, со многим я не согласен и многие обвинения я мог бы опровергнуть. Я приготовил большую речь по пунктам — вот она, — и показал рукой на тетрадь, — но я сейчас передумал и скажу немного. Я уже заявлял вам и еще раз заявляю, что я лояльный к советской власти, как к таковой, ибо она, как и все, послана нам свыше… Но, где дело касается Веры Христовой, касается храмов Божиих и человеческих душ, там я боролся, борюсь и буду бороться до последнего моего вздоха с представителями этой власти; позорно грешно было бы мне воину Христову, носящему этот святой крест на груди, защищать лично себя в то время, как враги ополчились и объявили войну Самому Христу. Я понимаю, что вы делаете мне идейный вызов и я его принимаю…» в толпе снова шёпот, все громче и громче становится гудение, и слышны возгласы: «поп агитацией занимается… поп зазнается, чего с ним возиться — пулю ему»… В то же время раздаются выкрики с проклятиями по адресу суда, многие плачут навзрыд, с некоторыми истерика. Что-то возражает председатель, но о. Василий перебивает его и говорит: — «дайте мне докончить, это мое право» и продолжает громко: «так я принимаю ваш вызов, и, какое бы наказание вы ни вынесли мне, я должен его перенести твердо без страха, даже смерть готов принять, ибо нет награды выше, как награда на небесах», — и еще что то добавил, но уже не было слышно: шум в зале увеличивался. А после речи, поклонившись залу, о. Василий сел на свое место. Суд ушел на совещание. О. Василий углубился в свою книгу, горели свечи, за спиной с винтовками стояли часовые.

В зале было душно, часть публики вышла на воздух, толпа людей еще увеличивалась, всюду были дебаты, споры, атмосфера накалялась. Сколько-то продолжалось это совещание, но наконец судьи вышли и началось чтение приговора. Сидящим далеко от эстрады не все было слышно, что читалось в этом приговоре. Отец Василий стоял за своим столиком, слегка опустив голову, спокойный, бледный, свечи отражали постаревшее за эти дни лицо, перед ним лежала раскрытая книга и казалось, что он не слушал этого приговора и читал эту книгу. Такое впечатление осталось у многих. Чтение приговора продолжалось довольно долго; наконец, были такие слова: на основании статей… таких то и таких то, суд постановил священника Зеленцова Василия Ивановича, 51 года, приговорить»… Дальше ничего нельзя было расслышать, ибо в зале поднялось что то невероятное: шум, крики — «убийцы проклятые», «будьте вы прокляты» и т. д. «Батюшка, дорогой, спаси вас Христос», «отец Василий, благословите нас».. Громкие рыдания, истерики, многие бросились к эстраде, «протягивая руки, как на благословение. Кого то схватили, кого то арестовали… Отец Василий при последнем слове приговора — «к расстрелу» — широко перекрестился и с той же спокойной улыбкой обернулся к толпе, благословляя маленькими крестами в воздухе и утешая: — «Господь с вами, успокойтесь, все в Божией воле, смотрите, ведь я спокоен, идите с миром по домам»… Его окружили и куда-то увели. Появилось много чекистов и милиция, а на улице в это время конная милиция разогнала громадную толпу. Вывели о. Василия под сильным конвоем и повели по улице, часть людей устремилась за ним. Тюрьма была недалеко и через несколько минут железные двери тюрьмы закончили эту тяжелую картину.

Сидел о. Василий в смертной камере. Одному из бывших заключенных в Полтавской тюрьме рассказывали об отношении к смертному приговору отца Василия. Он готовился к смерти с радостию, с каким-то необычайным, — на удивление окружавшим и даже администрации — восторгом, и как был огорчен, когда приговор был отменен.

Защитник подал о помиловании. В тот же день делегаты от заводов и всех полтавчан выехали в Москву к Ленину. Поскольку безбожные советы только-только утвердились на Украине (1920 год, они, видимо, посчитались и побоялись украинцев-рабочих (с которыми в последующие годы жестоко разделались) и заменили расстрел 10 годами заключения. О. Василия перевели в общую камеру. Почитатели не оставляли о. Василия ни на одну минуту. Каждый день получал он в тюрьму обильные передачи, цветы и книги. Это и дало повод одному «писаке» по фамилии Капельгородскому написать в местной газете «Большевик Полтавщины» кощунственный «акафист».

Чтоб как-нибудь уменьшить народную любовь к о. Василию и как-нибудь унизить и опорочить его, безбожники подвергали его всяческим насмешкам и оплеванию в Полтавской прессе. Но этот «акафист», состоящий из насмешек и \оскорблений, именно, как слуге Бога и Церкви, пророчески, наперекор себе, предрекал его прославление в Церкви Божией.

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня».

Среди заключенных, особенно среди уголовников он пользовался любовью и уважением. Называли они его — «наш о. Василий», или «наш батюшка», «наш отец», не позволяли ему выполнять наряды — чистить помещение, выносить «парашу», не сквернословили при нем и т. д., защищали от грубости тюремщиков и всяких негодяев. Это не нравилось властям и они перевели его в Харьковскую тюрьму на Холодную гору, где и отбывал он срок своего заключения, который по какой то амнистии был сокращен более чем на половину.

В те годы вошло в обычай у большевиков устраивать антирелигиозные диспуты. Приезжает в какой-нибудь город оратор из центра и читает антирелигиозный доклад в многолюдном собрании, обыкновенно в театре. А местные власти приглашают из местного духовенства оппонента. Могли выступать желающие и из публики на той или другой стороне. Был такой диспут и в Харькове. В качестве оппонента доставили из тюрьмы о. Василия. Рассказывали потом, что о. Василий произнес такую речь, о которой потом говорил весь Харьков и отголоски которой доходили и до Полтавы.

В 1925 году по воле Божией, по горячим молитвам всей паствы, о. Василий вернулся из заключения к пастве (много и денежных и других ценных подачек от полтавцев перепало при хлопотах в Чека за это время), чтобы еще раз блеснуть, как яркий светоч веры праведности и исповедания правды Божией, на фоне грустной Полтавской жизни.

Будучи в Харькове, в тюрьме, перед возвращением, о. Василий и тут помог одной нищей, сидевшей у тюрьмы и просившей подаяния со своим мальчиком. Она умерла и о. Василий забрал мальчика, привез в Полтаву и стал заботиться о нем вместе с осиротевшими 4-мя детьми священника.

Ко времени возвращения о. Василия в Полтаву, возникло течение, которому народная молва дала название самосвятщина № 2.

Существенным различием этих двух течений есть отсутствие благодатного епископата в липковщине и попытка канонического епископа Лубенского Феофила (Булдовского), викария Полтавской епархии, ввести в вызванное им течение благодатных епископов. Общим же обоих течений является отрыв от Патриарха Всероссийского и объявление полной автокефалии.

Деятельность о. Василия этого периода его жизни состояла главным образом в борьбе с самосвятщиной обоих толков. Во всех своих беседах с присущей ему убедительностью о. Василий разъяснял сущность самосвятства не только как явления, нарушающего каноны Церкви и искажающего сущность Православия, но и как явления, представляющего в руках большевиков одно из средств искоренения религии вообще.

Благодаря энергичной деятельности главным образом о. Василия, раньше и решительнее, чем где либо, в Полтаве начался распад самосвятства. Лица, сохранившие искру веры и ушедшие в самосвятство по недоразумению, возвращались в лоно православия, пребывание в самосвятстве безбожников утратило смысл. Остались лишь те немногие украинские фанатики-самостийники, которые только в узкой сфере самосвятства могли проявить свою самостийную сущность.

О. Василий неоднократно вызывал главарей самосвятства на публичный диспут. Ни один вызов принят не был. Только в своих храмах они изливали всю злобу на наше духовенство и главным образом на о. Василия.

В Лубенском монастыре, как-то Владыка Архиепископ Григорий совершал литургию. Служба сопровождалась хулиганскими бесчинствами вокруг храма и самосвятским «богослужением» за порогом храма, да так громко, чтобы помешать служению в храме. Проповедь о. Василия на этом богослужении сопровождалась все время злостными выкриками в церкви. Служба Божия была спрофанирована.

***

Для внесения большей ясности в историю этого времени и места надо сообщить следующее.

Уезжая из России в 19–20 году, добровольческая армия увезла с собой и всех епископов юга России, Уехал и Полтавский Владыка Архиепископ Феофан. Чтобы епархия не осталась без возглавления, Патриарх поручил временно возглавление проживавшему в то время в Ахтырском монастыре на покое Архиеп. Парфению, б. архиеп. Тульскому, уроженцу Полтавской епархии. Владыка Парфений давно уже был известен, как украинофил, но в рамках лояльности к Св. Синоду и Патриарху. В Полтаве был открыт еще до его приезда первый украинский приход п владыка совершал в нем иногда богослужения на украинском языке. Сослужили ему старые священники. Все считали это явление естественным и законным. Подчинялся он наравне с остальными приходами Патриарху Тихону. Почитали богослужения украинофилы и неукраинофилы. Если бы о. Василий Зеленцов не был в это время в тюремном заключении. безусловно не осудил бы, а только может быть указал на некоторые неточности в переводе евангельского текста на украинский язык, что он впоследствии и делал. Архиеп. Парфений в свое время по поручению Св. Синода возглавлял комиссию по переводу Священного Писания на украинский язык. За свой перевод Владыка получил благодарственный рескрипт от Велик. Князя Константина Константиновича, как Президента Академии Наук. А Государь подарил икону в сооруженный на родине Владыки в с. Плешивец, Гадяцкого уезда, на пожертвования его почитателей Московских купцов (Владыка раньше был Московским викарием) великолепный храм, строго выдержанный в старинном казацком стиле. Все это показывает, как благожелательно власть и светская и духовная относилась к украинству, как к культурно-бытовому явлению без всякой примеси политики.

Влад. Парфений скоро скончался, выдвинув на свое место из среды Полтавского духовенства наиболее уважаемого и любимого в епархии протоиерея Григория Лисовскаго, пятьдесять лет состоявшего смотрителем Полтавского духовного училища. Добрая половина всего духовенства епархии была его воспитанниками, знала и любила его. И он прекрасно знал свою епархию. При нем началось жуткое время для церкви, но он мудро вел, порученное ему Богом дело. В тюрьме он не был, но несколько раз находился под домашним арестом. Скончался он в возрасте около 90 лет, в сане Митрополита, сохранив до последних дней светлый и здравый ум.

При святительстве Владыки Григория последовал указ Патриарха епархиальным архиереям выдвинуть из местного духовенства достойнейших для посвящения в епископский сан лиц. Первому безусловно достойнейшему, эта честь была предложена протоиерею о. Гавриилу Коваленко. Но о. Гавриил счел себя недостойным этой великой чести и отказался. Он был замучен в 1937 г., в период Ежовщины. Он оставил после себя чрезвычайно интересные записки, в которых между прочим сообщал очень важные сведения касательно Лубенского раскола. В это время, время упадка Липковщины. заурядный священник кладбищенской церкви Феофил Булдовский, с начала революции возымевший симпатии к самостийной Украине, и несколько его приспешников начали осаждать Владыку требованием его хиротонии во епископа. Владыка знал его, как человека недостойного, но сам Булдовский и его единомышленники не оставили Владыку в покое и он, в конце концов согласился произвести его хиротонию и назначил ему местопребывание в Лубнах. Лубенское духовенство сначала не приняло его, но потом с помощью ГПУ дело было улажено. Для ГПУ он был свой человек и делал их дело. Через три года он решил отколоться от Российской Церкви и от Патриарха и для этого созвал Лубенский собор. Осуждение, лишение сана, и отлучение от Церкви на Булдовского не подействовало, он продолжал архиерействовать и возвел сам себя в Митрополиты. Но полтавчане, благодаря поучениям своих батюшек, а главным образом о. Василия, отлично знали сущность и самого «митрополита» и его сильно поредевшей паствы, поредевшей до того, что «митрополит» вынужден был для усиления ее объединить оба самосвятския течения, найдя оправдание для безблагодатного священства Липковского толка. Большинство его архиереев и священников разбрелось во все стороны. Паствы почти не осталось и лжемитрополит должен был оставить пределы Полтавщины и перекочевал сначала в Славянск, а потом в Харьков, где большое население посещало богослужения всех течений.

Так продолжалось, пока большевики не закрыли все храмы, а духовенство православное было почти полностью уничтожено, особенно епископат. Затихли слухи и о Булдовском. Отсиделся он тихо в Харькове, а с приходом в 1941 году немцев, объявил себя «митрополитом всея Украины». Немцы это признали. Так было, пока не появились ему конкуренты: Никаноры, Мстиславы, Иларионы, Сильвестры и проч. Спора из за власти у них не было, т. к. и власти никакой ни у кого не было. Все дело ограничилось самолюбованием. Но пришли в 43 году красные и эти последние оказались в Варшаве у Митрополита Дионисия. А «митрополит всея Украины» из Харькова был удален в Полтаву, где всеми оставленный, всеми забытый и никому ненужный вскоре умер.

***

Возвращаясь к отцу Василию увидим, что вскоре после освобождения, в 1925 году, по общему желанию духовенства, во главе с правящим Архиепископом Григорием, и мирян, он был хиротонисан во епископы. Хиротонию совершали в Троицкой церкви Архиеп. Григорий и случайно задержанный где-то в дороге и нелегально прибывший для сего в Полтаву Епископ Дамаскин: высокий, представительный, со светлой бородой, ласковым лицом и чудным голосом-тенором. Пострижение в монахи, возведение в архимандриты и прочее все делалось быстро т. к. боялись, чтобы не был схвачен незаконно прибывший ссыльный епископ. (См. «Новые мученики Российские». Первое собрание материалов. Гл. 18. Дамаскин, Епископ Глуховский). Сначала все в Полтаве плакали, думая, что Владыка Василий уедет в Прилуки (Полтавской губ.), но Архиепископ Григорий оставил его в Полтаве.

Потрясающую речь сказал вновь нареченный Еп. Василий. Это была даже не речь, как мы привыкли слышать с амвона, а торжественная клятва на верность служения истинной Церкви Христовой и обещание бороться «до последнего издыхания» со всеми богоотступниками, богохульниками, живоцерковниками и еретиками — самосвятами и булдовцами.

Еп. Василий остался в своей Троицкой церкви, где и совершал постоянно богослужения, но охотно служил и в других церквах по приглашению духовенства. С первых же дней начались его громовые речи по адресу властей, буквально каждое богослужение неизменно. Такие слова, как «богоотступники, насильники, хулители Веры Христовой, убийцы, сатанинская власть, кровопийцы, гасители свободы и правды, исчадия ада» и т. д. не сходили с его уст и постоянный призыв — «никаких поблажек им, никаких компромиссов с ними, бороться и бороться с врагами Христа, не бояться пыток и смерти, ибо страдания за Него — высшее счастье, высшая радость» и т. п. Попасть в церковь, где служил Еп. Василий было очень трудно: не только храм, но и вся церковная ограда были забиты молящимися, пришедшими помолиться и послушать «Отца Василия» — так называли его все. Группа молодежи тесным кольцом окружала Владыку, и провожала от церкви домой, как бы охраняя его. Со всеми он был ласков и приветлив, всех знал по именам. Бывало, после богослужений остаются в церкви и говорят ему: — «Владыка, ну, зачем все это вы говорите? В церкви постоянно шпионы, следят за вами, слушают и доносят, мы их знаем, и мы боимся за вас». А он отвечает с улыбкой: «да, что же особенного такого я сказал, я право не знаю, они не такого заслуживают. Ну, хорошо, больше не буду, успокойтесь, идите с миром по домам». А на следующем богослужении говорил еще резче, еще бесстрашнее. Как уже говорилось, он не был блестящим оратором, не отличался даже красноречием, и в то же время тысячи хотели его слушать. Бесстрашие, искренность, сила убеждения, эта постоянная и твердая готовность умереть за Христа и призыв на эту жертву — пленяли и покоряли слушателей.

Ровно год продолжалось его архипастырское служение в Полтаве, ровно год трепетали верующие за его жизнь. Наконец совершилось… В 1926 году, накануне праздника Успения Божией Матери его снова арестовали в Харькове, куда его вызвали нарочно, так как не хотели сделать это в Полтаве, боясь народного волнения и возмущения. Арестовали и сослали в Соловки. Он писал оттуда письма своим единомышленникам.

После заключения на Соловках, его отправили куда-то далеко на север (на Медвежью гору, на Мурманск или на Колыму?), но не на долго. Так прошло 4 года (до 1930 года).

В 1927 году, когда вышла декларация Митрополита Сергия, к Владыке, как и к другим ссыльным епископам обращались, чтобы он принял декларацию, но Владыка Василий был тверд и не принял, а наоборот из ссылки писал в противовес этому, свое наставление российской пастве, которое тайно передавалось из рук в руки в копиях, а подлинник сохранялся у верных людей в Москве.

В Полтаве в это время, с 1930 года, управлял епархией Еп. Сергий (Гришин), молодой епископ, из кругов близких к Митрополиту Сергию Московскому. Епископ Сергий беспрекословно выполнял все требования большевиков и не протестовал против их вмешательства в церковные дела.

Полтавская епархия все время до ее ликвидации (во второй половине 30-х годов, последний Епископ Митрофан был взят и ликвидирован, и с этого времени Церковь в Полтаве прекратила свою видимую жизнь до прихода немцев в 1941 г.) находилась в подчинении Митрополиту Сергию Московскому. Действия епископа Сергия (Гришина), конечно, были известны Владыке Василию, и он в письмах обличал еп. Сергия в этом. Письма эти прежде, чем дойти до него, попадали в другие руки. Было и личное письмо Владыки Василия к митроп. Сергию, в котором подчеркивался факт совершенно недопустимого соглашательства с безбожной сов. властью и вообще личного содружества его (м. Сергия) с отступниками. В результате всего этого Владыка Василий был доставлен в Москву на Лубянку.

Прихожане Троицкой церкви (в 1927 году Св. Троицкая церковь была закрыта) все время собирали между собой деньги на которые отправляли «лазутчиков», чтобы что-нибудь узнать об узнике, чем-нибудь помочь ему, но ничего не удавалось.

Наконец кому-то, от кого-то удалось узнать, что страдалец за веру Епископ Василий после зверских истязаний был расстрелян в каком-то подвале в Страстной Четверг, приблизительно в 1930-31 году.

По другой версии, после допроса на Лубянке, Владыка Василий был живым брошен в тюремную клоаку.

Так пострадал за свидетельство правды Божией Преосвященный Епископ Прилукский Василий, который через годы непрерывных преследований, помощью благодати Божией, данной его благочестию, ни в чем не уступил и не склонился пред гонителем Церкви Божией, и остался верен евангельской истине и своему клятвенному обещанию даже до смерти.

***

То наставление российской пастве, о котором говорилось, как о тайно распространяемом в копиях, известно под названием — «Необходимые канонические поправки к посланию м. Сергия и его священного Синода от 16/29 июля 1927 г.» и представляет собою в заграничной копии 10 страниц в тесных строках напечатанных на машинке. Приводим текст этого документа из его конца, в существенном извлечении его собственного резюме.

Необходимые канонические поправки к посланию м. Сергия и его священного Синода от 16/29 июля 1927 г

«Подведем итоги сказанному:

1. Каноническая законность Всероссийского Православного Поместного, общецерковного Собора 1917-18 г. признана всеми православными церквами и не встречает возражений даже со стороны отщепенцев от Всероссийской Православной Церкви, отколовшихся от нее в революционное время.

2. Постановление этого Собора от 2/15 августа 1918 г. содержит в себе отказ Всероссийской Православной Церкви вести впредь церковную политику в нашей стране и, оставив политику частным занятием членов Церкви, дало каждому члену нашей Церкви свободу уклоняться от политической деятельности в том направлении, какое подсказывает ему его православная совесть; причем никто не имеет права принуждать церковными мерами (прямо или косвенно) другого члена Церкви примыкать к чьей-либо политике.

3. Т. к. это постановление Всероссийского Собора не о мелких подробностях церковной жизни, собрания постановлений которых может изменить и исполнительная власть церковная, если потребуется изменение пользой для Церкви (как это всегда бывало во Вселенской Церкви согласно с Флп. 3, 16 — но установило самый принцип (основное правило) отношения Всероссийской Церкви к политике в нашей стране на будущее время, — то отменить или изменить это соборное постановление имеет право только новый Всероссийский Поместный Собор православный (епископский или общецерковный); а пока Всероссийский Поместный Собор его не отменит все члены и все учреждения Всероссийской Православной Церкви должны соблюдать это правило в точности.

4. Поэтому во-первых: ни Всероссийский Патриарх, ни его заместители и Местоблюстители, и вообще никто во Всероссийской Православной Церкви не имеет канонического права назвать свою или чужую политику церковной, т. е. политикой Всероссийской Церкви, как религиозного учреждения, а должны называть свою политику только своей личной или групповой политикой.

5. Во-вторых, никто во Всероссийской Православной Церкви не может принуждать (прямо или косвенно) церковными мерами другого члена церкви примыкать к чьей либо политике, хотя бы и патриаршей.

6. Политика же Митр. Сергия и его синода, как и политика почившего Патриарха Тихона, как и политика Карловацкого собора суть только их личные и групповые политики, а не церковные политики и ни для кого не обязательны, и никто не имеет права канонического принуждать церковными мерами кого-либо примыкать к какой либо из этих политик.

7. Старанием Митр. Сергия и его св. Синода добиться от гонящих Всероссийскую Православную Церковь большевиков мирного отношения к ней, Церковь не может не сочувствовать, ибо христианам заповедано от Бога: — «если возможно с вашей стороны будьте в мире со всеми» (Рим. 12, 18). Но Христос разрешает Церкви принять от Митр. Сергия и его св. Синода только такое примирение с гонителями ее, большевиками и их советской властью, которое действительно будет миром Христовым, т. е. миром такого содержания и качества, каких требует Христос, сказавший: — «Ищите прежде всего царствия Божия и правды Его», а не земного благополучия и безопасности, ибо всякий иной мир безусловно запрещён Церкви Христом на все веки и вечность (Ин. 14, 27).

8. К сожалению эта попытка Митр. Сергия и его св. Синода не только не дала нам еще Христова мира с большевиками, но пока не дает и надежды на такой мир, и то не по одному лишь упорству большевиков во вражде к Православной Церкви, но и потому, что попытка Митр. Сергия и его Синода начата ими и движется вперед не по каноническим рельсам следовательно, не по пути церковной правды. Есть еще и другие недочеты в ней с церковной точки зрения, о которых скажем в другой раз если Бог даст возможность сказать. Требуется немедленно ввести эту попытку м. Сергия и его св. Синода в каноническое русло церковной правды и прежде всего заявить большевикам, что только Всероссийский Поместный Собор Православных епископов (одних или расширенный участием клириков и мирян в форму общецерковного Всероссийского Собора) вправе говорить о политике и совершать какую либо политическую деятельность от имени нашей Церкви.

Простите нашу худость, отцы и братия, сестры и чада о Господе, и помолитесь о моих грехах. Милость Господня да радует всех нас непрестанно, возлюбленные. Господь Бог говорит каждому имеющему уши чтобы слышать: — «Будь верен Мне до смерти и дам тебе венец жизни. Боязливых же и неверных Мне участь в озере, горящем огнем и серою» (Откр. 2, 10; 21, 8).».

Худостный Епископ Василий Прилукский.

1927 г. Остров Соловки.

5. Петр, Архиепископ Воронежский

Владыка Архиепископ Петр приехал в Воронеж 16/29 июля 1925 г. в помощь Митрополиту Воронежскому Владимиру. Владыка Петр был перед этим епископом Старицким, Тверским викарием. Из надписания речи, сказанной настоятелем Тверского Успенского Желтикова Монастыря архимандрита Петра при наречении его во епископа Балахнинскаго, викария Нижегородской епархии, 1-го февраля 1919 года в покоях Святейшего Патриарха Тихона, мы узнаем кем он был первоначально, когда и где совершилось его возведение в сан епископа. Из той же речи мы узнаем, что он рожден и воспитан благочестивыми родителями, светским наукам обучался в гимназии, а жажду богословских познаний удовлетворил в православной духовной академии, в которой и пострижен был в монахи и посвящен в сан иеромонаха. Через 19 лет служения он достигает, наконец, и высшего сана.

(Архиепископ Петр (Зверев родился 18 февраля 1878 г. Пройдя два курса историко-филологич. факультета в Московском Университете, перешел в Казанскую Духовную Академию. Хиротонисан во епископа Балахнинскаго, викария Нижегородского 2 февраля 1919 г… Был в заключение и потом в ссылке в 1922–1924 гг. в Средней Азии. В Воронеже с 16 июля 1925 г. Арестован снова 16 ноября 1926 г. Умер заключенным в лагере Соловецкого острова Анзер 25 января 1929 г. По некоторым заметкам, в которых перечислялся целый ряд умученных архиереев, в том числе был и архиепископ Петр Воронежский, о котором сказано, что он был на Соловках заморожен и так мученически скончался. По другим сведениям он похоронен на самом острове «Соловки» и проф. И. М. Андреев был на месте его погребения (могила была сравнена с землей)).

Владыка рассказывал, что ему были предложены на выбор две кафедры: Нижегородская (викарием которой он был наречен при рукоположении) и Воронежская. Владыку тянуло в Воронеж. Он всегда любил Воронежских Святителей, святых Митрофана и Тихона, и непрославленного великого Святителя Антония. И выбор его пал на Воронеж.

Назначая его в Воронеж, Заместитель Местоблюстителя Патриаршего Престола Митрополит Сергий (это было до его декларации) сказал, что направляет в Воронеж первого проповедника Московской Митрополии.

Относительно служения его в Тверской епархии мы имеем два документа, касающихся времени изъятия большевиками ценностей. В своем воззвании к Тверской пастве от 18/31 марта 1922 года Епископ Петр пишет:

«Мы благословляем верующих чад Святой Церкви Тверской жертвовать из церковного достояния на святое дело все то, что не является существенно необходимым для совершения Богослужения (существенно необходимое должно остаться в храме, см. декр. от 23 февраля. 1922 года), что не соединяется с совершением Святейшего Таинства Евхаристии.

Что же касается предметов необходимых для совершения Святейшего Таинства Евхаристии, предметов, с которыми связано особенно религиозное чувство верующих и с сдачей которых не мирилась бы совесть, то относительно таковых в случае требования комиссии об изъятии, мы благословляем верующих выражать свои письменные протесты, входить в переговоры с представителями власти и ходатайствовать о замене священных предметов, чтобы с одной стороны нашей отзывчивостью и корректностью, а с другой дальновидным шествием власти навстречу верующим, мирно совершить великое и святое дело милосердия помощи страждущим братьям и сестрам нашим».

В циркулярном обращении к духовенству Тверской епархии Епископ Петр говорит следующее:

«Согласно декрета Советской Власти от 23 февраля сего года, Комиссия по изъятию церковных ценностей на нужды голодающих приступает к работе. Призывая все духовенство Епархии не только не агитировать против проведения в жизнь этого декрета, но и твердым словом убеждения прекращать всякую попытку злостных агитаторов против изъятия церковных ценностей на нужды голодающих. Духовенство должно быть совершенно корректным и стоять на высоте, беспрекословно руководствуясь моим обращением к Тверской пастве. Вместе с ним напоминаю духовенству быть абсолютно аполитичным и все свои силы и способности посвящать исключительно церковной деятельности. Всякое нарушение сего моего распоряжения не только может причинить духовенству неприятности со стороны гражданской власти, но и с моей стороны будет вызывать решительные меры взыскания».

Управляющей Тверской Епархией Петр, Епископ Старицкий.

Приведенные документы свидетельствуют о стремлении епископа к абсолютной лояльности в отношении к гражданской власти и подчеркивают, что гонения и страдания, которые постигли его, (уже в 1922–1924 гг. он был в ссылке), могли быть только безвинным мученичеством за веру, которую он пламенно утверждал в церковном народе.

В Воронеже Владыку народ очень полюбил. Во время его Богослужений церкви всегда были переполнены до того, что в буквальном смысле яблоку негде было упасть. Так тесно, бывало, что нельзя было поднять руку, чтобы перекреститься. Если же это после некоторых усилий удавалось, то невозможно было опустить ее.

В 1925 г. Владыка Петр чаще всего служил в так называемой Терновой церкви. Это был огромный, пятипрестольный храм на краю города, на Терновой поляне (так называлось это место). Главный престол был освящен во имя живо-начальной Троицы, Владыка часто служил там и беседовал с народом.

Со всеми Владыка был исключительно приветлив, внимателен и ласков, всех любил, все для него были родными. И он для всех стал родным и близким. Обычным его обращением и письменно и устно было: «родные мои».

В 1925 г. Владыка пробыл в Воронеже до 10/23 ноября, когда был вызван в Москву, в ГПУ, на Лубянку, к известному в то время руководителю противоцерковными делами большевиков Евгению Тучкову, «митрополиту Евгению», как Владыка смеясь назвал его. Народ был очень огорчен этой разлукой, и сам Владыка, прощаясь с приходившими к нему, говорил, что везде, где он бывал оставался кусочек его сердца: «вот и в Воронеже опять остается кусочек моего сердца». Затем сказал, что для него как-то роковым является число 10/23, все вызовы и аресты приходились обычно на это число. А их было вероятно не мало. Незадолго до своего назначения в Воронеж он вернулся из ссылки из Средней Азии, где жил в тяжелых условиях, болел цынгой, лишился, в результате этой болезни, зубов. Итак, Владыка уехал, но народ с нетерпением ожидал его возвращения.

В это время жив был еще другой светильник Воронежа, его престарелый, 87-летний архипастырь Митрополит Владимир, тихий, скромный, смиренный. Своим тихим, ласковым светом своей необыкновенной, проникновенной теплотой и вниманием он согревал всех, приходивших к нему. (Митрополит Владимир (Шимкович), рукоположен во епископа в 1886 г. Был последовательно Нарвским, Сумским, Екатеринославским, Екатеринбургским, с 1900 г. Острожским, викарием Воронежской епархии. В сане митрополита с 6 августа 1925 г. Умер 24 декабря 1925 г., а назначенный вместо него другой Архиепископ Тихон, б. Симферопольский и б. Курский, перешел в обновленчество. — Ред.).

Он не был блестящим архиереем. Его тихий свет не был заметен на далеком расстоянии, но кто знал Владыку Митрополита близко, всей душей предан ему и до конца дней своих сохранить в сердце его светлый образ.

Владыка Митрополит твердо стоял против обновленцев и немало приходилось ему терпеть от властей, сидеть под арестом, и, больного, его держали под домашним арестом. В Воронеже в то время большинство церквей перешло к обновленцам. Кафедральный собор тоже был в их руках. Там был настоятелем известный всем в городе протоиерей Тихон Попов, ярый живоцерковник. Как-то раз после очередного выступления обновленцев против православных одна из церковных деятельниц хотела рассказать Митрополиту о случившемся. Она неоднократно упоминала имя этого протоиерея, спрашивая — «знаете ли Вы его?» Владыка, наконец, ответил — «нет, не знаю, хамелеона я знаю». Так он охарактеризовал обновленцев, угождавших безбожным властям.

Старец медленно, но заметно угасал и сам это чувствовал, сказавши в день своего Ангела (15 июля 1925 г.), что он празднует его в последний раз. В начале ноября Владыка Петр уехал, 21 декабря Владыка Митрополит Владимир был в последний раз в церкви и 24-го, в канун Рождества Христова, вынесли тело его в церковь при горьком плаче народа. На панихидах было так много народу, и горела такая масса свечей, что свечи от духоты гасли.

В народе всегда спрашивали, — когда же приедет Владыка Петр? Одна блаженная, по имени Феоктиста Михайловна, проживавшая в Воронежском Девичьем монастыре отвечала: «мясоедом приедет». Так и вышло. Владыка Петр приехал 28 декабря и вместе с прибывшим на похороны Митрополитом Нафанаилом отпевал усопшего 30-го числа. (Митр. Нафанаил, в 1917 г. — епископ Архангельске, с 1920 г. — архиепископ Харьковский, с 1926 г. — митрополит Курский и Обоянский). Последний был похоронен в склепе под полом нижней церкви Алексеевского монастыря, за правым клиросом. До закрытия монастыря все панихиды совершались в этой церкви над могилкой Владыки, потому что здесь был поставлен панихидный столик и большой крест.

Через шесть лет, в 1931 г., власти закрыли монастырь, уничтожив все духовенство. В нижнем Алексеевском храме был устроен гараж. Неизвестно, какая участь постигла могилку Владыки. Были слухи, что ее раскрыли и тело было вынуто и похоронено на кладбище. Но достоверно ничего не известно. В верхнем Воскресенском храме власти устроили студенческое общежитие. Еще до закрытия церкви власти отняли у церкви большой светлый коридор, соединявший церковь с покоями Владыки и служивший подходом к западным дверям. Этим они отрезали верующим возможность вообще войти в церковь. Пришлось отделить в алтаре узкий проход и проходить в храм по узкой алтарной винтовой лестнице. Но, не смотря на все трудности, храм всегда был полон молящимися.

После похорон, Владыка Петр опять выехал в Москву, но к 40-му дню памяти почившего был в Воронеже. В праздник Сретения Господня Владыка служил в Девичьем монастыре. Народу было чрезвычайно много. Много было рабочих. Это был период, когда рабочие до некоторой степени могли иметь влияние и в церковных делах и с их голосом могли посчитаться власти. Всем хотелось чтобы преемником почившего был не кто иной, как Владыка Петр. Выразителями этого желания явились рабочие. Было составлено от липа рабочих письменное обращение прежде всего к Владыке с просьбой принять на себя управление епархией. Владыка ответил согласием. Еще раз он спешно съездил в Москву, ко дню чудотворной там иконы «Взыскания погибших» (5 февр.) и, вероятно, для санкции на свое избрание высшей церковной власти и вернувшись проводил Великий пост с воронежцами, утешая всех своим богослужением.

(Это вмешательство рабочих сыграло печальную роль в судьбе Архиепископа Петра. Он прибыл в Соловки с особо, в то время, большим для духовенства сроком заключения, на 10 лет. Среди заключенного духовенства было известно, что он обвинен был в опасной контрреволюции, в подстрекательстве рабочих и в организации их против советской власти. Всякая ложь могла быть придумана, как отмщение за духовное влияние на рабочих. Однако, говорили, что будто Владыка спросил у делегации рабочих, чем же они гарантируют его неприкосновенность на его кафедре от преследования безбожной власти. И будто это и послужило причиной суровости его наказания. — Ред.).

Владыка очень строю придерживался церковного устава, служил по афонскому чину, каноны, кафизмы, стихиры — все вычитывалось и выпевалось полностью, без пропусков, поэтому службы длились по нескольку часов, но это не мешало народу, и никто не думал уходить из церкви ранее конца службы. Церкви, где Владыка служил, всегда были переполнены. Сам Владыка говорил своему келейнику: «во всем Петр твой грешен, но устава никогда не нарушал». Он не любил партесного пения, у него должна была петь вся церковь. Часто, стоя на кафедре, он сам запевал «Хвалите имя Господне», и пели полностью оба псалма афонским напевом. Долго продолжались службы, а после служб без конца шли к Владыке под благословение, во время которого народ пел с канонархом и без канонарха разные песнопения и тропари и между прочим всегда тропарь иконе Богоматери «Утоли моя педали», в день празднования которой Владыка и скончался. На всех служениях Владыки рабочие являлись как бы добровольными блюстителями порядка. Часто, когда под напором огромной толпы готов был обрушиться барьер кафедры, они составляли цепь вокруг кафедры и сдерживали народ. То же самое приходилось делать когда Владыка приезжал в церковь или уезжал. Их же цепь стояла около аналоев, пропуская народ в порядке прикладываться к иконам. Владыка всегда очень торжественно обставлял свои богослужения и служил очень красиво. Он требовал и уважения к своему архиерейскому сану, и именно к высоте этого сана, и подчеркивал, что не к себе лично он требует этого уважения: «беззаконие мое аз знаю и грехи мои предо мною суть выну».

С воронежским духовенством Владыка не был особенно близок, но с народом мог проводить целые дни, если не в церкви, где он служил и поучал свою паству, то дома, куда почти непрерывно шли люди со своими нуждами. И можно было наблюдать, как входившие к нему с понурым и грустным видом выходили сияющими и утешенными.

Неизменным спутником и постоянным сослужителем Владыки Петра был его архимандрит Иннокентий, прибывший с ним в Воронеж и впоследствии умерший в Соловках на год раньше смерти самого Владыки. Его Владыка посылал в Саров и оттуда отец Иннокентий привез ноты акафиста преп. Серафиму и с тех пор каждую среду акафист этот служился на распев. Посылал его Владыка в село Подгорное ко дню Святителя Тихона Задонскаго, на святой колодезь, вырытый руками Святителя, но часовню над колодцем успели уже разрушить и колодезь был в жалком состоянии.

При Владыке Петре началось почти поголовное возвращение церквей из обновленчества. Принятие в Православие Владыка совершал очень торжественно. Все возвращавшиеся священники должны были приносить всенародное покаяние. Владыка стоял на кафедре, а кающиеся с амвона приносили Владыке и всему народу свое покаяние. Кающиеся земно кланялись и пелась хвалебная песнь «Тебе Бога хвалим». Принесших покаяние Владыка не сразу допускал к служению, а ставил по усмотрению, кого на сколько времени, на клирос. Церкви покаявшихся обновленцев предварительно освящались. Во всех возвращавшихся церквах Владыку встречали с крестным ходом, с хоругвями, всегда при огромном стечении народа. Конечно, не все священники обращались искренно, по убеждению. Некоторые из них признавались в частных разговорах, что боялись остаться одни, без народа. (Интересен один случай трагических колебаний. Протодиакои Симеон Сильченко был обновленцем, всенародно покаялся у Архиепископа Петра, и служил у него, а потом снял сан и опубликовал в газете «Вечерний Воронеж» статью под заглавием: «Я оставил позорное ремесло»). Но другие этого не боялись, как священники церквей Введенской, Никольской, Воскресенской и Митрофаньевского монастыря, присоединение которого было заветной мечтой Владыки. Обновленцы страшно возмущались всем происходившим и буквально «рвали и метали». Деятельность Владыки Петра (Зверева) в Воронеже они называли «петрозвериадой» на своем епархиальном съезде, на котором они выбирали себе нового митрополита Корнилия вместо умершего Тихона. Между прочим, Владыка Петр объявил с амвона, что церковной молитвы об умершем быть не может, келейно же каждый может молиться о нем словами: «по милости Твоей Господи сотвори ему».

Владыку вызывали на допросы в ГПУ. Народ тяжело переживал каждый вызов. Рассказывали, какое впечатление Владыка производил на служащих ГПУ. Он входил в комнату следователя и оглядывался, как бы ища икону. Не найдя таковой, он крестился на правый угол, делая поясной поклон, и тогда начинал разговор со следователем. Рассказывали, что служащие при его появлении невольно обнажали головы и, даже сговорившись между собой не снимать шапок, не выдерживали.

Успенским постом Владыка каждый день служил акафист Успению, после которого каждый день бывал крестный ход вокруг церкви (Алексеевского монастыря) с пением тропаря Успению. Очень боялись все; да какой-либо засады и неприятных последствий во время этих крестных ходов. Рабочие всегда бывали около Владыки, но что они смогли бы сделать в случае какого-либо выпада? После служб рабочие всегда провожали Владыку до дома. Впоследствии многие эти рабочие были арестованы и осуждены по обвинению в сопротивлении властям. В это же время, милиция, помещавшаяся недалеко от квартиры Владыки, вызывала его на допрос. После службы вся церковь пошла провожать Владыку. Шли молча по мостовой, окружая Владыку огромной толпой. Долго, долго все ждали на улице около здания милиции, засматривали в окна. Потом была вызвана конная милиция, на лошадях въезжали в толпу и разгоняли. На праздник Успения, благодаря вызову на допрос Владыка служить не смог. Ждали его в Вознесенскую церковь, но безуспешно. Настроение было очень тревожное, высказывались в народе всякие неприятные предположения. 25 октября Владыка служил в Покровской церкви. Народу было столько, что толпа могла соперничать с советской демонстрацией, собираемой, как известно, по приказу и обязанности.

15 ноября ст. ст. 1926 г. Владыка Петр служил в последний раз. Может быть он чувствовал это, так как был очень грустен. На утро разнеслась по городу весть, что он арестован. У отца Иннокентия также сделали обыск, но его в этот момент не взяли, Многие кинулись к зданию ГПУ и ожидали, не увидят ли где Владыку. Наконец, уже к вечеру некоторым посчастливилось увидеть, как его вывели и посадили в автомобиль. Как то узнали, что повезли его на вокзал. Кинулись на вокзал, но железнодорожное ГПУ зорко следило за всеми, на перрон никого не впустили пока не отошел поезд. Так Воронеж лишился и этого своего Святителя.

Покровительницей Владыки считали Тихвинскую икону Божьей Матери. Большое ее изображения в прекрасной ризе стояло в его комнате. После его ареста ее вынесли в Алексеевский монастырь и каждый понедельник читали пред ней акафист, усердно молясь о дорогом Святителе.

***

Дальнейшие события жизни Архиепископа Петра отразились в прилагаемых здесь его письмах к монаху-келейнику и другим лицам. Письма эти поражают верою и духом апостольского времени и мы их приводим все полностью.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ГЛАВЕ 5-Й. Письма архиепископа Петра из Соловецкого заключения

(Архиеп. Петр и Архим. Иннокентий, после тюрьмы, этапов и Кемского лагеря, весною 1927 г. были уже в Соловках. Сначала вместе в 6 рабочей роте 4-го отделения, т. е. в стенах или в кремле самого б. Соловецкого монастыря, а потом Владыка был переведен в 4 роту, там же, и навещал и похоронил о. Иннокентия (ум. 24 дек. 1927 г.). В то время заключенное духовенство могло ходить в церковь преп. Онуфрия Великого на кладбище, оставленную для соловецких монахов, вольнонаемных рабочих. Монахи эти были высланы с острова в 1930 году. Зимою 1928 Г. Архиепископ Петр вместе с некоторыми другими из духовенства был переведен на другой Соловецкий остров — Анзер, «уединенное и пустынное местожительство» (письмо 21), где жил в б. Голгофском скиту (6 отделение) и здесь скончался. М. 3. Никонов-Смородин в кн. «кн. Красная каторга» (стр. 175, 214–220) безусловно говорит о нем, но ошибочно называет его Митрополитом Крутицким, который (также Петр) никогда на Соловки не был заключен. Ред.).

1927 г.

1. 11/24 — ѴII. Возлюбленный о Господе о. Митрофан. Поздравляю тебя с наступающим днем твоего Ангела, молитвенно желаю тебе душевного спасения, которое приобретается доброй христианской жизнью, смирением, терпением и любовью к ближним. Я писал тебе и буду писать, жду и от тебя писем. Прошу тебя прислать мне на бумаге изображение Св. Митрофана и Тихона. Поблагодари от меня М. Марию и передай ей, м. Таисии, поcл. Наталии и О. А. (через мать М.) мое благословение и благожелания. Всех сегодня поминал за Бож. литургией. Где ты живешь? Что делаешь? Как спасаешься? Я надеюсь, что ты не забываешь, что ты инок и по силе подвизаешься Богоугождением. Где брат Иоаким? Как живет он? Матери Марии не пишу только потому, что не знаю ее адреса. Прошу сообщить. Тебе и всем благословение и поздравление с праздниками. В посылку можно вложить письмо. Поклон А. М. Прошу святых молитв. С любовью А. П.

2. 25—ѴII/7—VIII. Возлюбленный о Господе о. Митрофан. Поздравляю тебя, брата Иоакима и всех с праздниками в честь свят. Митрофана и Тихона и всем желаю здравия, спасения и всякого благополучия. Жду от тебя писем. Пиши чаще: адрес узнай у жены А. Я отправил тебе несколько писем. Как Вас Господь милует? Где и как живешь? Что делаешь? Не теряй даром времени — полечись, почитай Св. Писание и творения св. Отец, а может быть выучишься и ремеслу какому. Как здравствует о. прот. Петр, А. М. И., М. А., А. В., А. Я., мать М„Ф. М., о. Уалент, о. прот. Димитрий, Е. Ф. и др.? Да хранит Господь всех вас в мире, здравии и благополучии. Всех с любовью помню, за всех молюсь. Всем кланяюсь и всех благословляю. Мы пока по милости Божией живы, здоровы и благополучны. Я состою на должности сторожа вместе с Курск. Архиеп. Слава, Слава Богу! За все благодарю Господа! Мне можно писать кому й сколько угодно, на гор. «Соловки». Не забывай молиться о гр. А. П… Как здравствует о. протодиакон? Покл. и благословение.

3. 1/14 — ѴIII. Поздравляю тебя возлюбленный о Господе о. Митрофан, со днем твоего Ангела. По молитвам св. Митрофана, небесного твоего покровителя, Господь да сохранить тебя от всякого злого обстояния, да наставит тебя на всякую истину, да спасет и помилует! Старайся приобретать смирение, которое побеждает козни вражии и привлекает милость и благоволение Божие. За твои молитвы Господь хранит нас пока здравыми и благополучными. Я часто пишу тебе, а от тебя еще не получал писем; да и вообще никто из Вор. не писал мне. Когда ты найдешь возможным посылать что-либо, то посылай лишь одному мне, другим же пусть шлют от их родных. Слышим, что у вас был Преосв. Алексий (Заместителем заключенного на Воронежской кафедре явился Преосвященный Епископ Алексий (Буй), прибывший сюда в 1927 г. и арестованный в 1928 г. См. в конце главы его послание к воронежской пастве — ред.). Как тебя Господь милует? Приобрети в кн. магаз. тот канонник киевск., который ты видел и о котором говорил мне. Прошу твоих молитв. Господь да благословит тебя и всех. Мир ти. А. П.

4. 11/24 — ѴIII. Часто пишу тебе, любезное о Господе чадо мое, надеюсь, что авось какое либо письмо дойдет до тебя. Ни от тебя, ни от других никого не получал еще я писем, а потому не знаю, как вы живете и спасаетесь. Писал кое-кому к праздникам, но не знаю получили ли они. Я пока по милости Божией жив и здоров, духом всегда пребываю со всеми вами и молюсь за вас непрестанно. Хочется думать, что и меня не забыли и что и за меня молятся, хотя в тайне поминая мою худость. Знаю, что у вас был и служил преосв. Алексий и что теперь временно назначен к вам Митроп. Нафанаил. Прибыл ли, и как его встретили и каково к нему отношение? Дай Бог ему право править слово истины Христовой. Как живет и здравствует Покровский о. Петр? Где устроился прибывший из Полтавы о. Николай? Поклонись от меня о. Арх. Владимиру и попроси получше устроить о. Николая в самом Воронеже. Если что будешь посылать мне, то посылай на мое имя, а другим пусть посылают только родные. (Это из опасения, чтобы ГПУ не преследовало тех, кто посылает посылки одновременно нескольким заключенным, совсем не своим родственникам). Пришли мне пары три летних носков или чулок. Пусть А. не забывает своей старшей сестры и помогает ей. Господь да благословит тебя и всех. Поклон всем.

5. 20/ѴIII — 2/IХ. Возлюбленный о Господе отец Митрофан! Еще не имею сведений от тебя о том, как провел ты день своего Ангела. Сообщи мне о Митроше и его сестре, которым посылаю благословение и благожелание, всегда храня о них добрую память. Послал поздравительный письма М. А. и матушке М. Если они не получили, то поздравь их от меня и скажи, что я им писал дважды поздравление. Здравствует ли А. Ф. и его супруга А. Н.? Передай им, их дядюшке и сестрам с детками благословение и пожелание здоровья и всякого благополучия. Пиши мне чаще открытками. Берегись болезней т. к. ты слаб здоровьем. В письмах к тебе писал и А. Я пока жив, здоров и благополучен. Посылайте, если можно стеариновых свечей, каковые употребляются на ж. д. Поклон и благословение А. А. Желаю получать от нее вести, благодарю ее. Мир ти! С любовью о Господе А. П.

6. 25/ѴIII — 6/IХ. Возлюбленное о Господе чадо мое. Спасения от Господа желаю тебе. Спасибо тебе за твои заботы и попечения. Ты поступаешь, как и подобает любящему о Господе сыну и верному послушнику. Ты теперь заменяешь мне о. Серафима, с которым я был связан взаимной о Господе любовью. Если бы он был жив, он несомненно прилагал все свои силы, чтобы утешать мою худость. И вот теперь то, что он не может сделать за своей смертью, выпадает на твою долю. Господь да воздаст тебе, а я смотрю на тебя, как на самого мне близкого и преданного, Богом данного послушника, брата и чадо. Если А. получила свое письмо, которое я писал ей на половинке письма к тебе и если она согласна, то прими ее в свои сотрудницы в заботах, но делайте тихо, без шума, как подобает иноку. Меня очень огорчило, что мать М. смутилась, получивши от меня открытку. Попроси у нее от меня прощение, ибо я не желал беспокоить ее. Вперед стану осторожнее. Если еще кто смутился, также, как мать М., то сообщи мне и я перестану смущать подобным образом. Не понял я, чем и ты смущаешься и почему молишься дома. (Так как ГПУ следило за перепиской, то многие боялись получать письма от заключенных и «смущались», по выражению Владыки Петра, в каковом смущении он и извиняется. Отец М. молился дома потому, что ново-обновленческий раскол М. Сергия увлек уже духовенство и не принявшие раскола перестали посещать такие храмы, в чем Архиеп. Петр еще не был ориентирован, но уже указывает далее в письмах на авторитет о. Иоанна Андриевского и др., за которыми надо следовать. — ред.). Напиши подробнее. Это можно. Нам ничего не известно. Мы знаем только, что к вам назначен митр. Нафанаил и что прибыл еп. Алексий из Козлова. Раньше они были православными, а каковы стали — нам не известно. Поступай, как поступают о. Андреевский Иоанн, о. Петр Покровский, о. Николай, прибывший из Полтавы. Поклонись им от меня и передай мое благословение и просьбу не забывать в святых молитвах. Когда будешь посылать что, присылай стеариновых свечей ж. д. образца (лучше) и хотя по четверть фунта яичного или казанского мыла. Салфеток и полотенец не присылай. Что понадобится из белья напишу. Спаси Христос за образки — мне хотелось иметь их, особенно преп. Серафима. Где ты теперь живешь? Поклон и благ, тебе, А., А. М. Г., А. С А. А., А. В… М. А., Ф. М., С. К. и всем верующим. Прошу твоих молитв.

7. 6/19 — IX. Боголюбивейшая В. А. Из б. обители Преподобных Соловецких, шлю Вам, А. Н. К. Н. и усердному свещеносцу Вите благословение. поклон, благожелания и благодарность за память и поклоны, которые исправно получаю и за все ваши заботы и молитвы. Живу воспоминаниями и храню в своем сердце Богом данную мне паству, за которую молюсь и которую благословляю. Слава Богу за все ниспосланное! Мы за Ваши молитвы здоровы и бодры духом. Господь да благословит Вас и да благопоспешит вам всем. Ваш богомолец и благожелатель, грешный А. П.

8. 18/30 — IX. Возлюбленное о Господе чадо мое! Возмогай о Господе и в державе крепости Его, да спасена будет душа твоя! А я грешный благодарно молюсь за тебя, надеясь, что Господь не оставит нас и рано или поздно соединит нас вместе для спасения души. Письма стали от многих доходить до меня, но от А. М. маленькой и от А. В. я к сожалению не получил, хотя бы и рад был, почему и воздерживаюсь н сам писать им. Благодарю твоих хозяев, а также и приславших мне письмо Серафиму, Татиаиу, Ольгу и Антонину. Благословляю их и желаю им здоровья, благополучия и твердости в вере. Просфоры получил. О. Иннокентию передал. Благословение и благодарность р. Б. Евстолии. Если есть возможность, то лучше ей окончить девятилетку. За болящего р. Б. Тимофея помолюсь, но и сама она пусть молится Святителю Николаю, утром и вечером по три поклона земных и раз в неделю, читая ему акафист. Благословение и р. Б. Евдокии, приславшей мне письмо. Она просит, чтобы я распорядился относительно акафистов в храмах, но я не управляю теперь и потому не могу распоряжаться, да кстати, как слышу, меня и не поминают за богослужениями, так что я думаю, не уволен ли я и совсем из Ворон. еп. Не присылай мне миндаля, довольно и луку. Поклон Ф. М. Прошу ее святых молитв мне в помощь. Господь да благословит тебя и всех. Грешный и недостойный А. П.

9. 23/IХ — 6/Х. Возлюбленное о Господе чадо мое о. Митрофан! С праздником в честь Покрова Пресв. Богородицы поздравляю тебя и всех помнящих. Вспоминаю всех постоянно и молюсь за всех своими слабыми и грешными молитвами. Владычица Сама по Своей милости да воздаст вам всем за те милости, которые Вы оказываете мне недостойному. Не присылай мне образов и книг без моего запроса, т. к. они могут затеряться, да и при передвижениях составят лишнюю тяжесть. Последнюю посылку вчера получил; на этот раз она дошла с изъяном, потому что банка с медом прохудилась и весь мед вышел, усладивши все остальные предметы. Спаси Господи за усердие, заботы и внимание. Мне грустно, что ни Л. И., ни А. Л., ни К. Н. не получили моих открыток, а я давненько послал им. Все должны понимать, и в том числе и ты, что невозможно рассчитывать на правильную доставку писем: вот и я уже снова 3-ю неделю ничего не получаю. Жалуются и сестра и Милочка, что и они не получают, а я пишу — ты знаешь мою аккуратность. Чтобы вернее доходили, я не пишу почти писем, а все открытки, и то не доходят все. Во всяком случае никто не должен обижаться, — ни они на меня, ни я на вас, если письма не доходят. Крестиков больше не было: что Бог даст после. Как устроилась Паша? Буду ждать вестей от тебя. Деньги высылай, как найдешь лучшим и удобным. Поклон и благословение тебе, бр. Михаилу, Васе, Митроше, Косте, В. Т., матушке прот. Вениаминова, Л. И., А. Л., К. Н., А. В., А. С, А. М., М. А., твоим хозяевам, П-м, С. К., и всем коих не могу за недостатком места перечислять. Господь с тобою и со всеми Вами! Прошу молитв о мне грешном. С любовью о Господе твой богомолец. Кланяюсь М. Ф. М. и прошу ее молитв А. П.

10. 27/ХI — 10/ХII. Боголюбивейшая В. А. Получил от о. архимандрита деньги и сердечно благодарю Вас. Приветствую Вас и деток Ваших и Витю с Праздником Рождества Христова, Обрезания и Крещения Господня. Воздай В-м всем Господь Своими великими и богатыми милостынями. Положение о. Иннокентия ухудшается быстро. Боюсь, что очень скоро его не станет: поездка его отложена на неопределенное время, а пожалуй к лучшему, т. к. по моему ничто земное ему уже не поможет. Помолитесь о нем, да Господь сотворить с ним по милости Своей. Молитесь и за меня грешнаго, а я всегда молюсь о Вас всех и всех Вас незабытно помню. Божие благословение. А. П.

О. Иннокентий плох, соборуем. П. К. Зверев. 1 отд. 6 р. 11.

11. (Без даты). Поздравляю Вас, любезная о Господе А. Л. с наступающими праздниками Рождества Христова, Обрезания и Крещения Господня. Молитвенно желаю Вам от Господа всяких милостей и спасения душевного — последнее самое главное: будет оно, будет и все остальное, только сумейте полюбить Христа, сумейте Им единым дышать, жить, о Нем лишь думать, к Нему стремиться, о Нем беседовать, Его слова в Евангелии читать, заучивать и воплощать в жизни. Сумейте полюбить Христа и всем около Вас будет тепло, покойно и не тесно. Помолитесь, чтобы и меня Господь научил этой единственно нужной науке. Благодарю Вас и всех, особенно помолившихся и воздохнувших обо мне в годовщину моей разлуки со всеми Вами. Этот год и дальность расстояния не только не охладили моего сердца, но я еще больше люблю всех Вас о Господе и всем благожелаю. Будьте здоровы, мирны и благополучны и да хранит Вас всех Матерь Божия и святые Святители наши. Мир всем и Божие благословение. Грешный А. П.

О. Иннокентий плох, если скончается, пришлю телеграмму и вы все тогда помолитесь об упокоении души его, все почитайте о нем псалтырь, хотя по одной кафизме в день в течении шести недель, а усердные и до году.

12. 14/27 — XII. Пишу Вам, добрейшая В. А. не только по своему желанию, но и по просьбе умирающего о. Иннокентия, которого только что навещал. Исхудал он до неузнаваемости и говорит еле слышно; положение его безнадежное, рвота постоянная, началась икота, по моему предсмертная. Духом он бодр, со всеми примирен, предался воле Божией, по христиански ожидает смерть, а когда я уходил, то он не будучи в состоянии поклониться сделал руками жест говоря: «прошу вас от меня передать поклон всем», что я и спешу исполнить. Да укрепит его Господь! Прихворнул и я немного от простуды. Поболело горло, теперь лучше. Пусть никто не гневается за редкое получение от нас писем, — теперь почта будет ходить реже и к нам и к вам: больше месяца нет у нас писем. Болит сердце за всех вас. Всей вашей семье и Вите, всем верным Божие благословение и поклон. А. П. П. К. Зверев.

1 отд. 4 р. 1928 г.

13. 31/ХII — 13/I. 1928. Вступая в новолетие, приветствую Вас и всех, посылаю Вам благословение и искренние пожелания всего лучшего в этой многоскорбной земной жизни. Благодарю Вас за заботы в уверенности, что Господь Сам воздаст Вам Своими богатыми милостями. Камилавки в свое время получил, благодарю тех, кто соорудил их так хорошо и благодарность немедленно послал с извещением. Мы пока живы и здоровы, но вестей не имеем почти два месяца. т. к. доставка почты еще не наладилась, а на аэроплане еще по-видимому не надумали. О. Иннокентия похоронили, горько оплакав потерю его. Но на все воля Божия. Он умер примиренные со всем и со всеми, не произнося ни одного слова ропота или злобы. Мир и благословение Вам. П. К. Зверев. 1 отд. 4 р.

(От о. архим. Иннокентия имеются, адресованные в Воронеж два письма. Одно с этапного пути в Соловки от 16 апр. 1927 г., в котором он пишет: «Завтра Вербное Воскресенье) будем в Ленинграде и, наверное, пробудем и Пасху. Я и все мои спутники чувствуют себя бодро и здоровы». Другое — из Соловков. «Мы по милости Божией пока живы, мое здоровье только не совсем порядочное, желудок капризничает, но это милость Божия. Одна у нас радость и утешение это церковь, где находим абсолютный душевный покой, забываются все жизненные невзгоды далекого севера. В церковь имеем возможность ходить почти ежедневно. Вот тут в уголке, в тиши молитвенно и вспоминаются лица, с которыми так или иначе приходилось в жизни встречаться и когда всех вспомнишь, легко, легко на душе станет, уходишь из храма обновленным и ободренным. 20 авг./2 сент. Остров Соловки. 1 отд. 6 рота» — ред.).

14. 7/20 — I. Только теперь имею возможность отправить Вам желаемую Вами открытку с видом Варваринской часовни. Не могу словами выразить моей глубочайшей благодарности за все решительно и могу лишь молиться за Вас пока Господь даст жизни. Да хранит Вас Бог от всех козней дьявольских ради Вашего чистого и бескорыстного усердия! За молитвы многих я пока жив и здоров. Особенно по сердцу пришлось мне Ваше пожелание к празднику не чувствовать острой боли и тоски. Спаси Господь. Но сердцу человеческому трудно сделаться даже мало чувствительному. Я же кровно соединен со своей паствой и не могу не молиться за нее и не беспокоиться о ее благополучии, мире, здравии, спасении. Вам, Вашим родным и всем мир и Божие благословение. Благодарность. Сана на адресах никто не пишите. П. К. Зверев. 1 отд. 4 р.

15. 31/I —13/II. 1928. Грустно, что никто из вас не получает от меня писем, но это происходит лишь от того, что теперь зима и почта не может ходить аккуратно. Но вот меня удивляет, что Вы до сих пор еще не знаете о кончине о. Иннокентия. почившего в самый сочельника 24 декабря в три часа утра, а я извещал его родных телеграммой. Завтра уже 40-й день справляем молитвенно. За ваши молитвы я, по милости Божией, жив и здоров, как и прочие, всем пишу при всякой возможности. Сердечно благодарю за присланные 20 руб. от 1/14 января. Мои мирские именины были 28 февраля, а день рождения 18 февр. От вас также мало доходит вестей, хотя знаю, что вы все пишете и помните и молитесь. Если не получаете писем от меня, то никто да не думает, будто я кого извлек из своего сердца или памяти: всех о Господе люблю, помню и благодарю и благословляю. Дай Бог вам всем всякого благополучия. Всегдашний богомолец П. К. Зверев. 1 отд. 4 р.

16. 18/II — 2/III. Вот и первая неделя Великого Поста приходит к концу и теперь надо уже поздравлять с праздником Благовещения, и я поздравляю тебя и всех решительно, молитвенно желаю всем проникнуться небесной радостью и еще большей любовью к Виновнице нашего спасения, нашей Заступнице и Покровительнице. По милости Божией я жив и здоров и бодр и духом, все упование мое возлагаю на Господа. Как-то Господь Вас милует? здоровы ли? благополучны ли? Давно от вас получены еще декабрьские письма, а за это время ничего нет. Видимо, что вы еще не получили извещения телеграфного о кончине 24 декабря о. Иннокентия, которому справили уже и сороковой день 1-го февраля. Я буду писать теперь лишь раз в неделю, а потому и не ждите чаще и не думайте, что я не пишу, если не будете получать. Всех благодарю за память и молитвы и за поддержку. Все это ободряет и утешает в далекой разлуке. Но любовь нельзя связать и она действует на расстоянии и молитвенно соединяет людей воедино и перед Богом мы всегда вместе. Когда откроется навигация, то вы каждую неделю высылайте по пять ди. и трикир. свечей: стеарин не надо, также не надо мыла, но в первой посылке пришли клобук, лишь уложи его получше, чтобы не помять его. Прошу молитв. Тебя и всех благословляю. Господь да хранит всех во здравии и благополучии. С любовию А. П.

17. 4/III. Вы наверное удивитесь, получивши эту открытку — первую от меня в ряду других Вам и другим. Но не удивляйтесь, а примите за необходимость только. И открытку и письмо Ваше получил. За все глубоко благодарю Вас. Не могу выразить словами, как я ценю Ваши заботы и как горячо благодарен Вам. Ваше участие и Ваше попечение скрашивает нашу жизнь и подбодряют дух наш. Если я стал дорог и близок Вам от того, что много выстрадали за меня, то что сказать мне о том, как Вы все мне дороги и близки, когда я и страдал и страдаю за Вас всех, да вы спасены будете, но я не унываю и за все Господа благодарю, хотя и не знаю, увижу ли Вас, или мне придется сложить свои кости около нашего почившего. Да будет воля Господня. Весьма утешен известием о том, как вы молитесь за почившего, что подаете милостыню и читаете Псалтирь. Все это — самое нужное для почивших. все это — насущное питание их душ. За все воздаст Вам Господь. Слава Богу, жив и здоров. Зима у нас сиротская, холодов больших не бывает вследствие близости моря; у вас холоднее. Но сырость н влажность воздуха неблагоприятно отзываются на организме — ноют кости, часто простуживаюсь, немного опухают ноги от ослабления сердечной деятельности. Сколько возможно, подлечиваюсь и, конечно, берегусь. От А. М. И. получаю редко, хотя до сих пор писал всем часто. Теперь открытки с видами отменены, и я могу писать лишь раз в неделю кому-либо. Прошу Вас всем передать мой привет, поклон и прочее. За всех молюсь непрестанно, всех искренно желаю видеть. Не будем ослабевать духом в скорбях, будем жить надеждой на милосердие Божие. Попросите молитв Ф. М.

18. 25/II — 9/III. Сердечно благодарю вас всех за память моей хиротонии и рождения, а главное за ваши молитвы и за то, что сердцем не разлучаетесь со мною. Но не смог исполнить Вашего поручения и передать о. Иннокентию Вашего привета, т. к. незабвенный для меня о. Иннокентий предстоит уже Престолу Божию и, освободившись от всякия болезни, печали и воздыхания молится за всех его поминающих и любящих. Я до прибытия сюда никак не предполагал столь быстрого течения его болезни, но здесь для меня стало ясно, чем он болен и что дни его сочтены. С этого момента я стал готовить его к исходу, не скрывая от него. Сначала тяжела была для него мысль о смерти, но зятем он вполне примирился с нею и покорился воле Божией. Осиротел теперь его «келлейник», но пусть не сокрушается, если Господь приведет мне вернуться, тогда Витя уже подрастет и станет уже вместе с о. протодиаконом мне прислуживать. Для него я храню нательный крестик о. Ини. Я по милости Божией пока жив и здоров. Работаю по счетоводству в продовольственном складе, где занимаются одни священники. Тут же живу в малой комнатке вместе с Пр. Григорием, Еп. Печерским из Нижнего. Но здесь пребываю лишь телом, духом же всегда с вами и среди вас, всегда благословляю вас и благожелаю вам. Всех, конечно, помню и всем прошу передать мои поклоны и благожелания. Господь да поможет Вам во всем. Благословение Косте и Вите. Надеюсь, что и впредь Вы будете писать мне о себе и о своих.

19. 24/III н. ст. Глубокоуважаемая н предобрая наша печальница и благодетельница. Если я от юности приучал себя с любовью относиться даже и к тем, кто питал ко мне враждебные и неприязненные чувства, то отсюда можете заключить какою благодарностью и благорасположенностью наполнено мое сердце вниманием тех, кои и любят меня и творят мне добро, хотя и незаслуженно с моей стороны. Но если бы и сего не было, то все равно мое сердце было бы полно любовью, как и есть это, т. к. духовная связь крепче всяких других отношений, ибо мои чувства диктуются мне моим долгом и моими обязанностями. И как Вам, так и мне не придется доказывать мои чувства, ибо вы все хорошо знаете, что переживал и переживаю я ради вашего истинного и вечного благополучия. По любви к вам я и ехал к вам, зная точно, что предстоит мне, любовь же к вам ко всем и разлучила нас, дав вам возможность своими заботами н попечениями соучавствовать мне в настоящем положении. Но зная расположение ко мне и любовь многих, я не обольщал себя мыслью о любви хотя бы большинства. Но я всех люблю и о всех скорблю и всем желаю полного благополучия и духовного и душевного и просто телеснаго. Хотя я и интересуюсь вашей жизнью, но я ничего не знаю и за многое тревожусь, хотя теперь и ни за что не отвечаю. А вы неопытны и многое вам неизвестно, вследствие чего и ошибки ваши не столь преступны могут быть. Те же, кои должны бы были указать вам правильный путь, кое о чем умалчивают по личным соображениям. Вас и всех приветствую пасхальным приветствием, храня всех в моем искренно любящем сердце.

20. 3/16 июля 1928 г. «Скорби сердца моего умножишася. Ближнии мои отдалече меня сташа и нуждахуся ищущии душу мою. Аз же незлобою моею ходих и на Господа уповая не изнемогу». Такими словами, или вернее чувствованиями от… сердца пишу тебе, получив письмо от арх. Михаила и от других. Меня считают еретиком, раскольником, обновленцем. Благо мне яко смирил мя Господь, приемлю сию клевету и поношение, яко от руки Господа, во избавление от множества грехов моих. Буди имя Господне благословенно отныне и до века. Но болит душа моя смертельно о тех, кои так дьявольски хитро обмануты и разделены и поставлены на ложный и опасный путь, совершенно не церковный, хотя и прикрывается как будто чем-то церковным. Мне не следовало бы себя оправдывать в глазах тех, которые хотя и со слезами любви и скорби все же нашли в себе возможность допустить будто я со всеми прочими братьями отступил от истины и в чем-либо, хотя в малом перекинулся на сторону лжи, обмана, ереси или раскола. Благодарю Господа, за то, что благодатью Его есмь то, что был и что есмь; да если бы я и в малом чем самом поступился бы, то давно был бы со своими детьми, а сего нет. Я никого не упрекаю. Наоборот вседушевно скорблю, что детей обманули и восстановили против отца, им самоотверженно служившего и за свое служение надолго от них оторванного. Наша совесть спокойна, мы сделали все, что требовалось и пусть никто не смущается. Успокой М. моего, пусть не верит никаким наветам вражиим, и не сомневается в чистоте моего православия. Молю Бога открыть глаза искренним верующим и собрать всех воедино. Тебе и родным привет и поклон. П. — Отец (На это письмо дается далее пояснительный отклик в письме ссыльного прот. о. I. Андреевскаго).

21. 12–25/XII. От всего сердца приветствую вас, преподобнейшая, а через Вас без исключения всех моих о Господе чад духовных с праздниками Р. Хр. и Крещения. Непрестанно молю Господа нашего да хранит Он вас всех в правой вере, в мире, здравии и благополучии и да благословит Своим небесным благословением. Искренно благодарю Вас и всех за молитвы, память и поддержку. Мысленно всегда с вами и среди вас, особенно в дни наших праздников, когда вы собираетесь в храме, где некогда бывал и я свами и утешался во взаимном общении о Господе. Несмотря на то, что я давно уже выбыл от вас, ваша жизнь и ваши интересы по прежнему близки и дороги моему сердцу, как собственные, если не больше, так как из-за служения моего вашему спасению я нахожусь в настоящем положении и месте. Всегда хочется писать каждому из вас, но я могу писать лишь два письма в неделю, а потому приходится и в этом иметь воздержание, прося вас всех не огорчаться на меня за не писание всем, хотя всех содержу в моей молитвенной памяти и в моем сердце. Всем передайте мой поклон, привет, благословение, особенно поклонитесь родным А. М., Ш., К., и попросите их принять самое искреннее и совершенное сочувствие в постигшем их новом испытании, кончине раба Божия Бориса, душу коего да упокоит Господь со святыми Своими. Веруем, что Господь со всеми творит, по Своей благой воле, а стало быть лучшее. Я дважды писал Шуре через А. М., но вижу, что она не получила. Весьма редко и я получаю от нее, хотя люблю их воистину. Памятую праведного старца пр. Митрофана, земно-кланяюсь ему, благодарю за молитвы и память, и желаю ему пребывать в милости Божией. Не перечисляю никого поименно за неимением места. Я за ваши святые молитвы пока жив и здоров и на новом своем, уединенном и пустынном местожительстве. Бодр духом, покоряюсь воле Господней, меня не оставляющей скорбями и испытаниями. Теперь навигация закрылась и почта будет реже еще. Если будете писать, то присылайте открытки на ответ, т. к. нам трудно доставать открытки. Передайте сестре Митроши, что я молюсь за их болящую и призываю на всю семью их Б. Все присланное получил с благодарностью. Не ослабевайте в молитвах и доброделании, да сподобимся все в свое время милости Господни. Поклон и просьба о молитвах Ф. М. Предаю вас всех Господу и Его Пречистой Матери. С любовью о Господе грешный А.П.

1929 г. (Письмо в Москву).

22. 2/15 — I. С праздниками еще продолжающимися поздравляю тебя и роднулю, а также всех тебя окружающих. Кстати и поздравляю и с маленьким юбиляром — 2/11 исполняется десять лет со дня хиротонии. Слава Богу за все, что пришлось мне за это время пережить и переживать. Нынешний раз как то особенно грустно и скорбно я встретил и провожу праздники, как никогда раньше — ведь шестые праздники провожу вне дома, не с теми, с кем бы желалось. Но все это решительно надо терпеть. Ну, что делать. Не так живи, как хочется, а как Бог велит. Писем ни от кого давно не получаю, наверное вследствие закрытия навигации и сообщения на лодках, которые не могут часто курсировать. Наверное и от меня стали реже приходить, хотя могут быть и другие не зависящие от нас причины. Я пока за Ваши молитвы жив и здоров. Постоянно вспоминаю всех и особенно тебя и роднулю. Перед именинами Ж. я писал тебе и ей поздравление. Как то живет и чувствует В., а также В.? Как здоровье А., у которой живет В.? Что же ее муж? Неужели все еще не вернулся? Как то ты живешь? Как роднуля? Что А.Б.? Страшно жалею ее. Поправилась ли твоя хозяюшка? Обо мне не беспокойся, пока у меня все есть, слава Богу, и мне не присылай денег, чтобы не отрывать от себя, о том же прошу и род-нулю. Много раз я спрашивал К., но ни разу никто не написал мне о них. У нас по-видимому настала настоящая зима с ветрами и метелями так, что ветер едва не валит с ног. Поклонись Ю., которая наверное не забыла еще меня. Поздравляю ее с праздниками и желаю всего лучшего. Живу в уединенном и пустынном месте на берегу глубокого морского залива, никого не вижу, кроме живущих вместе и могу воображать себя пустынножителем. Ю. мне ничего не пишет и я не знаю отзыва об акафисте. (Архиепископ Петр, живя в молитвенном устроении духа, имел вдохновение в своем заключении написать акафист Преп. Герману, Соловецкому Чудотворцу, который составлен в прекрасном классическом стиле и имеется заграницей в рукописи. — ред.). Если знаешь напиши. Поклонись решительно всем начиная с родных и кончая окружающими тебя. Очень соболезную Ш.Ш. и ее маме с Колей, по случаю кончины раба Божия Бориса. Кланяйся А.М., а также А.М.С., которую поздравляю со днем Ангела 3/II. Сам лично не имею возможности писать. Поклонись и М.А. с О.А. и А.Г.

Будьте здоровы все. Господь да хранить Вас. Прошу молитв обо мне. Да сотворить Господь со мною по милости Своей. За всех молюсь и всех благословляю, благодаря за все. С любовью.

23. 9/22—I. Поздравляю тебя о. Митрофан и всех с праздником Сретения Господня и молитвенно желаю всем здравия, спасения и всяких милостей Божиих. В этот день исполнится уже десять лет со дня моей хиротонии, а потому в этот день прошу особенно помолиться за меня, да сотворить Господь со мною Свою милость, да дарует мне еще послужить св. Церкви терпением перенесением безропотным всех скорбей н напастей, покорностью Воле Божией, смирением любовью к ближним, наипаче к моей пастве и молитвами за нее. А если Бог пошлет по мою душу, то, и смертью вдали от близких сердцу. Много мыслей теснится в моей душе, но тесна и мала для них открытка, а потому я и не делюсь ими с вами, хотя бы и желалось. По милости Божией за молитвы многих я пока жив и сравнительно здоров, если не считать ревматических болей в костях. А тяжело и грустно вдали от могилки о. Иннокентия. Молитвенно вспоминал я его, благодаря Господа за то, что Он избавил его от этой жизни и вселил его там, идеже несть болезнь, печаль и воздыхания. Часто вспоминаю о. Пафнутия, но не знаю где он н как живет. Не будешь ли так добр, не наведешь ли о нем справки, поклонись ему, передай ему мое благословение и скажи, что я по старому о нем помню и к нему отношусь, молитвенно желаю ему спасения и всяких милостей Божиих. По случаю зимы почта еще не наладилась и я не получаю давно писем ни от кого. Наверное и вы также, хотя я каждую неделю кому-либо пишу по письму. У нас начались порядочные морозы, и зима вступила в свои права. Как то вас Господь милует? Всем без исключения верным Господу прошу передать мир, благословение и поклон. Всех да хранят молитвы Матери Божией и святых Митрофана н Тихона и Антония, великих Святителей Воронежских. Я по-прежнему живу в уединенном н пустынном месте, за все благодаря Господа и во всем смиренно покоряясь воле Его. Прошу тебя быть смиренным, не думать о себе высоко, молиться Господу и не впадать в обольщение и прелесть лукаваго, который силится прельстить аще возможно и избранных по слову Господа. Мир ти и всем.

ПИСЬМО О СМЕРТИ АРХИЕПИСКОПА ПЕТРА НЕИЗВЕСТНОГО ЛИЦА К НЕИЗВЕСТНОМУ. (Имя умершего маскируется от цензуры именем некоей общей родной и любимой.)

Вчера узнала из вернейшего источника о нашей незабвенной. Оказывается наша любимая совсем стала поправляться и даже была весела, но вдруг от сердечного припадка (так предполагают) скончалась. Причастилась и была в очень хорошем настроении. С нею было несколько человек ее же духа, но все же не смотря на это ее положили в могилу без отпевания и без одевания, в общую могилу, которая зарывается по мере наполнения ее. Когда же было так сделано, то товарищи мусульмане возмутились, что наши своего собрата так похоронили н стали им советовать — требовать и сами требовали, чтобы его вынуть и похоронить, как полагается, что и было сделано, но через несколько дней эта могилка дорогая и все другие были сравнены с землей. Какой кошмар! Но это правда. Господи! Можно ли было думать — наша родная будет так похоронена! Конечно, на все Господня воля!

ПИСЬМО ПРОТОИЕРЕЯ О. ИОАННА АНДРЕЕВСКОГО ИЗ ССЫЛКИ В СРЕДНЕЙ АЗИИ ПО ПОВОДУ СЕРГИАНСТВА И ПИСЬМА АРХИЕПИСКОПА ПЕТРА от 3/16 июля 1928 г

Станция Карменэ, г. Кинимех.

10/23 — VI, 1929 г. «…Не знаю, я, что сейчас происходит в церковной жизни родного края, но душа болит уже и от того, о чем слышишь. Очень грустно, что люди так легко, лишь по курсу ветра, меняют образ своих мыслей и направлений. Смена позиций, (то обновленчество, то раскаяние в нем и возвращение в Православие, то новое опять уклонение — утонченное), несомненно колеблет веру чад Божиих, раскалывает сердца их и создает тяжелую атмосферу для молитвы… Разве можно спокойно молиться там, где допущена общецерковная погрешность, когда при сознании ее неизбежны в душе разлад и раздвоение? Где тогда укрыться мятущей душе от окружающей неправды, где тогда проверить свою жизнь, если бы зерцало церковное все искривилось и вся церковь, этот глашатай чистой правды, сама вдруг запятнала бы свою совесть. Но благодарение Богу, этого еще не было, нет и теперь. Если в одном месте какая либо община меняла свой облик православия, то в другом месте, другая община хранила и хранит свою чистоту. Так было раньше, так есть и сейчас. И никогда не будет того, чтобы вся Церковь в целом утратила бы свою чистоту, погрешила бы и искривила бы свое зерцало. В этом нас убеждает непреложность обетования Самого Христа Спасителя о неодоленности во веки окормляемого Им церковного корабля. Посему — да не смущается сердце наше, паче да не отчаевается при всякой происходящей в церковной жизни «сумятицы». Истина есть и будет хранима всегда. Требуется только, по заповеди апостола, зоркость духовная и бдительность молитвенная, чтобы чувствовать, где она, и не потерять в суете жизни. Если когда, то теперь нужно усерднее просить Господа: «не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отыми от мене».

Благодарю Вас за копию письма дедушки (Архиепископ Петр, имя которого скрывается от цензуры — ред.). Оно меня очень порадовало и утешило. С Вашим анализом и пониманием его содержания не могу и я не согласиться. Если раньше в двух открытках он некоторыми выражениями давал невольные поводы говорить о нем, что он не совсем разделял тогда нашей точки зрения на церковные события, но теперь после этого письма и известной его просьбы: «успокойте моего Митрофана», — приятно убеждаешься, что он наш и с нами. Он знал нашу настроенность и направление и если умолял Господа о сохранении нас в правой вере, то значит, не только сам был в таковой же настроенности, но еще горел молитвенным желанием, чтобы мы всегда пребывали в ней, как угодной Богу. Иначе, он, действительно, просил бы не о хранении нас в правой вере, какую мы имеем, а о вразумлении нас. И не одними только словами молитвы желал укрепления нам в нашем настроении, но и самым делом жития своего в уединенном пустынном месте после испытаний. Какие же могут быть еще другие разговоры вокруг его имени и какие основания у отошедших заявлять, что «совесть их спокойна, так как они идут по стопам нашего любимого»? Неужели же это имело место в обращении к верующим? Ведь для этого нужно иметь самые наияснейшие и наитвердейшие совершенно бесспорные основания. А где они? Если нет таковых, то это заявление есть поклеп обиднейший и тяжко грешный, рассчитанный на то, чтобы его авторитетом склонить верующих и прикрыть им свой грех, якобы послушанием «любимому». Здесь уже выходит, не принцип имеет доминирующее значение, а персона, и следование за ней без особых рассуждений. Так в Церкви быть не должно. Мне в высшей степени приятно, отрадно и утешительно, конечно, убедиться в том, что он наш и с нами: но, если бы паче чаяния, он был иного настроения и направления, то следовать за ним «спокойно» нельзя, как бы ни был велик авторитет его персоны. Принцип Истины Святой должен всегда стоять выше и дороже всего. Да упокоит Господь его душу в селениях праведных. Мы должны горячо молиться о нем, как послужившем до конца нашему спасению своими скорбями, испытаниями, молитвами и смертью в пустынном месте. Удивительное дело; в своей обычной молитве о нем за три-четыре месяца приблизительно до его смерти, я почувствовал какую-то особую легкость при возношении его имени и все это время так было легко н сладко молиться за него… Это обстоятельство, мне оторванному от всего и ничего не знающему о происходившем тогда, подсказало, что он — наш, и с нами. Это какое-то было дивное внутреннее знамение. А последующее известие (просьба об успокоении Митрофана и так называемые предсмертные письма, дошедшие до меня через три месяца после его смерти) с несомненностью уже внешним образом подтвердили это. Я, по крайней мере, так думаю и не знаю, можно ли еще думать иначе?

ПОСЛАНИЕ ЕПИСКОПА АЛЕКСИЯ К ПРАВОСЛАВНОМУ КЛИРУ И МИРЯНАМ ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ

«Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине»

(3Ин. 1, 4).

Стоя на страже Православия и зорко следя за всеми проявлениями церковной жизни не только во вверенной нашему смирению епархии, но и вообще в патриархате, мы к великому нашему прискорбию обнаружили в последних деяниях возвратившегося к своим обязанностям Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Сергия, Митр. Нижегородского, стремительный уклон в сторону обновленчества, превышение прав и полномочий, представленных ему, и нарушение св. канонов (решение принципиальных вопросов самостоятельно, перемещение и увольнение архиереев без суда и следствия и т. п.). (Св. Кирилла пр. 1; Ап. пр. 34).

Своими, противными духу Православия, деяниями, Митр. Сергий отторгнул себя от единства со Святой, Соборной и Апостольской Церковью и утратил право предстоятельства Русской Церкви.

Православные святители и пастыри пытались всячески воздействовать на Митр. Сергия и возвратить его на путь прямой и истинный, но «ничтоже успели».

Ревнуя о славе Божией и желая положить предел дальнейшим посягательствам Митр. Сергия на целость и неприкосновенность Святых канонов и установленного церковного порядка и незапятнанно сохранить каноническое общение со своим законным Главою, Патриаршим Местоблюстителем, Высокопреосвященнейшим Митрополитом Петром Крутицким, — Высокопреосвященнейший Митрополит Иосиф и единомысленные с ним православные архипастыри осудили деяния Сергия и лишили его общения с собою.

Будучи волею Божиею и благословением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя Серафима, Архиепископа Угличского, от 16/29 февраля 1927 года, обличен высокими полномочиями быть стражем Воронежской Церкви, с оставлением одновременно и Епископом Козловского округа, и вполне разделяя мнения и настроения верных Православных иерархов и своей паствы, отныне отмежевываюсь от митр. Сергия, его Синода и деяний их, сохраняя каноническое преемство через Патриаршего Местоблюстителя, Митрополита Петра.

Назначенного Патриаршим Местоблюстителем Высокопреосвященнейшим Петром Митрополитом Крутицким от 16-го декабря 1925 года третьим в заместители Патриаршего Местоблюстителя Высокопреосвященнейшего Иосифа, — избираю своим духовным руководителем.

Молю Господа, «Да сохранит Он мирну страну нашу», да утвердит и соблюдет Церковь Свою Святую от неверия, ересей и раскола и дарует нам ревность и мужество «ходить в оправданиях Своих без порока».

Управляющий Воронежской Епархией Епископ Козловский Алексий.

Печать. Январь 9/22 дня 1928 года.

Память св. Филиппа Митрополита Московского. Воронеж.

6. Виктор, епископ Глазовский и Воткинский

Епископ Виктор (Остроградский) был в ссылке с 1922 г. по 1925 г. По возвращении, опротестовал воззвание Митрополита Сергия и был в концлагере 1928–1931 гг. Весной 1931 г. свидетели его видели на Май-Губе счетоводом ларька. Он говорил: «впереди сплошное страдание». Летом 1931 г. из концлагеря он был освобожден и сослан на 3 года в Архангельске край на берег Онеги. Здесь будто бы судьба его связана с Митрополитом Иосифом и Епископом Дамаскиным, но потом, в 1933 году, они по отдельности были отправлены в Сибирь и Епископ Виктор исчез бесследно.

Приняв великий подвиг борьбы за истину и тем решившись на прямой путь мученичества за нее, Епископ Виктор дерзновенно исповедал ее в приводимых ниже письмах-посланиях. Эти письма послужили основанием для духовного управления или епархиального совета Глазовской епархии мужественно отказаться от возглавления Митрополита Сергия. Счастье духовной поддержки и единства с паствою выражено в резолюции Епископа Виктора на постановлении этого управления от 22-го декабря 1927 г.: «Радуюсь благодати Божией, просветившей сердца членов Духовного Управления в сем трудном и великом деле избрания пути истины. Да будет решение его благословенно от Господа, и да будет оно в радость и утешение всей паствы нашей и в благовестие спасения ищущим спасения во Св. Православной Церкви».

Кроме приводимых четырех документов есть еще пять из переписки Епископа Виктора, рисующих историю местной церковной борьбы в подробностях.

Проф. И. М. Андреев, который находился на о. Соловки, в Соловецком Концлагере, вместе с Владыкой епископом Виктором Остроградским с 1928 по 1930 г., сообщает следующие сведения.

«С 1928 по 1930 гг. включительно, Епископ Виктор находился в 4-м отделении СЛОН (Соловецкий Лагерь Особого назначения), на самом острове Соловки и работал бухгалтером Канатной фабрики. Домик, в котором находилась бухгалтерия и в котором жил владыка Виктор, находился вне кремля, в полуверсте от кремля, на опушке леса. Владыка имел пропуск для хождения по территории от своего домика до кремля, а потому мог свободно (якобы «по делам») приходить в кремль, где в роте санитарной части, в камере врачей, находились: владыка епископ Максим (Жижиленко), первый катакомбный епископ и доктор медицины, вместе с врачами лагеря доктором К. А. Косинским, доктором Петровым и мною. Все мы четверо были церковно-православными людьми, не признававшими митрополита Сергия после его «Декларации» и состоявшими в лоне так называемой «Катакомбной Церкви», за что и отбывали наказание. Владыка Виктор приходил к нам довольно часто вечерами и подолгу беседовали по душам. Для «отвода глаз» начальства роты, обычно мы инсценировали игру в домино, за чашкой чая. В свою очередь мы все четверо, имевшие пропуска для хождения по всему острову, часто приходили, тоже якобы «по делам», в домик на опушке леса, к владыке Виктору. В глубине леса, на расстоянии одной версты, была полянка, окруженная березами. Эту полянку мы называли «Кафедральным собором» нашей Соловецкой Катакомбной Церкви, в честь Пресв. Троицы. Куполом этого собора было небо, а стенами — березовый лес. Здесь изредка происходили наши тайные Богослужения. Чаще такие богослужения происходили в другом месте, тоже в лесу, в «церкви» имени св. Николая Чудотворца. На богослужения, кроме нас пятерых, приходили еще и другие лица: священники о. Матвей, о. Митрофан, о. Александр; епископы Нектарий (Трезвинский), Иларион (викарий Смоленский), и наш общий духовник, замечательный духовный общий наш руководитель и старец — протоиерей о. Николай Пискуновский. Изредка бывали и другие заключенные, верные наши друзья. Господь хранил наши «катакомбы» и за все время с 1928 по 1930 г. включительно мы не были замечены. Владыка Виктор был небольшого роста, полный, пикнической конституции, всегда со всеми ласков и приветлив, с неизменной светлой радостной тонкой улыбкой и лучистыми светлыми глазами. «Каждого человека надо чем-нибудь утешить» — говорил он и умел утешать всех и каждого. Для каждого встречного у него было какое-нибудь приветливое слово, а часто даже и какой-нибудь подарочек. Когда, после полугодового перерыва, открывалась навигация и в Соловки приходил первый пароход, тогда, обычно, владыка Виктор получал сразу много вещевых и продовольственных посылок с материка. Все эти посылки через несколько дней владыка раздавал, не оставляя себе почти ничего. «Утешал» он очень многих, часто совершенно ему неизвестных заключенных, особенно жалуя так называемых «урок» (от слова «уголовный розыск»), т. е. мелких воришек присланных как «социально вредных», «по изоляции», по 48 статье.

Беседы между владыками Максимом и Виктором, свидетелями которых часто бывали мы, врачи санитарной части, жившие в одной камере с владыкой Максимом, представляли исключительный интерес и давали глубокое духовное назидание. Оба владыки любили друг друга, неторопливо, никогда не раздражаясь и не споря, а как бы внимательно рассматривая с разных сторон одно сложное явление. Владыка Максим был пессимист и готовился к тяжелым испытаниям последних времен, не веря в возможность возрождения России. А владыка Виктор был оптимист и верил в возможность короткого, но светлого периода, как последнего подарка с неба для измученного русского народа. В конце 1930 г. владыка Виктор кончил свой трехлетний срок концлагеря, но вместо освобождения был отправлен на Май-Губу. Больше я с ним не встречался и о судьбе его ничего не слышал».

ПИСЬМО К МИТРОПОЛИТУ СЕРГИЮ ОТ ОКТЯБРЯ 1927 г

Ваше Высокопреосвященство, Милостивый Архипастырь и Отец, Дорогой и Глубокочтимый Владыко.

Сейчас получил Ваше благословение на награждение одного из протоиереев г. Вятки митрой и увидел Вашу знакомую дорогую надпись, и от такой неожиданности сердце наполнилось забытой отрадой и прежним благоговением к Вам, с которым я оставил Вас год тому назад. Слёзы невольно потекли из глаз — это слёзы любви к отцу и благодарности Богу. Пусть эти слова будут свидетельствовать Богу о том, что я вовсе не хочу обидеть Вас, посылая Вам это письмо. Я пишу его от скорби за святую Православную Церковь.

Дорогой Владыко. Ведь не так давно Вы были доблестным нашим кормчим, и для всех нас вожделенным нам первопастырем, и одно воспоминание святейшего имени Вашего вливало в сердца наши бодрость и радость. И вдруг — такая печальная для нас перемена: умы наши колеблются, сердца потеряли опору и чувствуется, что мы снова остались без руководителя и защитника от нападающих на нас, — и это с тех пор, как окружили Вас советчики Ваши.

Души наши изнемогают, ужас от созерцания того, что теперь происходит кругом в Церкви, подобно кошмару давит нас, и всех охватывает жуткий страх за будущее Церкви. Там далеко, задумал отложиться Ташкент, тут бурлит и возмущается Ленинград, здесь стенает и вопиет к Небу Вотландия и опять бунтует Ижевск, а там в скорби недоумения приникли к земле Вятка, Пермь и пр. города, а над всеми сими готовится вот-вот произнести свой решительный суд Москва.

Ведь везде пошло одно лишь разрушение Церкви и это в «порядке управления». Что это такое? Зачем это? Неужели св. Церковь мало ещё страдала и страдает от «внешних». И какая может быть польза от этих разрушающих мир гибельных распоряжений. Вот взять и нашу, едва увидевшую свет Вотскую епархию. Как рад был народ, и как бы в ней могла развиваться церковная жизнь. И вдруг в угоду «злому гению», из-за корыстных и злобных его целей и происков, а также ради личных вожделений эта, едва начавшая через Вас жить епархия, — уже разрушается. Не справедливо ли было перед Богом и людьми одним Вашим распоряжением утвердить её бытие в территориальных границах Вотской области, за что благословило бы Вас небо и земля.

Ведь за это говорит сама Истина: народ, объединённый в гражданском отношении необходимо объединить и в церковном, а не давать из меркантильных соображений дробить его на пять частей.

Владыко, пощадите Русскую Православную Церковь — она вручена Вам, и от Вас много зависит не давать разрушать её в порядке управления. Пусть не подвергается порицанию всечестная глава Ваша, и да не будет причин к расколам и отпадениям от Церкви. Если же этого не будет сделано — соблюдено, то свидетель Бог и Ангелы Его, в Церкви произойдёт великий раскол, от которого не спасёт и предлагаемый Собор, который теперь сам уже заранее называется именем, которое лучше не произносить.

Возведи окрест очи твои с вершины умственной горы и виждь чада твои (Ис. 60:4), как волнуются и страдают они, и будь нам виновником мира и споспешником покоя Церкви. О сём просим и молим св. душу Твою.

Да будет всегда с Вами помощь Божия, ограждающая Вас от зла, укрепляющая в добре, утверждающая в мудрости первоиерарха, ободряющая в избрании пути истины.

Припадая к свящ. стопам Вашим, Ваш нижайший послушник и богомолец Еп. Виктор.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ЕМУ ЖЕ ОТ 16 ДЕКАБРЯ 1927 Г

Ваше Высокопреосвященство, Милостивый Архипастырь, Глубокочтимый и дорогой Владыко.

В октябре месяце я с сыновней любовью возымел дерзновение высказать Вашему Высокопреосвященству свою скорбь по поводу начавшегося губительного разрушения Православной Церкви «в порядке управления».

Таковое разрушение Церкви Божией есть вполне естественное и неизбежное следствие того пути, на который поставило Вас Ваше «воззвание 16 июля», и которое для нас смиренных и боящихся Бога и для всех христолюбивых людей является совершенно неприемлемым.

От начала до конца оно исполнено тяжёлой неправды, и есть возмущающее душу верующего глумление над святой Православной Церковью, и над нашим исповедничеством за истину Божию. А через предательство Церкви Христовой на поругание «внешним», оно есть прискорбное отречение от Самого Господа Спасителя.

Сей же грех, как свидетельствует Слово Божие, не меньший всякой ереси и раскола, а несравненно больший, ибо повергает человека непосредственно в бездну погибели, по Неложному Слову: «иже отречется Мене пред человеки» и проч.

Насколько было в наших силах, мы себя самих и нашу паству оберегали, чтобы не быть нам причастниками греха сего, и по этой причине само воззвание возвратили обратно. Принятие воззвания являлось бы пред Богом свидетельством нашего равнодушия и безразличия в отношении к Святейшей Божией Церкви, Невесте Христовой.

По страху же Божию для меня явилось теперь неприемлемым уже и Ваше распоряжение о моём перемещении: боюсь, — как пишет мне один святитель, — не будет ли выявление послушания с нашей стороны учтено «ими» (синодом) как одобрение содеянного «ими». И потому, если бы мне была предоставлена полная свобода передвижения, которой я не имею как административно высланный, то я тогда спросил бы себя: не придётся ли мне за это послушание отвечать перед Богом, ибо оно по существу объединяет меня с людьми от Бога удалившимися. А что «воззвание», действительно, достойно многих слёз, и что удаляет человека от Бога, — об этом я свои мысли изложил особо в форме письма к ближним, которое здесь прилагается.

Что же в дальнейшем? — В дальнейшем я бы молил Господа, и не только я, но и вся Православная Церковь, чтобы Он не ожесточил сердца Вашего, как некогда сердце фараона, но дал бы Вам благодать сознания содеянного греха и покаяния на жизнь. Тогда все верующие в радости и слезах благодарения Богу опять придут к Вам, как к отцу, пастыри — как к первопастырю, и вся Церковь Русская — как к своей священной главе.

Враг вторично заманил и обольстил Вас мыслью об организации Церкви. Но если эта организация покупается такой ценой, что и Церкви Божией как дома благодатного спасения человека уже не остаётся, а сам получивший организацию перестаёт быть тем, чем он был, ибо написано: «да будет двор его пуст и епископство его да приимет иной», то лучше бы нам не иметь никогда никакой организации.

Что пользы, если мы, сделавшиеся по благодати Божией храмами Святого Духа, стали вдруг непотребными, а организацию себе получили? Нет. Пусть погибнет весь вещественный мир видимый, пусть в наших глазах важнее его будет верная гибель души, которой подвергается тот, кто представляет такие внешние предлоги для греха.

Если же ожесточение сердца пошло далеко, и надежды на покаяние не остаётся, то и на сей исход мы имеем просвещающее нас слово: «Тем же изыдите от среды их и отлучитеся, — глаголет Господь, — и нечистоте их не прикасайтеся, и прииму вас и буду вам во Отца и вы будете Мне в сыны и дщери, — глаголет Господь Вседержитель» (2 Кор. 6:14–18).

Вашего Высокопреосвященства Глубокочтимого Архипастыря во Христе брат, сердечно преданный Виктор, Еп. Ижевский и Вотский.

16 декабря 1927 г.

«ПИСЬМО К БЛИЖНИМ», ДЕКАБРЯ 1927 ГОДА

«Блюдите, да не прельщены будете»

Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами!

Други мои возлюбленные! С великой скорбью сердца скажу вам о новой лести, чрез которую враг наш диавол хочет увлечь души христианские на путь погибели, лишив их благодати вечного спасения. И эта лесть, увы, нам грешным, намного горше первых трёх: живоцерковников, обновленцев, григориан, безумие которых без труда всем было явно, а это трудно тем, у кого ум и сердце обращены к земным вещам, ради которых люди привыкли отрекаться от Господа.

Но пусть узнают все, что последняя декларация, воззвание от 16/29 июля с. г. митр. Сергия — есть явная измена Истине (Ин. 14, 6).

Кого предали подписавшие «воззвание» и от кого они отреклись?.. (Деян. 14, 13) — Они отреклись от Святейшей Церкви Православной, которая всегда во всём чиста и свята, не имея в себе скверны или порока, или чего-либо подобного (Еф. 5, 27).

Ей они вынесли открытое пред всем миром осуждение, ими она связана и предана на посмеяние «внешним» как злодейка, как преступница, как изменница своему Святейшему Жениху Христу, — Вечной Истине, Вечной Правде. Какой ужас…

Св. Церковь, которую стяжал Себе Господь Кровью Своею от мира сего (Деян. 20, 28), и которая есть Тело Его (Кол. 1, 24), а для всех нас — дом вечного благодатного спасения от сей жизни — погибели, — ныне эта св. Божия Христова Церковь приспособляется на служение интересам не только чуждым ей, но и даже совершенно не совместимым с её Божественностью и духовной свободой. Многие христиане поступают как враги креста Христова, — говорит Апостол… О земном (политике) они мыслят, забывая, что наше жительство на небесах (Фил. 3, 18–20) — «ибо не имеем здесь пребывающего града, но грядущего града себе взыскуем» (Евр. 13, 14).

И какое может быть объединение Церкви Божией с гражданской властью, какой бы она ни была, когда цели её деятельности исключительно материально-экономического направления, и хотя внешне могут быть моральны, но чужды веры в Бога, или даже враждебные Богу. Между тем, цели деятельности Церкви исключительно духовно-нравственны, и через веру в Бога выносят человека за пределы земной жизни для достижения благодатью Божиею вечных небесных благ. «Разве не знаете, что дружба с миром — вражда против Бога. И кто хочет миру быть друг, становится врагом Богу?» (Иак. 4, 4).

Отсюда Церковь Христова по самому существу своему никогда не может быть какой-либо политической организацией, а иначе она перестанет быть Церковью Христовой, Церковью Божией, Церковью вечного спасения.

И, если ныне через «воззвание» Церковь объединяется с гражданской властью, то это не простой внешний манёвр, но вместе с тяжёлым поруганием, уничтожением Церкви Православной, здесь совершён и величайший грех отречения от Истины Церкви, какового греха не могут оправдать никакие достижения земных благ для Церкви. Не говори мне, что таким образом у нас образовалось Центральное Управление и образуются местные управления, и получается видимость внешнего спокойствия Церкви, или, как говорит воззвание, «законное существование Церкви», — это и подобное сему любят говорить и все раньше уловленные врагом диаволом в отпадении от Церкви Православной.

Что пользы, если мы сами, сделавшиеся и называющиеся Храмом Божиим (2Кор. 6, 16), стали непотребны и омерзительны в очах Божиих, а внешнее управление себе получили. Пусть же мы не будем иметь никогда никакого управления, а будем скитаться, даже не имея где главу приклонить, по образу тех, о которых некогда сказано: «Скитались в овечьих и козьих кожах, терпели лишения и озлобления. Те, коих не достоин был весь мир, блуждали по горам и пустыням, в пещерах и ущельях земли» (Евр. 11, 37–38). Но пусть путём таких страданий сохраняться души православные в благодати спасения, которой лишаются все, уловленные диаволом подобными внешними предлогами.

«Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам»; каждой душе предстоит быть испытанной и каждому месту просеяну, чтобы от соломы отделилось зерно хотя и в небольшом количестве, т. к. мало избранных, — сказал Господь; «но горе тому человеку, от которого соблазн приходит» (Мф. 18, 7). Мы же, други мои, не будем подавать соблазна Церкви Божией, чтобы нам не быть осуждёнными Судом Господним.

«Берегитесь, чтобы вас не ввели в заблуждение, ибо многие придут под именем Моим…и многих прельстят», предупреждает Господь (Лк. 21, 8), а св. Апостол, попечительствуя о нас, говорит: «Смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, потому что дни лукавы» (Еф. 5, 15–16).

Да не ожесточит Господь и сердца, подписавших воззвание, но да покаются и обратятся и да очистятся грехи их. Если же не так, то будем беречь себя от общения с ними, зная, что общение с увлечёнными есть наше собственное отречение от Христа Господа.

Други мои, если мы истинно веруем, что вне Церкви Православной нет спасения человеку, то когда извращается истина Её, не можем оставаться мы безразличными ночными почитателями Её, но должны пред всеми исповедовать истинность Церкви. А что другие, хотя бы и в бесчисленном множестве, и хотя бы начальные иерархи, остаются равнодушными и даже могут употреблять в отношении нас свои прещения, то здесь ничего нет удивительного. Ведь и раньше нередко бывало, и четыре года тому назад так было, что отпадшие от истины составляли соборы, и Церковью Божией себя называли и, по-видимому заботясь о правилах, делали запрещения неподчинившимся их безумию, но всё сие делали на свой позор и на вечную погибель.

«Верен Господь. Он утвердит нас и сохранит от лукавого».

«Господь да управит сердца наши в любовь Божию и в терпение Христово» (2Сол. 3, 3–5).

Епископ В. Г. (Виктор Глазовский)

Декабрь 1927 г.

ИЗ ПОСЛАНИЯ К ПАСТЫРЯМ ОТ 28 ФЕВРАЛЯ 1928 Г

«Вы оправдывающие себя законом, остались без Христа, отпали от благодати» (Гал. 5, 4).

… И это падение их не малое и не тайное, но весьма великое и всем очевидное для имеющих ум (1Кор. 2, 16); а обнаружилось оно в известном «воззвании» 16/ 29 июля и в последовавшем за ним дерзком разрушении Православной Церкви.

«Воззвание» прельщённых есть гнусная продажа непродаваемого и бесценного, т. е. — нашей духовной свободы во Христе (Ин. 8, 36); оно есть усилие их, вопреки слову Божию, соединить несоединяемое; удел грешника с делом Христовым, Бога и Мамону (Мф. 6, 24) и свет и тьму (2 Кор. 6, 14–18).

Отступники превратили Церковь Божию из союза благодатного спасения человека от греха и вечной погибели в политическую организацию, которую соединили с организацией гражданской власти на служение миру сему, во зле лежащему (1Ин. 5, 19).

Иное дело лояльность отдельных верующих по отношению к гражданской власти. При первом положении Церковь сохраняет свою духовную свободу во Христе, а верующие делаются исповедниками при гонении на веру; при втором положении она (Церковь) лишь послушное орудие для осуществления политических идей гражданской власти, исповедники же за веру здесь являются уже государственными преступниками.

Всё это мы видим на деятельности митр. Сергия, который в силу нового своего отношения к гражданской власти вынужден забыть каноны Православной Церкви, и вопреки им он уволил всех епископов-исповедников с их кафедр, считая их государственными преступниками, а на их места он самовольно назначил непризнанных и непризнаваемых верующим народом других епископов.

Для митр. Сергия теперь уже не может быть и самого подвига исповедничества Церкви, а потому он и объявляет в своей беседе по поводу «воззвания», что всякий священнослужитель, который посмеет что-либо сказать в защиту Истины Божией против гражданской власти, есть враг Церкви Православной. Что это разве не безумие, охватившее прельщённого? Ведь так рассуждая, мы должны будем считать врагом Божиим, например, Святителя Филиппа, обличившего некогда Иоанна Грозного и за это удушенного; более того, мы должны причислить к врагам Божиим самого великого Предтечу, обличившего Ирода и за это усечённого мечом.

…Вот почему св. Максим Исповедник, когда его уговаривали и страшными мучениями заставляли вступить в молитвенное общение с неправомудрствующим патриархом, воскликнул: «Если и вся вселенная начнёт причащаться с патриархом, я один не причащусь с ним». Почему это? Потому что он боялся погубить душу свою через общение с увлечённым в нечестие патриархом, который в то время не был осуждён собором, а наоборот был защищён большинством епископов.

Ведь церковная административная власть даже в лице соборов, не всегда и раньше защищала Истину, о чём ясно свидетельствует история святителей Афанасия Великого, Иоанна Златоуста, Василия Великого, Феодора Студита и др. Как же я могу оставаться впредь неразумно безразличным? Этого не может быть. Вот почему мы и встали на единственно возможный в нашем теперешнем положении выход — это путь исповедничества Истины спасения. Путь этот тяжёл, это — путь подвига; но мы уповаем не на свои силы, но взираем на начальника веры и совершителя Иисуса (Евр. 12, 2).

И дело наше есть не отделение от Церкви, а защита Истины и оправдание Божественных заповедей, или ещё лучше — охранение всего домостроительства нашего спасения. Вот почему с обличением митр. Сергия выступил целый сонм архипастырей: митрополиты (Иосиф, Агафангел, Арсений), архиепископы, епископы и множество отдельных пастырей, которые заявляют митр. Сергию, что они не могут далее признавать его за руководителя Православной Церкви, а будут управляться самостоятельно до времени.

Смотрите же, други мои и сопастыри, чтобы не быть вам увлечёнными духовными зверями. Довольно и прежнего, бывшего в недавнее время, падения; теперь мы будем ходить осторожно. Мир Божий, превосходящий всякое разумение (Фил. 4, 7) да исполнит сердца ваши и помышления ваши и да управит путь ваш во Христе Иисусе, Господе нашем. Аминь.

Еп. Виктор (Печать: Е. В.)

28 февраля 1928 г.

7. Александр, Архиепископ Харьковский

Будущий архимандрит Александр (Петровский) получил светское образование, кончил юридический факультет. Жил с матерью, которую очень любил. По смерти ее, молодой человек получил полную свободу и некоторые средства. Загулял. И долго длилось, что вел он жизнь, когда ранее трех-четырех часов ночи редко и приходил домой. И вот однажды, возвратился он так домой и лег у себя в комнате. Она только занавеской отделена была от комнаты, где почивала его покойная мать. Комната эта так и осталась в прежнем виде своем. И видит он: раздвигается занавеска, входит его мать и говорит ему: оставь это все и поступай в монастырь.

Это видение так повлияло на молодого человека, что он резко переменил образ жизни, а скоро и действительно принял постриг. И вот привел его потом Господь в Козельщанскую женскую обитель, Полтавской епархии, которая была тогда многолюдной и богатой. Был там прекрасный храм, типография, иконописная мастерская. Служило там, найдя пристанище после закрытия церквей, двенадцать священников. Забыть нельзя, — как пишет свидетель — как они пели акафист Живоносному Гробу. Мощным хором раздавался припев: Радуйся, Живоносный Гробе, из него же Христос воскресе. Были между ними замечательные люди — подвижники, певцы, проповедники.

Когда уж очень становилось туго монастырю от всяких репрессий большевиков, часть сестер до пятидесяти человек, переместилась на реку Псел, где образовался скит. Во главе его и стал о. Александр. Он обладал сам прекрасным тенором, любил пение и умел вдохновить народ на общее пение. Закрыт был Козельщанский монастырь, закрыты все храмы по близости. Старосте одного из них удавалось с большим трудом отстаивать скит, и туда собиралась масса народа со всей округи. «Пойте все»! — обращался о. архим. Александр к народу — и вся масса молящихся подхватывала все основные молитвословия всенощного бдения или литургии. Служба совершалась истово, по уставу, всенощная тянулась не меньше четырех часов — и проходила с громадным подъемом.

Батюшка особенно заботился об улучшении народного пения. Так шло до 1932 года. Вызвали тогда старосту и о. Александра в «сельраду» — и всему наступил конец.

Отец Александр уехал. Поставлен он был скоро епископом, потом архиепископом и чрез несколько лет видим мы его в Харькове, где он быстро приобрел такую же всеобщую любовь. Был он человеком необыкновенно живым, общительным, ласковым, а вместе умел стойкость свою сочетать с удивительной выдержкой, которая проявлялась во всем. Так, например, не удовлетворяла его, привыкшего к вдохновенно-торжественному провождению службы, та рутина, которую он нашел в Харькове. Но ничего он не стал ломать, все осталось по прежнему. А однажды дал показательный урок. Было это на Пасху. Служили ее, как обычно, и проведены были так торжественные службы в первый и второй день. На третий — службы не предполагалось, — все на работе. Владыка обратился с просьбой к народу и клиросу — не отходить от святого обычая, установленного Церковью — все три дня совершать праздничные службы: — «Возвеселимся о Господе». Не смотря на рабочий день — храм оказался по-прежнему переполнен народом. Началась праздничная служба, но хор, по принятому начал петь «по скору», не повторяя всех праздничных песнопений. Владыка обернулся к народу — пойте все! — и весь народ стал петь пасхальный канон. А клирос, сначала растерявшись, подхватил пение, стал руководить им — и прошла служба с таким молитвенным подъемом, как никогда. Владыка после службы специально благодарил хористов, а те (были среди них имевшие тридцатилетний стаж) говорили потом, что не было в их жизни никогда такой благодатной службы, и никогда так тепло не выражал им благодарности архиерей.

Одна за одной стали закрываться церкви в Харькове. Дольше всего, кроме Николаевской, оставались три: Трех Святителей, называемая «гольбергская», так как сооружена была она на средства еврея Гольберга, Журавлевская, в рабочем поселке, которая держалась необыкновенным самоотвержением батюшки (требуют «ремонта» храма, якобы необходимая для предотвращения разрушения храма — батюшка сам совершает его, красит собственноручно) и, наконец, две церкви на горе Холодной, она же с другой стороны и Лысая, где в одной части была церковь Озерянская, а в другой Николаевская. Журавлевская церковь не была очень посещаема: туда боялись ходить, в рабочий поселок, но и она оказалась закрытой. Озерянская — также. Оставалась одна Николаевская на Лысой горе не только на весь Харьков, но и на весь район: ближайшие храмы были в Екатеринославе и в Луганске.

Церковь была на окраине и народ мог собираться туда без особого опасения. Собирались отовсюду. Сам Владыка приезжал издалека на извозчике: в районе храма не нашлось никого, кто согласился бы принять архиерея. На другом конце города, за пять километров, нашелся церковный человек, пустивший к себе Владыку.

За время служения Владыки Александра на Лысой горе предложено было принять для совершения служб в Николаевский храм живоцерковников, так, чтобы одно воскресенье служил Владыка Александр, а другое — живцы. Народ пришел в страшное возбуждение: готовы были кольями встретить пришельцев. Владыка удержал от эксцессов. — Дадим им место, — увещевал он. Предложено было живистам совершать службы в одном из приделов, с тем, чтобы он был отделен стеной от остального храма, с вторым приделом. Начальство наложило запрет на такое решение: фундамент не выдержит возведения стены. Составлен был, однако проект, который обеспечивал фундамент от повреждения — и в одну неделю стена оказалась сооруженной. Живцы образовали «сороковку» — никого, кроме этих 40 организаторов живо-церковного прихода, никогда на службах не бывало, хотя там было и духовенство и прекрасный хор, который из каких-то источников получал жалованье.

А в самом Николаевском храме бывало столько народа, что причащение продолжалось по несколько часов, пока народ, подходящий к чаше, пел «Тело Христово приимите..» Исповедь, конечно, была общей — при таком количестве исповедников. А только кончалось причащение — в пять часов вечера, — надо было до вечерни совершить несколько десятков крещений; восемьдесят, девяносто, до ста двадцати. И тут, конечно, крещение совершалось общее. Приезжал народ с далеких мест и терпеливо простаивал долгие, долгие службы. А какой подъем царил на них — передать нельзя, какое пение — забыть нельзя. Владыка умел вдохновлять пение от всего сердца. Бывало, говорить он, когда обычным порядком поют «Подай Господи»: — да, ведь так и человека не станете просить, чтобы он подал, разве так холодно просят? — пойте все! И когда тысячная толпа едиными устами, единым сердцем начинала петь — такая молитва звучала в храме, о которой здесь, заграницей, и малого понятия не имеют.

Показательно, что Владыка Александр (так же, как быший до него в Харькове, и переехавший потом в Киев митрополит Константин) не поминали никогда митроп. Сергия. Поминали «Восточных Патриархов» и местного Владыку — митроп. Константина или архиеп. Александра. Все понимали в чем дело. Если же кто по незнанию или лукавству, спрашивал Владыку, почему не поминается митроп. Сергий, он неизменно отвечал: «не можем мы его поминать, нет у нас связи с ним».

Не минула общая судьба стоятелей за правду Церковную и Владыку Александра. Он чувствовал это, просил своих духовных чад не унывать: что бы дальше ни было — держитесь, крепитесь. Близким он говорил, что он — последний архиерей на юге России.

Однажды он был схвачен и посажен в Холодногорскую тюрьму. Это было великим событием в жизни тюрьмы, когда привели его — высокого семидесятилетнего старца: с почтением встречен он был сидельцами. Не долго он пробыл в заключении: кончилась там его жизнь. Как? — Один Господь знает. Это осталось тайной для его духовных чад.

В городской судебно-медицинский морг Харькова был привезен из корпуса неизлечимых больных колонии НКВД на Каченовке, под городом, труп старика, совершенно голый, только с номером на ноге и с документом, в котором указана была фамилия — Петровский, с предписанием похоронить. Доктор, бывший иподиакон, и привратник, дежуривший у ворот, архимандрит, получивший здесь работу, сразу же опознали Владыку Александра. Он был остриженный и обритый, но его величественный вид отличил бы его из сотни трупов, обычно жалких в своей наготе. Но вдруг было получено из тюрьмы предписание — труп Петровского немедленно возвратить, так как он был послан по ошибке. Перевязавши номер с тела Владыки на тело одного безроднаго, отправили последнего с документом Петровского в тюрьму. А Владыку одели в архиерейское облачение и о. архимандрит, который всегда, служа при морге, отпевал всех попадавших сюда, отпел и Владыку. Ранним утром вывозили гроб Владыки Александра из двора морга, но вся улица оказалась запруженной народом, по преимуществу сверкая белыми косынками сестер Козельщанского монастыря.

С плачем, с крестным знамением, опускаясь на колени, встретила толпа повозку с гробом. Возчик быстро погнал лошадей. Нельзя было не бояться такого обнаружения секретных похорон.

Владыка был похоронен за Холодной горой, на кладбище села Зелютина.

Это было осенью 1939 года. Могила его стала предметом почитания. На следующую осень — поминали годовщину.

После ареста Владыки службы продолжались.

В Вербное воскресение, весною 1941 года, была последняя служба. Уже за службы Великого поста наложили налог в 125 тысяч. Уплатили. Но не все было благополучно в «пятидесяти», которая отвечала за церковь: попали туда воры и враги Церкви. Объявлено было, что по болезни батюшки службы не будет. Священников было много — но никто не имел права совершать службу, кроме того кто официально был приписан к храму. Так никогда не узнали прихожане, что была за причина «болезни»: слухи были, что потребовали новый налог в 120 тысяч за Страстную седмицу. Его бы, конечно, собрали — деньги бросали, не считая. Но видимо не доходили деньги по назначению. Так или иначе — службы не было. Объявлено было — расходитесь до четверга, служба страстей Господних — будет.

Страстного Четверга никто не забудет из тех, кто там был. Несметная толпа собралась — тысяч восемь — которая запрудила всю улицу. Для соблюдения порядка прибыла милиция. Но порядок не нарушался, и если от кого избавила милиция — так это от опасности нападения комсомольцев. Церковь оказалась закрыта. Шла служба у живцов — но там кроме «сороковки» своей никого не было: и в голову не приходило никому из собравшихся, что там можно молиться. Заходили туда из любопытства, посмотреть.

И вот совершена была полная служба двенадцати Евангелий на площади — тайно. Впереди стояли многочисленные священники без облачений, окруженные тесной толпой молящихся. Они про себя читали соответствующие Евангелия, а затем раздавалось: «Слава страстем Твоим, Господи…», и все песнопения положенные по службе, пелись всем народом. Возгласы совершались про себя, благословение давалось «тайно». Народ стоял со свечами, с собою принесенными. Погода была дивная, тихая. .

— Расходитесь по домам — сказано было после окончания службы. Тут же было обещано, что на Пасху служба будет. Народу собралось еще больше — прошла она так же, вне храма. Больше не было служб до Троицы. За это время произошло «обновление» пятидесятки — каким-то чудом удалось выбросить из нее вредителей на общем собрании, на котором присутствовал представитель власти. Вопрос был теперь за священником: старый, после того, как объявил, что «по болезни» служить не может, исчез бесследно. Согласился пойти один священник, который служил счетоводом в колхозе. Долго тянули с его припиской, так что первая служба состоялась только на третий день Троицы. Хотя то был рабочий день — народу собралось опять масса. Но недолго пришлось ему послужить: он был мобилизован и взят в армию. До прихода немцев служб больше не было. А с их приходом открылось много церквей — жизнь стала другая.

8. Епископ Аркадий, викарий Полтавской епархии

Молодым священником о. Аркадий Остальский прибыль с фронта в Житомир в 1917 г., и получил маленькую церковь в центре города, при которой организовал братство. Ранее он был в г. Старо-Константинове. Несмотря на начавшиеся в эти годы (1917–1918) гонения на Церковь о. Аркадий со всем пылом молодой натуры устремляется на защиту веры православной, и привлекает своими проповедями огромное количество молящихся. Ежедневный утром и вечером Богослужения, совершаемые о. Аркадием и его пламенный проповеди и утешения вносили теплую струю радости в измученные сердца людей. Гонения на Церковь с каждым годом усиливались и работа Братства проходила в чрезвычайно трудных и опасных условиях. ЧК преследовало верующих, закрывались церкви, увольняли с работы за религиозные убеждения. О. Аркадий, всегда вдохновенный, горящий небесным огнем, все более и более привлекал к себе верующих и объединял их единой мыслью о Господе. Братство имело много забот: помогали бедным, больным, обучали детей Закону Божиему, хоронили умерших. Все члены Братства были полны энтузиазма, а горячие молитвы о. Аркадия всех воодушевляли. Популярность о. Аркадия все возрастала. Приток молящихся и прихожан вырос настолько, что о. Аркадий не в силах был выполнять требы, особенно исповедь. О. Аркадий вынужден был применять иногда общую исповедь, представлявшую собою умилительную картину. Все исповедники стояли на коленях, а очи их были направлены на стоявший впереди крест с. изображением Распятия. О. Аркадий, стоя на амвоне, призывал к покаянию в совершенных грехах.

Но вот появляется в 1921 г. декрет об изъятии ценностей. Св. Патриарх Тихон объявляет всем верующим о недопустимости добровольной сдачи церковных ценностей в руки неверных и особенно св. чаш, освященных благодатию Божией. О. Аркадий, как преданный сын Церкви подчиняется указаниям Свят. Патриарха и ценностей не сдает. Но сатанинская власть делает свое дело. Однажды после совершения Божественной Литургии при выходе из храма о. Аркадий арестовывается агентами ЧЕКА. Вся огромная толпа молящихся двинулась вместе с арестованным о. Аркадием к зданию ЧЕКА. Разъяренные солдаты-чекисты оттянули всю толпу к забору, взяли ружья на изготовку и злобно закричали: «разойдитесь по домам, иначе — стрелять будем!» Все молчали, прижавшись друг к другу, притаив дыхание.

Но вот выступает монахиня Серафима и смело говорить: «Нет, мы не уйдем, пока вы не отпустите нашего Батюшку, — или берите нас всех вместе с ним». Солдаты опустили винтовки и нас всех — рассказывает свидетельница, — повели в подвал ЧК. Было жутко и радостно. Весть о событии с о. Аркадием мгновенно облетела весь город. В ЧК'а стали присылать бесчисленное множество посылок.

Арестованные были сыты, также как и конвой. Под руководством монахини А. в подвале ЧК'а пели церковные песнопения. Изредка через окно видели о. Аркадия выведенного на прогулку во дворе. О. Аркадий украдкой осенял нас крестным знамением. Так прошло два дня. Наконец, в камеру пришел начальник ЧК'а Потапов и спросил нас — «долго ли мы будем упорствовать?» Снова монахиня Серафима выступила от лица всех и сказала: — «У вас, товарищ начальник, такое доброе лицо; вы, наверное, никому не хотите зла. Отпустите нам нашего батюшку». Начальник улыбнулся и приказал выходить поодиночке к следователю.

Следователь предлагал каждому из нас подписать уже приготовленную бумагу, в которой о. Аркадий обвинялся в сопротивлении советской власти и в возбуждении народа против нее. Я отказалась подписать эту фальшивку, но следователь заявил, что если я не согласна с ее содержанием, нужно сделать оговорку. Так я и сделала, написав, что люди пошли за о. Аркадием по собственной воле, а вовсе не по его наущению.

Спустя некоторое время объявляется над о. Аркадием открытый суд. К суду было вызвано очень много свидетелей. Все они говорили одно и то же, отзываясь об о. Аркадии, как о прекрасном человеке, бессребренике, священнике, всю свою жизнь отдавшему только на служение Богу и людям. Приводилось много примеров его доброты и исключительной самоотверженности. Казалось, что после всех этих свидетельских показаний, личность о. Аркадия всесторонне освещена и улик никаких нет. Но прокурор, молодой, весьма гордый и самоуверенный, с циничной откровенностью заявил, что вся характеристика, данная свидетелями об о. Аркадии является не оправданием, а усугублением предъявленного обвинения, ибо идеи, так горячо проповедуемые и приводимые им в жизнь, противоречат идеям сов. власти, и что подобные лица не только не нужны сов. государству, но и крайне вредны. Самым возмутительным обвинением, которое прокурор предъявил о. Аркадию — это возбуждение толпы против советской власти, в то время, когда о. Аркадий в своих проповедях никогда не затрагивал политических вопросов. Но суд советский был беспощаден. Приговор — смертная казнь, но таковая заменяется 10-ю годами тюремного заключения на севере. Приговоренный о. Аркадий был отведен под сильным конвоем в тюрьму, но народ его сопровождал всю дорогу. Больно и горько было на душе. Лишь одно радовало, что вся эта огромная толпа верила в Правду Божию.

Шли годы. Церковь была закрыта и братство также. Но все же члены братства продолжали тайно работать, собираясь временами, то на квартире матери о. Аркадия, то у кого-либо из членов Братства.

Прошли годы его заточения. Освобождаясь с места ссылки о. Аркадий едет в Саров, в обитель преп. Серафима. Здесь он преображается постригом в монахи. Еще в бытность его священником, он разошелся со своей женой. Чисто светская дама, она оставила его и вышла замуж за советчика. И почти всю свою священническую деятельность о. Аркадий провел в одиночестве. По принятии о. Аркадием монашества он был хиротонисан в конце двадцатых годов в сан Епископа, викария Полтавской епархии. Пробыв недолго в Лубнах, он был арестован и сослан в Казань, оттуда он бежал и, долгое время, скрываясь, жил в Петрограде. Жил он на Киевском подворье, служа тайно. Затем он выехал в Москву и был арестован и посажен в Бутырскую тюрьму. Затем был сослан в Соловки. Оттуда был выпущен. В 1934 г. был инкогнито у Владыки схиархиепископа Антония в Киеве. Вскоре он был снова арестован в г. Рыльске.

В одно из пребываний его в Москве в несколько свободных условиях, одна из обращенных им к вере женщин, Надежда Ал., обладающая поэтическим талантом написала о Владыке Аркадии два стихотворения. Одно — описание торжественной праздничной службы в Москве: — множество молящихся, храм залит светом, епископ, окруженный любящими, — и всюду духовная радость, красота и молитвенный восторг. Другое стихотворение относится к новым испытаниям, какие пришлось епископу Аркадию перенести в связи с новым арестом и ссылкой в Соловки. В этом стихотворении описывает отъезд епископа Аркадия в ссылку: — ночь, одиноко стоящие женщины, отправка арестованного, решетки вагона, появление епископа Аркадия, последнее его троекратное благословение.

Вся жизнь еп. Аркадия — одни страдания за Христа. Едва приедет из ссылки, как через месяц снова арестовывается и ссылается.

В дни свободы приходилось часто скрываться, а иногда тайно он приезжал к матери, куда въезд ему был воспрещен. Однажды, возвращаясь из ссылки и будучи тайно в. Москве, еп. Аркадий решил обратиться к митрополиту Серию за советом, как ему быть и что делать. Митрополит Сергий, прежде чем разговаривать, потребовал от еп. Аркадия немедленной явки его в НКВД.

После ссылки на север он вернулся незадолго перед началом второй войны совершенно седым. Он рассказывал, что на Соловках ему предложили остаться добровольно на службе в качестве кассира и что обещали прекратить за ним преследование, если он откажется от священнослужения. Но он предпочел жизнь в сплошных лишениях, имея в сердце своем Господа Бога.

Совсем незадолго до немецкой оккупации Еп. Аркадий был еще раз в Житомире, повидал близких ему людей и членов Братства, а затем уехал куда то на Волгу. И там был арестован и сослан, о чем известила его друзей его квартирная хозяйка. С 1937 г. с начала последнего страшного террора, никаких сведений о нем не поступало, и можно полагать, что из ссылки он более не возвращался.

9. Епископат украинского экзархата

Кроме отдельных глав, посвященных выше жизни и страданиям епископов Украины Василия Прилукскаго, Александра Харьковского и Аркадия имеются краткие сведения и о других епископах этого края.

Константин, митрополит Киевский

Митрополит Константин (Дьяков), последний Экзарх Украины, хиротонисан Святейшим Патриархом Тихоном в 1923 г. для Харькова. В 1935 г. он переехал из Харькова в Киев. При нем был полный разгром православной Церкви на Украине. Митрополит Константин в октябре 1937 г. был арестован и через 12 дней расстрелян. Его родственница сильно горевала, а особенно из-за того, что не знала, где его тело было похоронено. И вот, спустя некоторое время, Владыка Митрополит Константин явился ей в полувидении, как бы на одном пустыре у свеженасыпанного холма и сказал: «здесь мое лежит тело». А. Л. пошла искать могилу. Прежде всего она посетила Лукьяновское кладбище, расположенное близь Лукьяновской тюрьмы. Долго она изучала лица кладбищенских сторожей и, наконец, одно лицо ей внушило доверие, и она начала его осторожно опрашивать: не приходилось ли ему зарывать из Лукьяновской тюрьмы покойника, притом описала приметы. Оказалось, что она напала, как раз на того могильщика, который, вместе с другими, зарывал покойного Митрополита Константина. Под строгим секретом он ей поведал подробно, что знал и указал на кладбищенском пустыре холм где был зарыт, вместе с другими, Митрополит Константин. Все это поведала А. Л., когда тайно отпевал его Владыка схиархиепископ Антоний. А перед этим приблизительно за год были расстреляны его дочь Милица и зять Борис. Митрополит был из вдовых протоиереев.

Пимен, митрополит Харьковский

Митрополит Пимен (Пегов) до первой мировой войны был епископом в Проскурове (на Волыни). После революции — митрополитом в Харькове. Отличался стойким характером. Терпел всякие притеснения: выдворение из Успенского кафедрального собора, лишение монастыря и подворья, угрозы ареста и ссылки, выселение на окраину города. В условиях борьбы и скудости средств издал полный православный календарь со святцами. Пользовался доверием, любовью и уважением интеллигенции города. Особенно важной его заслугой было то, что он свел к нулю все замыслы и планы обновленчества в Харькове и церкви остались православными, хотя вначале обновленчество охватило почти все церкви в городе. Это и послужило причиной начавшегося сурового преследования Митрополита властью. Повод к аресту был найден: связь с иностранными представителями. В то время в Харькове — столице Украины были еше разные иностранные консульства. Обвинение, конечно, было клеветническое ради ареста, Скончался м. Пимен в тюрьме г. Купянска (Харьк. губ.) в 1933 году.

Парфений, епископ Ананьевский

Парфений (Брянских), епископ Ананьевский, викарий Херсонский, с 1922 г. был преследуем сов. властью. Отличался своей необыкновенной прямотой и всегда безбоязненно обличал безбожие и обновленчество. В 1925 г. его выпустили из Балтской тюрьмы, где он просидел всю осень и зиму в нетопленной камере и без окон. Прибыв в г. Киев и не решаясь идти к знакомым, дабы никого не подвести, он, будучи совершенно расслабленным, покрытый струпьями и насекомыми, сидел долгое время в садике, пока не подошла к нему старушка Мариамна Никитична, торговавшая семечками. Спросив откуда он, взяла его к себе в подвальную лачужку, где обмыла его и стала лечить. Так он прожил у нее тайно с месяц, а затем она привезла его в Киево-Печерскую Лавру, к знакомому послушнику. (Послушником этим был ныне здравствующий Преосвященный Леонтий, Епископ Сантъягский и Чилийско-Перуанский, который не только был свидетелем страданий целого ряда епископов и других духовных лиц, Но их соузником. Целый ряд сведений о сих мучениках получен от него. См. «Источники»). Не могла его привести к Лаврскому начальству, т. к. все жили под страхом и не каждый мог принять его, даже на временное жительство. Ибо таким, как он, нельзя было по советским законам жить в больших городах. Владыка Парфений прожил в Лавре с месяц, а затем он связался с правящим Преосвященным, епископом Макарием Уманским, и они вместе тайно хиротонисали трех епископов: еп. Сергия (Куминскаго), еп. Афанасия (Молчановскаго) и еп. Феодора (Вышгородскаго). Незадолго перед этим были арестованы и сосланы: митрополит Михаил (Ермаков), Архиепископ Василий (Богдашевский), епископ Назарий (Блинов) и епископ Димитрий (Вербицкий).

Дабы избежать нового ареста Владыка Парфений из Лавры выехал в Москву. Перед его отъездом в келлии того же послушника было тайное совещание епископов Парфения, Дамаскина, Макария, Феодора и Сергия.

В Москве Владыка Парфений жил некоторое время в Даниловом монастыре у архиепископа Феодора (Поздеева). Пробыв недолго на полулегальном положении, Владыка Парфений был снова арестован и посажен в Бутырскую тюрьму.

Последний раз он был в 1934 г. в Киеве у схиархиепископа Антония в хибарке на клове под горою. Здесь же он последний раз встретился с митрополитом Анатолием Одесским (Грисюком). Все три святителя в последний раз встретились в этой жизни. Через некоторое время Владыка Парфений вновь был арестован и в 1937 г. замучен в тюрьме.

Максим, епископ Полонский, викарий Волынской епархии

Епископ Максим (Руберовский) после неоднократных арестов, ссылок, последний раз прибыл из заключения в Березове — в Житомир в 1935 г. Здесь он жил без права служения, питаясь милостынею богомольцев. В 1937 г. сюда было согнано, как бы в «гетто» все оставшееся на свободе духовенство Волыни. В августе этого года было арестовано почти все духовенство, около 200 человек, в том числе и Владыка Максим, а также архимандриты из Почаевской Лавры о. о. Алипий и Полихроний и расстреляны. Их мученические тела были погребены на Смоленском кладбище. Расстреляны они были зимней порой, и близ живушие жители кладбища видели рано утром на снегу кровь, которая сочилась от тел, лежащих на грузовиках. После этого зло-деяния в сов. печати появилась статья о том, что епископ Максим Руберовский вместе с арестованным духовенством занимались шпионажем и диверсионными актами. Православные жители знали, что это значит.

Макарий, архиепископ Уманский

Архиепископ Макарий заменял сначала тайно по управлению Киевской Епархией митрополита Михаила после его ареста и ареста всего епископата Украины в 1925-27-28 г. Из военных священников. Пробовал организовать тайную церковь и поставил тайно двух епископов, которые должны были продолжать служить священниками с тем, чтобы, когда это будет нужно, а что будет нужно, Владыка Макарий в этом не сомневался, они могли тайно исполнять обязанности епископов, ставить священников и т. д… Но об этом донесли и было приказано их «рассекретить». Да и сами тайные епископы хотели воспользоваться наступившей передышкой в гонениях, думая, что после декларации их больше не будет. Перед самым возвращением митрополита Михаила он был арестован в третий раз и затем ему было приказано выехать. В 1936 г. он проживал в г. Костроме. В конце этого года он был арестован и бесследно исчез.

Никодим, архиепископ Чигиринский

Архиепископ Никодим (Кротков), бывший Киевским викарным (Чигиринским) к моменту начала гражданской войны несколько лет. Был арестован Петлюровцами и увезен в Галицию в одно время с митрополитом Антонием. Вернулся при добровольцах, эвакуировался с ними в Одессу, где заболел сыпным тифом и дальше следовать не мог. Остался архиепископом Херсонским и Таврическим (после процесса архиепископа Димитрия, впоследствии схи-архиепископа Антония). Вскоре был арестован. Возили из тюрьмы в тюрьму, побывал в Нижегородской тюрьме, причем ходили слухи, что там его жестоко избивали плетьми. Пробыл некоторое время на свободе, не занимая никакой епархии, и был выслан в Туркестан.

По другим сведениям архиепископ Никодим был Костромским и в конце 1936 г. был здесь арестован и сослан в Кандалакшу, где не вынес тяжких условий жизни в юрте и вскоре скончался.

Братья-епископы, Пахомий и Аверкий

Архиепископ Пахомий (Кедров) Черниговский был в Соловках с 1927 г… Затем в Май-Губе, куда он прибыль с архиеп. Серафимом Угличским и епископом Иларионом Смоленским. Архиеп. Пахомий один раз вернулся (когда его заменял епископ Дамаскин), даже поверил в декларацию м. Сергия, но приблизительно одновременно с епископом Дамаскиным был выслан второй раз и тогда осознал свою ошибку и стал непримиримыми Последнюю ссылку отбывал в г. Яранске, живя под домашним арестом в доме своего родного брата о. протоиерея А. Когда однажды ГПУ пришло арестовать его брата, влад. Пахомий от всего прежде пережитого не мог этого вынести и тронулся умом. Его взяли в больницу и он там вскоре скончался.

Другой брат владыки Пахомия, епископ Аверкий Житомирский, был сослан приблизительно в одно время — в конце двадцатых годов, но ни разу не возвращался. По другим сведениям оба брата-епископы расстреляны в 1937 г.

***

Епископ Феодосий (Вашнецов), Могилевский. Был в Могилеве в 1931–1932 гг. Сослан в Мариинские лагеря (Сибирь) в 1933 г., где мученически скончался 60-ти лет.

Епископ Сергий, викарный Каневскаго, был арестован и выслан в Мариинский край, после декларации предложил свои услуги митроп. Сергию, был назначен им куда-то на кафедру, через год снова был арестован и больше слухи о нем не доходили.

Епископ Велериан, викарный Подольский. Очень рано его выслали и больше ничего никогда о нем не было слышно.

Архиепископ Киевский Сергий (Гришин), бывший Полтавским, убежденный сергианец, очень хорошо служил, искал популярности — и пользовался ею. Затем впал в немилость, был назначен во Владимир на Клязьме, пробыл короткое время, был арестован и выслан куда-то недалеко, в Новгородскую или Псковскую область, где очень топкая грязь. Там был в каком-то лагере конюхом. Сначала его друзья ездили к нему из Киева, но потом перестали пускать, а пробраться через грязь тайком было невозможно. Потом перестали доходить вообще всякие сведения о нем.

***

В 1937 г. были в тюрьмах замучены последние иерархи на Украине (из подчинившихся декларации м. Сергия, так наз. легализованной церкви):

Архиепископ Георгий (Делиев), Екатеринославский,

Архиепископ Александр (Петровский), управляющий Харьковской епархией.

Архиепископ Филарет (Линчевский), Житомирский и Волынский. По последним данным умер 21 ноября 1941 г., где и какой смертью не сообщалось.

Архиепископ Дамаскин (Малюта), Каменец-Подольский, бывший наместник Почаевской Лавры, при отступлении немцев и своем выезде из города, попал к большевикам и исчез бесследно в 1944 г.

Таким образом, в 1928 г. не оставалось ни одного епископа, действующего на всей Украине.

ПОСЛЕДНИЕ МУЧЕНИКИ. Михаил, Епископ Дрогобычский, и с ним Протоиерей Владимир Куновский

Методы беспощадной расправы коммунистов с духовенством в самое последнее время как будто терпимых отношений к Церкви характеризуется историей этих последних, нам известных, мучеников.

При массовом воссоединении униатов с Православием после войны, в 1946 г., римо-католический священник Михаил Мельник был возведен в архимандриты, затем хиротонисан во епископа Дрогобычского и Самборгскаго. Он родился 21 октября 1903 г., кончил семинарию в Перемышле и Богословский факультет в Инсбруке в 1931 г. со степенью доктора богословия и перед приходом советских войск был в 1944 г. из преподавателей Перемышльской семинарии назначен генеральным викарием Перемышльской епархии на Дрогобычскую область, где два года спустя стал православным епископом.

В 1955 году к его секретарю, протоиерею Владимиру Куновскому, явился католический священник, его друг юности, по одним сведениям отбывший концлагерь в Сибири, по другим — бежавший оттуда. Епископ Михаил приютил старого друга и при сочувствии отца Куновского сумел переправить его на Запад, о чем только впоследствии узнало Дорогобычское отделение МВД. Но в Москве решили, что арест православного епископа, да к тому же 10 лет тому назад перешедшего из католичества, в епархии на границе с Чехословакией и Венгрией, вызовет шум заграницей. Патриарх Алексий, через архиепископа Львовского Панкратия (в миру Петр Иосифович Кашпарук, тоже б. униат), пригласил епископа Михаила с группой руководящего духовенства его епархии посетить Киев, Москву и Ленинград. 7 октября они выехали, а 8-го, по пути в Киев, с поезда был снят протоиерей Куновский, официально под предлогом болезни. К вечеру они прибыли в Киев и на другое утро скоропостижно скончался епископ Михаил, неполных 54-х лет и цветущего здоровья.

Официально было объявлено, что «по пути в Киев скончался секретарь Дрогобычского епархиального управления протоиерей Владимир Куновский, а в самом Киеве от сердечного припадка скончался преосвященный епископ Михаил». Без вскрытия владыку отпели в Троицкой церкви и на другой день в закрытом гробу отправили в Дрогобыч, где 12 октября его похоронил архиепископ Антоний Станиславский и Коломийский (б. униатский иеромонах Пельвецкий, род. в 1898 г.). Во избежание толков, никто из сопровождавших владыку в поезде пастырей не поехал провожать его гроб в Дрогобыч. Наоборот, они сразу после его отпевания в Киеве, выехали в тот же день в Москву, где провели неделю, затем 5 дней в Ленинграде. В Киеве они провели лишь два дня.

В Дрогобыче ходят две версии этого загадочного случая: по одной, о. Куновского на одной из станций вызвали в приемный покой и объявили спутникам, что он заболел. Они поехали дальше и по прибытии в Киев получили телеграмму о его кончине. По другой, — он вышел на станцию и был арестован.

На другое утро епископ Михаил посетил резиденцию митрополита Иоанна, где его допрашивали чекисты, предъявив, якобы полученное накануне показание его уже умершего секретаря. Тут он, по одной версии, скончался от сердечного припадка, по другой, был отравлен беседовавшими с ним чекистами. Тело было перенесено в церковь, а растерявшимся его спутникам предложено было после отпевания немедленно ехать дальше в Москву.

Странное впечатление производит рассказ в «Журнале Московской Патриархии» (1956 г. № 1. 16–18 стр.) о кончине на протяжении одних суток сначала секретаря, а затем самого епископа, которые накануне в добром здравии выехали вместе из Львова в Киев. Жутко звучат слова: «Архиерейская хиротония Преосвященного Михаила состоялась 25 февраля 1946 года в Киеве. По воле Божией случилось так, что у святынь Киева Преосвященный Михаил и закончил свой путь на земле».

10. Амвросий, епископ Сарапульский

Епископ Амвросий (Гудко) Сарапульский (Об этом славном мученике кратко и не совсем правильно упоминается в I томе на стр. 178), второй викарий Вятской Епархии, отличаясь горячим характером и резким бесстрашным обращением, имел столкновения со светскими властями за обличение в церковной проповеди злоупотреблений губернской администрации и был уволен на покой в 1916 г. и поселен в Свияжском монастыре Казанской Епархии, где его застала революция. Но величие его духа сказалось в том, что он, который, подобно другому священномученику архиепископу Гермогену Тобольскому (Довганеву), имел все основания считать себя обиженным Верховной Властью, мужественно выступил за свергнутого Государя, лишившего его епархии.

В сильных проповедях у раки Святителя Германа Свияжского он призывал свою паству ратовать за царево дело, за заключенного Царя и никогда не поддавался революционной лжи. Косились на «дерзкого» архиерея комиссары Временного Правительства, злились и первые большевицкие комиссары, но популярность этого простого, грубоватого архипастыря, к тому же сосланного в монастырь по Царскому указу, не позволяла сразу поднять на него руку.

Но весной 1918 года нашелся повод для его ареста. Губземотдел открыл в отобранной части монастырских зданий свои уездные канцелярии, а на монастырском дворе был устроен специальный пункт конского завода. В часы обедни перед открытыми вратами храма приводили жеребцов и кобыл; их ржанье покрывало монастырское пение. Не боявшийся губернских чиновников Царя Епископ прямо от обедни пошел к советскому земельному комиссару и потребовал уборки этого пункта из монастыря. На ссылку на решение Губисполкома Владыка резко ответил: — «Не допущу вашего кощунства у храма, где почивают мощи Святителя Германа. Если не уберетесь, то ударю в набат, соберутся мужики и всех вас прогонят из монастыря».

За такую угрозу его арестовали и вывезли в Казань, где этот первый арест епископа вызвал негодование среди рабочих. Свидетелю описываемого довелось с делегатами от Алафузовского и Пороховых заводов быть в Губчека у следователя Михайловскаго. Он заявил им, что епископу грозит расстрел, ибо через два дня после его ареста два члена Губчека товарищи Копко и Лавринович с пятью красногвардейцами производили обыск в Соборе Раифского монастыря. Пока они в головных уборах срывали антиминс с престола и шарили в дарохранительнице, на колокольне ударили в набат. Быстро сбежались крестьяне соседних деревень и на дворе монастыря убили обоих чекистов и 5 конвоиров. Покойный прис. поверен. Вяч. Андр. Румянцев и свидетель доказывали, в качестве юристов, что епископ, арестованный в Свияжске, не может отвечать за то, что произошло в Раифском монастыре после его ареста. Михайловский напомнил, что он грозил набатом в Свияжске. Просителям отказали, как отказали прибывшему с просьбой о выдаче его на поруки викарному епископу Анатолию Чистопольскому (о его страданиях в дальнейшем см. том I, гл.17).

Но когда на другой день Алафузовский и Пороховые заводы пригрозили забастовкой, Владыку отдали на поруки епископа Анатолия Грисюка.

12 мая 1918 г. Православная Казань встречала крестным ходом освященную Святейшим Патриархом икону Священномученика Патриарха Гермогена с частицей мощей. Престарелый митрополит Иаков остался дома, а бесстрашный епископ Амвросий отслужил перед св. Иконой молебен на площади перед Кремлем и снова произнес проповедь, полную прозрачных монархических намеков.

На собрании Братства Православных Приходов Владыка заявил нам, что хочет ехать в Свияжск. На наши опасения за его жизнь просто и убежденно ответил: «Мы должны радоваться, что Господь привел нас жить в такое время, когда можем за Него пострадать. Каждый из нас грешит всю жизнь, а краткое страдание и венец мученичества искупят грехи всякие и дадут вечное блаженство, которого никакие чекисты не смогут отнять».

С глубокой верой в правоту этих слов Владыка в начале июня вернулся в Свияжск с верным келейником Иовом, который упросил чекистов арестовать его с Владыкой, чтобы служить ему в заключении.

Но когда в середине июля отряд чехов полковника Каппеля занял на шесть недель Казань, в Свияжск прибыль

Троцкий, сделавший его оплотом обороны, а затем наступления.

Владыку Амвросия, бесстрашного в своем исповедничестве, Троцкий велел уничтожить. Его арестовали снова в монастыре и вывезли вместе с келейником Иовом на станцию Тюрлема Московско-Казанской жел. дороги. Там из штаба 5-й армии, стоявшего в вагонах поезда Троцкаго, Владыку вывели в поле, а келейника отпустили, запретив ему следовать за своим любимым Епископом. Через несколько часов он нашел в еще нескошенном поле тело владыки Амвросия, проткнутое штыком в спину насквозь с вывернутыми при жизни в плечах, локтях и кистях обеими руками, брошенное лицом вниз. Верный келейник похоронил Владыку на месте его мученической кончины и в продолжении 12-ти лет платил крестьянину, владельцу поля, чтобы тот не перепахивал и не перекапывал поле на том месте, где на небольшой глубине покоилось тело священномученика.

Сам келейник жил в одной деревне, где стал портным и сошелся, сняв рясофор, с местной сельской портнихой, но блюл могилу, известную лишь ему и местным крестьянам, соседям владельца поля.

Но в 1930 году земля отошла в колхоз, а бывший келейник Иов должен был бежать во избежание ареста. После свидетелю сего не удалось установить судьбу безвестной могилы, но среди разосланных по тюрьмам монашествующих Казанской епархии и местных крестьян сохранилась память о бесстрашном архипастыре и вера, что Господь прославить Своего священномученика.

Отметим, что Господь покарал насильственной и мучительной смертью его мучителей: Троцкого в 1940 г. — в Мексике, комиссаров его штаба Бакаева и Залуцкаго, расстрелянных в 1936 г. совместно с его секретарями Мрачковиским и Дрейцером, и покончившего с собой при аресте еще в 1927 т. стенографиста Глазмана.

Господь, покарав истязателей праведника, да прославить священномученика епископа Амвросия Сарапульскаго!

11. Антоний, архиепископ Архангельский

Это было 5 января 1932 г. в Архангельске в канун праздника Крещения Господня. Несмотря на трескучий мороз сравнительно много народу спешило ко всенощной. Все направлялись в единственную не закрытую еще в Архангельске кладбищенскую церковь, расположенную на окраине. Шел снег. Снег и темнота как бы старались скрыть от человеческих глаз кричащие, надоевшие до отвращения советские вывески: ГПУ, Торгсин, Госкоп и т. под.

В такой мгле по дороге иногда забываешься и как бы думаешь: быть может, наша теперешняя жизнь только лишь страшный сон. Вдруг он кончится, и мы проснемся опять на старой святой Руси…

В церкви было много молящихся. Несмотря на безбожную пропаганду, усиливается стремление к Богу; многие даже из тех, кто некоторое время считали себя безбожниками, теперь опять начали посещать храм. Душа их жаждет мира.

На церковной паперти стоял длинный ряд людей в старых потрепанных скуфейках, протягивавших руки, просивших милостыни. Это все священники, монахи и даже архиереи, сосланные сюда со всех концов России, а здесь просто выброшенные на улицу. Они не имеют права поступить на какую-либо оплачиваемую должность, государственная власть о них не заботится, и, таким образом, они обречены на нищенство. Немногочисленное духовенство, уцелевшее от арестов и казней, на сколько могло помогало своим братьям, принимая их к себе на ночлег, чтобы защитить их от трескучего мороза.

Богослужение совершал, в сослужении нескольких священников, Архиепископ Антоний — высокий, маститый человек с длинными седыми волосами и такой же бородой.

Ему удалось сохранить, несмотря на бесчисленные обыски на его квартире, прекрасное облачение. В великие праздники он всегда служил в нем. Во время службы он должен был объявить молящимся, что завтра, в виду того, что советская власть не разрешила крестного хода на реку, обычного водоосвящения на реке не будет.

В основу своей проповеди, сказанной при этом объявлении, он положил слова: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу!» В проповеди Архиепископ между прочем коснулся и вопроса об ограничении свободы совершения богослужений.

В ту же ночь к Владыке — в сопровождении 3-х солдат — явился заведующий «отделением по церковным делам ГПУ», в прошлом студент богослов. Начался обыск, длившийся с 11 час. вечера и до 4 час. утра. Владыка никогда в политику не вмешивался, и во время обыска ничего не было найдено. Под конец обыска следователь, взяв в руки дароносицу со Св. Дарами, начал с нею играть, переворачивая ее туда и сюда.

«Гражданин следователь, — сказал строго Владыка, — церковь запрещает мирянам прикасаться к Св. Дарам».

С дерзким смехом следователь выбросил Св. Дары на пол и стал их топтать ногами.

Владыка бросился на пол и старался прикрыть Св. Дары своим телом, чтобы защитить их от осквернения. При этом он потерял сознание. Лишь только он пришел в себя, солдаты отвели его в тюрьму. Единственное, что Владыка взял с собой, был епископский посох. В тюрьме от него потребовали, чтобы он снял с себя панагию и крест. Он отказался со словами: «Я служитель Божий и не смею снимать с себя крест!»

«Если вы не смеете, то это сделаем мы» — ответили ему и силою сорвали с него крест.

Камера, в которую заперли Владыку, была очень мала — около двух квадратных метров. Там сидело уже семь узников, преимущественно воров. Заключение лиц духовных и вообще лиц высокого духовного уровня в одну камеру с преступниками является постоянным методом ГПУ: оно надеется, что преступники особенно будут мучить таких заключенных.

Но на этот раз вышло наоборот. Преступники встретили старца-епископа ласково. На 8 человек заключенных в камере было всего 3 койки-рамы, обтянутые простым холстом. Один из воров, счастливый обладатель одной из коек, хотел было продать ее архиепископу. Но когда Владыка заявил, что денег у него нет, вор уступил свою койку Владыке даром.

Среди заключенных одним из самых противных был рабочий, попавший в тюрьму за то, что будучи пьяным ругал советскую власть. Наиболее же злобным был красноармеец, который говорил, что попал в тюрьму за то, что отказался расстреливать людей. На самом же деле это был вор, впоследствии он украл у Владыки белье. Ему обещали свободу, если он сумеет добыть обличительный материал против Владыки и других духовных лиц. В каждой камере советской тюрьмы есть свой Иуда предатель; заключенные должны быть все время на стороже.

В первые дни Владыку кормили селедками, не давая при этом воды. Чрез несколько дней этой пытки повели на первый допрос, продолжавшийся без перерыва 17 часов. Владыку обвиняли в поддержке контрреволюционного духовенства. Власти имели в виду милостыню на паперти. Как обвинитель, так и обвиняемый знали, что в обвинении нет ни слова правды, так как священники получали милостыню совершенно открыто, у церковных ворот. Единственная помощь, которую оказал им Владыка, был ночлег, который он предоставил им у себя, чтобы спасти их от 40° мороза. В виду того, что допрос ни к чему не привел, архиепископу Антонию предложили ответить на 3 вопроса:

Каково его мнение о положении церкви при советской власти?

Каково его мнение относительно будущего церкви в России?

3. Желает ли он свержения советской власти? Владыка на эти вопросы письменно ответил следующим образом:

С внешней стороны положение церкви в России очень тяжелое, но, несмотря на это, в ней открывается благодать Божия.

Церковь через страдания своих мучеников, как и в первые века христианства, будет прославлена.

Он ежедневно просит Господа простить советскому правительству его грехи и молится, чтобы оно не проливало больше крови.

Владыку опять отвели в его камеру.

Три месяца, следовавшие за допросом, прошли сносно. Заключенным разрешалось получать от своих родственников одежду и пищу. Заключенных посещал врач, знания которого хотя и не были на высоте, но он все же добывал для заключенных необходимые лекарства. Владыка, которого в городе любили и чтили, получал большую «передачу», но он оставлял себе лишь сухари, белье и мыло. Все остальное он отдавал заключенным с ним. Делился он с ними и тюремною пищею, которая состояла из 300 гр. черного хлеба, супа из рыбных костей и пшенной каши без всякого масла или же сала.

Самым тяжким для Владыки было отсутствие свежего воздуха и книг. Сильно раздражал и упомянутый уже выше рабочий, который то ругал советскую власть, то плакал, как баба. Во время сна Владыки остальные заключенные часто избивали этого рабочего.

Узникам, которые стали преступниками лишь потому, что выросли без всякого религиозного воспитания, Владыка читал и объяснял Евангелие. Многие из них впервые ознакомились с Евангелием. Но он не только проповедывал. Своею кротостью, добротой Владыка показывал им пример высокой христианской жизни. Молодые узники с удивлением наблюдали то, как почтенный Владыка вставал ночью и долго, стоя на коленях, молился.

Наступила Страстная седмица. Архиепископ строго соблюдал пост.

В это время его пригласили к следователю во второй раз. Последний, угрожая револьвером, требовал, чтобы Владыка признал себя виновным. С едкой насмешкой он сказал ему: «Ваше Высокопреосвященство будет сидеть здесь до тех пор, пока не признает себя виновным».

В то же время Владыке обещали полную свободу и восстановление в должности, при условии, что он согласится стать агентом ГПУ. Владыка с возмущением отклонил это предложение. Когда следователь увидел, что ни соблазны, ни угрозы на Владыку не действуют, он велел перевести Владыку в камеру в только что отстроенном каменном здании. Стены были еще настолько сыры, что с них текла вода. Доставку заключенным одежды и питания прекратили; врач больше не появлялся. В маленькую камеру вместе с Владыкой посадили еще 5 крестьян с Украины, бежавших из лагеря ссыльных. В сыром помещении стояла страшная духота; к ней присоединялся еще запах шести давно немытых человеческих тел; нельзя было ни достать мыла, ни сменить белья. К тому же в углу камеры стояло вонючее ведро с помоями и т. п. Два раза в день заключенным давали по стакану воды.

К лету в иные дни заключенные так ослабевали, что не имели даже сил разговаривать. В течение многих часов сидели они, прислонившись к стене, глотая, как вытащенные из воды рыбы, воздух. Одежда давно превратилась в лохмотья. Количество блох и вшей увеличивалось не по дням, а по часам. Началась цынга, выпадали зубы, опухшие члены покрывались синяками. У украинцев открылись давно зарубцевавшиеся раны, полученные во время великой войны. Один из них умер, не дождавшись врача. Мертвец лежал в камере целых 24 часа. Потом убрав труп, на место умершего в камеру перевели его сына.

Владыка лежал на полу, так как там меньше чем на койке донимали насекомые. Его страшно мучила жажда. Владыка настолько ослабел, что сам не мог даже удалить насекомых из бороды, и они заползали ему в рот, нос и уши. Другие узники помогали ему.

По временам он терял сознание. Однажды в камеру посадили еще одного епископа. У него умирающий поисповедывался. Вскоре Архиепископ захворал дизентерией; потеря крови все увеличивалась. В конце концов, его — уже в бессознательном состоянии — перенесли в тюремную больницу. Там Владыка прожил всего несколько часов. Когда к нему вернулось сознание, он, собрав последние силы, сам прочел отходные молитвы. Когда епископ, исповедовавший его, узнал о смерти владыки Антония, он произнес: «Агнца Божия проповедавше и заклани бывше, яко же агнцы».

Известие о смерти любимого Владыки скоро распространилось по всему городу. В выдаче тела для погребения было отказано. Две женщины, наблюдавшие за тюремными воротами, видели, как светлою ночью, вынесли голое тело Архиепископа. Чекисты закопали его без гроба.

В кладбищенской церкви, в которой покойный Владыка совершил свою последнюю службу, собрался народ к отпеванию. Вместо гроба, на средине церкви стоял панихидный столик, а на нем митра и по сторонам ее возженные дикирий и трикирий, которыми покойный когда-то благословлял народ.

Чин отпевания совершали бывшие в это время в Архангельск ссыльные священники. Когда запели: «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему», все молящиеся хлынули к столику и, всхлипывая, прикладывались к тому немногому, что осталось от любимого архипастыря, здесь на земле.

Прочитывая описание этих страданий в советской тюрьме, может быть кто от ужаса не поверит в их действительность? — Но да будет ведомо: что это не исключение и не крайность, а некая капля из всего происходившего в местах заключения.

12. Мефодий, епископ Петропавловский

Епископ Мефодий, в прошлом священник Михаил Красноперов Сарапульского уезда Вятской губ., окончил Казанскую Духовную Академию.

В 1913 г. в Омской епархии было учреждено викариатство Петропавловское и Акмолинское. Первым епископом был назначен ректор Уфимской Духовной семинарии архимандрит Мефодий, отличавшийся доступностью, простотою в обращении и пользовавшийся большою любовью духовенства и народа. Город Петропавловск наполовину населен киргизами-магометанами, но владыка Мефодий имел много друзей и почитателей даже среди магометан.

В 1921 г. Западная Сибирь была ареной крестьянского восстания. Выведенные из терпения постоянными налетами на деревни продовольственных отрядов с целью отобрания хлеба, скота и др., уже через год после занятия Сибири красными, крестьяне, по заранее разработанному плану, на огромном пространстве Западной Сибири, принялись беспощадно избивать коммунистов, не щадя ни женщин, ни детей. Вскоре крестьянам удалось захватить города Петропавловск, Ишим, Тобольск, где было образовано Северное Сибирское Правительство.

На помощь крестьянам стали подниматься сибирские казаки. С большою жестокостью, «огнем и каленым железом» подавили большевики крестьянское восстание. Сожигались целые села и деревни, беспощадно, без всякого разбора, сотнями расстреливали людей. На станции Гольшманово Ишимского уезда было расстреляно до 500 крестьян.

По занятии гор. Петропавловска, чтобы навести страх на жителей, красные в первую очередь убили епископа Мефодия (в марте 1921 г.). Уже убитому епископу нанесли несколько штыковых ран и в одну из них красные звери воткнули крест (См. т. I гл. 20).

13. Серафим, митрополит Кавказский

По свидетельству одного выехавшего из России по греческому паспорту афонского русского архимандрита, на его глазах, в 1932 году в Ростовской тюрьме были расстреляны — митрополит Серафим Мещеряков, протоиерей Димитрий Пыжов, протоиерей Карп Шубков и с ними до 120 человек белого и черного духовенства (См. т. I гл. 20). О прошлом митрополита надлежит рассказать следующее.

Архиепископ Иркутский и Верхоленский Серафим, в мире Иаков Мещеряков, в последние годы бывший архиепископом Костромским, в 1922 г. соблазнился заманчивым предложением «обновленческого синода» быть митрополитом всея Белоруссии, и перешел к обновленцам. 24 мая 1923 года он созвал Белорусский Собор и от лица его обратился с посланием ко всем белорусским епископам, приглашая их устраивать церковную жизнь на началах последнего живоцерковнаго собора. Однако, он не нашел здесь правды и скоро сознал свое заблуждение и измену своему архиерейскому долгу, принес Патриарху покаяние, прося принять его в прежнем звании архиепископа на покое. Патриарх принял его покаяние и после сего владыка Серафим в сане Архиепископа ушел на покой.

При Патриаршем служении в одной из Московских церквей в честь Иоанна Предтечи, что на Земляном Валу, обновленческий митрополит Серафим приносить всенародное покаяние пред Святейшим Патриархом Тихоном и православным народом московским и произносить следующую замечательную по своему содержанию покаянную речь.

«В настоящий торжественный священный момент я, бывший архиепископ Серафим, всенародно каюсь в своих церковно-дисциплинарных преступлениях, который заключались в следующем.

Май 1922 года навсегда останется в памяти современников и несомненно явится в истории Русской Церкви исключительной датой. Когда до нас, провинциальных архиереев, докатилась печальная весть о взятии главы Церкви Патриарха, то мы растерялись и сразу почувствовали, что на Церковь нашу надвигается великая беда. Действительно, вскоре на Троицком подворье, где имел пребывание Патриарх, появилось незаконно заменившее его ВЦУ — этот корень церковного зла наших дней. 16 июня 1922 года я вместе с б. Владимирским, а ныне (после всенародного покаяния перед Патриархом) Нижегородским митрополитом Сергием (б. Финляндским (Позже, по принятии известной декларации, Советский Патриарх)) и бывшим Нижегородским архиепископом Евдокимом подписал известное всем из газет и свое время нашумевшее заявление, в котором открыто признавал пресловутое ВЦУ. Сделал это я, во-первых, в силу тягостных для меня обстоятельств жизни и по независящим от меня причинам и, во-вторых, надеялись таким образом спасти общее положение Церкви, причем мы особенно рассчитывали на Собор, но наши надежды не оправдались. Вместо ожидаемых мира и блага церковного, самозваные управители только посеяли раздор и смуту, как бы на руку безбожия, словно они взяли у него подряд на разруху Церкви, а на самом деле только добивались тяжелой ценой церковных разделений стяжать себе славу и, поистине прославились…

Состоя членом обновленческого синода, я имел возможность близко присмотреться к главным деятелям его и ответственным руководителям так называемого обновленчества, и могу потому засвидетельствовать, что почти все люди ничтожные в умственном и особенно в нравственном отношении.

По самом тщательном рассмотрении всех обстоятельств обновленческого движения в течении более 2-х лет, я с несомненностью убедился, что оно в самой основе своей исполнено лжи и чудовищного обмана. В виду этого, я ныне всей душой раскаиваюсь в своем участии в обновленчестве и в доказательство искренности своего покаяния снимаю свою подпись под вышеупомянутым заявлением 16 июня и слагаю с себя титул митрополита всея Белоруссии, полученный мной от обновленцев, а также звание члена самочинного Евдокимовского синода, какой, равно как и нечестивое сборище 1923 года, отрицаю и отметаю. Вторая вина моя перед православною Церковью — это мои злобные и необдуманные публичные выступления в Москве с докладом против Патриарха, в чем я, по долгом тщательном размышлении, также каюсь.

Святейший Отец наш! Прости меня блудного Твоего сына за мое пребывание на стороне обновленческого раскола и приими в молитвенно-каноническое общение (поясной поклон). Прости меня, окаяннаго, за признание беззаконного ВЦУ, Собора 23-го года и обновленческого синода (поясной поклон). Прости меня, многогрешнаго, за мои недостойные выступления против Твоей Святыни (земной поклон).

Простите меня, ради Пастыреначальника нашего Христа, и вы, архипастыри и пастыри, и своей всепрощающей любовью согрейте и озарите закат моей жизни (земной поклон. Простите меня и вы, братия и сестры, вы — непоколебимые представители исконного русского благочестия, приимите от меня земной поклон за то, что своей стойкой преданностью и верностью Православной Церкви сохранили нам драгоценную жизнь его законного главы — Патриарха, й помолитесь обо мне Господу Богу, да укрепит Он Всесильный меня противостоять в дальнейшем всем козням диавольским и оградит от возможных скорбей, бед и несчастий» (земной поклон). — «Бог простит» — был ответ народа.

После этого покаяния, конечно, раздражившего ГПУ, в 1924 г. архиепископ Серафим попадает в Соловецкий лагерь заключенных, имея уже не менее тридцати лет служения в епископском сане. Член старого Святейшего Синода, магистр богословия, он, как о нем говорили, был наименее

доступным для широкого круга людей архиереем. Богатый архиерейский дом, пышные выезды, приемы высокопоставленных лиц, разговоры о делах и вопросах богословия только со своим образованным секретарем — вот сфера его былой жизни. Казалось, в новых условиях и в Соловках, он потерял, более чем все другие, равные ему, кто не так прятался в прежнюю свою золотую скорлупу.

Однако, в обстановке лагеря заключенных, этот, маленького роста старик был розовым, здоровым, покойным и. довольным и, можно сказать, достаточно важным, как бы пребывающим по прежнему на своей кафедре, так что всякий, кто увидел бы его в первый раз, мог бы сказать, что он всегда был таким. На самом деле он был счастливее прежнего. На обычный вопрос — как вы поживаете, как вы себя чувствуете? — он отвечал улыбающийся и довольный: — «только теперь я и живу».

Старикам из духовенства была одно время привилегия быть сторожами у лагерных складов. На белые ночи своего дежурства Владыка, плотно одетый и подпоясанный веревкой, брал под мышку молитвослов и стопку книг, которые у соловчан еще водились в то время. В такие часы он умудрился написать доклад о догмате искупления и когда группа духовенства собиралась вместе раз в неделю по воскресениям, если «ударники» не совсем выбивали их из колеи, он читал свой доклад и в течении нескольких собраний доклад разбирался такими авторитетами, как профессор Иван Васильевич Попов, архиепископ Иларион и др.

После Соловков Владыка получил кафедру в м. Крапоткино (б. Романовское или станция и станица Кавказская) и сан. Митрополита. Но не надолго. Отсюда он уже взошел на свою Голгофу.

14. Евсевий, епископ Ейский, и Кубанская епархия

1. Епископ Евсевий (Рождественский) Ейский, викарий Кубанский, прибыл к своему новому месту назначения из Вятской епархии в конце 1921 года. Первый раз служил в Краснодарском Екатерининском Соборе в Рождественский сочельник. Затем уехал в город Ейск, как первый викарий Кубанского архиепископа Иоанна. Приезжал из Ейска весной 1922 года и служил несколько раз в Екатерининском Соборе, Александро-Невском Соборе и в Георгиевской Церкви. (Праздники св. Николая и Вознесения Господня). 4 января 1923 года по новому стилю был на дому арестован и тут же перевезен в Краснодар. 7 января т. е. на первый день Рождества Христова ему была сделана верующими первая передача пищи и от него получена краткая благодарственная записка. Епископ Евсевий содержался в камере ЧК около трех месяцев и лишь в начале апреля месяца был переведен в тюрьму, находящуюся за окраиной города и одновременно предстал перед судом революционного трибунала. Был создан показательный процесс с привлечением на скамью подсудимых кроме главного обвиняемого Владыки Евсевия его секретаря священника Новак, лично хлопотавшего за него после его ареста, агронома Гангесова Александра Николаевича и ряда других духовных и светских лиц. Главным пунктом обвинения было противодействие изъятию церковных ценностей в пользу голодающих Поволжья. Суд продолжался 24 дня и около 24-х часов судьи совещались для вынесения приговора. Заседания суда происходили в помещениях разных кино и театров города и собирали множество народа, особенно в субботние вечера. Насколько помнится было допрошено несколько десятков свидетелей обвинения, в том числе архиепископ Иоанн Кубанский и целый ряд священнослужителей: прот. Феодор Делавериди, прот. Битин, протодиакон Катасонов и др. К чести покойного архиепископа он ничего не показал против епископа Евсевия и в устроенном им поединке он чувствовал себя видимо смущенно и не находил, что отвечать Епископу на его спокойные вопросы, касавшиеся причин их разделения. Тут нужно пояснить, что епископ Евсевий совершенно не признавал организованной в то время соответствующими органами советской власти так называемой «Живой Церкви», которую на Кубани возглавил архиепископ Иоанн (Левицкий). После троекратного увещания, сделанного епископом Евсевием на основании соответствующего церковного канона, как первым викарием епархии, он объявил архиепископа Иоанна впавшим в новый раскол, перестал поминать его имя за богослужением, а возносил молитвы о Святейшем Патриархе Тихоне, не прекращая его поминовения до самого ареста. Епископ Евсевий, объявив архиеп. Иоанна впавшим в раскол, тут же создал Епископский Совет и, таким образом, взял на себя управление Православной Епархией, не признавшей «Живой Церкви». С этого момента на него было воздвигнуто гонение и прот. Феодор Делавериди, переодевшись в поддевку не раз был видим входившим и выходившим в здание ЧК, очевидно, давая материал на епископа Евсевия. Из всех свидетелей обвинения наиболее развязно вел себя именно он, и будучи сам одет в зеленую поддевку, с рыжим цветом волос и зелеными глазами, давая в грубой форме предательские показания против Епископа, представлял собою жуткую картину портрета Иуды Искариотскаго. (Прот. Ф. Делавериди, предавший несколько священников, противников обновленчества, в 1926 г. сам попал в тюрьму). На процессе были два обвинителя: представитель государственного обвинения Раусов (позже было о нем слышно, что он работал в Москве в Верховной Прокуратуре) и представитель общественного обвинения частный поверенный Белоусов, в прошлом, окончивший Ставропольскую духовную семинарию, а в то время, состоявший одновременно председателем воинствующих безбожников. Последний с особенным пылом обвинял епископа Евсевия и допустил даже публичное оскорбление всех 4-х защитников, допущенных на суде для защиты всей группы подсудимых около 15 человек. На другой день пылкому обвинителю пришлось приносить в открытом заседании извинения всем четырем защитникам. Приблизительно в середине судебного следствия Белоусов, желая смутить как-нибудь Епископа, задал ему такой вопрос: — «Вот вы сидите на скамье подсудимых две недели и все твердите о существовании Бога, находящегося в небесах. Однако, сколько я ни смотрю на небо, вижу только небо. Не можете ли вы более убедительно доказать нам существование Бога?» Епископ Евсевий своим тонким голосом ответил спокойно: — «Это так точно непонятно для меня, как и то, что я, сидя здесь на скамье подсудимых, смотрю на вас, вашу голову, знаю, что в ней есть черепная коробка, а мозгов в ней не вижу». — Тут получился общий шум, местами был слышен даже смех, а Белоусов, обращаясь к председателю суда, волнуясь, быстро процедил сквозь зубы: — «Я больше вопросов не имею». В своей обвинительной речи он требовал смертной казни для Епископа и закончил речь словами: — «Граждане, судьи, я бы хотел, чтобы вы когда уйдете в совещательную комнату, с вами была тень голодающего Поволжья и, чтобы рукою голодающего Поволжья был написан приговор по настоящему процессу».

Епископ, Евсевий был приговорен к 7-ми годам тюремного заключения со строгой изоляцией, как тогда определялось условие отбывания наказания. Его преданный друг Генгесов был осужден на 5 лет и другие подсудимые приговорены на резные более короткие сроки тюрьмы. Спустя несколько лет о епископе Евсевии было слышно, что он был в Иркутске, а остальных судьба не известна. В 1937 году Белоусов был арестован в том же Краснодаре, это уже не в первый раз, но вместе с тем и последний, потому что больше он не вернулся и очевидно погиб в заключении, как «враг народа» по примененному к нему модному по тому времени обвинению. Выдающимся защитником не этом процессе был грузин Хинтибидзе Парфен Николаевич, который в частной беседе выразил свое восхищение епископом Евсевием, как человеком исключительного ума и одаренного большими способностями, равного которому он не имел среди своих подзащитных за свою многолетнюю практику. Погиб и Хинтибидзе спустя некоторое время, работая уже в Москве.

По позднейшим дополнительным сведениям архиепископ Евсевий (Рождественский), бывший в начале 20-х годов епископом Ейским, викарием Кубанским, находился в середине 30-х годов в Иркутске.

***

Епископ Феофил, (впоследствии архиепископ) Ново-Торжский, Тверской губ. В Краснодар прибыл в 1926 году. С ним приехал иеромонах Аркадий, его келейный и секретарь. Можно сказать, что Краснодарские храмы предреволюционного и послереволюционного периодов не имели такого архиерея, который с такой любовью относился бы вообще к церковному благолепию, как он. Все архиерейские облечения и митры менялись соответственно праздникам Церкви и каждое из них было исполнено исключительно художественно. Об этом знало НКВД и в момент его ареста, сделав тщательный обыск у него на дому и в церкви забрало 43 облачения и 12 митр. Облачения были потом переделаны швейными мастерскими НКВД на главной улице города, где из них были сшиты летние модные шапочки, так наз. «тюбетейки». Епископ Феофил не проявлял явной непримиримости к власти, редко выступал с проповедями, которые были вне всяких намеков на политику, благодаря чему, быть может, он продержался на Кубанской кафедре приблизительно свыше двух лет, или около этого. Он даже сам прочитал известную декларацию митрополита Сергия в Георгиевской церкви в конце службы перед молебном, чем вызвал немалое смущение в умах и сердцах присутствовавших, но гонение на церковь не стихало и через некоторое время он был арестован. В городе оставалась его мать — 82-летняя старушка, которую добрые люди, семья владельца фаэтона, возившего часто Владыку на службы, — взяла к себе, навсегда дав ей приют. Владыку Феофила, несмотря на его категорические протесты, насильно обстригли, он носил длинные волосы с молодых лет пострижения в монахи. Его дальнейшая судьба покрыта также мраком неизвестности, как и многих других. Во всяком случае больше о нем точных сведений не было слышно. Отец Аркадий, разделил участь своего Владыки и он был взят в одно время с ним.

***

Епископ Памфил (Лясковский), в 1925 г. был в ссылке в г. Яренск, Вологодской губернии. Появился в Краснодаре приблизительно в конце 1933 года. Ему долго местные власти отказывали в установленной регистрации в Городском Совете, без которой священнослужителям не разрешалось служить в храмах. Он обычно находился не облаченным в алтаре и, выходя за всенощной прикладываться к Евангелию, он безмолвно благословлял народ и опять удалялся в алтарь. Наконец, спустя несколько месяцев, ему было разрешено служить. Верующие собрались в большом количестве услышать первое слово от своего Владыки. Владыка, почти весь седой, поучал молящихся духовной мудрости и рекомендовал почаще посещать кладбище, или же чаще думать о неизбежности смерти, так как эти мысли могут человека заставить воздержаться от многих грехов этой земной жизни. Это было первое поучение Владыки.

Окружавшие Владыку некоторые лица были замешаны в принадлежности к органам НКВД. Знали об этом верующие, знал об этом и сам Владыка. Особенно неблагожелательно к нему относился настоятель Георгиевской церкви, который был определенно связан с НКВД. Положение Владыки было тяжелое и становилось, чем дальше, тем тяжелее. Защиты искать было негде, борьба была бессмысленна. Владыку стали переселять из одной квартиры в другую. Наконец, он поселился на квартире у протодиакона, который тоже был подозреваем в связях с НКВД. 23-го января 1935 года владыку Памфила нашли рано утром подвешенным на дереве в саду дома, где он жил последнее время. Обстоятельства, при которых произошло это трагическое событие остались невыясненными, так как власти не производили расследования, а тело его доставили в анатомический театр Кубанского Медицинского Института, где было произведено вскрытие черепной коробки, при чем акт медицинской экспертизы также не был опубликовать. Верующие потребовали, чтобы Владыка был отпет в установленном по его чину порядке. Когда процессия, неся на руках закрытый гроб с телом Владыки, подошла к паперти Георгиевской церкви, появился настоятель о. Максим, который заявил, что такого покойника он не допустит в храм к отпеванию. Однако настойчивые просьбы, сопровождавшиеся угрозами со стороны взволнованных прихожан, взяли верх и гроб был внесен в храм и поставлен при входе, где обычно духовенство выходить на литию. После церковного отпевания процессия направилась на кладбище, где после краткой молитвы тело было предано земле. Так загадочно закончилась жизнь еще одного Архипастыря, которому пришлось взойти на Голгофу служения в Кубанской Епархии в те времена.

Вскоре на смену Владыки Памфила был прислан из Москвы архиепископ Софроний. Владыка Софроний был немедленно близким кругом верующих информирован в какую обстановку он попал, но он и сам близким к нему говорил, что слышал и знал, что у нас происходило. Владыка прослужил совсем сравнительно небольшой срок, и также был после ареста выслан в какие-то неведомые для народа края, так и унеся с собой тайну своего исчезновения. После Владыки Софрония на Кубанскую кафедру архиереев не назначали, а епархия подчинялась непосредственно митрополиту Сергию.

15. Епископы и церковная жизнь в Туркестане

Вскоре после овладения Семиречьем, большевики убили в городе Верном епископа Пимена, а затем началось гонение на Церковь по всей области. Духовенство было заподозрено в сочувствии белым, и потому везде подвергалось всевозможным преследованиям; одному священнику выкололи глаза, мучимый пастырь молился за своих мучителей…

Место убитого епископа Пимена занял Архиепископ Иннокентий, бывший ранее на американской кафедре, большой знаток не только богословия, но и археологии, истории и музыки.

Преследования товарищей скоро направились против него. Изо дня в день печатались ругательные статьи против Архиепископа в официальной газете «Туркестанская Правда»: какая-то клоака грязной лжи и сплетен не только об Архиепископе, но и вообще по поводу духовенства и Церкви.

Во главе этой компании стал расстриженный священник Ломакин. В 1922 году, когда в России образовалась большевицкая «Живая Церковь», туркестанские верующие решили учредить автокефалию: этим думали избежать тех интриг, которые живоцерковники по заказу большевиков намеренно вносили в Церковь, однако поминание Патриарха производилось на всех службах обязательно.

Подкупом и угрозами большевики склонили худшую часть туркестанского духовенства к образованию «Живой Церкви», и одним из главных деятелей среди прозелитов стал протоиерей Ташкентского кафедрального Собора Малицкий, родственные связи которого сближали его с ЧК.

Как выяснилось из вполне достоверных источников почтенный протоиерей давно уже имел очередной доклад об Архиепископе в Ташкентской ЧК. Но только весной Преосвященный узнал, что протоиерей, которому он доверял более других, оказался доносчиком.

Под разными предлогами большевики неоднократно производили обыск в квартире Владыки и каждый раз бесследно исчезали различные вещи.

Наконец, все эти преследования привели к тому, что Архиепископ вынужден был против воли покинуть Ташкент, причем ему запрещено было возвращаться в Туркестана Он хотел в Москве выяснить положение Церкви, но из Москвы он был выслан в Тамбов. На освободившуюся кафедру был назначен представитель живоцерковников.

В религиозной жизни Туркестана и, в частности, Ташкента, выдающееся значение приобрел один профессор хирургии в Туркестантском университете, который после смерти жены, не оставляя профессуры, принял священство, а впоследствии возведен был в сан епископа. Видный борец с безбожием и обновленчеством, после тюрем и ссылок, он впал в сергианский раскол и сделался активным последователем современной Московской Патриархии.

Долгое время Туркестан служил местом ссылки многих представителей духовенства. Первым был выслан сюда Епископ Новороссийский Сергий, бывший в свое время епископом в Урмии, заподозренный в принадлежности к эсеровской партии. Это бессмысленное обвинение не было даже проверено. Епископ был арестован внезапно ночью, присоединен к партии уголовных преступников и в таком обществе препровожден в Ташкент, а отсюда в Теджен.

Затем в Туркестан были сосланы следующие епископы: Тверской Петр — в Петровск, Суздальский Василий — в Ходжент, Переяславский Дамиан — Пенджиконт, Полоцкий Даниил — туда же, Уфимский Алексий — туда же. Известный московский религиозный деятель священник о. Валентин Свенцицкий — туда же.

Вообще через Самарканд к началу июля 1922 г. проследовало в ссылку 16 духовных лиц. Все эти лица высланы по проискам живоцерковников, которые в борьбе не брезгали никакими средствами. Иногда в большевицкой печати явно обнаруживалось, что живоцерковники нужны большевикам лишь как орудие раскола среди верующих. В «Туркестанской Правде» весною была помещена рецензия на брошюру протоиерея Введенскаго, одного из Московских столпов «Живой Церкви». Критик сочувственно отнесшийся к брошюре протоиерея, наконец, с досадой замечает: «к сожалению Введенский все еще верит во Христа».

В Туркестане, как и везде устраивались потешные религиозные процессии, но, конечно, без желаемого успеха, и даже многие комсомольцы принимали в них участие только по принуждению. В Самарканде перед Пасхою, когда стало известно, что верующие решили оказать сильнейшее сопротивление потешникам, намеревавшимся ворваться в Собор, исполком принужден был охранять Собор часовыми, чтобы предотвратить столкновение.

Позднейшие известия

В 1929 г. существовал викарий Ташкентский еп. Мелхиседек, который в г. Верном (Алма-Ата). В это время в г. Алма-Ата одна церковь не признавала м. Сергия. Всего в города было 16 церквей, сколько было закрыто или оставалось открытыми неизвестно.

…выписка из бумаги Патриархии от 6 августа 1929 г. № 1864

Вопрос о чине приема обновл. Клириков вообще и в частности обновленческих деятелей решен Святейшим Патриархом Тихоном и Патриаршим при нем Синоде в декабре 1923 г. (Постановление № 160 от 7 дек. 1923 г.).

Таинства совершенные в отделении от единства церковного отступившими от Патриаршей Церкви последователями Свердловского (Екатеринбургского) Архиепископа Григория Яцковского и бывшего викария Московской Епархии епископа Можайского Бориса и другими организовавшими ВЦС как запрещенными в священнослужении…

Также недействительны и обращающиеся от этих расколов, если последние крещены в расколе, принимать через таинство Св. Миропомазания; браки заключенные в расколе также навершать церковным благословением и чтением заключительной молитвы «Отец, Сын и Св. Дух».

Умерших в обновленчестве и в указанных расколах не следует хотя бы и по усиленной просьбе родственников, отпевать…

Разрешать только проводы на кладбище с пением «Святый Боже».

Выпись сделал Еп. Герман Алма-Атинский.

1931. 22/ХII. 1932. 4/I.

***

В 1930 г., некоторые из русского духовенства в Синьцзяне, провинции Западного Китая, установили связь с епископом Алмаатинским Германом, от которого через перебежчиков получали ответы на свои запросы. Фотография его подлинного письма здесь приводится. Из Алма-Ата же в то время была получена фотография, на которой епископ изображен со своими сотрудниками.

Епископ Алексей Алма-Атинский остался жив после 1937 года.

По сведениям 1946 г. в Алма-Ата, в последнее время, церковные службы совершали местные и, вероятно, ссыльные, монахини, без священника. Они сами пели и читали. Помещения этих служб были переполнены народом. Советские власти не препятствовали. Священники только наезжали и то тайно. Вероятно, это были еще непокорные Московской патриархии.

16. Епископат разных областей

Мелхиседек, митрополит Минский и Белорусский

Мелхиседек, Митрополит Минский и Белорусский, в миру Михаил Львович Паевский, родом из Городенщины (Белоруссия), бывший епископ Ладожский, викарий Петроградский, прибыл в Минск в 1919 г. епископом Слуцким, викарием Минским. Прекрасный организатор церковной жизни и воспитатель молодежи, которую, несмотря на все гонения и трудности, подготовлял к миссионерской деятельности и стойкой защиты Церкви. Из молодежи обоего пола были подготовлены им кадры церковных чтецов, изучавших псалмы и многие гласовые песнопения на память, ибо, по мнению Владыки, «в условиях ссылки книг не будете иметь, а богослужения тайные и там совершаться будут». Чтобы защитить местную церковь от разгрома, еп. Мелхиседек стал на путь автокефалии, базируяясь не только на национально-белорусских стремлениях, но и на директивах Патриарха Тихона и Митроп. Агафангела о возможности самоуправления в условиях гонения и отрыва от центра. Собором белорусского духовенства и мирян в 1923 г. он был избран митрополитом Белорусскнм и Мннским. Входивший в силу М. Сергий осудил М. Мелхиседека за «отрыв от Матери-Церкви», а большевики сослали его в Красноярск. В конце 1930 г. он был вызван в Москву и сделан членом синода М. Сергия в летней сессии этого года, чем и был скомпрометирован в глазах белорусских националистов. 17 мая 1931 г., облачаясь в алтаре перед службой в одном из московских храмов, он скоропостижно скончался (болезнь легких и сердца). Представители епархии были на его погребении. В свое время он был очень предан патриарху Тихону и в борьбе против обновленчества был стойким и непоколебимым. Его почитали за строгость жизни и вдохновенные богослужения, которые собирали огромные массы народа.

Николай, митрополит Ростовский

Арестованный совместно с большинством православного духовенства в первый период гонения, Владыка Николай был выслан в полосу среднего Туркестана, в местность носившую название «Голодная степь», вполне оправдывавшую свое прозвище. Сосланные туда, несчастные мученики, не получая почти никакого продовольствия, вынуждены были питаться тем, что произрастало в этой пустынной, бесплодной местности.

По преимуществу мы кормились стеблями какого то сильно колючего, похожего на репейник растения, — разсказывал Владыка.

Болезненно мучительно было срывать его, очищать от мелких, острых колючек, чтобы печь из него род блинчиков. Все наши пальцы и руки были покрыты ссадинами и язвочками. Конечно, на одном этом питании не выдержал бы никто, но находились добрые люди и изредка, тайком снабжали нас бураками (свеклой) и картофелем. Правда, все опухли, еле таскали ноги, но выдержали. Из этого же репейника, смешанного с глиной и песком, мы лепили себе «сарайчики» для жилья».

В 1934 году большинство духовенства было якобы освобождено, в том числе и владыка Николай. Несмотря на неоднократные предупреждения, он снова занял святительскую кафедру в Ростове. В 1938 году был снова арестован, судим и приговорен к расстрелу и приговор был приведен в исполнение.

«Дан залп из ружей по мне, я упал, обливаясь кровью. Дальше не помню ничего. Оказывается, меня сочли убитым, когда я находился лишь в долгом обмороке. Много средств и усилий стоило моим верным духовным чадам вызволить мое тело. И тут обнаружили, что я еще жив. Меня тщательно спрятали, обманув бдительность властей мнимыми похоронами. Лечили, выхаживали и таким образом спасли. По занятию города немцами я вышел из подполья и снова занял митрополичью кафедру в Ростове».

Нееколько глубоких шрамов на шее и верхней части груди мученика Митрополита красноречиво подтверждают все пережитое им.

В 1943 году вместе со своими прихожанами, клиром, в числе 5-ти человек (соборный протоиерей, протодиакон, регент хора и два соборных священника), был вывезен отступающей германской армией в г. Одессу. Остальное духовенство ростовское вывезено не было и, по словам Владыки, ему было сообщено, что при занятии Ростова советскими войсками, восемь наиболее почитаемых, священников были распяты красными на крестах.

Он служил в Одессе и во время проповеди со слезами показывал свои шрамы. Одесса была районом румынской оккупации, и он уехал в Румынию и там был прекрасно принят местным митрополитом и поселился в каком-то монастыре. Ему было тогда лет 70, по другим сведениям 80 или более. Неизвестно, Что с ним случилось при наступлении красной армии. О нем писали во время войны в испанских газетах.

Онуфрий, Епископ Елисаветградский

Онуфрий, епископ Елисаветградский, управлявший Одесской епархией в 1926 году, в миру Антоний Максимович Гагалюк, окончил Петербургскую Духовную Академию. Небольшие подробности о начале его епископского служения (1922-24 гг.) относятся к г. Кривой Рог, Херсонской губ., куда он сначала приезжал архимандритом, а потом стал здесь первым епископом. Кафедру имел в церкви Св. Николая, которая впоследствии (в 1930-31 г.) была разрушена, как и Вознесенская (в 1928 г.). Покровская оставалась, но там позже сделали склад зерна, как и в молитвенном доме у станции Карнаватка. В недолгое его служение в Кривом Роге было «торжество православия». Старые, молодые и совсем малые наполняли церковь до отказа, где он служил. Приезжали из соседних деревень и простаивали долгие службы. Многие из молодежи забыли всякие развлечения, кино, танцы, и многих его влияние удержало в дальнейшем, несмотря на окружение и агитацию, от безбожия и комсомола. Летом 1924 г. его арестовали. Когда прошел слух об его отъезде, народ бросился на станцию. Вся станция была оцеплена милицией и на перрон никого не пустили. Массы людей облепили железнодорожную насыпь перед полотном дороги. Поезд отошел от станции и еще медленно проходил перед ними. Владыка Онуфрий стоял у окна с решеткой и благословлял народ. Не поддается описанию происшедшее: в великом горе люди падали ниц, отдавая последний поклон своему архипастырю. Слезы всех и громкий плач создавали единый общий вопль, который стоял над осиротелой толпою до тех пор, пока поезд не скрылся из вида. Через год епископ Онуфрий был Елисаветградским. В 1927 г. был снова арестован. Был в ссылке в Красноярске. Был будто бы снова на кафедре в Курске. Он был ревностным деятелем по ликвидации обновленчества в Одесской области. Подчинившись м. Сергию, был назначен им в Старый Оскол, где был снова арестован и отправлен куда-то на Урал. В 1938 г. были сообщения о его смерти, о расстреле якобы при попытке бегства, но точно об этом неизвестно.

***

Епископ Иларион, викарий Смоленский (в миру сын петроградск. протоиерея — Бельский) род. около 1896-8 гг., прозван на Соловках в 1929 г. (приговорен к 5 годам) «маленьким Иларионом» (в отличие от архиеп. Илариона (Троицкаго), также бывшего на Соловках); «запретник» («Запретниками» в Соловецк. Концлагере назывались такие заключенные, которым запрещались работы по специальности, работы в канцеляриях и вообще какие-либо облегченные работы. «Запретники, обычно имеющие 10-летний срок заключения, должны были весь свой срок работать исключительно только на тяжелых физических работах). В сентябре 1931 г. переведен с архиепископом Серафимом Угличским и Пахомием Черниговским на Беломорстрой, где встретил их этап на Май-Губе свидетель, работавший привратником лагеря, затем конюхом. По окончании срока, с 1935 г. находился в Чебоксарах. — Самый непримиримый враг декларации митроп. Сергия 1927 г.; он отрицал совершаемые сергианами таинства и вторично крестил младенцев и венчал уже венчанных в «советской» церкви. Арестован в конце 1937 г. и расстрелян.

Архиепископ Фаддей, бывший несколько лет епископом Житомирским и Волынским, был выслан в Саратов и Святейшим Патриархом назначен Саратовским. При проезде через Москву, во время краткого пребывания там возведен в сан архиепископа самим Святейшим. Из Саратова архиеп. Фаддей был переведен уже м. Сергием в Астрахань, где пробыл несколько лет. Не выдержал жаркого климата и был переведен в Калинин (бывш. Тверь), где и прожил до конца своей жизни, преследуемый митрополитом Сергием, который даже не нашел нужным возвести его в сан митрополита, но обожаемый верующими. Кончил свою жизнь в Тверской тюрьме в 1937 г. во время ежовского гонения на Церковь. Пробыл в тюрьме несколько месяцев в самых ужасных условиях.

В 1936 г. Архиепископ Варфоломей (Ремов) был арестован в Москве из Высоко-Петровского монастыря. Он был предан своим учеником иеромонахом Алексеем, впоследствии поставленным во епископа, викария Московскаго, а в 1939 г. — епископом Кишиневским. Предательство это заключалось в следующем: Владыка Варфоломей организовал тайную академию, после закрытия Троице-Сергиевой Лавры. В числе учеников был и предатель Алексий. По свидетельству уцелевшего одного из учеников, Алексий выдал ГПУ архиепископа вместе с учащимися, которые почти все пострадали. Каково было отношение москвичей к предателю Алексию показывает то, что когда кто-нибудь незнакомый приходил в храм Знамения в Путниках, то прихожане предупреждали — ни в коем случае не встречаться с епископом Алексием, зная, его, как осведомителя. Епископ Варфоломей расстрелян 26 июня 1936 г. (См. т. I. гл. 20).

Епископ Иоасаф Чистопольский (в миру Иван Удалов из Уфы), пострижен епископ. Антонием Храповицким, настоятель Спасского монастыря в Казани, хиротонисан в 1920., арестован в 1922 г. по проискам обновленцев в Енисейской ссылке е 1922-25 гг., а затем жил в Москве, по возвращении в Казань не признал митрополита Сергия и на предложение признавшего м. Сергия и правившего до его возвращения епископа Варсонофия Спасского (см. ниже) помолиться вместе, ответил: — «Нет, молись без меня за советскую власть», на что получил ответ — «да не я, а дьякон за нее молится». С 1929 по 1936 г. в Сибирском концлагере был мучим, несколько раз брит, годами возил на себе тачки с углем в рудниках Араличева (Кузнецкий басейн); по возвращении в Казань возглавлял в 1936-37 г. потаенную «Тихоновскую Церковь» в 14 человек (в том числе протоиерей и три монахини), жил на окраине с престарелой 80-лет-ней матерью. 13-го декабря 1937 г. арестован ночью у ложа умиравшей матери и исчез. Весной его видели в Сызранской пересыльной тюрьме.

Епископ Варсонофий Спасский (в миру Александр Лузин) р. в 1891 г. архим. с 1916 г., защитил в 1920 г. магист. диссертацию «Нравственная природа Православия в отличие от латино-протестанства», хиротон. в 1922 г., арестован тогда же, в ссылке в Туруханском крае в 1922-25 г., в Нарымском крае в 1928–1931 г., по возвращении правил епархией меньше года и в 1932 г. приговорен к 10 годам концлагеря, отбывал его на Беломорстрое, потом по лагерям Карелии, в 1942 г. еще был в заключении. Несмотря на принадлежность к иерархии, признавшей митроп. Сергия после 1927 года, нигде теперь в «патриаршем» епископате не значится.

Архиепископ Никодим (Кротков), Симферопольский, был схвачен большевиками в 1922 году и посажен в тюрьму. Рабочие и население г. Симферополя испросили разрешение отпустить Владыку ко дню Преображения Господня, и он служил в Преображенской церкви на Старом Кладбище и на другой день в Кафедральном Соборе и рукоположил в сан священника лицо, которое дает эти сведения о нем. Вслед за этим он снова был брошен в тюрьму. В ноябре месяце 1922 г. он был судим Симферопольским трибуналом и приговорен к тюремному заключению. Был отправлен в Нижний Новгород, по дороге заболел сыпным тифом и пролежал в тюремной больнице, откуда был сослан на какой-то пустынный островок Каспийского моря. Он был Костромским. В конце 1936 года был снова арестован и сослан в Кадалакшу, где не вынеся тяжких лишений, живя в юрте, вскоре скончался.

Епископ Николай, викарий Царицынской епархии. Одно время проживал на покое в Киеве. В 1933 г. он был арестован и сидел в предварительном специальном корпусе (спецкорпус), куда был посажен вместе с схиархиереем Антонием. Затем их вскоре разделили и он был увезен в Россию, где в одной из тюрем скончался. Он был необыкновенно добрый человек. Делился в тюрьме со всеми последним куском хлеба.

Епископ Павел (Кратиров), Ново-Московский. Около 1933-35 гг. арестован и был в Харькове без права выезда, потом за отвержение декларации митроп. Сергия был посажен в Харьковскую тюрьму, где и скончался. Им написаны в подпольной церковной литературе Советской России от февраля и мая 1928 года два больших письма-послания без определенного адреса под такими заглавиями: «Наши критические замечания по поводу второго послания митрополита Сергия» и «О модернизированной Церкви или о Сергиевском Православии», и др.

Павлин, Епископ Рыльский, Курской Епархии, в миру Иоанн Косьмич Крошечкин, из крестьян Самарской губернии, окончил Московскую Духовную Академию, прекрасный проповедник, певец, добрейший, милостивый, чутко отзывающейся к людскому горю. После тюремного заключения проживал в Курске. В 1925 г. был вновь арестован и после тюрьмы прибыл в Рыльск, откуда был отправлен обратно в Курск. В 1927 г. снова арестован и отправлен в Москву, в Бутырскую тюрьму. Судьба его неизвестна.

***

Епископы Герман (Ряшенцев) и Серапион, Архиепископ Феодор, б. ректор Московской Духовной Академии, вместе с архидиаконом своим Ананией, жили в 1935 г., как сосланные недалеко от г. Усть-Сысольска (Зырянский край, обл. Коми). В один день все они были арестованы, вывезены из города и замучены.

Архиепископ Никодим, Семиреченский, умер или расстрелян в ссылке в 1933 г.

Епископ Фотий (Пурлевский), Семипалатинске, расстрелян в 1933 г. (Брат епископа Никона, расстрелянного в 1938 г. См. т. I гл. 20).

Епископ Платон (Руднев), б. вик. московский, расстрелян в 1933 г. (См. в списке Соловецких епископов, т. 1 гл. 19).

Епископ Даниил (Троицкий) умер в Брянской тюрьме около 1935 г. (Брат Архиепископа Илариона, умершего в тюрьме 15 дек. 1929 г. См. т. I. гл. 12).

Архиепископ Серафим, Смоленский и Доргобужский, в 1936 г. арестован и исчез бесследно.

Архиепископ Герман и 4 священника, с ним архимандрит Афиноген, в лагере Акмолинской области Караганде, объявлены умершими «от тифа» в одну ночь.

Епископ Борис (Шипулин), вик. Каменец-Подольский, расстрелян около 1938 г.

Епископ Лев (Черепанов) умер или расстрелян в ссылке в Казалинске около 1937 г.

Епископ Петр (Шибков), б. настоятель Симоновского монастыря, исчез бесследно в 1937 г.

Расстреляны в 1937 г.:

Архиепископ Прокопий (Титов), б. Херсонский. Был судим в Одессе в начале 20 г., потом на Соловках, также в Томске, также в Камышине. Им было написано послание против деклар. м. Сергия, где расстрелян неизвестно.

Архиепископ Ювеналий (Машковский), б. Курский.

Епископ Глеб (Покровский), Пермский, б. Михайловский.

Епископ Игнатий (Садковский), б. Белевский.

Епископ Митрофан (Гринев), б. Аксайский.

Епископ Павел (Введенский), б. Сердобский.

Архиепископ Серафим (Протопопов), Бакинский, б. Колпинский.

Архиепископ Софроний (Арефьев), б. Якутский (Перечисленные восемь имен состоят в списке Соловецких заключенных, судьба которых ранее была неизвестна. См. т. I. гл. 12).

Архиепископ Андрей (Ухтомский), расстрелян в Ярославском изоляторе.

Епископ Амфилохий, викарий Енисейский, известен был в Сибири в 1934 г. как обличитель деяний м. Сергия в связи с декларацией его 1927 г. Пользовался любовью народа, как истинный пастырь.

Архиепископ Гурий (Степанов), б. Алатырский, вик. Нижегородской епархии хиротонисан в 1918 г., автор трудов по буддизму и доцент по этой кафедре в Казанской Духовной Академии, был почти беспрерывно в заключении с 1918-19 гг. В Соловках — 1926-27 гг. Расстрелян в 1937 г.

Архиепископ Стефан (Зисмеровский), Вологодский.

Архиепископ Серафим (Александров), б. Тверской.

Архиепископ Николай (Добронравов).

Архиепископ Иннокентий, б. Клинский.

Епископ Венедикт, сосланный на 10 лет.

Епископ Феофан (Еланский), викарий Нижегородский, дважды бывший на Соловках.

Епископ Амвросий (Либинский), викарий Петроградский.

Епископ Алексий в Семипалатинске.

Епископ Рафаил в Семипалатинске.

Епископ Иоасаф.

Епископ Иов.

Епископ Антоний.

Епископ Тихон (Шарапов).

Епископ Тарасий (Хоров).

17. Протоиерей о. Алексей Ставровский

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Иоан. XV, 13).

Митрофорный протоиерей Алексей Андреевич Ставровский родился 2 марта 1834 г. в селе Сижна, Гдовского уезда, С. Петербургской губ. Происходил из древней русской духовной семьи. Окончил в 1861 г. С. Петербургскую Духовную Академию с ученой степенью кандидата богословия. Один год учительствовал в Александро-Невском духовном училище и в 1862 г. был рукоположен в иереи. За все время своей долгой священнической службы прот. Ставровский служил только в двух церквах. Сначала в Петропавловской церкви Военного Клинического госпиталя, а с 1896 г. по день своей кончины настоятелем С. Петербургского Адмиралтейского собора. (Его перу принадлежит труд: «Санкт Петербургский Адмиралтейский Собор во имя Св. Спиридона Тримифунтского Чудотворца». История и описание Собора. В двух частях. СПБ. 1906 г). Кроме настоятельства покойный протоиерей был законоучителем в ряде школ, членом бесчисленных комиссий и благочинным с. петербургских морских церквей с 1896 г. до дня своей кончины. За свою выдающуюся деятельность имел не только все духовные награды до митры включительно (последнюю еще в конце прошлого века), но и светские, включая орден св. Александра Невского и св. Владимира 2-й степени. Он был также одним из тех 300 человек, которые в день трехсотлетия царствования Дома Романовых имели счастье представляться Государю и в память сего получить переходящий в род по старшей линии нагрудный романовский знак. Еще в прошлом веке о. Ставровскому со всеми его детьми было даровано потомственное дворянство. Наконец, после отъезда протопресвитера Г. Шавельского на Юг России, Святейший Патриарх Тихон назначил его исп. д. протопресвитера военного и морского духовенства, в каковой должности он и принял мученическую кончину.

Все эти биографические данные особенно характерны потому, что свидетельствуют, что все земные почести, которые столь редко достигались духовенством, не повлияли на прекрасный духовный облик, который со всей силой выявился в удивительной кончине этого мученика за веру.

Нижеприводимые сведения о кончине старца (ему во время расстрела было 84 года) получены были его внуком сначала от протопресвитера о. Г. Шавельскаго, а затем от служащего канцелярии Протопресвитера Военно-Морского духовенства, прибывшего на Юг России и сообщившего, как свидетель, подробности о кончине прот. Ставровскаго. Кроме того, все эти же сведения подтвердил и петербургский протоиерей о. Солодовников, попавший в конце 20-х годов в Париж. Последний свидетельствовал, что память о покойном до того времени свято чтилась среди верующих Петербурга.

Поздним летом 1918 года, вскоре после убийства Урицкого, о. Алексей был арестован в качестве заложника и вместе с группой арестованных сначала содержался в одной из тюрем Петербурга, а затем был переведен в Кронштадт. Во время своего заключения он сохранил удивительную бодрость духа, утешал сотоварищей по узам и даже каким то образом причащал их Св. Таин. Вскоре после перевода заключенных в Кронштадт они были выведены из тюрьмы, построены в ряд, и им было объявлено, что в виде репрессии за убийство Урицкого, каждый десятый из них будет расстрелян, а остальные освобождены. О. Алексей стоял девятым и ему улыбалась свобода. Но он избрал лучшее. Десятым стоял молодой священник. Обратившись к нему, о. Алексей сказал ему приблизительно следующее: «я уже стар, мне недолго осталось жить; в жизни я получил все, что было можно; жена моя старуха, дети мои все на ногах; иди себе с Богом, а я стану на твое место». И, сказав это, он встал на место молодого священника и был расстрелян.

Дата его смерти точно неизвестна, но вероятно это было в конце сентября или в октябре 1918 года. Место погребения тоже неизвестно, — вероятнее всего, воды Финского залива.

Освобожденный священник счел первым своим долгом явиться в Управление протопресвитера и сообщить о случившемся. Чиновник, дававший впоследствии показания о. Г. Шавельскому и рассказавший внуку почившего об этом, лично слышал рассказ выпущенного на волю иерея. Однако, по Божию произволению, и этот молодой священник скоро снова был задержан и расстрелян. Имя его, к сожалению, забыто внуком, хотя и сообщено было ему чиновником. Отпевание (заочное) о. Алексия было торжественно совершено в Адмиралтейском соборе будущим мучеником митрополитом Вениамином с сонмом петербургского духовенства.

Вот все, что известно об этом событии. Дивимся благодати Божией, которая дала такому старцу столько духовной силы пойти на вольное заклание и в смерти своей уподобиться Пастыреначальнику Господу Иисусу Христу.

18. Исповедник о. Феодор Андреев

В широких кругах катакомбной Церкви большим уважением пользовалось имя молодого священника о. Феодора Константиновича Андреева, скончавшегося в Петрограде весной 1929 г. от скоротечной чахотки. Его по праву можно отнести к лику «почитаемых усопших».

Молодой профессор Феодор Константинович, белокурый, высокий и худой, впервые приобрел известность в «Доме Ученых», выступая в 1921-22 г. с докладами на философские темы в строго православном духе. Тогда еще можно было, хотя бы замаскировано, под видом философии, утверждать в вере малодушную, ущемленную революцией интеллигенцию. Помнится блестящий его доклад «Происхождение Зла». Но в то же время он тонко, умно и тактично опровергал униатского Экзарха о. Леонида Федорова и талантливую — Ю. Н. Данзас, до своего ареста в 1922 г. проповедовавших среди профессуры унию с Римом, как единственный путь духовного и политического возрождения России. Благодаря Феодору Константиновичу из всего научного мира приняли унию лишь молодая научная работница Пруссак и поэт Дмитрий Александрович Крючков, псаломщик церкви св. Пантелеймона. Трагична их судьба. Пруссак была арестована в 1923 г. и еще до конца следствия сошла с ума, а Д. А. Крючков провел 9 лет в заключении: 1924-25 гг. — в одиночном заключении Александровского Централа в Забайкалье; 1925-28 гг. — в Иркутском изоляторе и 1928–1933 гг. в Кузнецких концлагерях на рудниках Араличева и Осиновки. Освобожденный в 1933 г. он поселился в Ярославле и в 1936 г. приговорен снова к 15 годам заключения.

В 1924 г. Феодор Константинович принял сан священства и назначен младшим священником Сергиевскаго, б. всей артиллерии, Собора. Молодой пастырь выделялся аскетизмом, строгой жизнью и строгостью исповеди. К нему потом ходили сотни петроградцев на исповедь; но многих он не допускал к причастию. Нам известны случаи, когда он не допустил к причастию вдову профессора Военно-Медицинской Академии за посещение антирелигиозного спектакля в театре. Другой прихожанке предложил либо венчаться в церкви, либо отказаться от многолетнего сожительства с одним профессором, без чего не допустил ее к причастию.

Его проповеди производили сильное впечатление. Слава молодого пастыря росла. Летом 1927 года настал час испытания всему духовенству.

Митрополит Серафим (Чичагов), все викарии, кроме Епископа Димитрия Гдовского (Любимова) и Сергия Нарвского пошли за митрополитом Сергием по пути компромисса; среди них и оба митрофорных протоиерея Сергиевского Собора: Настоятель о. Иоанн Морев и о. Василий Запольский.

Пришлось молодому о. Феодору покинуть свой первый храм и перейти в Собор Воскресения на Крови, где собралось непризнавшее митр. Сергия духовенство: настоятель прот. о. Василий Верюжский, прот. Сергий Тихомиров, прот. о. Александр Тихомиров, свящ. Николай Прозоров, свящ. Никифор Стрельников, прот. о. Викторин Добронравов и др. Осенью 1928 г. о. Феодор был арестован. Неведомы нам условия его заключения; но вскоре у него кровь хлынула горлом. Тюремные врачи установили туберкулез горла и экссудативный плеврит. На очередном допросе ему предложили свободу, если он поддержит митрополита Сергия. Следователь Макаров рисовал перед исхудалым, полуживым пастырем «прелести» процветания Церкви, признанной коммунистической властью и пользующейся правами юридического лица.

— «Не надо нам ваших советских прав, оставьте нам святое наше бесправие» — ответил о. Феодор.

Когда тюремные врачи определили, что ему осталось не больше месяца жизни, ГПУ сделало красивый жест: его отпустили домой без всякого приговора. Вернувшись, он слег. Кровь неоднократно шла горлом, но слабым голосом он увещевал посетителей быть верными Церкви Христовой и своему Архипастырю Митрополиту Иосифу Петроградскому (Петровых), находившемуся в ссылке и впоследствии в 1936 г. расстрелянному.

В апреле 1929 г. скончался о. Феодор и его похороны явились последней в Петрограде картиной служения будущих мучеников и исповедников.

У гроба его собрались Епископ Димитрий (расстрелян в 1938 г.), прот. Сергей Тихомиров и о. Николай Прозоров (расстреляны в августе 1930 г.), юный псаломщик Карцев, сын директора Морского Корпуса (расстрелянный в 1931 г.), и огромное количество пастырей и мирян.

(По словам известного проф. СПБ Дух. Академии А. И. Бриллиантова (умер от дизентерии во время этапа, направляясь в концлагерь «Свирь-лаг», в июле 1930 г.), на похоронах о. Феодора Андреева было много тысяч народа; «со времени похорон Достоевского не было таких похорон»).

Имя о. Феодора Андреева благоговейно произносили в молитве верующие петроградские пастыри и миряне и в Соловках и на Беломорканале, в рудниках, Кузбассе, в степях Казахстана и в снегах далекой Колымы.

Дополнительные сведения о проф. прот. о. Феодоре Андрееве сообщил его друг проф. И. М. Андреев. Приводим эти сведения.

Феодор Константинович Андреев происходил из купеческой семьи. Родился он в 1888 г. По окончании среднего образования он поступил в СПБ Институт Гражданских Инженеров, но с 4-го курса ушел и перешел в Московскую Духовную Академию, которую и окончил. Затем он получил профессорскую кафедру в Московской Духовной Академии («Систематической философии и логики», приняв ее от известного богослова и проф. о. Павла Флоренского).

В 1821-22 гг. прот. Ф. К. Андреев, переселившийся в Петроград, изредка выступал с докладами или, чаще, в прениях по докладам в «Доме Ученых» и в «Доме Литераторов». Особенно ярко было его выступление в «Доме Ученых» в прениях после доклада проф. Н. О. Лосскаго, в 1921 г. «О природе сатанинской», когда молодой профессор, с огромным пафосом и обширной эрудицией, раскритиковал маститого философа Лосскаго, прочитав как бы контр-доклад на тему «Происхождение зла».

После расстрела академика Н. И. Лазаревскаго, бывшего директора «Дома Ученых», главой этого «Дома» стала Юлия Николаевна Данзас. Бывшая фрейлина Императрицы, доктор Всеобщей Истории Сорбонны, Ю. Н. Данзас в это время стала обнаруживать склонность к католичеству и проповедовать унию с Римом, как единственный путь для спасения России. Тонкая и глубокая критика католицизма, неустанно проводимая проф. Ф. К. Андреевым, совершенно парализовала влияние Ю. Н. Данзас. В 1922 г. Данзас была арестована и выслана сначала в Иркутск, а затем в Соловки. После освобождения, в 1930-х годах, ей удалось эмигрировать в Италию, где она за несколько лет до своей смерти приняла католичество.

В 1924 г. проф. Ф. К. Андреев принял сан священства и был назначен младшим священником Сергиевскаго, бывш. всей артиллерии Собора, где настоятелем был митрофорный протоиерей о. Иоанн Морев. (Сергиевский собор находился на углу Литейного пер. и Сергиевской улицы. Ныне он разрушен и на его месте выстроен огромный дом ГПУ).

В 1927 г. о. Феодор Андреев был возведен в сан протоиерея.

Отец Феодор Андреев прославился своими замечательными проповедями, слушать которые собиралось так много народа, что огромный Собор не мог вместить всех желающих услышать вдохновенное православное слово. Среди слушателей было много профессоров и студентов Военно-Медицинской Академии и Университета и научных сотрудников Академии Наук, которые постепенно стали становиться духовными чадами о. Феодора.

Лето 1924 г. о. Феодор с женой и двумя младенцами-близнецами (Аней и Машей) проводил в Царек. Селе, называвшемся тогда Детск. Селом, недалеко от Санатории Дома Ученых КУБУ (комиссии улучшения быта ученых. В этой санатории в то время находился и я вместе со своим учителем и другом проф. С. А. Аскольдовым. Последний и познакомил меня с о. Феодором. Большинство из находившихся в этой Санатории были уже духовными чадами о. Феодора. В садик дачи, где жил о. Феодор, часто ходили академики, профессора Университета, Консерватории и другие научные работники. Обычно о. Феодор сам возился и нянчился со своими малютками, а когда они спали, то в саду происходили беседы на духовные и философские темы. Следует отметить, что в это время о. Феодор начал расходиться все более и более со своим бывшим профессором и другом о. Павлом Флоренским, находя его недостаточно православным и даже находящимся в тонкой прелести. В это же время о. Феодор, наоборот, стал особенно сближаться с известным мыслителем проф. Михаилом Александровичем Новоселовым. М. А. Новоселов, бывший в молодые годы другом Л. Н. Толстого и блестящим профессором Московского Университета (по кафедре классической филологии), издававший очень популярную среди интеллигенции религиозно-философскую библиотечку (маленькие розовые книжки), постепенно, но неуклонно рос духовно, сблизился с о. Иоанном Кронштадтским, а затем с оптинскими старцами и, наконец, стал одним из самых твердых и ясно-мыслящих православных мыслителей, боровшихся с ядом модернизации. Он выступал с обличениями о. Павла Флоренскаго, о. Сергия Булгакова, Бердяева, Мережковского и иже с ними. Жил Мих. Ал. в Сов. России нелегально, скрываясь у своих многочисленных друзей, меняя города. Часто он приезжал в Петроград, неизменно останавливаясь у о. Феодора Андреева. Арестованный, наконец, в 1928 г. Мих. Ал. Новоселов отбыл 10 лет Политического Изолятора, а затем (в 1938 г.) был отправлен в ссылку в Сибирь, откуда уже никаких больше сведений о нем не имеется.

С 1924 г. до 1928 г. о. Феодор Андреев состоял профессором Догматического Богословия и Литургики на так называемых «Пастырских Курсах» в Петрограде. Ректором этих курсов (которые были фактически настоящей Духовной Академией) был профессор Иван Павлович Щербов, читавший там и нравственное богословие. Эти «Курсы», помещавшиеся в Православной Эстонской Церкви, являлись противовесом еще двум Богословским Институтам, имевшимся в то время в Петрограде: один из этих Институтов был обновленческий, а другой (где подвизались профессора протоиереи Чуков, Чуев и Чепурин, проф. Холопов и др.) — довольно либеральный, со всей своей профессурой ставший на сторону митроп. Сергия после его пресловутой Декларации. «Пастырские Курсы» вскоре после смерти их ректора — проф. И. П. Щербова — были (в 1928 г.) разгромлены.

Отец Феодор Андреев написал большой труд по Литургике, который, к сожалению, был сожжен из опасения жестоких преследований в 1941 г., перед войной, когда начались повальные обыски повсеместно в Петрограде и окрестностях.

После «Декларации» митрополита Сергия, как известно, начались многочисленные протесты епископата, духовенства и мирян. Писались послания, посылались делегации к митрополиту Сергию, и, наконец, начались «отходы» от него и созданной им «Советской Церкви». Петроградская делегация 27-го ноября 1927 г., возглавляемая епископом (позднее — архиепископом) Димитрием Любимовым в составе — протоиерея о. Викторина Добронравова, проф. И. М. А. и С. А. А., привезла из Москвы письменный ответ митр. Сергия, где последний категорически отказывался от перемены курса «новой церковной политики» и настаивал на необходимости сотрудничества Русской Православной Церкви с Советской властью. После этого начался раскол 1927 г. Первыми отложились Петроградцы, по благословению находившегося в ссылке митрополита Иосифа (Петровых) — еп. Димитрий Гдовский (Любимов), епископ Сергий Нарвский со своими паствами, написав 14–16 декабря 1927 г. специально мотивированное послание митрополиту Сергию. За это послание 70 летний архиепископ (возведенный в этот сан митр. Иосифом после поездки делегации в Москву) Димитрий (Любимов) и епископ Сергий Нарвский были преданы митрополитом Сергием на растерзание в ГПУ. Архиеп. Димитрий, по отбытии 10 летнего срока в Ярославском Политизоляторе, в 1938 г. был расстрелян. Епископ Сергий Нарвский был сослан и скончался в ссылке.

«Главным Штабом» петроградцев в это время — была квартира о. Феодора Андреева. Он составил «Послание» с которым поехала петроградская делегация в Москву к митрополиту Сергию. Он составил текст и формулу «Отложения» петроградцев 14–16 декабря 1927 г. (см. этот текст в книге проф. И. М. Андреева: «Краткий обзор истории русской церкви от революции до наших дней», 1951 г., издание Св. Троицкого Мон., Джорданвилль, Нью-Йорк, США). Он должен был и ехать в числе членов делегации 27 ноября 1927 г. к митроп. Сергию, но по болезни вынужден был остаться и вместо него поехал о. Викторин Добронравов (вскоре после того арестованный и сосланный в концлагерь Сибири на 10 лет, а после отбытия срока, снова арестованный, был сослан еще на 10 лет, без права переписки, что означало обычно приговор к высшей мере — расстрелу).

Митр. Иосиф, архиеп. Димитрий и епископ Сергий Нарвский — чрезвычайно высоко ценили о. Феодора Андреева, называя его «адамантом Православия», незаменимой «жемчужиной». Благоговели перед ним и Проф. С. А. Аскольдов, проф. А. И. Бриллиантов (умерший на пути в концлагерь в 1931 г.), проф. М. А. Новоселов, и мн. другие выдающееся богословы, философы и общественно-политические деятели.

Отец Феодор был худощавый, высокого роста, стройный, со светлыми русыми волосами и бородой, с чрезвычайно красивым, одухотворенным, но постоянно-бледным восковым лицом. Он страдал тяжелым, часто декомпенсированным, пороком сердца, а в последнее время болезнью горла. В 1928 г. он был арестован. Перед смертью был выпущен из тюрьмы «умирать дома». Умер он в апреле 1929 г.

19. Протоиерей Сергий Тихомиров и Иерей Николай Прозоров

(В томе I в гл. 28 даны не совсем точные сведения о мученичестве этих пастырей. Соузник второго из них и очевидец его предсмертного часа рассказывает, чему «свидетелем Господь его поставил»).

После пресловутой декларации митроп. Сергия 1927 г., непризнанной Митрополитом Петроградским Иосифом, митр. Сергий назначил на его кафедру митрополита Серафима (Чичагова), но его отказалась признать группа духовенства, возглавляемая викарным епископом Гдовским Димитрием (Любимовым), получившая в народе и на жаргоне чекистов за преданность митр. Иосифу название — «Иосифляне».

Сначала ГПУ им не препятствовало, чтобы усилить церковный раскол. Их кафедральным собором стал Храм Воскресения на Крови (место убиения Царя Освободителя). За ними остались несколько храмов на окраинах: храм во имя Тихвинской Б. М. в Лесном, на Охте, на Обводном канале и крошечная церковь в лесу на Пискаревке за полотном Ириновской жел. дороги, вблизи больницы имени Мечникова (бывш. Императора Петра Великаго). В этом храме Св. Александра Ошевенского служил скромный пастырь о. Николай Прозоров.

Первый удар был нанесен «иосифлянам» арестом зимой 1929 г. о. Феодора Константиновича Андреева, которому посвящен был предыдущий очерк.

В ноябре 1929 г. были арестованы все видные пастыри — «иосифляне»: еп. Димитрий, еп. Сергий Нарвский, прот. Василий Верюжский, павший после многих лет заключения и потом сподвижник Московской большевицкой патриархии, б. ключарь храма Воскресения на Крови, прот. Иоанн Никитин, прот. о. Сергий Тихомиров, священник о. Петр Б., молодой священник о. Николай Прозоров, свящ. о. Никифор Стрельников, монахиня мать Кира, и еще несколько скромных мирян.

В феврале 1930 г. в камере № 9 Дома Предварительного Заключения на улице Воинова (б. Шпалерная) № 25 встретил я, — пишет свидетель — одного инженера судостроителя с Балтийского завода. Удрученный арестом, я получил в первые же дни заключения от него и духовную поддержку и совместную молитву.

В конце февраля привели к нам в камеру странника. Этот малограмотный инвалид, претерпевший ранения 25 лет назад во время осады Порт Артура, будучи рядовым солдатом, являл редкую стойкость и резко осуждал действия митр. Сергия. Затем перевели из «одиночки» о. Петра Б. Примкнув к ним обоим всей душой, я навсегда порвал с иерархией м. Сергия и примкнул к маленькой церкви, получившей своего пастыря в лице о. Петра.

10 апреля 1930 г. нашу камеру отдали под «рабочих» (арестанты, работавшие на лесопилке во дворе тюрьмы) и мы все четверо были переведены в камеру № 21, где на 20 коек было 80-100 человек (в предыдущей на 14 коек — 35–45 человек), где встретил отцов Иоанна и Николая, еще одного старенького 75-ти лет протоиерея о. Николая Загоровскаго, привезенного из Харькова по делу митр. Сергия, и бывшего синодального чиновника Шенец. С ними неделю спустя 4/17 апреля справили мы Пасхальную Заутреню и провели лето.

С нами гулял и находившийся в камере № 22 о. Александр Тихомиров, брат о. Сергия, сильно страдавший от сердечных припадков, и двое командиров, из кадровых офицеров, примыкавших к той же группе.

В это время в одиночке томился возглавлявший верную паству в Петрограде викарный епископ Димитрий Гдовский, которого я раз встретил, вынося с другими заключенными, в сопровождении надзирателя, тяжелый ящик с мусором; Владыка возвращался с 10-минутной прогулки. В одиночках пребывали протоиереи Верюжский и Сергий Тихомиров. Участь последнего была особенно опасной; другим пастырям говорили при допросах, что у о. Сергия нашли при обыске «деяния Собора в Сремских Карловцах», и он бесстрашно исповедал перед чекистами свое полное с ним единодушие.

Отцы, старейшие по времени пребывания в этой камере, занимали уголок, где спали рядом, а утром служили обедницу, вечером вечерню, под праздник — всенощную. Они сидели в ряд на табуретках, к ним подсаживались 2–3 мирян и мы слушали произносимую наизусть вполголоса всю службу. Прочие заключенные делали вид, что этого не замечают. В июле попали в камеру два видных священника «сергианина»: — о. Николай Чуков (потом митрополит Григорий Ленинградский, недавно умерший) и о. Николай Чепурин (умер в Москве 1949 г. проректором советской Духовной Академии). Хотя они были мои однодельцы по делу «Академика Платонова», я не поддерживал с ними молитвенного общения и они с нами не молились. Чукова выпустили по просьбе митр. Сергия Ягоде, а Чепурин получил 8 лет заключения, но выпущен с Беломорканала в 1932 г.

В камере я узнал все «житие» моих соузников. 33-лет-ний отец Николай Прозоров, бросил Семинарию в 1915 г. и 18-ти лет пошел добровольцем на фронт. Революция застала его, недоучившегося семинариста, подпоручиком. По возвращении с фронта в родной Воронеж он был обвинен с другими в «заговоре» и приговорен к расстрелу. Это было в страшные годы гражданской войны. Горячо молясь в ожидании казни, молодой, полный жизни и мужества офицер дал обет — пойти в священники, если Господь сохранить ему жизнь. Наутро ему объявили о замене расстрела многолетним заключением. Потом несколько амнистий и он, оказавшись на свободе, принял священство. Рукополагал его архиепископ Иоанн (Поммер), впоследствии зверски убитый под Ригой большевиками террористами 12 октября 1934 года.

Но ГПУ запретило ему пребывание в Воронеже, и он приехал в Петроград, где служил н небольшой деревенской церкви св. Александра Ошевенского около платформы «Пискаревка», Ириновской жел. дороги.

Раз с ним произошел замечательный случай. «Приехал к нему один из крупнейших в Ленинграде коммунистов. — «Слушай, поп, я влюбился в эту красавицу»! Он показал на приехавшую с ним девушку, действительно, заслуживавшую это название. — «Она поладить не хочет, пока поп не обкрутит. Твоя церковь в лесу, никто не узнает». (Коммунисты за церковный брак исключаются из партии). О. Николай согласился и предложил им у него предварительно поговеть, хотя бы накануне венчания. — «Шутишь, поп, — возмутился всесильный коммунист, — я потакаю капризу любимой девушки, но никакой исповеди не признаю. Венчай сразу. Заплачу, сколько захочешь, больше чем ты за год зарабатываешь. У тебя, чай, своя баба, да дети (у него было 3 детей). Пока я жив, тебя никто не арестует. А невзначай посадят, пусть попадья к жене прибежит, мигом выпустят. Ведь я — член Ц. К. Партии». Но о. Николай отказался венчать без исповеди, несмотря на просьбы и угрозы грозного гостя и слезы его прекрасной спутницы, и остался в нужде с семьей, лишившись возможности приобрести всесильного заступника с весом в Кремле. Имя его он мне не открыл, но сказал, что это имя известно по всей России.

Утром 4/17 августа вызвали, как всегда, в коридор, и «кукушка» (брюнетка-канцеляристка ДПЗ, приносившая арестантам для объявления приговоры тройки ОГПУ при Ленинградском Военном Округе и прозванная нами так, ибо «куковала» каждому число годов заключения) — дала расписаться в прочтении приговоров: о. Иоанн Никитин, инженер К. и Божий странник — по 10 лет концлагеря, о. Петр Б. — 5 лет, о. Николай Загоровский — 3 года, Чиновник Шенец — три года ссылки в Казахстан.

На другое утро мы узнали на прогулке путем мудреной сигнализации, что епископ Димитрий в возрасте 75 лет получил 10 лет изолятора (через 8 лет он был расстрелян — в 1938 г.). Отец Василий Верюжский и мать Кира — по 10 лет концлагеря, о. Александр Тихомиров — 5 лет; других не помню.

Отмечу, что 10 лет получил малограмотный старик — слесарь 70 лет, рабочий крупного завода, заявивший себя на допросе монархистом.

Только заключенный в одиночке о. Сергий Тихомиров и наш соузник о. Николай Прозоров не были вызваны для объявления днем 4/17 августа приговора.

На другой день все приговоренные были вызваны на этап и простились с нами. Отец Николай недоумевал — радоваться или печалиться? Если бы его оправдали, то, вероятно, выпустили бы. Но все понятнее делалась — другая причина, почему до отправки его однодельцев о нем как будто забыли.

Я старался весь день 5/18 в канун Преображения не отходить от о. Николая, который сразу почувствовал себя одиноким с отправкой всех однодельцев.

Из сотни заключенных большинство не понимало, в чем дело, другие думали, что это признак освобождения. Один он прочитал под Преображение по памяти всенощную, прослушанную мной; другие миряне, слушавшие их обычно, были уже разосланы по концлагерям. Ведь состав камеры меняется. Он вынул из кармана подрясника снимок своих трех дочек 6, 4, и 2 лет и, нежно глядя на них, сказал мне; — «Верю, что Господь не покинет этих сироток в страшном большевицком мире».

Началась обычная укладка около 9 час. вечера. Старшие по времени пребывания в камере ложились на койки, прочие на столах и скамьях, составленных табуретках, новички под столами и койками. Моя койка была у окна, о. Николая — у решетки, отделявшей от нас коридор. Когда все легли, появился дежурный комендант и стал в коридоре у двери решетки:

«Прозоров, есть такой?»

«Есть, это — я», — вскочил с койки о. Николай.

«Имя — отчество?» — спросил комендант, сверяясь по записке.

«Николай Кириакович», — ответил, одеваясь Батюшка.

«Собирайся с вещами».

Отец Николай все понял. Мы с ним не раз наблюдали, как дежурный комендант, вызывал так на расстрел.

Отец Николай стал быстро одеваться и укладывать соломенную картонку с его тюремным «имуществом». Я лежал на другом конце камеры и не мог добраться до него через камеру, заставленную столами, скамейками, спущенными койками с лежащими повсюду телами. Но из освещенного угла, где он укладывался, мне ясно было видно его просиявшее какой-то неземной радостью мужественное, окаймленное черной бородой лицо (ему было 33 года, как Спасителю, когда он поднимался на Голгофу). Вся камера притихла и следила за о. Николаем. За решеткой не спускал с него глаз комендант. Отец Николай со счастливой улыбкой оглядел всех нас и быстро пошел к решетке, которую отворил ему комендант. На пороге он обернулся к нам и громко сказал: «Господь зовет меня к Себе и я сейчас буду с Ним!»

Молча, потрясенные величием души этого скромного пастыря, все мы глядели, как захлопнулась за ним решетка, и быстрой походкой он пошел перед следовавшим за ним комендантом. Шёпотом с умилением стали говорить об отце Николае все мы. Не только верующим, но и безбожникам: троцкистам, меньшевикам, бандитам и просто советским мошенникам внушала уважение и умиление его твердая вера.

В очередной день свидания с родными, вернувшиеся со свиданий заключенные передали нам, что матушкам объявлены приговоры мужей. Таким образом мы узнали, что одновременно с о. Прозоровым в ночь под Преображение расстрелян проведший 9 месяцев своего заключения в одиночке о. Сергий Тихомиров.

Дополнительный сведения о протоиерее о. Сергие Тихомирове сообщил его духовный сын проф. И. М. Андреев.

Протоиерей о. Сергий Тихомиров сначала был настоятелем церкви «Введения во храм пресв. Богородицы», в Петрограде, на Введенской ул. После разрушения этой церкви о. Сергий был настоятелем церкви во имя «Иоанна Милостивого, патриарха Александрийскаго» при убежище слепых на углу Большой Зелениной ул. и Геслеровского проспекта, Петроградской стороны. После захвата этой церкви живоцерковником Красницким, состоял вторым священником в церкви во имя «Алексия, человека Божия» на Геслеровском проспекте. (Настоятелем там был протоиерей о. Павел Виноградов).

Отец Сергий Тихомиров был глубокочтимым священником. Многие профессора Петроградского Университета и других высших учебных заведений были его духовными чадами. Среди них был и знаменитый русский философ и религиозный мыслитель, проф. Петроградского Университета и Политехнического Института С. А. Аскольдов. Аскет, замечательный проповедник, большой почитатель митроп. Антония (Храповицкого), часто посещавший Оптину Пустынь и находившийся в духовном общении с Оптинскими старцами: Иосифом, Анатолием, Нектарием и Досифеем (духовником старца Нектария), о. Сергий Тихомиров, в свою очередь, мог быть назван старцем, подобно протоиерею о. Михаилу Прудникову, с которым был в духовной дружбе. Строгий к своим духовным чадам, когда замечал в них хотя бы слабые признаки самооправдания, он был необычайно нежен, чуток, внимателен и любвеобилен, если замечал хотя бы намек на уныние или отчаяние. Был он среднего роста, очень худощавый, с иконописным «византийским лицом, с глазами — одновременно строгими и ласковыми.

После «Декларации» митрополита Сергия (в 1927 г.) отец Сергий тотчас присоединился к группе протестующих, обличая предательство митрополита Сергия и иже с ним. Последнее время, вплоть до своего ареста, он служил в Кафедральном Соборе «иосифлян» (как называли, по имени митрополита Иосифа всех не признававших «Декларации» и отошедших от митр. Сергия, «сергиан») — в Храме Воскресения на крови. Арестованный сначала в 1928 г., он был через несколько месяцев почему то выпущен, но затем, в ноябре 1929 г. снова арестован. В тюрьме (он находился в Петроградском Доме Предварительного Заключения на Шпалерной ул.) о. Сергий вел себя чрезвычайно мужественно и бесстрашно, обличая безбожие, несмотря на угрозы и побои. Незадолго до расстрела он попросил свою жену принести ему чистое белье и новую рясу и на последнем свидании с женой, весь просиявший и радостный, заразил и ее духовным подъемом, спокойствием и радостию. Сидел он в одиночном заключении. Расстрелян был под праздник Преображения 6 августа 1930 г.

Относительно священника о. Николая Прозорова имеются еще следующие сведения. Еще будучи, до священства, подпоручиком, Прозоров был обвинен в «заговоре» и приговорен к расстрелу. Находясь с группой «смертников» офицеров в общей камере, он предложил верующим прочитать вслух акафист св. Николаю Чудотворцу — защитнику невинно-осужденных. Акафист у него случайно оказался с собой. Часть офицеров согласилась, отошла в сторону и тихонько пропела этот акафист. Другая же группа, вероятно, неверующих или маловерующих и нецерковных офицеров не приняла в этой молитве никакого участия. И вот случилось чрезвычайное чудо, глубоко перевернувшее всю душу молодого офицера Прозорова: на утро, все читавшие акафист были избавлены от казни и получили разные сроки заключения в тюрьмы. Прозоров дал обет принять священство, как только он выйдет из тюрьмы. Оказавшись через несколько времени на свободе он выполнил свой обет. Я лично не знал о. Николая, но слышал об этом факте чуда от своего друга проф. о. Феодора Андреева. Необычайное духовно просветленное и радостное состояние о. Николая Прозорова перед казнью, описанное очевидцем выше, объясняется его предыдущим глубоким религиозным опытом в связи с указанным воистину чудесным избавлением от смерти после чтения акафиста св. Николаю Чудотворцу.

20. Прот. Михаил Тихомиров и его однодельцы

В 1924 г. мрачным было положение православия в раздавленной пятой Апфельбаума-Радомысленскаго-Зиновьева, Петровской столице, только что переименованной в Ленинград. Все священники, не примкнувшие к обновленцам были сосланы, кроме двух — бывш. законоучителя Императорского Училища Правоведения прот. о. Ксенофонта Виноградова (ум. окт. 1935 г.), которого защищало то, что он служил в греческой церкви на Лиговке, бывшей под покровительством греческого посольства в Москве (в 1924 г. Греция возобновила дипломатические отношения с СССР и взяла под защиту греческие храмы), и отца Михаила Тихомирова, б. свящ. л. гв. Преображенского полка, служившего в Преображенском всей гвардии Соборе.

Неудивительно, что Великим постом все верующие, не признавшие обновленчества, лишь у них исповедывались. О. Михаил исповедывал по 200–300 человек в день, исповедь длилась не больше 2–3 минут, ибо всякий понимал, что нельзя его задерживать, а самое появление в его храме означало верность Православию.

Год спустя, вернулись из ссылки викарии — Алексий Ямбургский и Николай Петергофский и сразу десятки церквей из обновления переходили путем покаяния их духовенства перед Алексием в Патриаршую Церковь, но люди не знали тогда, почему ГПУ перестало поддерживать обновленцев; не знали, что перед ними его фавориты: будущий лже-патриарх Алексий (Симанский) и его заместитель митроп. Николай (Ярушевич). При них выслан был в Тверь о. Михаил.

Осенью 1930 г. в моей битком набитой камере — пишет свидетель — оказался ненадолго генерал Казакевич, который уже в 1922-25 г. отбыл ссылку по церковному делу в Нарымский край. Он мне сказал, что на этот раз арестован по делу «двадцатки» Преображенского Собора и по этому делу привезен из Твери о. Михаил. Этот бравый генерал, вызванный ночью на допрос, поведал одному моему соузнику, что их обвиняют в нелегальной отправке полковых регалий Государыне Императрице Марии Феодоровне в Копенгаген. Проверить это мне лично не удалось. Только год спустя в Карельском концлагере узнал я от их однодельцев — членов двадцатки, что в начале февраля 1931 г. по этому делу расстреляны: настоятель Преображенского всей гвардии Собора Митрофорный Протоиерей о. Михаил Тихомиров, бывший Преображенец генерал Казакевич, известный церковный писатель Поселянин (настоящая фамилия — Погожев), прекрасный юноша, твердо разоблачавший в свои юные годы (не больше 20–22 лет лживость «политики» митроп. Сергия, по фамилии Карцев, сын адмирала — директора Морского Корпуса и дочери морского министра — адмирала И. К. Григоровича, и вдова члена Казанской Судебной Палаты Рымкевич.

Несколько прихожанок — членов этой «двадцатки», в том числе мать расстрелянного юноши — были приговорены тройкой ГПУ при Ленинградском Военном Округе 10 февраля 1931 г. к 10 годам заключения в концлагерь и 19 февраля отправлены в Карелию, куда прибыли в лагерь Лей-Губа на Выг-озере 24 февраля, а весной перевезены в Соловки.

21. Протоиерей о. Михаил Чельцов и его однодельцы

В одну из набитых камер III корпуса Дома Предварительного Заключения в Петрограде поздней осенью 1930 года вводят седоватого священника в темных очках и лиловой рясе, прот. о. Михаила Чельцова. С ним провел я — рассказывает свидетель — в одной камере около 6-ти недель. Находясь в заключении с начала 1930 г. я сообщил ему, что в этой же камере летом со мной находился прот. о. Николай Чуков впоследствии выпущенный и под именем митроп. Ленинградского выполнявший задания Коминформа в Болгарии, Париже, Финляндии и летом 1950 г. в Антиохии и Палестине. Говорил, как о. Чуков рассказывал мне свои 40 ночей в камере смертника. Оказалось, что и отец Чельцов, испытал ту же участь. Оба они были приговорены к расстрелу по делу митрополита Вениамина. (Об их приговоре и помиловании см. том I, гл.2, стр. 56, где названы оба протоиерея. Впоследствии погибли в концлагерях также «помилованные» с ними Епископ Венедикт Плотников и в 1933 г. на Беломорканале Н. А. Елачич).

Отец Михаил провел 40 ночей в молитве, после вечерних молитв читал себе отходную и по памяти акафисты и молебны, а когда светало (это было в августе 1922 г.) о. Михаил читал обедницу, благодаря Господа, что еще на сутки продлена его жизнь, и засыпал. По истечении месяца он свыкся с мыслью о смерти и с каким-то равнодушием встретил на 40-й день сообщение о замене расстрела заключением (Настоящий рассказ исправляет неточные данные об отце Чельцове в I томе в гл. 28).

После нескольких лет заключения отец Чельцов вернулся к своей пастве, но вновь арестован в конце 1930 года.

Не он автор известного учебника Закона Божия, но он написал диссертацию на доктора Богословия по истории Сербской Церкви.

Причина его последнего ареста такова.

Летом 1929 г. нелегально прибыли из заграницы в Ленинград два бывш. офицера и вывезли из СССР графиню 3…у. ее духовный отец Михаил знал о предстоящем нелегальном отъезде и служил напутственный молебен. По прибытии в одну из Западных столиц она всем рассказала детали своего бегства, что советская агентура передала в ОГПУ.

Осенью 1930 г. было арестовано около 40 лиц из ее прежних знакомых. Несколько дней со мной в камере находился старичок бывший лицеист Николаевский, который обвинялся в том, что доставал графине доллары у каких то маклеров.

После единственного допроса отец Михаил мне говорил, что следователь его предупредил, что его бывшего «смертника» теперь безусловно ждет расстрел. Я был поражен, с каким спокойствием говорил маститый протоиерей о предстоящей казни: — «Мне шестьдесят три года; прожита жизнь не всегда легкая. Дети уже выросли и мне надо радоваться, что Господь посылает мне этот конец, а не старческий недуг и многолетние страдания на одре болезни» — «Вы еще молоды», продолжал он, «а меня Господь к себе призывает таким благословенным путем».

Вскоре его днем перевели в другую камеру, и только спустя несколько недель были расстреляны по этому делу шесть человек: отец Михаил Чельцов, духовник графини; Федорицкая, у которой она ночевала последние 2–3 дня перед бегством; офицер Гвардии Добрышин; мичман фон-Беренгоф, у которого жили без прописки, прибывшие за графиней лица; бывш. лицеист Николаевский; бывш. лицеист и редактор-издатель журнала «Старые годы» Петр Петрович Вейнер, отбывший 3 года ссылки на Северном Урале (1925–1928 г.).

В концлагере на Беломорском строительстве мне довелось встретить прекрасного религиозного юношу Юрочку Николаевского (сына расстрелянного бывш. лицеиста). Горестно поведал он мне о расстреле своего отца, узнав, что я видел его во время следствия. Сам он в 20 лет был арестован через несколько недель после свадьбы своей. Порадовался я, узнав в 1933 г. летом, что он освобожден досрочно по случаю открытия Беломорканала, где он работал чертежником. Но будучи в ссылке, я через 4 дня после убийства Кирова услышал 5-го декабря переданный по радио список расстрелянных за него заложников. Среди них я с горечью услышал имена Юрочки Николаевского и его младшего брата Вадима. Зачем понадобились эти две юные жизни духовных детей отца Михаила Чельцова — Ты, Господи, веси.

22. Игумен о. Варсонофий и организация тайной церкви

Игумен Варсонофий (Юрченко) пострижен в Киево-Печерской лавре. К началу революции был учителем в Бизюковом монастыре, Херсонской Епархии; там едва не был расстрелян бандой большевиков, потребовавших солидную сумму денег с обители. Вся братия обители уже поставлена была к стенке, в ожидании расстрела, но требуемая сумма денег каким-то образом была найдена, и они избежали смерти. Замечателен был его рассказ о том необыкновенно радостном состоянии, когда предвкушение вечной жизни с такой силой овладевало, что смерть становилась желанной, и жаждалось скорейшее ее осуществление: как бы скорее сие осуществилось! И какое было разочарование, когда эта цель не была достигнута по причине отмены расстрела.

Через непродолжительное время обитель была подвергнута общей участи разграбления и репрессий.

О. Варсонофий, под покровом ночи, оставил обитель, но был арестован, сидел в ужасных условиях в душных сырых подвалах, где по собственному его рассказу ряса истлела от сырости, и, кроме всех прочих горечей заключения того страшного времени, насекомые, донимавшие заключенных, были в таком количестве, что их приходилось сгребать как мусор. Через некоторое время о. Варсонофий был освобожден л получил назначение на приход около Елисаветграда, где своим искренним и ревностным служением вскоре приобрел общее уважение, как среди верующих, так и среди духовенства. Возникшее обновленчество выявило его как твердого стоятеля за истину Церкви и неустрашимого обличителя обновленчества (живоцерковников). Поэтому епархиальным архиереем, епископом Онуфрием, он был назначен миссионером по борьбе с обновленчеством во всем Александрийском округе. Получив назначение, он прибыл в гор. Александрию, входивший в состав Елисаветградской епархии; в городе в это время не было ни одного православного храма, да и вообще никто неизвестен из верующих. Явился о. Варсонофий в собор, во время литургии, отправляемой обновленцами, и стал незаметно сзади. Высокого роста, с большой бородой, в монашеской одежде, с посохом и четками, имея привлекательную внешность, вполне соответствовавшую его внутренней красоте, он не мог быть не замеченным и по окончании богослужения был окружен верующими, к тому времени уже обеспокоенными наступившим новшеством в церкви, изобличенным некоторыми ревнителями благочестия; у одного из таковых была книга правил Вселенских Соборов. Из нее увидели, что действия обновленцев не каноничны. Но необходим был авторитетный голос Церкви. Поэтому первые вопросы к о. Варсонофию и были — православный ли, кто, откуда и т. п.? И какая была радость, когда узнали все, что касалось этого больного вопроса. Сейчас же неизвестный батюшка о. Варсонофий был приглашен одним из упомянутых ревнителей православия на дом, где собрались и другие. Здесь и было окончательно выяснено настоящее церковное положение: о. Варсонофий рассказал о своем назначении в Александрийское благочиние, прочитал послания против обновленчества еп. Онуфрия и другие. Было обсуждено, как действовать для отобрания у обновленцев хотя бы одного храма. Но эта неожиданная радость длилась недолго. О. Варсонофий изучив обстановку своей новой миссии в г. Александрии, вернулся на место своего прежнего служения, где был арестован и, препровожденный обратно, заключен в Александрийскую тюрьму, где и пробыл с осени до начала Великого поста. Связь с ним ограничивалась только тем, что несколько лиц из упомянутых ревнителей православия ежедневно устраивали по очереди передачи (обед и проч.). Это было в 1923 г. В Великом посту о. Варсонофий был освобожден из заключения. К этому времени, упоминаемая группа из нескольких лиц, начавшая свою работу по организации православного прихода, выросла в большую общину, которая после целого ряда усилий добилась у гражданских властей передачи ей одного храма из четырех обновленческих, достаточно уже опустевших. В этот-то храм во имя Покрова Пресвятыя Богородицы и был назначен о. Варсонофий настоятелем и благочинным всего округа Александрийскаго.

С этого момента и началась самая оживленная деятельность о. Варсонофия. Всем к себе привлекал служитель Божий: необычайная приветливость, с искренней любовью, внимательное отношение к каждому, ласковое, кроткое и смиренное обращение, безупречная личная жизнь в посте и непрестанной молитве и вообще воздержании (в среду и пятницу круглый год и весь Великий пост, не вкушал ничего до вечера, на 1-й же недели Вел. поста и на Страстной не вкушал по 3 дня). На богослужении он был внимателен, сосредоточен, весь отдавался молитве. В приходском храме богослужения отправлялись по монастырскому уставу, но они не были томительны. Бывало зайдешь в будний день на его службу: умеренный мягкий голос раздается пред престолом и какая-то мирность и умиление наполняют душу. Довольно большой храм в скором времени стал наполняться верующими со всех концов города; слух о всем происходившем в Покровской церкви и о необыкновенном батюшке разнесся далеко, даже за пределы округа, и почти на каждом богослужении бывали люди из окрестностей. Многие, побывав на богослужении, приходили к о. Варсонофию на квартиру за советами, спрашивая — что предпринимать, чтобы и у них была правильная церковь, и получали необходимые указания. Каждое его богослужение сопровождалось простой назидательной проповедью, и в этих проповедях громилось зло, пороки повседневной жизни, призывались люди к покаянию, выяснялась истина и разоблачалась ложь обновленчества. Верующие призывались не осуждать запутавшихся в те или иные сети заблудших братьев, но молиться о них. Да и вообще батюшка использовал всякую возможность для назидания: на требе ли или при праздничных посещениях с молитвой, за чашкой ли чая, всегда разговоры переводились или на текущие церковные события, или душеспасительные темы. Многие желали видеть у себя батюшку и потому приглашения на «чашку чая» были не редки. На них батюшка говорил или читал — из евангелия, особенно для молодых юношей и девиц, возгревая желание к истинно христианской жизни. Чаще читал из творений еп. Игнатия Брянчанинова.

В непродолжительном времени опустели все обновленческие храмы и большая часть духовенства в городе принесла покаяние, а в округе из 80 обновленческих приходов не осталось и десяти.

И было, действительно, в городе необычайное оживление церковной жизни. О. Варсонофий ездил к Патриарху Тихону по церковным делам и, будучи иеромонахом, был возведен Святейшим в сан игумена. По возвращении порадовал свою паству патриаршим благословением, и подкрепил чтением в церкви его посланий по поводу осуждения ВЦУ (обновленческое высшее церковное управление), так и других.

Все это крайне озлобляло оставшихся обновленцев, а особенно ГПУ. При всей этой крайне оживившейся церковной жизни и при почти общем возврате в православие или т. н. тихоновскую церковь, основная группа обновленцев, возглавляемая неким епископом Иоанном (Славгородским) и священником по фамилии Черный, утвердилась в городе А. (священник Черный был если не явный ставленник ГПУ, то во всяком случае один из сотрудников, часто навещающих это учреждение). Этой группой в согласии с гражданскими властями и были предприняты соответствующие меры для нанесения удара как по о. Варсонофию, так и по возглавляемой им общине. Религиозный подъем принял такие размеры, что власть не решалась предпринимать прямые меры для ликвидации всего этого движения. Было несколько арестов о. Варсонофия и даже открытый судебный процесс при громадном стечении народа, на котором о. Варсонофий так мудро отвечал на все затейливые вопросы судебного персонала, что это послужило еще к большему его прославлению, не вызвав серьезных последствий, и, кажется, ограничилось только денежным штрафом; процесс был создан по поводу крещения младенца, совершенного якобы без предварительной регистрации гражданских властей, что жестоко каралось.

Указанная выше обновленческая группа, несмотря на наличие трех имеющихся у них пустых храмов, в том числе собора, получила от властей разрешение на пользование единственным православным храмом (Покровская церковь) якобы на паритетных правах. Для осуществления этой цели они во главе со своим епископом прибыли в Покровский храм в вербную субботу незадолго до начала богослужения, требуя, на основании распоряжения центральной власти, передачи ключей от Покровской церкви. Церковь была закрыта, так как слух о предстоящем вторжении обновленцев уже проник в общину и ключи были скрыты. Людей собралось небывалое количество. Некоторые пришли заранее к исповеди (по причине большого количества исповедников, она назначалась до богослужения), а другие стали собираться по причине быстро разнесшегося слуха о происходящем в Покровской церкви. Все это огромное количество людей, не вмещавшихся даже в просторной церковной ограде, устремилось защищать храм, не допуская обновленцев даже к дверям. Местная власть, всячески противодействовавшая православным, устремилась на помощь этой обновленческой группе: явились всевозможный местные ячейки, комсомол, комнезам, комбед и наконец конная милиция. И все это было бессильно устрашить и разогнать собравшийся народ, преимущественно неустрашимых женщин, сплотившихся неприступной твердыней у главных церковных дверей и гнавших обновленцев, особенно их епископа, обзывая приличествующими его действию словами — «волк в овечьей шкуре» и тому под. Все это не смогло устыдить ни епископа, ни его достойную свиту. Была вызвана в помощь пожарная команда. Сильные струи холодной воды (день был ветреный и холодный) направлены были в народную массу, сплотившуюся у церковных дверей. При таком действии, никто уже не смог устоять, народ разбежался. Тогда все это враждебное полчище вместе с обновленческой группой приступило к дверям и при помощи вызванных слесарей вырезали замки, отворили двери храма и обновленческий архиерей «торжественно» вошел в храм с возгласами с их стороны «Испола эти деспота», а православные провожали его словами — «волк в овечьей шкуре» и т. п.

С этого времени обновленцы овладели этим храмом и он опустел. В самые важные дни страстной седмицы и Пасхи православные остались без храма. Сильна была еще в то время община и немедленно были приняты меры к возвращению этого храма обратно православным. Было собрано колоссальное количество подписей, выбраны уполномоченные от общины и начали действовать, сначала в украинском центре в Харькове. Но так как оттуда было дано разрешение обновленцам на захват храма, то никаких положительных результатов достигнуть нельзя было. Обратились в Москву. И там с большими усилиями, с неоднократными поездками, при помощи знакомства с сильными коммунистического мира, удалось добиться распоряжения на возвращение храма, который и получили к Преображению того же 1924 года.

Одновременно с этим, местной власти необходимо было во всем народном сопротивлении обвинить о. Варсонофия, как организатора бунта народного. Для создания дела арестовываются некоторые члены приходского совета и пятидесятки и даже женщины. Арестовывается и сам о. Варсонофий следующим образом. На квартиру после полуночи являются уполномоченные известных органов власти, с неистовым стуком врываются и производят обыск. В результате обыска якобы обнаруживается пакет с материалом, уличающим о. Варсонофия, как организатора происшедшего бунта. Этот пакет оказался в комнате, е вещах, вернее в постели, где спал в эту ночь случайно оставшийся сам писавший эти строки, который тоже был арестован. Подлог был очевиден. О. Варсонофий на показываемый с злорадством уполномоченным пакет тут же категорически заявил: — «это подлог, Вы принесли его». Грубо и с насмешкой что-то ответив, следователь потребовал быстро одеваться. О. Варсонофий, а через несколько дней и все присутствовавшие в квартире были арестованы и посажены в местную тюрьму. Созданное дело длилось более трех месяцев со многими допросами и угрозами, но слишком грубо слаженное дело настолько было лживо, что когда было передано в т. наз. высшую инстанцию, пошло на прекращение и все были освобождены после 3-х месячного заключения.

На второй день по освобождении, о. Варсонофий вновь служил на Преображение, к общей двойной радости: и храм отобрали у обновленцев и батюшка освободился. И опять деятельность батюшки еще с большей силой продолжалась в том же духе. И опять не надолго.

Накануне праздника Рождества Христова, того же года, о. В-фий был ночью арестован ГПУ и сразу же отправлен в Харьков (центр), при чем местное ГПУ отказалось указать уполномоченным общины, где он находится. Но догадались: поехали в Харьков уполномоченные от общины и удалось добиться его освобождения. Он вернулся кажется к Новому году обратно из Харькова и снова не надолго.

Теперь уже произошло нечто совсем неожиданное. Деятельность о. В-ия вызвала недовольство в среде духовенства, возможно вызванное завистию, тем более, что в общине начал усиливаться слух о желании общины видеть игумена Варсонофия архиереем. Это стало известно епархиальному архиерею еп. Онуфрию. По этой ли причине или по какой другой более положительной и серьезной, о. Варсонофий вдруг неожиданно получает распоряжение о назначении его настоятелем в неизвестный город Первомайск (Ольвиополь), Одесской епархии, где не было ни одной верной православию церкви. В самом расцвете общины, с которой даже московский ВЦИК считался, о. Варсонофий был оторван от нее и послан в глухой городок с полным засильем обновленчества. На место же его назначен протоиерей из округа, перешедший потом в сергианство. При его настоятельстве настолько обессилел приход, что местные власти взорвали этот чудный каменный храм и всему был положен конец. Потом такая же участь постигла и все остальные храмы. В городе не осталось ни одной церкви.

Никакие делегации, подписи всей общины и слезные мольбы у епархиального архиерея не смогли изменить этого назначения. Община осиротела, с горечью покорившись своей участи.

О. В-ий и здесь проявляет самоотверженное послушание. Немедля, со скорбью раздирающей его душу, слезно прощается со своей паствою и уезжает в неизвестность на новые скорби. Приехав в новый город, он с трудом добирается до соборного храма и при наличии там полуобновленческого настоятеля собора предъявляет членам общины свое назначение, как настоятеля и благочинного всего округа. Встреченный неприветливо настоятелем этого храма, прот. о. С, он скоро был окружен любовью общины, приглашен и устроен на квартиру.

Уже после первой службы о нем разнеслась весть во всем округе. Собор стал оживляться не по дням а по часам. Приходили священники и миряне за советом о переходе в православие из обновленчества. Многие из мирян даже и не знали, что у них обновленческие священники.

И это церковное оживление было весьма кратко. Местный обновленческий епископ и ГПУ встревожились. О. Варсонофий, приехавший в конце Великого поста, на 2-й день Троицы был арестован и немедленно отправлен в Харьков. Храм был тотчас закрыть и уже навсегда. Никакие предпринятые общиной ходатайства не достигли цели. О. Варсонофий был заключен в Харьковскую тюрьму, и по истечении нескольких месяцев вновь освобожден, но без права выезда из Харькова. Освобожденный в чужом перенаселенном городе, он с трудом нашел себе приют и должен был регулярно посещать ГПУ для регистрации.

И в этом городе он скоро приобрел всеобщую любовь и уважение. Посещал почти единственный храм православный, иногда приходилось ему и служить. Служение в этом храме, где собиралось очень много духовенства, архиереев и священников, связанных подпиской о невыезде из города, продолжалось недолго. В 1927 году появилась известная декларация митрополита Сергия, временного заместителя патриаршего местоблюстителя, вызвавшая новые волнения в Церкви и давшая повод к усилению гонения со стороны безбожной власти. Часть духовенства признала декларацию, не признававших арестовали и отправили в ссылку, а оставшиеся и не признавшие декларацию прекратили молитвенное общение с этой церковью и стали приспосабливаться служить на квартирах. Церковь в конце концов, несмотря на признание легализации, была разгромлена. Легализация произвела новое разделение. Часть духовенства восхищалась ею, некоторые занимали среднее положение, некая часть, показавшая свою верность церкви православной в борьбе с обновленческим расколом, опротестовала ее. Они отошли от нее как от богопротивной мерзости, считая подобного рода соглашательство сотрудничеством с антихристовой властью. О. Варсонофий и целый ряд других: Настоятель Киево-Печерской Лавры о. архимандрит Климент, игумены Евстратий, Макарий, Агапит, прот. о. Григорий С-ий, и другие отстранились и перешли на нелегальное обслуживание верующих, кто как мог: или у себя на дому или у кого либо. Имея переносный складывающийся престол и проч. церковную необходимую утварь, совершал каждый, где как мог, чаще ночью богослужения. О. Варсонофий был одним из решительных борцов против декларации митр. Сергия.

НКВД, конечно было не безразлично к тому, как относились к декларации м. Сергия, даже миряне.

Пишущий это не был священником, но был дважды арестован и осужден в концлагеря. На предварительных допросах в обоих случаях в 1931 и 1935 г. в разных местах ему предлагались черезвычайно коварные вопросы: «согласны ли вы с мировоззрением Сов. власти», «согласны ли вы с мероприятиями сов. власти по отношению к колективизации» и целый ряд других подобного рода. Но тут же были и такие вопросы: «Признаете ли декларацию м. Сергия, а если нет, то почему? Почему вы не признаете законно-канонической церковной власти митр. Сергия? — Значит вам Церковь не нужна, Вам нужны те, кто политикой занимается (указывая имена не подчинившихся м. Сергию иерархов), — Вы к/р. организация, вы враги сов. власти» и т. под.

Для совершенного удостоверения в истине и во избежание каких бы то ни было самочинных действий, была налажена связь с Москвой, Петроградом и иерархами авторитетными в Церкви. Поездкой, письмами или нарочито посланными лицами получались сведения, устные и письменные послания таких иерархов, как митр. Иосиф Петроградский, митр. Агафангел, митроп. Кирилл Казанский, Архиеп. Серафим Угличский, архиеп. Димитрий Гдовский, еп. Дамаскин Черниговский, еп. Василий Полтавский, еп. Виктор Вотский, еп. Алексий Воронежский, еп. Иерофей Велико-Устюжский, и др. епископов и священников. Были получены копии писем даже от самого местоблюстителя патриаршего престола митр. Петра Крутицкаго, в которых сей иерарх, ясно и просто раскрывая незаконность действий м. Сергия, в некоторых письмах с христианской любовию умоляет м. Сергия отстраниться от предпринятого им пути. Пишущему эти строки приходилось самому слушать и читать эти письма с несомненным доказательством их достоверности.

Все это совершенно утвердило взятый путь, и о. Варсонофий решительно при посредстве многих верующих, как в самом Харькове, так и в районах бывших его приходов и в других местах, поддерживал верующих различными способами: письмами или личными свиданиями. Таким образом по мере усиления гонений, в связи с декларацией и почти совершенной ликвидации видимости Церкви, не признававшей митр. Сергия, вокруг о. Варсонофия организовалась община, которая им всякими способами конспиративно и обслуживалась. Она состояла не только из местных жителей, но и из периодически приезжавших из отдаленных мест: с Донбаса, Кубанской обл., Полтавской, Херсонской, Одесской обл. и даже из Белоруссии. Впрочем ему и самому иногда удавалось получать разрешение на выезд для посещения родственников.

Деятельность о. В-ия в это время значительно расширилась. Он был как бы центром известного круга церковного: его посещали и духовенство разогнанных монастырей, священники и иноки, и инокини и миряне всякого возраста и всякого звания. Все шли: кто получить утешение в скорбях, кто по церковным делам, кто для личного духовного наставления.

Как люди, знавшие его по местам его прежнего служения, так шли люди верующие и повсеместно. К нему также стремились и молодые души юношей и девиц, пленяясь его словом и красотой его духовной жизни, изъявляли готовность стать на путь богоугодной жизни под его руководством. Таковые с его благословения жили иногда и группами, руководясь в своей жизни его советами. Однако никого не ставил он в рамки особо предписанных правил. Всем желавшим жить богоугодно давались правила общецерковные: утром — утренние молитвы и полунощница, в обед — часы, вечером — повечерие с вечерними молитвами. Более ревностным благословлял следовать уставу всего богослужебного круга. Несмотря на распространившееся в то время т. наз. тайное монашество, о. В-ий из желающих никого не постригал, и вообще не одобрял подобного рода монашество. Известен только один его постриг послушницы Хорошевского мон., жившей в повиновении старшей монахини. Писавшему сие он говорил: для служения церкви, тебе необходимо хотя пару годов побыть в монастыре. Однако, всем своим духовным чадам, склонным к монашеской жизни, он давал наставления стремиться жить по монашески: молиться, поститься согласно устава, удаляться от несоответствующего общества, не есть мяса, а у чужих не подавать вида, что не ешь. И вообще своим духовным чадам, особенно где не было по близости православной церкви, что стало почти повсеместно, он благословлял по праздникам совершать положенные уставом богослужения, как то: вечерня, утреня, часы, изобразительная, также чтение поучений, все, что допустимо для мирян, без произношения иерейских молитв. Читались положенные Апостол и Евангелие. И таковые моления с пением и чтением, совершались иногда даже при большом стечении молящихся, чаще всего ночью, на квартире у кого либо из верующих. Устраивались поминовения усопших, а был случай даже погребения. Сами провожали с пением трисвятого и проч… О. Варсонофий одобрил этот поступок и заочно отслужил отпевание.

Однако, ГПУ не дремало. Были обнаруживаемы и скрытые богослужения и воззвания и письма, определявшие отношение всех этих лиц к декларации м. Сергия. 1 января 1931 г. был произведен повсеместно в одну ночь массовый арест остававшихся еще на свободе редких епископов, прочего духовенства и даже мирян, проявлявших в этом направлении какую то деятельность. Был арестован и о. Варсонофий. Остались на свободе редкие единицы и то больше из тех, кто совсем скрылся. В Харькове были арестованы уже упоминаемые прот. Григорий С-кий и проч., епископ Павел (Кратиров), Ново-Московский (умерший в Харьковской тюрьме) и другие.

Арестованные на сей раз подвергались многим и разнообразным пыткам. Более всего практиковалось многосуточное лишение сна: люди пребывали в таком состоянии по 5, 10 и даже до 20-ти суток подряд, на ногах или сидя под наблюдением сменяющихся часовых. Мучили человека дни и ночи, пинками или даже штыками подымая его и не давая ему задремать. Некоторых лишали передач, других избивали, иных держали в мучительных одиночках, или в неимоверной тесноте, в почти герметически закрытых в летнее время набитых до отказа камерах, иногда в холоде. Также не давали ничего есть, а потом сытно кормили и не давали воды, инсценировались расстрелы и проч. многое (пишущий эти строки помимо того, что пришлось видеть и слышать, и собственным опытом изведал кое что из этих пыток).

Целью всех этих пыток было добиться от арестованная желаемых и выгодных для НКВД ответов, ведущих к намеченной определенной цели: создать фиктивную контрреволюционную политическую организацию и в нее втягивать возможно больше лиц. Для этого им нужно было иметь всяческие для них сведения, пусть о вещах и не существовавших, и для них они мучили свои жертвы: — был ли там и там, кто там еще был, был ли у вас такой то, что говорили, читали. Или: вы, как уже обреченный, чистосердечно сознайтесь, раскройте к/р. организацию и вы себя спасете и т. д. В том душевном состоянии, которое достигалось выше упоминаемыми пытками, вызывали в любое время дня и ночи и забрасывали подобного рода вопросами. Если ничего не добивались то, продолжая пытки, доводили до невменяемости и в таком состоянии на допросах с угрозами заставляли самого писать под диктовку или просто подписывать приготовленный протокол. Если и этим не достигалось желаемое, сыпались снова брань, пинки, игра револьвером у самого носа, инсценировали расстрел, усиливались угрозы: «будешь стоять до самого пришествия Христова», «повесим вниз головой и еще не это с тобой сделаем» и т. п. «Твое преступление таково, что все равно расстрел неизбежен, но ты еще можешь себя спасти, — мы ждем чистосердечного раскаяния». И тут же предлагается способ спасения, раскрой к/р. организацию, или просто сделайся нашим человеком, «можете молиться и проч., мы церковь не гоним» и т. п.

Все эти горечи кончались тем, что все получали разные сроки и в разные отдаленный места высылки в концлагеря, по тогдашним еще законам не превышавшие 10 лет. Обыкновенно, для лиц серьезного значения, эти сроки, накануне самого освобождения, добавлялись новой порцией или вольной ссылкой в непроходимые места. На прежнее место редко кто возвращался. Немало умирало в невероятно трудных условиях. Иг. Евстратий и Макарий, по рассказу очевидца соузника мирянина, вернувшегося в X., скончались в крайне тяжелых условиях Свирь-лагеря, показав при всем этом истинно христианское мужество, без малейшей уступки безбожникам даже до смерти. О. Григорий С-ий получил 10 лет в Темниковские лагеря, а потом перевезен на Беломор-лаг. О. Варсонофий получил 5 лет в Темниковские лагеря, перевезен был в Саровский к-лагерь, и помещался в самом главном храме.

Замечательно было его поведение в тюрьмах и лагерях, пишущим наблюдаемое. Он совершенно искренно говорил, что тюрьма для него некая духовная школа, и он принимал заключение в ней как возможность духовного совершенствования, без страха и с благодарностью Богу.

Вследствие существовавшего обыкновенно озлобления против духовенства, о. В-ия помещали в камеры отъявленных рецидивистов — постоянных уголовных преступников, потерявших, как будто, всякое человеческое чувство, бандитов, убийц, воров и проч. И вот истинно христианское поведение, достойное своего звания, часто укрощало и этих зверей в человеческом облике. Некоторые из них так привязывались к батюшке, что даже по разлучении искали как бы связаться с ним перепиской или иным способом. В самой камере он вел себя как священник и монах. Невзирая на шум, крик, неимоверную ругань, тяжелый дым от табака, он часами простаивал на молитве с четками, как бы не замечая окружающей его обстановки. Передачи, если таковые бывали, он делил со всеми. Не снижаясь до той среды, в которой он был, но и не презирая ее, он заставлял всех смотреть на себя, как на истинного служителя Божия. В лагерях, не взирая ни на какие прещения, он принципиально отказывался от какой бы то ни было работы и всячески не давал изменять свой внешний видь: только насилием с побоями его остригали и снимали бороду.

Находясь постоянно в таких тяжелых условиях, он никогда не унывал, все время посвящая молитве, он находил и друзей и многих утешал. Пишущий сам испытал это. В тяжелых условиях заключения, первое время особенно тяжело бывает и находит такая тоска, что некоторые бросались и ударялись лбом в стенку, чтобы болью физической заглушить ночь уныния, особенно если нет веры в Бога. И в такой момент мне приходилось встречать батюшку как в тюрьме, так и в концлагере: при одном только получении благословения на расстоянии, не говоря уже при личном свидании, гора уныния сваливалась и овладевало радостное чувство. Его одухотворенный светлый внешний вид и ласковое обращение всегда привлекали к нему людей верующих, и создавался кружок своих верных, и все вместе друг другу помогали, перенося трудности лагерной жизни.

В первый срок этой лагерной жизни, будучи перегоняем из лагеря в лагерь, находясь в невероятных условиях, он едва не скончался от тифа. В Сарове был накрыт и избит до полусмерти и к моменту выхода из лагеря стал совершенным сгорбленным инвалидом, не могущим передвигаться без помощи костылей. Трудно было узнать сравнительно еще не старого, стройного, высокого батюшку о. Варсонофия.

Вследствие его инвалидности и по знакомству родственников с властями в Х-ве, по окончании срока ему удалось вернуться в Харьков. Внешне он изменился, но внутренне остался тем же. И не теряя ни минуты принялся за дело, свойственное его званию: спасения душ людских. Опять и у себя на квартире и у других совершал богослужения ночью, приобщал, назидал беседами, укрепляя остававшихся верующих, к тому времени уже сильно угнетенных обнаглевшим безбожием. Гонение доходило до того, что нельзя было в кооперативных домах, да и в частных не безопасно, держать иконы; служащим советских учреждений рисковано было заглянуть в церковь, где-либо публично перекреститься, не говоря уже о требах, потому что даже погребения и то отправлялись особым советским чином, с музыкой и красными флагами. В семьях не редко дети, научаемые в школах, преследовали родителей за исполнение религиозных обрядов и т. п.

Не изменяя ранее внешнего вида священника, ни при каких обстоятельствах, теперь уже после 1935 года, по причине крайне развывшегося преследования духовенства, так что едва ли можно было священнику пройти или проехать в присущей его сану одежде незамеченным, о. Варсонофий для достижения главной цели — укрепления верующих, снимает священническое одеяние и приобретает вид старика в обыкновенной русской длинной рубахе, подпоясанной поясом. В таком виде он смог до некоторого времени незамеченным посетить целый ряд верных своих чад, как в прежних своих приходах, так и в других местах: на Кубани, Донбассе, Белоруссии, в некоторых городах Украины и наконец в Одессе. Главная цель посещений — это совершение таинства божественной литургии, исповедь, и причащение. Собирались на эти службы только сбои верные, зная друг друга и передавая подобным же.

Пишущему эти строки пришлось быть свидетелем одной из таких поездок батюшки о. В., совершенной несколько раньше этих годов. И там на окраине города, в доме, находящемся в глухом месте и огражденном высоким забором (но бывало это и в самом центре города), батюшка о. В-ий исповедывал в течение двух дней, и ночью, сколько сил хватало, приходящих людей, которые друг другу передавали о его местонахождении. Не было ему времени и поесть. Подобного рода обслуживания верующих совершались и другими священниками в разных городах и по разному. Некоторые проживали на одном месте, вне какой бы то ни было регистрации, о них только знала семья, в которой они жили, и те близкие, которые приходили на богослужения, совершаемые иногда и в подземелье, где устраивалась церковь. Такой священник был в Харьковской области. Также на Донбассе. Известен был священник, ходивший с точильным станком и таким способом общавшийся с людьми верующими. Известен один архимандрит, вернувшийся из концлагеря, он заделался печником (делал в домах печи, плиты и пр.) и таким способом общался и обслуживал верующих. Были и другие подобного рода служения.

В одной из такого рода поездок в 1936 г. в Одессе о. Варсонофий был выслежен, арестован и там же в Одессе в посажен в тюрьму, с лишением каких бы то ни было возможностей сношения с внешним миром. По окончании следствия он, уже полный инвалид, был осужден, тогда уже НКВД, на новый концлагерь в Колыму (самая холодная часть Сев. — Восточной Сибири на берегу Ледовитого океана). Неизвестно на какой срок, но такие осуждения, делались предусмотрительно с расчётом невозможности возвращения.

О. Варсонофию туда даже и доехать не пришлось. Никаких сведений о этой длительной и тяжелой поездке в арестантских вагонах не имеется. Но удалось узнать, из рассказа случайного очевидца, описавшего вполне подходивший к нему вид, что он скончался на Камчатке, не доехав до Колымы. Никаких подробностей его кончины нет.

В течение своего священнослужения в период Советской власти, он подвергался аресту до 25-ти раз. На всех допросах вел себя бесстрашно, с достоинством Божия служителя. В трудные моменты, как сам он рассказывал, он умалчивал, молясь внутренне до тех пор, пока не получал внутри себя ответ, и не обращая внимания на разъярившегося следователя, давал соответствующие ответы, разрушая все ядовитые заигрывания изощренных в коварстве следователей, которые иногда меняя тон восхваляли подобного рода прямых и мужественных исповедников.

Пишущий эти строки был в ближайшем общении с о. В. не только во время его деятельности на свободе, но частично и в тюрьме и в концлагере. Многое позабыто и никогда в голову не могло прийти, живя в атмосфере, в которой, не только писать, но говорить наедине страшно было о чем-либо не советском, ибо, как говорили, и стены передают в ГПУ, что доведется когда-либо свободно говорить о подобных делах и даже писать.

После столь продолжительного времени трудно выразить во всей силе и красоте многое из действительно мученически-исповеднического пути о. Варсонофия. Главное у него было то, что заповеди Божии, св. каноны Церкви, были непреложною истиной, которая не должна допускать ни каких уступок. Не только в церковной истине, в высшем значении этого слова, но и в частных требах, в приходской жизни, никакие мольбы не могли заставить его нарушить установленные церковью законы о браках, о погребениях, напр., самоубийцы, или инославного и т. п.

Были у него и достойные внимания внутренние личные духовные переживания. В к-лагере в Сарове, после избиения, Господь сподобил его великой милости внутреннего духовного озарения. Также во время тяжкой болезни он как бы переселился в иной мир и имел целый ряд видений, о которых рассказывал, как о несомненнейшем уверении будущей жизни; были и другие во время совершения литургии. К сожалению, в эту область личных духовных переживаний, трудно было проникнуть писавшему, тогда еще молодому человеку.

Память об о. Варсонофии не должна изгладиться. В России мы бы имели возможность собрать гораздо больше о нем сведений.

Господь да упокоит душу его в небесных селениях.

23. Духовенство Украинского Экзархата

Священник о. Василий Малахов

Василий Яковлевич Малахов был человеком высоко образованными он окончил историко-филологический факультет и духовную академию. Он занимал пост преподавателя в Житомирской духовной Семинарии, и пребывал в этой должности до появления большевизма и закрытия Семинарии.

Он был талантливейшим учителем слова Божия и явился воспитателем многих духовных лиц, закончивших Житомирскую Семинарию, ставших впоследствии священниками и епископами, и некоторых из них можно встретить заграницей, которые помнят своего незабвенного и любимого учителя.

В 1920 году в самый разгар большевизма, когда власть всеми силами и способами устраивала гонения на Церковь, Василий Яковлевич принимает сан священника. Смело и ревностно о. Василий проповедует учение Христово. Авторитет, глубокое уважение и любовь завоевал о. Василий своими проповедями среди прихожан кладбищенской церкви, где он постоянно совершал богослужения. Как-то в 1920-м или в 1921 году в Житомире состоялся организованный большевицкий диспут на тему: «Жил ли Христос?» На диспут было приглашено много выдающихся священников-проповедников, в том числе и о. Василий. Докладчиком на диспуте выступил некто проф. Язловский, — молодой, около 30-ти лет человек. Речь его была бледна и переполненный слушателями городской театр безмолвствовал.

Но вот выступает оппонентом — талантливейший священник о. Александр Гаврилюк (умер в ссылке), а за ним о. Василий Малахов. Безукоризненный доклад с доказательствами о существовании Христа произвел на слушателей такое сильное впечатление, что о. Василию была устроена огромная овация, прерываемая только свистом комсомольцев. О. Василий сделал то, чего не ожидали организаторы диспута.

Когда по окончании выступлений оппонентов, председатель собрания предоставил слово докладчику проф. Язловскому, — весь зал поднялся со своих мест и ушел.

Власть имущие запретили о. Василию совершать богослужения и выслали из Житомира в Белоруссию. Живя в глухой деревне, все же о. Василий не переставал ревностно проповедывать слово Божие и тайно совершал богослужения на дому у крестьян, которые его полюбили.

Его супруга, верная спутница жизни, матушка Мария, будучи по профессии учительница, ходила с ним вместе на беседы и богослужения, всюду ему помогала и содействовала. В конце двадцатых годов о деятельности о. Василия среди крестьян стало известно большевицким заправилам. О. Василий с матушкой решили в это время навестить своих родственников в Москве. Но осуществить это желание им не удалось. В пути оба были арестованы, а затем сосланы на север. Лишь спустя год матушка написала тайком о случившемся своим друзьям, в Житомир.

Спустя два года т. е. примерно в 1934 г. получили от нее печальное письмо, в котором она сообщила, что о. Василий заболел тифом и умер. Одинокая спутница о. Василия оставалась по прежнему в ссылке.

Иеромонах о. Феодосий

Смерть иеромонаха о. Феодосия, одно время бывшего настоятелем Богоявленского мужского монастыря в г. Житомире, случилась приблизительно в 1928 году.

На Украине власть менялась 18 раз и связанные с этим обстоятельством зверства и казни были так велики и часты, что трудно восстановить в памяти все даты этого тяжелого времени.

Много церквей было закрыто и многие из священников и епископов были уже расстреляны и высланы в концлагеря. Детей матери не крестили из боязни преследования, а если и крестили, то тайно, иногда даже по секрету от мужей, что было сопряжено с неприятностями для священника.

Однажды в ближайших жилищах около Богоявленского монастыря, часов в И утра, разнеслась ужасная весть: отца Феодосия застрелили при выходе из церкви. Все бросились туда.

По просьбе жены коммуниста Карташева, о. Феодосий окрестил его ребенка. Карташев узнал об этом и помчался в дикой злобе к монастырю. Он убил из револьвера о. Феодосия, вышедшего из храма. Этот убийца-коммунист не был за это наказан и оставался на свободе.

Убийство доброго скромного, всеми любимого о. Феодосия глубоко взволновало жителей Житомира и прилегавших к нему деревень. Несмотря на религиозные преследования, людей на похоронах этого священника было такое множество, что они не только не вмещались в монастырской церкви, где стоял гроб убитого, но не могли поместиться в монастырском саду, все возрастающая толпа стояла на улице. Все плакали. Много священников вынесли на руках гроб и понесли к монастырскому кладбищу, расположенному за садом. Народ шел с зажженными свечами.

Несмотря на глубокое горе, у всех на душе было как-то торжественно и светло: о. Феодосий пал святой жертвой ужасного режима за исполнение своего пастырского долга.

Протоиерей о. Сергий Посельский

Митрофорный протоиерей о. Сергий Моисеевич Посельский родился в 1864 г. в семье дьякона соборного храма г. Чугуева, Харьковской епархии. По окончании Харьковской Духовной Семинарии был рукоположен с сан священника и отправлен миссионером в с. Павловки Сумского уезда Харьковской губ. на борьбу с сектантством. В этом селе было имение кн. Хилкова, ближайшего ученика и последователя гр. Льва Толстого, который всех окружающих крестьян совращал в Толстовство. Там ему с первых же дней своей пастырской деятельности пришлось провести большую борьбу по восстановлению Православия среди крестьян. Когда он закончил блестяще свою миссию, то был переведен на должность духовника Харьковской Духовной Семинарии, а с 1906 г. назначен настоятелем городского кладбищенского храма во имя св. Кирилла и Мефодия, где и прослужил до момента закрытия, а затем взрыва и уничтожения этого храма. В 1918 г. лично от Патриарха Тихона удостоен награды митрой и напутствием на дальнейшую жизнь.

С этого момента началась его мученическая жизнь и великое горение духа. Один из немногих священнослужителей г. Харькова, оставшихся верными заветам Патриарха Тихона, не уклонился ни на один миг от завещанного им пути и стойко и безбоязненно переносил все страдания и лишения, которыми отныне была полна его жизнь. Лишение права жительства в черте города, лишение продовольственных карточек, всех прав, постоянные обыски, частые вызовы и допросы в НКВД, неоднократные аресты, — ничто не смогло удержать его от выполнения своих пастырских обязанностей, а с отъездом митрополита Константина (Дьякова) из Харькова он совсем уже перешел на нелегальное положение т. к. ему властями было запрещено всякое отправление пастырских обязанностей, чему он не подчинялся. На уговоры близких людей перейти на иждивение по старости лет, отвечал: — «я счастливь тем, что Господь дает мне силы страдать во Имя Его».

В бытность митрополита Константина в Харькове о. Серий был его ближайшим советником и помощником: их соединяла нежная дружба еще с ученических семинарских лет. В это же время митроп. Константином он был назначен духовником для кающихся священников, которые, совратившись с истинного пути, уходили в обновленчество или живую Церковь, а потом желали покаяться и возвратиться в лоно Православной или Тихоновской церкви.

Много приезжало к нему в то время слабых духом людей не только с Украины, а даже из Крыма и Кавказа. Когда же митроп. Константина власти переселили в Киев, уезжая он сказал о. Сергию: — «уезжаю отсюда спокойно, т. к. остаешься здесь ты».

В 1938 г. в апреле месяце о. Сергий был арестован, он находился в постели, т. к. у него началась водянка и он уже не мог ходить. Жил он в небольшой деревне неподалеку от города и ему было приказано идти пешком до города. Идти он не мог, все время падал, но его били в спину и кричали: «иди, иди». Все же он идти не смог и упал. Тогда его дотащили до школы и заперли там до утра, а утром прислали автомобиль и увезли. Все это с ужасом наблюдали жители этой деревни. Больше о нем никто ничего не слыхал.

В 1941 г., в первые дни немецкой оккупации г. Харькова, неизвестный пожилой человек стал разыскивать жену о. Сергия. Разыскавши ее, он рассказал, что по своей работе бывал на кладбище, куда привозили трупы из НКВД и сбрасывали в братские могилы. Однажды в декабре 1938 г. привезли 4 трупа, и на одном из них он заметил приколотую бумажку, на которой было два слова: «кладбищенский батюшка». Очевидно, верующие заключенные дали весточку на всякий случай. «Долго я не решался прийти к вам, — сказал он, — но совесть меня мучила, и вот я пошел, чтобы найти вас, жену о. Сергия». Он прошел не менее 16 километров по лютому морозу и в опасное военное время прифронтовой полосы.

Массовые аресты в г. Киев

К осени страшного 1937 года в Киеве осталось лишь 4 храма, в которых совершались богослужения: Соломенская-Покровская, Набережно-Никольская, Приорская-Покровская и Соборный храм упраздненного Выдубицкого монастыря.

Соломенская церковь была кафедральной Митрополита Киевского Константина (Дьякова), б. Харьковскаго, замученного в НКВД, в октябре этого же 1937 года.

Уже весной 1933 года, после т. н. паспортизации, все проживавшие в Киеве монашествующие были выселены из города за 50 километровую зону. Несмотря на то, что к этому времени много иноков было арестовано и сослано, много схвачено на сельских приходах, куда иеромонахи посылались епархиальной властью ввиду недостатка белого духовенства и, напри-мер, из некогда свыше тысячного братства Лавры, ютились в халупах и хатах окраин всего около 150 человек, все же число всех монашествующих в Киеве представлялось НКВД очень большим и оно стремилось «ликвидировать» иноков разными способами. Трудно передать страдания измученных беспрерывной травлей и притеснениями старцев, вынужденных ехать в полную неизвестность. Ведь среди них были такие, которые десятки лет не выходили за ограду св. Лавры (напр. игумен Иродион — около 40 лет). Киевские паспорта были выданы лишь перешедшим 70-летний возраст и тем немногим, кого защитила врачебная справка (последовательность в действиях паспортных отделов иногда была странной). Эти старцы, однако, не имели права совершать богослужения, не будучи зарегистрированными у инспектора культов, а лишь стекались в праздники на молитву, главным образом, в Соломенскую церковь, где верующие снабжали их продуктами и оказывали денежную помощь.

И вот 1-го октября ст. ст. 1937 г. в день Покрова Богоматери, когда иноков собралось в Соломенский храм особенно много, весь церковный погост был оцеплен милицией. Милиционеры и агенты НКВД ходили между богомольцами и под предлогом облавы на бродяг и беспаспортных выискивали монашествующих, которых очень легко можно было узнать даже тогда, когда они были не в духовной одежде. В церковь милиция не входила, но укрыться там никто не мог, т. к. милиционеры дежурили до самого окончания службы. Всех арестованных (главным образом глубоких стариков, свыше 70 лет) уводили в близлежащий район милиции, откуда они были увезены в неизвестное никому место. Среди схваченных из Лаврской братии были особенно почитаемы всеми: игумен Евграф, схимонах Моисей и монах Сила — все трое дряхлые старцы. Большинство из них не были беспаспортными и жили легально в частных домах. Никто не знает, где и какая кончина постигла этих страдальцев, число которых не менее тридцати, но всем православным эта расправа над иноками, уже столько страдавшими, показала «смерть преподобных», воспринятую за святое Православие, знамением которого (особенно в Киеве) всегда было не склонявшееся ни к каким ересям и расколам православное монашество.

Покровский женский монастырь в г. Киев

При закрытии монастыря, а Покровский монастырь был закрыть первым, была выслана игуменья София, монахини держали место ее пребывания в секрете.

Сильно пострадал пастырь монастыря, замечательный священник и проповедник — отец Димитрий Иванов. Долго просидел он в тюрьме. Одно время жил в доме, где жило несколько монахинь и принявшая монашество уже в последнее время Елена Александровна Бабенко, очень богатая женщина, на принадлежавшей ей даче на Ирпене, где она организовала маленькое монашеское общежитие. Конечно, несмотря на всю конспиративность и замкнутость им не удалось долго продержаться. Отец Димитрий был вторично арестован, подвергся в тюрьме истязаниям, а затем, истерзанного и измученного, его отправили в Архангельск. Он прибыл туда вместе со своей женой, но он уже не мог держаться на ногах. В городе они никого не знали. Он упал на улице. Его подобрал проходивший мимо врач-еврей, принес его на свою квартиру, окружил его заботой и уходом и на его руках о. Димитрий умер. Об этом рассказала его жена.

Всех обитательниц этой дачи на Ирпене в один из дней Ежовского террора арестовали и вывезли в оленеводческий совхоз на крайнем севере, на какой-то остров в стороне Камчатки. Бабенко прислала об этом телеграмму Покровским монахиням, проживавшим потаенно в Киеве. Случайно как-то телеграмму пропустили. Они написали туда и послали ей денег, но больше ничего от нее не получили. В своей телеграмме Бабенко сообщала, что несколько дней их везли на пароходе.

Массовые аресты в г. Полтаве

В г. Полтаве, около 1935 г. были судимы и сосланы протоиереи: Александр Каминский, Иоанн Богдановский, Гавриил Громницкий, Иоанн Левицкий и Леонид Капецкий. (Есть сообщение о другом о. Леониде. Не то же ли это лицо и нет ли ошибки в фамилии? Протоиерей о. Леонид Костецкий был настоятелем одной из церквей г. Полтавы. Приблизительно в 1925-26 г. он был заключен в один из лагерей Западной Сибири, где и умер).

Церкви в Полтаве постепенно закрывались и оставалась одна в предместьи г. Полтавы, на Берековке, которая и была закрыта в Страстную пятницу 1937 г.

С 26 на 27 февраля 1938 г. НКВД устроило потрясающую ночь в г. Полтаве. Единовременно было арестовано все городское духовенство и прочие члены причтов всех церквей, а также члены пятидесяток, во главе с епископом Феодосием и митрофорным протоиереем о. Гавриилом Коваленко, 71-го года, настоятелем Св. Николаевской Церкви гор. Полтавы. (Прот. о. Г. Коваленко оставил ценную, попавшую заграницу рукопись, написанную им самим карандашом в трех тетрадях, в 50 страниц, под заглавием: «Заметки по истории церковной жизни в Полтаве и Полтавской епархии в период 1920–1934 гг.»).

Арестовывали о. Гавриила Коваленко, за недостатком чекистов в ту ночь, обычные милиционеры, которые уходя попросили извинения, что делают это дело.

Было арестовано все духовенство, кроме протоиерея Петра Тарасевича. Носили передачи до первых чисел мая, когда наконец в НКВД местным родственникам заявили, что всех заключенных присудили на десять лет в различные лагеря без права переписки. Больше никогда и никаких сведений о арестованных не было получено.

Протоиерей о. Иоанн Костецкий был настоятелем единственно оставшейся церкви на окраине Полтавы. В феврале 1938 г. в возрасте 71 года он был арестован. В мае того же года из тюрьмы, во время очередной передачи, были возвращены его вещи в виду того, что он якобы выбыл в ссылку. Очевидно тогда он и был расстрелян.

Среди мирян церковниц, членов пятидесяток выделялись София Николаевна Кобишанова, оставившая двух малых детей и мужа, и Александра Всеволодовна Стобеус, известная своей твердостью в исповедании веры и преданности Церкви. С нею вместе были арестованы ее две сестры Варвара и Наталия Всеволодовны Остроградския дочери генерала-от-кавалерии Всеволода Матвеевича Остроградскаго, инспектора кавалерии, которого большевики оставили в живых еще в начале революции, при уничтожении ряда генералов в Кисловодске, за то, что была известна его гуманность в обращении с солдатами. Он скончался в Полтаве среди забот своих дочерей в возрасте 87 лет в «козлятнике», в помещении для загона коз, в страшной нищете, но в истинно христианском терпении и христианской кончиной.

Общий список некоторой части пострадавшего духовенства

Протоиерей Михаил Едлинский, Борисоглебской церкви г. Киева, умер в тюрьме 7 марта 1938 г.

Протоиерей Александр Глаголев, проф. Киевской Дух. Акад., церкви Николы Доброго г. Киева, умер в тюрьме 12 ноября 1937 г. Скончался на допросе. Погребен в общей могиле, как и о. Едлинский.

Протоиерей Виталий Богдан, Скорбященской церкви г. Киева, расстрелян 9 апреля 1931 г.

Протоиерей Александр Должинский, ключарь Софийского Собора, расстрелян 9 апреля 1931 г.

О. Хрисанф расстрелян в 1931 г.

Отец Михаил Иваницкий умер в тюрьме.

Священник Михаил Олабовский и

Священник Димитрий Иванов умерли в ссылке в 1920 г.

Священник Алексей Калежинский расстрелян (может быть вместе с прот. В. Богдан).

В 1935-36 гг. были арестованы и замучены киевские о.о. протоиереи — Борись Саврасов, Никодим, Трифилий, Димитрий из Пущеводицы.

Протоиерей Владимир Садовничный, б. инспектор семинарии, умер в ссылке, в 1937-38 г.

Архидиакон о. Климент, Киевского Братского монастыря, при таинственной обстановке был вывезен за город и утоплен в Днепре.

Иеромонах о. Милий, Киево-Преображенской пустыни, кроткий человек, был вытащен из келии и в лесу зверски убит: у него были вырваны челюсти.

Священник о. Николай, Воскресенского Братства, расстрелян в Киеве в 1924 г.

Иеромонахи о. Иерофей, Китаевской пустыни, и о. Смарагд, Св. Троицкого монастыря, были убиты в 1931 г. по обвинению в отрицательном отношении к колхозной системе.

Архидиакон Онуфрий, Михайловского Златоверхого монастыря, расстрелян в 1931 г.

Иеромонах Григорий, того же монастыря, убит на приходе.

Иеромонах Прохор, регент того же монастыря, расстрелян пред самым приходом немцев, которые передали его труп оставшимся скрывавшимся монахам.

При отступлении из Киева, в сентябре 1941 г., большевики учинили в Лукьяновской тюрьме над заключенными жуткую расправу. Некоторых расстреляли, повесив живыми за ребра. В таком положении был найден иеромонах о. Прохор, регент Св. Михайловского монастыря, и о. Трофим, сельский батюшка, проживавший в Киеве на иждивении у своей семьи. Последние годы они жили незаметными скромными обывателями.

Архимандрит Родион, настоятель Спасова Скита, Змиевского у., Харьковской губ., и с ним благочинный иеромонах Анастасий, духовник, казначей и эконом обители, расстреляны отрядом Дыбенко в 1917 г. Архим. Родиону подрезали на затылке кожу и снимали за волосы скальп. При приходе белых их вырыли из сорной ямы и похоронили.

Священник Иоанн Стеценко, Покровской церкви в г. Кривом Роге, расстрелян в 1919 г.

Священник Петр Гонтаревский, настоятель Преображенской церкви в местечке Опошня, Полтавской епархии, был в 1919 г. замучен в подвале чекистами, которые после убийства ходили пьяные по местечку и глумились над крестом, снятым с о. Петра.

Священник Александр Крыжановский. В 1917 г. окончил Духовную Семинарию, поступил священником в селение Гайсинского у. Киевской губ.

Пастырствовал до 1928 года. Его вызывали на антирелигиозные диспуты, на которых он неизменно посрамлял безбожников. Летом 1928 г. был вызван на диспут, который окончился избиением о. Александра. Ему положили на спину доску и били тяжелыми предметами до тех пор, пока у него полилась из горла кровь. В таком состоянии был выдан его матушке, через три месяца тяжелой болезни скончался, оставив двух детей-сирот.

Игумен Савватий, старец, из Черниговской епархии, расстрелян в киевской тюрьме в 1931 г.

Протоиерей Николай Стеценко, выдающийся пастырь г. Переяславля Полтавской епархии, замучен в местной тюрьме в 1936 г.

Священник Иоанн Головка был униатским священником в Яворском уезде в Галичине. Когда началась война, в 1914 году, австрийские жандармы пришли арестовать его как русофила. Ввиду того, что он в то время был очень болен и не мог двинуться, его оставили и не тронули. В 1915 году, когда русская армия отступала из Галиции, он тоже пошел в Россию, и там был православным священником до 1936 года в с. Белка, Киевской области, Барашевского района. В 1936 году его советская власть арестовала и засудила на десять лет концлагеря за тайное богослужение. По данным через 13 лет, ни родственники, ни бывшие прихожане про него ничего не знают.

Священник о. Лаврентий Фещенко был настоятелем Рождественской церкви в местечке Барышевка Киевской епархии. Был сослан в 1936 г. в концлагерь и там умер.

Священник о. Василий Грабовой, настоятель Благовещенской церкви в м. Барышевка, Киевской епархии, заключен в концлагерь в 1937 г. и бесследно исчез.

Священник о. Александр Курдиновский, настоятель Волощиновского прихода Киевской епархии, заключен в концлагерь, где и скончался в 1940 г.

Священник о. Димитрий Желтоногов села Михайловского, около ст. Просяная, Екатеринославской губ., 20 лет прослуживший в этом месте, осенью 1919 г. вышел из своего двора в то время, когда проходил отряд Махновцев, и был схвачен ими и привязан к тачанке. Лошадей гнали с возможной быстротой, и, избиваемый о камни и кочки, он отдал душу Богу в такой мученической смерти, будучи невинным и исключительно любимым своей паствой. Матушка его Александра сошла с ума в поисках его тела, которое и было потом найдено в неузнаваемом истерзанном виде, едва не с одними обнаженными костями.

Протоиерей Василий Капинос, кафедрального собора г. Екатеринослава, спущен в прорубь Днепра ок. 1923 г.

Протоиерей Михаил Богословский, кафедр, собора г. Бердянска, умер в ссылке в 1937-38 г.

Протоиерей Сергий Иванцевич, Покровской церкви г. Бердянска, умер в ссылке в 1937-38 г.

Священник Димитрий Рыбалко. Много лет диаконствовал в Верхо-Харьковском Николаевском девичьем монастыре. Поставлен священником там же после революции. Вскоре монастырь был закрыт и насельники выселены. О. Димитрий перешел в соседнее село, там не было священника. Большевики наметили и там закрыть церковь, а о. Димитрию сначала предложили оставить служение и начать работать. Он продолжал служение. Был вскоре арестован и умер в тюрьме в Харькове, в 1932 году. Был простым, смиренным служителем Церкви, но стойким даже до смерти.

Протоиерей Иоанн Ильинский, дерев, церкви на Новоселовке г. Харькова, пропал без вести.

Протоиерей Сергий Щипулин, Св. Духовской церкви г. Харькова, брат еп. Бориса, расстрелян около 1938 г.

Протоиерей Александр Гутаревич села Слипче, Грубешевского у., Холмской губ., убит партизанами-большевиками вместе с дочерью Ангелиной, 17 лет (над которой издевались) и подругой дочери Евгенией, 16 лет, 11 апреля 1944 г.

Протоиереи о. Николай Пискановский и о. Антоний Котович.

Родственники, оба они во время первой войны приехали из Гродненской губ. и поселились в Александрийском уезде Херсонской губ. Потом были в г. Александрии, где был и о. Варсонофий.

О. Николай был священником в глухом с. Ивановка, Александрийского у. При возникновении обновленчества один едва ли не во всем округе устоял против обновленчества. Потом был назначен настоятелем в Успенский собор г. Александрии, но пробыв там несколько недель был арестован. По освобождении опять несколько раз арестовывался и переселялся с места на место административно: в Полтаву, кажется в Курск, и наконец в Воронеж, где был окончательно арестован и сослан на Соловки, там и скончался от туберкулеза около 1932 г.

О. Николай был весьма энергичный пастырь и стоятель за правду Божию; несмотря на свое краткое пребывание в тех или иных местах, быстро приобретал всеобщее уважение и любовь верующих. Имел достойную его имени, примерную в христианской жизни благочестивую семью, всеми любимую.

(Дополнительный сведения о протоиерее о. Николае Пискановском (по другим сведениям — Пискуновский). Протоиерей о. Николай Пискановский с 1928 по 1931 г. находился в 4-м отд. Соловецкого концлагеря (на самом острове «Соловки»). Работал он в так назыв. «Рыбзверпроме», где плел сети, творя Иисусову молитву. Отец Николай был духовником всего «катакомбнаго» духовенства и мирян в концлагере. Его глубоко чтили все епископы, не принявшие декларации митроп. Сергия: епископ Виктор Воткинский, еписок Максим Серпуховский, епископ Иларион, викарий Смоленский, епископ Нектарий Трезвинский. Замечательный пастырь, аскет, исповедник, молитвенник, он был любим всеми окружающими за свою доброту, отзывчивость, постоянное душевное спокойствие, умение утешить всякую скорбь.

Однажды владыка епископ Максим (Жижиленко), с глубоким душевным волнением показал мне открытку, полученную о. Николаем Пискановским от своей жены и отрока сына Николая. В открытке было написано: «Мы всегда радуемся, думая о твоих страданиях в лагере за Христа и Его Церковь. Порадуйся и ты о том, что и мы сподобились быть снова гонимыми за Господа»… (Проф. И. М. Андреев)).

О. Антоний проживал в дер. Куколовка, того же Александр, уезда. Не принимал никакого участия в обновленчестве. При о. Варсонофии был назначен вторым священником в Покровскую церковь. Во время арестов о. Варсонофия замещал. Был несколько раз арестован, как по делу о. Варсонофия, так и за непризнание декларации м. Сергия. После о. Варсонофия, когда новый настоятель Покровской ц. подчинился легализации, о. Антоний ежедневно совершал литургию у себя на квартире, обслуживая так верующих. За это был арестован последний раз. После тюремного заключения был выслан. Одно время был в Енисейске. Судя по тому, что некоторые из посещавших его нелегальное богослужение (одна из таких девица Харитина получила 10 лет к-лагерей) получили большие сроки, можно предполагать, что расстрелян, где то в неизвестности. Семья отличалась исключительно благочестивой христианской жизнью. Матушка Нина была также арестована, причем подвергалась истязаниям в ГПУ в г. Александрии. Была выслана, по окончании срока возвратилась. Дальнейшая судьба неизвестна.

Протоиерей о. Николай Загоровский

Весьма популярный и известный всему Харькову протоиерей. Своим умилительным служением, слезными проповедями, привел к церкви множество народа, даже из числа тех, кто совершенно равнодушен был к ней. Верующие так любили его, что церковь, где служил он, была переполняема и некоторые не уходили до самого вечернего богослужения. Имел многих почитателей со всех концов города. Был арестован. Сидел в Петроградской тюрьме, потом в концлагере на Соловках, потом подвергся административному переселению из города в город. Перед приходом немцев был в г. Обояни Курской области. При немцах возвратился в Харьков, где и совершал богослужения в собственном доме, при огромном стечении верующих. При вторичном отступлении немцев выехал из Х-ва. В дороге, скончался в г. Перемышль, где и похоронен.

Священник о. Георгий Скрипка

Между священниками, нашедшими приют в Козельщанской женской обители в то время, когда там был архимандрит, а потом архиепископ Александр (Петровский), выделялся особым даром слова сельский священник о. Георгий Скрипка.

Был такой случай в обители. Однажды явилась банда грабителей — хотя тогда уже мало чего и оставалось у монастыря, и потребовала, чтобы открыли храм. Пришли к о. Георгию монахини. Он говорить: откройте, только не торопясь. А сам пошел через пономарку в алтарь, облачился, и с крестом в руках вышел навстречу толпе, стоявшей с шапками на головах и винтовками в руках.

Банда, увидев перед собою священника с крестом в руках, опешила. А он обратился к ней со словами увещания. И таково было это слово, что постепенно одни за другими поснимали с себя налетчики шапки, а потом спросили батюшку, можно ли им войти в церковь. Он ввел их, они постояли, походили и тихо вышли, ничего не тронув.

Священник этот, конечно, не избежал общей участи. Он был сослан, но выпущенный на свободу через десять лет, продолжал свою пастырскую деятельность на приходе в окрестностях Козельщанского монастыря, не переставая быть пламенным проповедником, собиравшим массы народа. Снова был схвачен, чтобы уже окончательно исчезнуть.

Священник о. Иоанн в г. Никополе

В Никополе, Екатеринославской епархии, во время гражданской войны, и в тот период, когда там были белые, красные устроили восстание. Восстание это было поднято рабочими разных возрастов. Всех этих рабочих было человек 180–200. Это было, как раз, на Троицу и потому в Никополе восстание это называлось «Троицкое восстание».

Белыми это восстание было подавлено и человек 150 или и больше поймано. В один день было решено белыми устроить им публичную казнь. Все эти арестованные были посажены на большие плоты. Плоты должны быть отправлены на средину Днепра и тогда забросать их гранатами и стрелять в них и таким образом все они должны были погибнуть.

Когда все это было приготовлено и плоты должны были отправляться на средину реки (кажется, эти плоты были на канатах), в этот момент батюшка о. Иоанн в полном облачении священника с крестом в руках подошел к пристани и бросился в ноги к начальнику. Он умолял пощадить их, говоря, что, может быть, и не все находящиеся там люди так жестоко виноваты, что у многих есть матери, дети и жены и что столько осиротеет людей.

Начальник не мог отказать священнику в облачении с крестом, плачущему и умоляющему его у его ног, и пощадил всех приговоренных. Это, конечно очень характерно. Какой красный командир пощадил бы своих врагов, да еще по просьбе священника!

И вот прошло уже несколько лет и этот батюшка уже не служил в церкви и был очень стар и немощен, был совершенно одинок и не имел никаких средств к существованию, он питался исключительно подаяниями и жил в стороже около кладбищенской церкви.

Батюшке Иоанну посоветовали люди обратиться к властям, чтобы те ему дали средства для существования. В прошении об этом было указано, что он, батюшка Иоанн, в свое время спас много людей от смерти своим вмешательством и больше того, там в Никополе были люди, человек 40, которых он в свое время спас. Все эти люди, спасенные им, подписались на прошении и подтвердили правдивость батюшкиных показаний. Получилось, что этот батюшка имел, так называемые «революционные заслуги». Ему, батюшке о. Иоанну, власти сказали, что все это очень хорошо и что они готовы ему назначить персональную пенсию и обеспечить его жилищем, но он должен публично отказаться от сана священника.

Но этот старенький, немощный, нищий батюшка отказался, буквально, от куска хлеба и ответил, что от сана священника он никогда не откажется и что и умрет священником. Тогда ему заявили, что если он так упорствует, то ему ничем помочь не могут.

Он после этого продолжал жить подаяниями, жить в лачужке в холоде и голоде. «Мы его в первый раз увидали, — пишет свидетельница, — когда он подошел к нашему двору просить хлеба. Он все это рассказывал и плакал. Я потом ходила к нему в жилище — с прогнившими полами, с одним маленьким окошечком».

В 1938 году свидетельница приезжала в Никополь служить панихиду в ту кладбищенскую церковь по своем отце. Недалеко от церковки и описываемой лачужки она увидала могилку с деревянным крестом и надписью: «Священник о. Иоанн». И она узнала от людей, что это тот батюшка, который жил здесь на кладбище.

«Этого батюшку, — пишет она, — я помню и всегда молюсь о нем. Этот нищий не отказался от своего сана ради куска хлеба и материальных благ».

24. Мученики Казанского округа

Священник отец Феодор Гидаспов

Мал красненький храм «Пятницкой» Божией Матери в Казани в начале Нагорной улицы у белых стен Казанского монастыря Пресвятой Богородицы, но это один из ее первых храмов, где в юные годы священствовал вскоре после завоевания города будущий Патриарх-Священномученик Гермоген. В нескольких стах шагов от него обретена в 1579 г. Чудотворная Казанская икона Пресвятой Девы, и воздвигнуть был первоклассный девичий монастырь.

В 1917 г. скромный старенький отец Гидаспов был священником этого храма. Когда народная армия в июле-августе 1918 г. занимала Казань, а канонерки советского «адмирала» Раскольникова били по городу, отец Феодор с крестным ходом ежедневно обходил свой бедный приход по Нагорной ул. над косогором реки Казанки.

28 августа/10 сентября город был покинуть «учредиловцами» во главе с Лебедевым и Фортунатовым, двумя эсерами. Батюшка видел, как снимали орудие, поставленное вблизи его храма. Он остался утешать свою паству. Через неделю по занятии города, его арестовали, через две недели — расстреляли. Долго еще молились о своем пастыре его прихожане.

В 1926 г. храм отдали обновленцам. В 1930 г. снесли собор Казанского монастыря и часть исторических стен его. На этом месте устроена Кинофабрика «Красный Восток». Но рядом, в храме Пятницком, с 1926 г. по 1934 г. стояли св. мощи Гурия Казанского, переданные обновленцам. Потом их унесли, а осенью 1937 г. храм обращен в шестую тюрьму, ибо не хватало тюремных зданий для жертв ежовщины. В 1937-38 г. много христиан провели последние дни перед расстрелом в этом храме и последовали в лучший мир за его настоятелем, двадцать лет спустя после его казни.

Мученики Зилантова монастыря в Казани

На окраине благочестивой Казани еще со времен Грозного Царя создан был Троицкий монастырь, получивший прозвище Зилантова, ибо стоит он на высоком холме, о котором татарское предание говорит, как о гнезде крылатого дракона Зиланта. У ног его раскинулась при Петре Великом Адмиралтейская Слобода.

В 1917 г. в монастыре проживали 12 монахов во главе с архимандритом Сергием. Когда Казань была занята в 1918 г. чешским отрядом Полковника Каппеля, то на холме перед входом в обитель были установлены два орудия, из которых чехи били по двум миноносцам, под командой Раскольникова обстреливавшим город.

28-го августа чехи покинули город и озверелые большевики ворвались в слободу. Один у пулемета юный офицер лейб-гвардии Конного Полка — Мих. Мих. Догель (сын известного профессора международного права М. И. Догеля), стрелял по наступающим в покинутый город цепям и погиб, заколотый у своего пулемета. Ворвавшись в монастырь, красноармейцы выстроили всю братию у стены монастырского двора. Всех расстреляв залпами из винтовок, они пошли дальше в город.

Из под трупов своих собратьев выполз престарелый, обрызганный кровью и вытекшим ему на лицо мозгом соседнего монаха, иеромонах Иосиф. Убедившись, что все прочие монахи убиты несколькими пулями (в него не попала ни одна, ибо он при первом залпе бросился на землю рядом с убитыми), он побрел в город, где нашел приют в Иоанно-Предтеченском монастыре. Там он, год спустя, скончался. Он подробно рассказал страшный мученический конец собратьев. Он плохо слышал и говорил: «мне все кажется, что у меня в ухе осталась часть мозгов того брата, что упал с разбитым черепом на меня, чью кровь и мозги отмывал я с лица, перед тем, как покинуть опустелую обитель». Дряхлый старец часто служил обедню в приютившем его монастыре, приучая паству поминать «убиенных архимандрита Сергия с братией Зилантова монастыря», что доныне делают те, кто знали этого кроткого, смиренного старца Иосифа, которому Господь и не дал уготованного всей братии мученического венца, но для того, чтобы он поведал нам и всей Церкви Православной о мучениках Зилантова монастыря.

Новомученики в Раифе избиенные

Когда-то в VIII веке напали сарацины на две соседние обители на Синайском полуострове: Синайскую и Раифскую и перебили всю братию обоих монастырей. С тех пор св. Церковь установила 14-го января поминовение «преподобных отец Исаии, Саввы, Иеремии и прочих на Синае и Раифе избиенных».

В царствование Царя Алексея Михайловича некий отшельник Алексей основал в дремучем лесу под Казанью мужской монастырь в честь св. отец в Синае и Раифе избиенных. В дивном лесу, на берегу живописного озера высились белые стены обители; издали слышался на много верст в лесах звон ее колоколов, высоко над соснами виднелся серебряный купол колокольни, крыши ее — прекрасный образец зодчества XVII века описаны в трудах наших историков искусства.

В 1918 г. налетела на чтимую обитель банда из двух чекистов — Копко и Лавриновича и 5 красногвардейцев, но их кощунства в храме возмутили крестьян. Ударили в набат, сбежались из соседних деревень и перебили всех семерых кощунников, как об этом уже рассказано в описании кончины епископа Амвросия. Братия скрылась по деревням, и опустела обитель. Спасли ее профессора Казанского Университета. В 1919 был в нем основан лесной факультет, которому передан Раифский монастырь с его лесами. С весны 1919 г. снова вернувшиеся монахи возобновили богослужения в своих двух храмах; полкорпуса им вернули. В других зданиях размещался лесной факультет.

Через несколько лет его упразднили, и в обители поселился уездный исполком и милиция. Но все же лишь в 1929 г. закрыт был храм и прекратились богослужения. Монастырь был передан колонии малолетних преступников.

Однако, раз в год, 14 января приезжали из Казани монахи и монахини из упраздненных монастырей этого благочестивого города. Одни монахи работали рабочими, другие жили по старости у близких. Монахини были прачками, работницами заводов и мастерских, огородницами. В этот день с утра все ехали по железной дороге до станции «Васильево», оттуда километров 10 пешком по лесу до обители. Им разрешали открыть храм, и совершалась обедня, приобщались Св. Таин монашествующие обоего пола и десяток-другой мирян. Казалось, община христиан первых веков собралась в занесенном снегами, среди стройных сосен, монастыре. Так было в 1930–1932 гг.

14 января ст. ст. 1933 г. отряд ГПУ из Казани окружил храм во время богослужения; были арестованы все присутствовавшие, обвиненные в нелегальном собрании. Храм не был зарегистрирован, церковь не входила в «юрисдикцию», митр. Сергия Московского — единственного лояльного сотрудника ОГПУ. Через два месяца были расстреляны последние Раифские монахини, мать София, бывш. настоятельница Феодоровского женского монастыря (этот монастырь, основанный при Борисе Годунове, снесен с лица земли в 1930 г. и на его месте устроен «колхозный» рынок) и еще несколько монахинь. Прочие молящиеся, в том числе и бывшие послушницы Казанского Богородичного и Феодоровского монастырей, разосланы по концлагерям на 5 и 10 лет.

Всего расстреляно по этому «делу» о нелегальном богослужении в Раифе около 10 монахов, монахинь и мирян. Кроме матери Софии, ни одно имя до нас не дошло. Так снова в XX веке появились на Руси новомученики «в Раифе избиенные». К ним, перенесшим разгром своих обителей, в течении 16 лет в мире безбожия и гонения сохранявшим веру и притекшим в свой храм 14 января 1933 г., где их застали чекисты, так применим кондак: «От мирския молвы избегосте и к тихому пристанищу преставистеся, мученичества кровьми и постничества трудами венчаеми. Тем же и показастеся мучеников и преподобных единовсельницы».

Судьба храмов г. Казани и его монастырей

1. Казань имел 4 мужских и 2 женских монастыря.

Спасо-Преображенский мужской миссионерский монастырь, основанный Святителем Варсонофием в 1555 г. Храм полуразрушен, св. мощи находятся в Петропавловском соборе (единственно уцелевшим в городе); с 1946 года это кафедральный собор Епископа. С 1948 г. — архиепископа Гермогена, в миру Кожина, любимца лжепатриарха Алексия. Монастырское кладбище осквернено курсантами соседней офицерской пехотной школы в Кремле. Разрыты могилы, в том числе митрополита Софрония, первым подписавшего в 1613 г. грамоту об избрании Царя Михаила.

2. Ивано-Предтеченский мужской монастырь — срыт до основания в 30-х годах.

3. Зилантов мужской монастырь — см. выше.

4. Кизический мужской монастырь, основанный митрополитом Адрианом в конце 17-го столетия перед его избранием последним при Петре Патриархом. Монастырь обращен в венерическую больницу. В храме — венерическое женское отделение.

5. Богородичный женский монастырь основан в 1579 г. митрополитом Гермогеном, впоследствии Патриархом, по обретении чудотворного образа Божией Матери, — снесен до основания, на его месте кино-фабрика «Красный Восток».

6. Федоровский женский монастырь — снесен до основания, на его месте «колхозный» рынок.

Соборы: Кафедральный Благовещенский с келией Святителя Гурия — снесен до основания. Покровский — тоже, на его месте дом для сотрудников Мин. Госуд. Безопасности (новое название ВЧК-ГПУ-НКВД).

Воскресенский Собор — тоже, на его месте — Технологический Институт.

Грузинская церковь — тоже, на ее месте выстроен дом ответствен. работников Татарской республики, но не принес он им счастья. В 1936-38 г. больше двух десятков его жильцов, комиссаров и крупных коммунистов, были взяты на расстрел, как «национал-шовинистические пособники троцкизма»; их жены сосланы в Уральские концлагеря при Ежовской расправе с оппозицией.

Из монастырей Казанской Епархии Раифский мужской монастырь — колония малолетних преступников.

Седмиозерный монастырь — концлагерь.

Духовенство уничтожено, сослано, кроме группы ставленников Патриарха Алексея, работающих в трех-четырех уцелевших храмах в контакте с Мннистерством Госуд. Безопасности. Но катакомбная церковь существовала еще в 1942 г. во главе с одним протоиереем, работавшим на одном предприятии мастером.

25. Мученики Воронежской епархии

Священник Иаков Владимиров

Настоятелем села Плотавы, Воронежской епархии, в начале большевицкой революции был о. Иаков Владимиров. Хозяин он был прекрасный ради прихожан, к которым относился, как отец к родным детям и все звал их разводить пасеки, сады и вообще поднимать культуру хозяйства. И плотавцы были заметно зажиточнее своих соседей. Большевики называли их кулацкой бандой.

Когда в Воронежских большевицких кругах заговорили о ликвидации «влиятельных попов», один плотавец, большевик и известный конокрад, своим доносом охарактеризовал о. Иакова в этом духе. Скоро после этого к о. Иакову явилось пять «следователей» и любезно попросили разрешения переночевать, тем более, что у них, между прочими мелкими делами, есть «пустяковая жалоба» и против о. Иакова, которую они «все таки обязаны утром разобрать». После ужина несколько минут любезно побеседовали с семьей и посоветовали о. Иакову пойти в школу переночевать, «чтобы люди не подумали что разговоры о. Иакова подействовали на неподкупную совесть следователей». Так сказано было Матушке.

Тревожные слухи поползли по селу. Поздно вечером в школу явилась группа прихожан, человек 60, чтобы провести ночь со своим отцом духовным и не дать его в обиду.

Утром, любезно поблагодаривши матушку за вкусный завтрак, следователи пошли в школу на дознание. Все село было уже здесь. Народ собрался защищать своего батюшку на следствии. У запасно-зернового магазина появился пулемет. Следователи вышли с о. Иаковом и приходской охраной на улицу к народу и двинулись к магазину. Подошла и матушка с 15-летним сыном Алексеем. Старший следователь снял у о. Иакова золотые часы и положил себе в карман. Только теперь заметили некоторые, что за магазином выкопана яма. О. Иаков осенил себя крестом и начал молиться, ни одного слова не сказав в свою защиту. Следователь поднял его волосы и выстрелил ему в затылок. По-видимому, пуля была срезана, т. к. часть лица была вырвана. О. Иаков упал в яму. Другой следователь подошел к матушке и выстрелил в нее. Она упала. Потом подошел к Алеше и сказал: «Я думаю, что тебе незачем жить после всего этого. Так зачем сапогам пропадать? Садись и сними сапоги». Алеша сел, снял сапоги и уже не встал. Народ потрясенный в ужасе разбежался. Вызванные приказом люди с плачем засыпали яму.

Меньший сын, 12-летний Ванюша, ночевал в полуверсте от села, на пасеке. Один из следователей поехал на пасеку. В шалаше Ванюши не было. На оклик следователя из-за камня показалась головка мальчика. Следователь выстрелил. Убитым оказался не Ваня, а соседский мальчик. Друзья о. Иакова поспешили к Ване, рассказали ему, что случилось, и Ваня, не заходя домой, оставил Плотаву.

Это произошло летом 1918 г.

Нынешний описатель этого события отпевал убиенных в своей церкви.

Священник больничной церкви Знаменья в г. Воронеже о. Георгий Снесарев замучен в 1919 году. Скальпирован, нанесено ему было 63 раны. Под ногти забивали гвозди и булавки. Был настолько изуродован, что почти невозможно было узнать его. Родные узнали его только по рукам.

В 1919 г. замучены при отступлении белых и наступлении красных — сварены в котле со смолой семь монахинь Митрофаньевского монастыря в Воронеже за то, что служили молебен для белых.

Иеромонах Нектарий (Иванов), преподаватель Воронежской Духовной семинарии, окончивший Московскую Духовную Академию, в 1918 г. был убит в жесточайших всеразличных истязаниях: таскали за ноги, переломали руки и ноги, забивали деревянные гвозди, «причащали» оловом. Мученик молился: «Ныне отпушаеши раба Твоего».

Архимандрит Димитрий был убит (в 1918 г.) после того, как с него сняли скальп, — кожу с головы.

Священник Даниил Алферов

В селе Мартенки, в 70 верстах от губернского города Воронежа, священствовал о. Даниил Алферов. Человек чуждый какой-либо политики был занят исключительно заботами о содержании семьи и воспитаний своих детей. Никогда нигде он не выступал по политическим вопросам.

Проповеди его касались исключительно христианского воспитания своего прихода и моральной стороны подрастающего молодого поколения. Семья жила в чисто христианских рамках. Старший сын, Василий 18 лет, все время стремился попасть в Добровольческую Армию, но его мать воспитала свое потомство в полном послушании, и это сдержало первенца от самовольного решения пойти на поле брани. Мир царил в приходе, никаких выступлений со стороны прихожан против своего пастыря не было. Но в один из сентябрьских дней 1920 года, из Воронежа прибыла банда распутных, озлобленных зверей, именовавших себя защитниками революции. Первым долгом обратила она свое внимание на священника, обвинив его в несуществующих преступлениях против революции, и тут же учинила свой скорый, беззаконный и жестокий суд. Первоначально, на церковной площади, был расстрелян сам отец Даниил, за ним последовала его супруга, Клавдия Феодоровна, и старший сын их Василий. Остальные дети, в возрасте от 14 и до 6 лет, разбежались от страха, кто куда, и с того момента, все старания родных разыскать их не привели ни к каким результатам. Так погибла чисто христианская, высокоморальная семья.

Протоиерей Николай Шабашев

В слободе Бутурлиновке, известной по обувному производству, с населением около 60 тысяч жителей, в одной из православных церквей, священствовал протоиерей отец Николай Шабашев. Он являлся центром, так называемаго, Тихоновского течения и, по поручению самого Святейшего Патриарха Тихона, был старшим священником, руководя в своем районе приходами, оставшимися верными святому Православию. Со всего уезда к нему приезжали прихожане и просили прислать им настоящего старого священника, которых было все меньше и меньше. Часто ему самому приходилось путешестовавать в дальние поездки и совершать требы. В Воронеже, в то время, господствовали епископы или от григорьевской организации, или от живоцерковников, к которым примыкали и многие священники в Бутурлиновке. Такая деятельность о. Николая его собратьям не нравилась, они завидывали ему и его нарастающей популярности среди населения уезда. На него доносили в местный Исполком, который знал о деятельности о. Николая, но смотрел, как говорится, сквозь пальцы. После же доноса, боясь репрессий для себя свыше, они предупредили о. Николая, чтобы он оставил свою работу и не шел в разрез с «церковной» линией советских правителей. Это предупреждение не имело успеха, и достойный пастырь продолжал окормлять всех, к нему прибегающих. Настал 1932 год и прежде всего был арестован отец Николай, но боясь держать его в своей тюрьме, чтобы местные жители не пытались освободить его, власти отправили его в город Острогожск, где и ввергли в тюрьму. Почти год просидел в ней отец Николай; состоялся беззаконный суд над его деятельностью и присудил его к ссылке на 5 лет в пределы Вологодской губернии, где прокладывались новые дороги к источникам нефти, в северной части губернии. Развившаяся болезнь сердца задержала о. Николая в родном гор. Воронеже, но в начале 1933 года его послали на место назначения в Вологду и дальше; за ним последовала его верная спутница жизни, супруга Татьяна Витальевна.

Болезнь сердца на тяжелой работе, корчевания леса и копания придорожных канав, сделала свое дело. Силы оставили, и добрый пастырь в безвестном лагере скончал дни своей жизни, в возрасте 60 лет. Его супруга, проживая в Вологде, узнала о кончине мужа, и от горя и лишений тоже скончалась чрез месяц.

***

По сведениям лица, давшего материалы о Воронежской епархии, протестное обращение от 9 января 1928 г. Епископа Алексия, Воронежского и Козловскаго, к М. Сергию по поводу его декларации подписали следующие лица:

Епископ Алексий.

Прот. Иоанн Андреевский.

Прот. Николай Пискановский (см. гл. 23).

Прот. Петр Новосильцев.

Прот. Павел Смирнский.

Прот. Александр Филиппенко.

Прот. Иоанн Стеблин-Каменский.

Прот. Иоанн Андреевский имел огромное значение в деле поддержания Православия в Воронеже. Первый восстал против обновленчества, затем не согласился с митр. Сергием. Арестован в 1928 г. Сослан в Среднюю Азию. Вернувшись из ссылки, скрылся и пропал без вести.

Прот. Александр Филиппенко. Был в благочинии о. игум. Варсонофия в с. Семеновка Первомайского округа, где с ним познакомился и подружился, вполне разделяя его настроение.

После ареста о. Варсонофия, через некоторое время был арестован и он после 1926 года. Подвергся ссылке. Во время голода, семья его, проживавшая в с. Семеновка, почти вся вымерла. По причине ограничения не имея возможности вернуться обратно, он остался в Воронеже, присоединившись к опротестовавшим декларацию митр. Сергия. Будучи одиноким, принял монашество и был возведен в сан архимандрита. Потом проживал нелегально в Мичуринске (Козловск), работая печником, обслуживал катакомбную церковь.

Прот. Иоанн Стеблин-Каменский. Прибыл в Воронеж в 1927 г. после Соловецкого лагеря, в котором был с 1924 г. Бывший морской офицер и преподаватель Морского Корпуса сделался священником-целибатным (безбрачным). В Воронеже о. Иоанн был очень почитаем. Арестован 6 мая 1929 г. Из тюрьмы через руки прислал пастве письмо. Расстрелян в 1930 г… См. его письмо ниже.

(Он вместе с товарищем своим по одному и тому же светскому званию морского офицера, о. Александром Толстопятовым, иеромонахом Александро-Невской Лавры, прибыл в Соловки, после арестов Петроградского духовенства, и оба они состояли видными лагерными работниками в инженерном отделе. Ходили всегда в духовном платье и посещали службы вместе с прочим духовенством, доколе это разрешалось. Иером. Толстопятов с 1933 г. стал епископом у м. Сергия и 26 сент. 1945 г. в сане архиепископа Молотовского скончался).

Архимандрит Нектарий (Венедиктов) священствовал в Девичьем монастыре. Арестован после Рождества в 1925 г. Умер в ссылке в Средней Азии около 1931 г.

Архимандрит Иннокентий, спутник и сотрудник архиепископа Петра. Арестован в декабре 1926 г., заключен в Соловецкий лагерь и умер там 24 декабря 1927 г.

Архимандрит Игнатий (Бирюков), настоятель Валуйского монастыря, Воронежской губ., «Игнатий Малый» в отличие от Игнатия Большого, своего предшественника по настоятельству и старца. Бывший регент монастырского хора с 14 лет, ввиду малого роста управлявший стоя на табурете. В Алексеевский монастырь прибыль 5 января 1926 г. и пробыл до 30 января 1930 г., когда в числе всего духовенства, несогласного с митр. Сергием, был арестован и этапом, несмотря на свои 65 лет и болезнь (старческий туберкулез), был сослан в Среднюю Азию, где и скончался 14/27 сентября 1932 г. Исключительно благостный и добрый пастырь. Всех называл касатиками и касатками, почему и за ним утвердилось это наименование среди народа, хотя он сам называл себя в шутку «пролетарием». Хотя Владыка Петр любил, чтобы пела вся церковь, но всегда было ядро общего пения — хор, который в шутку назывался «капеллой». Этой «капеллой» управлял «касатик».

Архимандрит Тихон, из монахов Алексеевского монастыря, арестован 30 января 1930 г. и в том же году расстрелян. Много потрудился для благоукрашения монастыря. На многих иконах нижней церкви были надписи: «сооружена иждивением иеромонаха Тихона».

Иеромонах Мелхиседек, из монахов Валуйского монастыря, бывший келейник архим. Игнатия, арестован в 1930 г и расстрелян.

Священник о. Петр Струков, арестован в Алексеевском монастыре в 1930 г и расстрелян. Был здесь чтецом и незадолго пред расстрелом был рукоположен.

Священник о. Феодор Яковлев, из Владимирской церкви, служил в Алексеевском монастыре, арестован в 1930 г. и расстрелян.

Священник Сергий Гортинский, из Ставрополя, бывший ссыльный, арестован в Алексеевском монастыре в 1930 г. и расстрелян. Больной туберкулезом бронхиальных путей, очень тяжело переживал свой арест и приговор. Сидевшие в соседней камере говорили, что тяжело было слышать его отчаянные крики.

Диакон Пантелеимон, двоюродный брат архим. Иннокентия, арестован в Алексеевском монастыре в 1930 г. и расстрелян.

Иеромонах Вассиан из монахов Митрофаниевского монастыря, бывший иеродиакон Воскресенской церкви, в последнее время служивший в Алексеевском монастыре, арестован в 1930 г. Умер в ссылке.

***

Алексеевский монастырь г. Воронежа, вплоть до своего закрытия, после Пасхи 1931 г., был средоточием местного и приезжего духовенства старо-тихоновского православного направления, противников обновленчества и затем сергианства. Больше церквей этого направления здесь не осталось.

После закрытия Алексеевского монастыря, последнего из числа всех старо-тихоновских церквей и уничтожения их духовенства, часть народа, верная своим пастырям и их направлению, осталась совсем без церкви, без храмов и богослужения, не желая ходить в открытые сергианские церкви. Редко и случайно приезжали тайные священники, которые совершали службы по домам. Об этом знали только свои, проверенные люди, такого же настроения, секретно передававшие друг другу о службе. Ночью священник служит, а потом скрывается в кладовке, в сарае, а ночью же куда-нибудь уходит. Во время служб пели тихо и следили в окна, чтобы никто не появлялся. Если слышался стук, то прежде всего прятали священника, а потом открывали двери. Бывали случаи, что и хозяева дома не знали, что у них служба, ибо она совершалась, когда они уходили на работу. Некоторые участники потаенной церкви в России, попавши заграницу в 1943 году, впервые здесь вошли в храмы после 13 лет их бойкота. К числу таковых относится и лицо, давшее материалы о Воронежской церкви.

ПИСЬМО ПРОТОИЕРЕЯ О. ИОАННА СТЕБЛИН-КАМЕНСКОГО ИЗ ВОРОНЕЖСКОЙ ТЮРЬМЫ (переданное через руки)

«Отче Святый, соблюди их во Имя Твое

(Иоан. 17, 11).

Праздник Усекновения Главы Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. 29–08/11-09, — 1929 г.

Не умру, но жив буду и повем дела Господня.

Господь и Бог наш Иисус Христос благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит вам, возлюбленные чада, все по немощи содеянные вами согрешения ваша; Сам Он да отрясет вашу греховную скверну, да озарит ваши помышления, да известит вас в вере, да утвердит в надежде, да сохранит в любви и да соблюдет вас честными членами Святой Своей Церкви.

Ведает «Седяй одесную Отца» скорбь разлуки пастыря со своей любимой паствы. Ведает «Пастырь Добрый», с какой скорбной силой вырывается в минуту разлуки молитвенное воззвание: «Отче Святый, соблюди их во Имя Твое». Ведает Сердцеведец, что делается и в моем сердце при разлуке с вами, возлюбленные во Христе сироты — сестры Покровской обители и все верные Господу прихожане Преображенского храма. Неужели я забуду тех, с которыми утешался общей молитвой и общим по мере сил служением Христу Господу? Неужели я забуду торжественно-радостное и молитвенно-усердное пение девических хоров? Разве не было для меня великою радостью быть свидетелем перед Господом усердия трудившихся в храме и искреннего стремления к чистоте, любви и правде приступавших к Святым Божественным Тайнам? Надо ли мне каждого из вас называть по имени, чтобы вы знали, что всех вас и каждого в отдельности я ношу в своем сердце, вместе с вами скорблю, вместе с вами радуюсь? Или буквы и слова вам могут сказать больше, чем говорили и говорят вам ваши собственные сердца? Если за время моего служения в Воронеже и пребывания среди вас, вы, вверенные мне Господом, не чувствовали, что ваша верность Ему для меня дороже собственной жизни; если вы этого не чувствовали, то, увы, ни это письмо, ни какое либо другое вам этого не откроют. Но, если воистину люблю вас любовью Христовой, если я отчасти утешаюсь вашей скорбью, так как она свидетельствует и о вашей ко мне любви, то ныне расставаясь с вами, отдавая вас под Покров Усердной Заступнице Пречистой Владычице (Она — Мать и Игумения ваша), вручая вас самому ее несравненно больше меня вас любящему Сыну, — ныне хочется мне в последний раз со слезами просить вас: не унывайте никогда, не сомневайтесь в неперестающей любви к вам Начальника Жизни. Помните, что терпеливым перенесением скорбен мы как бы идем навстречу Сошедшему к нам с небес и крест нас ради Претерпевшему: откройте Ему ваши сердца, чтобы Он вошел в них, чтобы Он вечерял с вами и вы с Ним. Терпите до конца. В ваших немощных сосудах вы сумели пронести драгоценную и спасительную православную веру длинным путем и преодолеть большие препятствия; не разбейте эти сосуды напоследок, чтобы не разлилась Вода жизни, чтобы не напрасными стали все труды ваши. Помните, что посылая скорби, Господь приближает верных Своих к Себе, к Своему кресту. Не впускайте не только злобы, но и досады в сердца ваши; для этого прежде всего старайтесь жить в любви и мире друг с другом, взаимно прощая все обиды. Научитесь хотя «под конец» отдавать самих себя и друг друга и всю свою жизнь Христу Богу. Сдерживайте себя в каждом слове, в каждой мысли. «Всякое дыхание, да хвалит Господа»… Горите пред Господом, как чистые восковые свечи, и старайтесь, чтобы современный ветер не затушил ваш огонек, старайтесь защищать его от дуновений мирских страстей и суеты — чтением Слова Божия, особенно Евангелия и Посланий Апостольских на русском языке. Храните себя в чистоте, не лгите, не угождайте против совести человека. Впрочем, вы во всем этом успеете, если будете постоянно упражняться в молитве, не от себя я учил вас молитве Иисусовой. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». Эта молитва возрастила дух многих подвижников благочестия. Повторяйте ее непрестанно, хотя бы с холодной душой, Сам Господь согреет ее за постоянство вашего к Нему стремления. Ищите Господа всем сердцем, и Он откроется вам радостно и светло. Ищите Господа, ведь Он недалеко от каждого из нас. Ищите Господа, — вы узнаете радость Его обретения. Сами познаете радость и меня сделаете участником этой радости. Не оставьте этих моих слов — пустыми словами, дайте им места в ваших сердцах; ведь эти слова — часть моей души, пусть хоть эта частица моей души останется жить в Воронеже, дайте ей жить в ваших сердцах, жить, а не умирать, братья и сестры. Если вы скорбите о разлуке со мной, если вам больно думать, что может быть со временем мы станем чужими друг другу, — то будьте особенно внимательны к своей духовкой жизни, будьте верны Христу распятому, и у подножия Его креста, вы, хочу верить, всегда найдете меня недостойного. Не отходите от Креста и мы будем близкими друг другу во все время нашей разлуки, как долго бы она ни тянулась. Будем вместе верить в спасительность крестных страданий, и вместе узнаем радость воскресения Христова во всем Его свете. «Кресте, ты нам сила буди. Научи нас познанию добровольного смирения, силы и любви ныне вновь поносимого Долготерпеливца, чтобы мы с несомненной верой взывали Ему, нас ради во гроб Положенному: «Жизнодавче, слава Тебе».

Простите, возлюбленные чада мои, во Христе, братья и сестры, меня многогрешного за все мною по неведению и немощи содеянное, покройте своею любовью мои недостатки и упущения и не уставайте молиться за меня ко Господу, и я недостойный иерей, властью Его мне данною, прощаю и разрешаю вас от всех ваших грехов (кроме умышленно утаенных) во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Пока имеется возможность, чаще приступайте к Святой Чаше. Христос посреди нас будет неотлучно. Всем сердцем вас любящий недостойный служитель Распятого Вседержителя.

Священник Иоанн Стеблин-Каменский.

Судьба воронежских святынь

Население г. Воронежа возросло с 1914 г. в 5 раз, а храмы в 1940 г. были доведены до нуля. Происходило это так.

Гордостью г. Воронежа был монастырь святителя Митрофания. На крутом, высоком берегу реки Воронеж величественно стоял храм монастыря и красавица-колокольня, к ее благополучию стоявшая отдельно от храма. За много километров она резко выделялась и золоченый крест высоко возвышался над городом. В 1929 г. в Пасхальную заутреню этого монастыря начался разгул погромной деятельности «Союза безбожников», возглавляемого неким Зориным. Во время крестного хода вокруг храма появились комсомольцы с оркестрами, плясунами, ряжеными, пытаясь нарушить молитвенное настроение у молящихся. Колокольного звона уже не было, колокола уже были сняты. Но, слава Богу: Пасхальная заутреня была дослужена до конца, и она была последняя в монастыре. «Союз безбожников» готовил новое нападение.

Ежегодно, в день памяти св. Митрофания 7 августа, тысячи богомольцев стекались на поклонение мощам святителя, город переполнялся православным народом со всех мест русской земли. Так было и в 1929 году, при чем власти не препятствовали наплыву богомольцев. «Союз безбожников», уже заранее был подготовлен к кощунству над мощами святителя Митрофания.

В самый день торжества неожиданно были запрещены всякие богослужения, был создан особый комитет из коммунистов, которые вскрыли мощи св. Митрофания, сели в автомобили и, вместе с останками, показали народу предметы, не относящиеся к мощам, конечно, ими же вложенные специально для антирелигиозной пропаганды. Руководители этой кощунственной церемонии — секретарь комитета коммунистической партии Варейкис и начальник области Рябинин.

Впоследствии оба они были расстреляны большевиками.

Вскоре закрыт был и собор. Мне пришлось быть там вскоре после его разгрома властями. Печальное зрелище. На полу валялись священные книги: их было очень много. Золото, серебро и ризы были вывезены. Чудный иконостас из белого и голубого мрамора был весь скреплен маленькими винтиками, но никто не думал их вывинчивать: ломали кувалдами, разрушая священные ценности. Приставные иконы у стен были уничтожены. В самом здании собора сделали завод бетонных кирпичей для городского строительства. Так продолжалось 3 года. Боясь за последствия — власти решили совсем уничтожить храм. Однажды ночью воронежцы услыхали страшный взрыв, не подозревая, что это разрушался грандиозный собор. Наутро увидели груды кирпича. Только по-прежнему высится колокольня, ее не тронули. Нашелся один маляр, который за тысячу рублей согласился срезать крест на колокольне: срезал и вскоре сошел с ума. Это все, — что осталось от монастыря св. Митрофания.

Вслед за разрушением монастырского храма, был взорван храм св. князя Владимира. В кафедральном Смоленском соборе (имени Смоленской Б. М.) был устроен городской хлебный (пекарный) завод.

В храме Параскевы-Пятницы — слесарная мастерская. В храме новостроящегося кладбища — кузница. В храме Сретения Господня — музей. Остальные храмы были заняты под склады. К 1940 году все храмы г. Воронежа были закрыты. Разрушены были все кладбища. В центре города тротуары замощены надгробными плитами и проходящий мог часто прочесть: «Здесь погребено тело раба Божия такого-то». Лишь чудом сохранились две могилки великих русских поэтов — Никитина и Кольцова. Ухода за ними никакого.

Вместо нескольких старых, устроено одно центральное кладбище, за городом по Задонскому шоссе, чисто советское: только бугорки; ни крестов, ни цветов, ни деревьев. Голое поле. Кое-где номера.

В 1941 г. началась война, а весной 1942 г. прошел слух, что в Воронеже снова открывают первую церковь. Действительно открыли в храме св. Троицы очень маленькую церковь. Утвари власти выдали из антирелигиозного музея. Священник нашелся из НКВД, но ненадолго: 7/VI пришли немцы. Предварительно Воронеж был подвергнут жестокой бомбардировке, вследствие чего город пылал в огне.

И только одна колокольня монастыря св. Митрофания, чудом уцелевшая, одиноко напоминает то далекое, хорошее, что потерял русский православный народ.

26. Мученики Курской Епархии

Протоиерей о. Петр Сионский

Петр Васильевич Сионский окончил Духовную Академию и продолжительное время был смотрителем Обоянского Духовного Училища (Курской губ.). Архиепископом Питиримом (Окновым) был рукоположен в иереи и назначен в Белгород смотрителем Духовного Училища и открытых при нем 4-х классов Духовной Семинарии. Пользовался известностью строгого начальника, но был в то же время человеком мягким и доброжелательным.

Был первенствующим протоиереем в числе Белгородского духовенства. Беспорочно и ревностно исполнял обязанности на поприще воспитания учеников Духовного Училища и Семинарии. Любил совершать богослужения и в этом был примером совершения служения истово и проникновенно.

Перед наступлением добровольческой армии на Белгород (весною 1919 г.) в числе 28 человек был арестован и отправлен в г. Курск, где при взятии добровольцами города, был расстрелян большевиками вместе с другими заложниками и присыпан землей в братской могиле за Херсонскими воротами в г. Курске.

Тело его, при открытии могил — жертв большевизма, было опознано и перевезено в Белгород, где и погребено на братском кладбище Белгородского Св. Троицкого Мужского Монастыря.

Протоиерей о. Порфирий Амфитеатров

О. Порфирий Иванович Амфитеатров был преподавателем Белгородского Духовного Училища (1893-94 гг.). Потом принял сан священника и был назначен в пригородное с. Кошары. Был внимательным к людям, но строгим и требовательным и при этом справедливым. Таким он был учителем. Став священником, о. Порфирий ревностно исполнял свои обязанности. В церкви с. Кошар находился чудотворный крест, а при церкви — источник целебной воды. Эта святыня привлекала к храму много паломников, отечески принимая которых, о. Порфирий стяжал славу доброго пастыря, дерзновенного пред Богом молитвенника, наставника и печальника о страждущих. Таким образом к посещению Кошар стали стремиться верующие не только ради поклонения святыне, но и ради молитвенной и назидательной встречи с о. Порфирием, известность которого начала распространяться уже за пределы уезда.

Перед войной 1914-18 гг. он был перемещен настоятелем Успенского Николаевского Собора в г. Белгороде (по смерти его настоятеля), где также стяжал себе известность и любовь прихожан, белгородцев и окрестных жителей — религиозной ревностью, усердным служением и проповедью Слова Божия.

Будучи слабого здоровья, с большим трудом передвигаясь (следствие болезни его ног), о. Порфирий находил в себе силы для многих трудов, всего себя отдав служению Церкви Христовой. Большевики отнесли его к числу самых опасных для строя пастырей и приняли все меры к тому, чтобы скорее расправиться с ним. О. Порфирий был арестован почти одновременно с еп. Никодимом. Убиение его также совершено в Белгороде вскоре после ареста, но тело его не было найдено ни в одной из обнаруженных могил жертв большевицкого террора. Это не случайное явление. Очевидно большевики приняли меры к сокрытию его останков, дабы почитатели его не могли найти их. Слишком велики были любовь паствы и почитание ею о. Порфирия, а после его мученичества они еще более возгорелись.

Предполагают, что тело мученика было выброшено в глухое неведомое место на съедение зверям.

Веруем и исповедуем, что эти меры слишком слабы для того, чтобы стереть молитвенно-благоговейную память верных чад Церкви.

Протоиерей о. Василий Солодовников

По окончании курса Духовной Семинарии со званием студента Василий Михайлович Солодовников был учителем Духовного Училища в Курской Епархии. Вскоре принял сан. До мученической своей кончины настоятельствовал много лет в Кладбищенской церкви гор. Белгорода. В течении нескольких последних лет был законоучителем во 2-й Белгородской женской Гимназии. О. Василий отличался особо искренним религиозным настроением, прекрасно с проникновением совершал богослужения и являлся примерным пастырем среди городского духовенства. В частной своей жизни был неизменно радушен и приветлив и никогда никого не осуждал. Слугам сатаны такой священник был опасен, поэтому он был взят в числе 28 заложников при отступлении большевиков перед Белой Армией весной 1919 года и этапом отправлен в Курск.

Двое из заложников бежали с пути (из с. Яковлевка, где была остановка) и рассказали, что все они, в том числе и о. Василий шли покорно, «яко овцы на заколение», готовясь принять мучения.

По освобождении г. Курска от большевиков, тело о. Василия было перевезено в Белгород и погребено у храма на городском кладбище, где он много лет воспевал Господа и проповедывал Слово Его.

О мученической кончине о. Василия известно, что он оказался в числе заживо погребенных после расстрела в общей яме и, будучи только присыпан землею, имел силы выползти из нее. Это было замечено одной женщиной, которая оказалась способной на услугу большевикам. Как только она донесла о замеченном ею, страдалец был немедленно добит, дважды переживши предсмертные чувства.

Иеромонах Серафим (Кретов)

В числе братии Белгородского Свято-Троицкого Мужского Монастыря состоял заслуженный иеромонах Серафим (Кретов), происходивший из крестьян Курской губернии. Он производил весьма благоприятное впечатление своею образованностью и считался в обители иноком, стяжавшим немалый духовный опыт. Иеромонах Серафим был известен среди верующих, как примерный священноинок, благодаря частым разъездам по домам горожан с чудотворной иконой Св. Николая Ратнаго. Его большевики, отступая перед добровольцами весной 1919 г., взяли из монастыря, как заложника, и вместе с другими арестованными священнослужителями и мирянами отправили в Курск и заключили в тюрьму. При приближении фронта к Курску заложники были расстреляны. В числе их был убит и иеромонах Серафим — разрывной пулей в затылок, причем выходное отверстие пули пришлось на лицо, которое было изуродовано настолько, что родным братьям его удалось опознать только по другим признакам.

Тело иеромонаха Серафима вместе с другими умученными белгородцами было привезено в Белгород и встречено Братией Монастыря.

Протоиерей о. Константин Ничкевич

Маститый, любимый прихожанами настоятель церкви с. Мясоедова Курской епархии и благочинный погиб в 1918 году от рук местных большевицких комиссаров. Причиной, возбудившей недоброжелательное отношение «властей» к протоиерею К. Ничкевичу, была «контрреволюционность», в которой его обвиняли новые «хозяева» села. О. Константин подвергся издевательствам, обыскам, угрозам ареста и расстрела, но оставался на своем посту, выполняя обязанности пастыря. Поводом к аресту у комиссаров, кроме ненависти к священнику и подозрений, не было, и тогда была пущена в ход провокация. Был подослан к нему подозрительный тип под видом молодого священника.

Этот священник, пользовавшийся поддержкой местных комиссаров, готовился ими, как заместитель прот. К. Ничкевича, которого они по старости решили удалить «на покой». Кандидат большевиков держал себя развязно и вызывал старца-протоиерея на конфликты, но последний держался с большим тактом. Нежелание прихожан принять большевицкого кандидата было истолковано, как агитация о. Ничкевича против молодого «передового батюшки», и ему было предъявлено обвинение в агитации против Сов. власти. Когда и это обвинение не нашло доказательств, а симпатии прихожан к о. Ничкевичу все более росли, было совершено убийство о. Константина поздно вечером, в его же доме, явившимся к нему под предлогом делового разговора комиссаром. После этого загадочный кандидат из села скрылся.

Протоиерей о. Алексей Попов

В дореволюционное время был третьим священником в гор. Белгороде в Смоленском Соборе и законоучителем Белгородского Учительского Института. Считался «передовым» священником в смысле политических взглядов. Таким его застала революция. Естественным было его сочувственное отношение к обновленческому движению в Православной Церкви (на первых порах). Но вскоре о. Алексей изменился.

Он твердо стал на путь защиты Церкви от внешнего ее врага — сов. власти — и внутренних, посягающих на извращение Христовой Правды и сеющих раскол. Таким увидел его народ после его перемены, о. Алексей не был еще известен Белгороду. Его бесстрашные выступления на диспутах, проповеди и вся деятельность, как пастыря, спасающего верное стадо в тяжелые дни открытого гонения на Церковь, привлекли к нему сердца пасомых. Он мог дать духовные силы и для неравной борьбы с врагами Истины Христовой. В это время мужской монастырь в Белгороде был большевиками уничтожен и кафедральный собор, там находившийся — закрыт. Городским собором стала Преображенская церковь, в которой о. Алексей был в это время настоятелем. Это были годы, после убиения Еп. Нкодима, арестов и убийств многих заслуженных священников города. Это был период, когда начинали закрывать церкви «по требованию народа».

И в это тяжелое время, полное великих страхов за судьбу Церкви и верующих, о. Алексей выступил борцом за Веру Христову, единственным в городе и бесстрашным. В своих вдохновенных проповедях он, указывая на наглые действия и обольщения сатанинских слуг, призывал верующих быть стойкими и не верить никаким ухищрениям сынов «отца лжи». В городе довольно часто устраивались антирелигиозные выступления (лекции, доклады) и диспуты. О. Алексей являлся на них официально приглашенным оппонентом, или выступал «с места». Его выступления всегда оканчивались победой над безбожниками. Верующие же уходили с большой радостью после таких собраний, видя, как вопреки планам большевиком, диспут послужил на пользу Церкви, благодаря выступлениям о. Алексея. Прославленный в городе руководитель уездного союза воинствующих безбожников бывший семинарист, бивший по «известным ему слабым местам» «поповской науки», производил своими докладами нужное большевикам впечатление только в случаях, когда о. Алексей не выступал в качестве оппонента. После же ответных речей последнего пафос докладчика исчезал, теории его рассыпались, сам он превращался в слабенького школьника, и публика аплодировала и ликовала, искренно сочувствуя Церкви. Особенно уничтожающим было выступление о. Алексея против бывшего московского обновленческого протоиерея Калиновскаго, читавшего лекцию на тему: «Есть ли Бог?» Это выступление до сих пор помнят те, кому пришлось быть свидетелями посрамления о. Алексеем изменника Калиновскаго.

Конечно, присутствие в городе такого священника для большевиков было совершенно недопустимо. Однако они долго не решались расправиться с ним. О. Алексей был любим и популярен в городе. Требовались основательные и серьезные предлоги для его ареста. Большевики копили факты для создания дела. Когда наступил подходящий момент, а им явилась новая волна закрытия городских церквей в 1928-29 г.г., тогда священнослужители арестовывались, как активные противники сов. власти и враги народа, желавшего яко бы покончить с влиянием Церкви. В числе последних борцов за веру Христову был арестован и о. Алексей Попов и отправлен в отдаленный лагерь без права переписки.

О дальнейшей судьбе его дошли глухие слухи, известившие осиротевших пасомых о мученической кончине ревностного и неустрашимого пастыря.

Священник о. Константин Ефремов

Пастырское служение совершал в с. Журавлевке, Курской губ. с 1910 года. Отличался умелым обращением с крестьянами при твердом характере. Богослужения совершал необыкновенно истово и красиво, а в чтениях Евангелия, акафистов и молитв был непревзойденным во всей Епархии. Особенно замечательно читал он Страстные Евангелия. Пользовался уважением и любовью своих прихожан. После революции с большой ревностью стал выполнять свои пастырские обязанности, не страшась преследований за обличение в проповедях беззаконных действий сов. власти. Содержательные свои проповеди он произносил с особой силой убеждения. Такой священник оказался «неудобным» властям, тем более, что и село было зажиточное, а, следовательно, не являлось оплотом сов. власти.

Приступили к «переделке» населения, и нужно было также справиться с священником. Несколько раз его подвергали разным притеснениям, но он боролся с большим тактом и настойчивостью. Наступление велось на него с многих сторон и окончилось тем, что его вынудили «добровольно» уйти из села. Переехав под давлением власти в Белгород, он некоторое время продолжал служение в одной из пригородных слобод, но вскоре на него был сделан новый донос, который повлек за собой арест. За стеной комнаты, где жил о. Константин, помещался железнодорожник-коммунист, который донес в ОГПУ о будто бы происходивших в квартире священника каких-то политических собраниях и контрреволюционных высказываниях. Этой клеветы оказалось достаточно для того, чтобы арестовать о. К. Ефремова, продержать несколько месяцев в ужасных тюремных условиях, без права свидания с родными, и затем без следствия и суда расстрелять вместе с другими такими же арестоваными только за то, что они были нетерпимы для преступной власти.

По сведениям неофициального порядка, расстрел был произведен во дворе гор. тюрьмы Белгорода. Место же погребения осталось неизвестным.

Священник о. Иоанн Тимофеев

После насильственного выселения властями о. Константина Ефремова, священником в с. Журавлевке был о. Иоанн Тимофеев.

В самом начале проведения коллективизации, Церковь, священнослужители оказались помехой в проведении этого «гуманного» плана. Способ удаления священника был применен обычный: наложены последовательно один за другим налоги в возрастающих размерах и после того, как все средства и запасы были отданы сов. власти, о. Иоанн был арестован за «злостное нежелание» уплатить следующую контрибуцию. Семья (жена и 6 детей) была выселена на произвол судьбы, а о. Иоанн после известных процедур оказался в одном из дальневосточных лагерей смерти, откуда еще некоторое время доходили письма. О. Иоанн сообщал о тяжелом режиме и безнадежном состоянии своего здоровья — он был истощен и болен.

Дальнейшая судьба его та же, что и многих миллионов мучеников в этих лагерях.

***

Иеромонах Вонифатий — Белгородского Св. Троицкого Мужск. Монастыря, глубокий старик, дожил до разгрома монастыря и был вынужден выселиться за пределы города. Во время путешествия на лошадях (зимой) был убит «неизвестными» неподалеку от Белгорода.

Священник Димитрий Софронов. Служил настоятелем Трехсвятительской церкви в Белгороде Курск, губ… С самого начала революции, подвергся преследованиям большевиков. Был арестован по доносу, будто на исповеди собирал сведения о большевиках для выдачи их белым (в то время Белгород был освобожден от большевиков Белой Армией). Арест последовал немедленно после занятия города большевиками. В тюрьме держали о. Димитрия несколько месяцев, ему готовили смертный приговор. По ходатайству прихожан влиятельных лиц, была доказана неосновательность обвинения и о. Димитрий был освобожден, но пришел в семью совершенно измученным и больным. Скончался через 2–3 месяца, в 1920 году.

Священник села Солнцево, в оркестностях г. Белгорода, человек престарелый, был брошен большевиками в колодец, а потом его стали забрасывать камнями. Среди участников этого убийства была женщина, акушерка. С револьвером в руке, она оставалась у колодца, чтобы не допустить никого, кто бы захотел оказать помощь еще стонавшему страдальцу. Когда же стоны затихли, она сделала несколько выстрелов в колодец. Потом при власти белых эта женщина-палач была опознана на улице дочерью священника, уличена в своих преступлениях многими свидетелями и по суду получила должное возмездие.

27. Духовенство Кубанской Епархии

Протоиерей о. Александр Маков

Отец Александр окончил Духовную Академию. Будучи настоятелем Ильинской церкви г. Краснодара, он в дореволюционное время был преподавателем Закона Божьего в гимназиях и в Мариинском Институте. В конце лета 1922 года, когда появилась «Живая Церковь» и протоиерей Феодор Делавериди, приехав из Москвы, сделал доклад на Епархиальном Съезде о необходимости признания нового течения в Церкви, именуемого «обновленчеством», пригласив на закрытое заседание духовенства секретаря городского исполнительного комитета и представителя местной газеты «Красное знамя», — один о. Александр на весь город не явился на этот съезд и не признал «Живой Церкви», перестав возносить молитвы за правящего Архиепископа Иоанна, заменив такового вновь признанным им Епископом Евсевием Ейским. Маков подвергся травле как со стороны духовных властей города, так и гражданских. Газеты писали, что у нас в городе имеется «черный ворон», оставшийся один верным контрреволюционному Патриарху Тихону, которого он не переставал поминать вслух во время службы. Дошло до исключительного безобразия, когда под праздник Воздвижения Креста Господня явились представители местного Епархиального Управления — два священника, одного из которых народ просто не допустил в храм, а другой, пробравшись на амвон, стал зачитывать решение Епархиального Управления обратиться к советской власти с просьбой выселить священника Макова за пределы Кубанского края, как сеющего церковную смуту.

О. Александр стоял перед закрытыми царскими вратами. Народ шумел, а затем, не дав закончить священнику Фоменко, просто стащил его с амвона и силой удалил его из храма. О. Александр открыл Царские врата и уже облаченный вышел и сказал к молящимся слово, поясняя, что он считает своим долгом оставаться на своем посту, как часовой, вверяя свой дальнейший путь воле Божией.

Вскоре, конечно, он был арестован и выслан на несколько лет.

Приблизительно в начале 1926 года он вернулся из ссылки и стал служить уже в Георгиевской церкви, по-прежнему выступая в своих проповедях против «Живой Церкви». 1 марта 1927 года о. Александр был арестован и опять выслан и больше уже не имел права вернуться в Краснодар. Он жил долгое время в Чернигове со своей семьей, состоявшей из жены и трех детей. В 1926 году Епископ Иннокентий Белгородский управлял Кубанской Епархией, которого о. Маков поминал в молитвах, как правящего Епископа. Епископ Иннокентий никогда в Краснодар не приезжал и Макову в ЧК заявляли, что, хотя он и поминает Епископа Иннокентия, но ЧК считает его заменяющим Епископа, тем более, что он проявляет большую активность в деле организации приходов по станицам области. Отец Александр, так никогда и не признал «Живой Церкви». Он не был судим в показательных процессах, хотя в одно из своих заключений сидел в тюрьме одновременно с Епископом Евсевием. Дальнейшая судьба отца Александра неизвестна.

Иеромонах о. Иоасаф (Берсенев)

Он был священнослужителем в маленькой домовой церкви г. Краснодара, находившейся на самом углу Гоголевской и Пластуновской улиц, в честь чудотворной Грузинской Иконы Божией Матери. Возвращаясь однажды (в 1921 году) в 3 часа дня домой, а жил он при молитвенном доме, он увидел множество народа, столпившегося на углу и смотревшего на наружную Икону Божией Матери. В народе было волнение. На глазах у всех происходило обновление иконы. С трудом о. Иоасаф пробрался к себе в келью. Сейчас же к нему явились агенты ЧК, требуя, чтобы он вышел и успокоил толпу, чтобы народ разошелся. О. Иосаф отказался выйти к народу, несмотря на угрозы агентов, что иначе он будет немедленно арестован. Как он рассказывал потом, — его совесть не позволила ему выйти к народу и отрицать то, свидетелем чего он был сам. Он был немедленно арестован и затем вскоре судим. На суде был допущен упомянутый выше защитник г. Хинтибидзе, который заявил в своей речи, что такие враги советской власти, как Берсенев, не опасны, так как они никогда не станут стрелять из-за угла, что эти люди, которые открыто заявляют себя верующими и не отступают от своих убеждений, даже когда им угрожает наказание, совершенно для советской власти безвредны и, в заключении призывал суд оправдать его потому, что наказав его, суд тем самым сделает его мучеником в глазах верующих, чего не следует делать. Однако, о. Иоасаф был осужден, хотя и на короткий срок. Выйдя на свободу, он вернулся в свой молитвенный дом. Период, когда судили Епископа Евсевия, он был на свободе и имел возможность посещать заключенных в городской тюрьме. О. Иоасаф знал, что скоро очередь дойдет до него, но считал своим долгом пока имеет возможность разъяснять народу, что все заключенное духовенство преследуется властью не за политику, а за исповедание православной веры, и с амвона открыто об этом говорил. В то время о. Иоасафу было не более 35 лет, он в молодые годы принял монашество и подвизался в Соловецком монастыре. Вскоре после высылки Епископа Евсевия и других был арестован и о. Иоасаф и выслан в неизвестном направлении. Больше о нем сведений не было.

Протоиерей о. Александр Пурлевский

В момент возникновения обновленческого раскола он служил в Екатерининском Кафедральном Соборе. Когда приехал прот. Делавериди из Москвы с дерективами от высших обновленческих властей в лице Введенскаго, Красницкого и проч. — провести «Живую Церковь» и на Кубани, был созван епархиальный съезд, на котором при закрытых дверях присутствовали представители советской власти, очевидно для большого устрашения и давления на участников съезда, исключительно духовных лиц. Прот. Ф. Делавериди прямо заявил: «Отцы, «Живая Церковь» должна быть нами принята, этого требует время, этого требуют интересы Церкви, и когда я вижу колебание отдельных лиц, наблюдаемое в их выступлениях и беспокойстве о каноничности такого шага, то в этом я вижу причины, которым не должно быть места, если мы стремимся к церковному миру и единению. Молчат такие столпы, как о. Григорий Виноградов (настоятель собора), отец Петр Руткевич (ключарь собора) и другие, видимо, находясь под впечатлением неудачных выступлений некоторых священнослужителей. Владыка (он имел ввиду присутствовавшего архиеп. Иоанна) ищет поддержку, но он не находит ее у этих столпов». — При упоминании фамилий Виноградова и Руткевича оба были крайне смущены и взволнованы, но уже потом вскоре видимо бесповоротно решили стать на путь раскола и первыми подписали в конце заседания лежавшую на столе декларацию о признании съездом безоговорочно «Живой Церкви» и ее нового высшего управления в Москве, возникшая с ведома и желания советского правительства. Во время перерыва между заседаниями съезда прот. Делавериди подошел к отцу Александру Пурлевскому и прямо ему заявил: — «О. Александр, я не понимаю к чему все ваши выступления, выражающие сомнения в правильности нашего пути с канонической стороны. Я уважаю вас, знаю, что вы семейный человек и считаю, что ваше такое поведение ни к чему хорошему не приведет. Мой вам совет безоговорочно присоединиться к нам и не оставаться в меньшинстве, чтобы потом не пожалеть». — О. Александр в числе последних участников этого съезда подписал признание им «Живой Церкви», но с того момента, как он потом рассказывал, он потерял спокойствие духа и три дня и три ночи провел в рассуждении и размышлении. Через три дня он подал заявление о снятии им своей подписи под этим признанием. Репрессии не заставили себя долго ждать и через немного дней о. Александру было предложено немедленно освободить квартиру в церковном доме при Екатерининском Соборе, где он жил с семьей. Отца Александра Пурлевского принял с радостным чувством о. Александр Маков, с которым в дальнейшем и была частично связана его судьба. Все это произошло осенью 1922 года, а 16 декабря по нов. стилю оба они были арестованы и потом несколько месяцев сидели в помещении ЧК и затем в городской тюрьме до своей высылки летом 1923 года. О. Александр Пурлевский был с высшим духовным образованием. В 1926 году он вернулся из ссылки и служил некоторое время с о. Александром Маковым, но затем был опять выслан и больше не возвращался в Краснодар. Слышно было о нем, что он был потом, когда овдовел, хиротонисан во епископа, приняв в монашестве имя Фотия. Доходили также слухи, что он служил в Европейской части СССР. По последним данным, епископ Фотий (Пурлевский), пребывавший на кафедре в Семипалатинск, расстрелян в 1933 году.

Священник о. Герасим Цветков

Старец, убеленный сединой, производящий впечатление исключительно приветливого и кроткого человека, о. Герасим большею частью служил в станице Калужской, Кубанской области, а пешком приходил служить в Краснодар. «Живой Церкви» он не признавал, и упорно отказывался признать советскую власть. Его несколько раз арестовывали, привозили в город, потом отпускали, так как он объявлял голодовку, совершенно не принимая ни пищи, ни даже воды из рук чекистов, которым прямо в лицо говорил, что руки их осквернены невинной кровью, почему он, как священник, не может принимать пищу из их рук. В одно из его очередных заключений одновременно с ним сидел в соседней камере и Епископ Евсевий, который предложил отцу Герасиму принять пищу (объявлявшие голодовку содержались в одиночных камерах), но он и его не послушал. Желая ему помочь и облегчить его тяжелое положение, верующие нашли лет 12-ти мальчика, который был допускаем комендатурой ЧК к о. Герасиму, и только из его рук о. Герасим принимал пищу, благословлял мальчика каждый раз и, таким образом, он был спасаем от голодной смерти. Когда перевели Епископа Евсевия в тюрьму перед судом, отец Герасим был тоже туда переведен и однажды, когда подошедший к нему прокурор Раусов спросил его: — «Как вы себя чувствуете?» Отец Герасим не пожелал с ним разговаривать и прямо ему заявил: — «Ты, слуга диавола, мне с тобой не о чем говорить». Прокурор был смущен да еще в присутствии недалеко стоявшей стражи, и назвал о. Герасима безумцем, на что о. Герасим опять сказал, что то — все же лучше, чем быть слугой диавола. Отец Герасим был привлечен к суду вместе с Епископом Евсевием. Однако, чуть ли не в первый день заседания суда, общественный обвинитель Белоусов заявил суду, что ввиду того, что обвиняемый Цветков привлекался к судебной ответственности царским режимом и был заключен в Шлиссельбургской крепости, он не возражал бы против освобождения Цветкова из под стражи. Суд удовлетворил такое заявление обвинителя и о. Герасим был немедленно освобожден, но, конечно, ненадолго. Вскоре он был опять арестован и посажен, по имевшимся сведениям, в тюрьму в г. Новороссийске, где, объявив голодовку, он скончался на 9-й день.

Протоиерей Апполлоний Темномеров

Отец Аполлоний, академик, несомненно крупная фигура в среде белого духовенства тогдашней России, был послан от Кубани делегатом на съезд «Живой Церкви» в Москве. Прибыв в Москву, он уже на съезде решил порвать с обновленчеством и, вернувшись в Краснодар, явился в Георгиевскую церковь, где и принес всенародное покаяние. Для обновленчества это был большой удар, для Православия — торжество. Отец Аполлоний, уже преклонных лет, плакал во время принесения покаяния, как и многие присутствовавшие в храме. Совместные службы о. Аполлония и обоих отцов Александров — Макова и Пурлевского привлекали массы молящихся. Отцу Аполлонию было назначение служить в молитвенном доме на Дубинке — в честь Св. Николая, где он и служил приблизительно до конца 1929 года, после чего и его постигла общая участь остальных его сослуживцев — ссылка в неизвестное место, и, вообще, неизвестно, была ли это ссылка, или же полная расправа, державшаяся властью в секрете. Об о. Аполлонии говорили, что он был начальником Церковно-Приходских школ в г. Петербурге, и будто бы законоучителем Наследника Цесаревича. Им был издан учебник Закона Божия. Из всех известных по Краснодару проповедников он выделялся, как самый сильный, говоривший с предельной убедительностью и блестящим красноречием. После ареста о. Аполлония вскоре прекращен был прием передач для него.

***

Священник о. Тихон Чубов, станицы Тимашевской, Кубанской области, сначала служил в одном из сел Ставропольской Епархии, откуда был во время первой войны назначен полковым священником в один из казачьих полков. Казаки сохранили своих офицеров и священника от расправы революционных банд и на Кубани расформировались. Однако, здесь он был вместе с другими арестован отрядом Сорокина и спасся от расстрела только тем, что начальник отряда и местный комендант станицы Кавказской поссорились и комендант выпустил всех арестованных. О. Тихон священствовал в ст. Тимашевской сравнительно спокойно до осени 1933 г. Он никогда ни в общественные, ни тем более в политические дела не вмешивался и всего сторонился. И все же эта его осторожность не спасла его. Единственная его вина — самое служение Богу и проповедь Божией правды. В один вечер явился к нему посыльный из местного станичного совета и вежливо попросил его пожаловать для дачи какой-то справки, заверяя, что через несколько минут он вернется домой. В легкой ряске он пошел в совет и только через два с половиной года семья узнала, что он находится в ссылке на севере. Оказывается, приезжий из Екатеринодара чекист увез его и до получения письма через 2,5 года семья не знала где он. Осужден он был сначала на пять лет, а затем добавили еще 2 или 3 года. В начале второй великой, войны в 1940 г. о. Тихон вернулся к семье и уже в Воронеж, и полутрупом. Через два-три месяца он скончался от тех мук, кои ему пришлось перенести за годы заключения.

Священник о. Иоанн Пригоровский. В великий четверг страстной седмицы 1918 г. в станицу Незамаевскую прибыли с отрядом Ген. Покровский и полк. Науменко и были приняты в дом этого батюшки. Вечером они стояли в храме на чтении евангелия, а в конце богослужения о. Иоанн выступил с горячею проповедью против большевиков. На другой день отряд покинул станицу, а прибывшие большевики в пасхальную ночь, под святую заутреню, выкололи ему глаза, отрезали ему язык и уши, и за станцией, связавши, живого закопали его в навозной яме.

Протоиерей Михаил Лекторский, станицы Ново-Титаровской, Кубанской обл. был взят большевиками в качестве заложника весте с многими казаками во время десанта войск ген. Врангеля в районе Приморско-Ахтарской и привезен в станицу Брюховецкую в особый отдел 9-й большевицкой армии. Здесь полтора месяца заключенные жили в невероятных условиях, спали на соломе и были изъедены блохами и вшами, так что случайно увидевшие о. Михаила, которому было 49 лет, нашли его скелетом, стариком, еле ходившим. Наконец, их вызвали, раздели, оставив в одних кальсонах. Казаки попросили — «батюшка, поисповедайте нас». Батюшка исповедал и отпустил их грехи, сказав: «а кровью вы приобщитесь своею, и теперь простите меня, в чем я повинен». Когда же он стал служить молебен, их стали бить прикладами. Затем связали им руки и побросали в арбы, и повезли на свалку, за станицу, где копали глину. Лежавший сверху батюшки казак Мамонтов по дороге сумел развязать себе руки и развязал их о. Михаилу. «А теперь давай бежать» — шепнул казак. На это батюшка ответил: «благословляю тебя бежать, а я уже не в силах». Казак развязал руки некоему Полякову и с ним вместе выпрыгнули из арбы. Поляков был тут же застрелен, а Мамонтов бежал, пришел к своим и рассказал о происшедшем, затем много боролся с большевиками и погиб от их руки. Арбы же вернули назад и среди приговоренных к расстрелу нашли развязанными руки только у священника, которого и подвергли страшным истязаниям. 28 октября 1921 г. в 10 ч. вечера всех заложников застрелили в сарае и среди горы трупов выделялся своим изуродованным видом труп о. Михаила. Были люди которые видели эту картину.

28. Страдальцы города Смоленска

Священник о. Антоний Эльснер

О. Антоний Иосифович Эльснер-Койранский родился 5-го дек. 1879 г. в имении своего деда Койраны, Барона Фон-Эльснер-Койранскаго-Гоголь, дальнего родственника по жене Николая Васильевича Гоголя. Прадед, по каким-то причинам, лишился своего огромного состояния и титула. О. Антоний по окончании Вяземского Духовного Училища получил образование в Смоленской Духовной Семинарии и Киевской Духовной Академии. Был псаломщиком, депутатом Епархиальных съездов несколько лет подряд, ревизором свечного завода под Смоленском, преподавателем пения в Образцовой школе при Духовной Семинарии и занимал ряд должностей выборных и других. В 1914 г. архиепископом Феодосием рукоположен в иереи и назначен в село Костюшково-Свирово, Краснинского уезда, Смоленской губ.

В 1919 году, своим прихожанином комиссаром Ковалевым, за сказанную проповедь в его присутствии, был арестован и отбывал 3 месяца принудительных работ в г. Красном.

Во время изъятия ценностей, в 1922 г., был арестован по обвинению в сокрытии таковых, просидел около года в Смоленске в так называемом Домзаке (дом предварительного заключения) в то время как шел открытый процесс над епископом Смоленским Филиппом, Церковным Советом и прихожанами Смоленского Кафедрального Собора.

Когда власти должны были явиться в собор за ценностями, то в нем закрылись прихожане этого собора, и в некоторых церквах зазвонили в набат. Рабочие Заднепровья, мастерских им. Калинина и др. оставили работу и бросились спасать свою святыню. Немедленно были вызваны войска 3-й пехотной школы и гарнизона. Войска стояли шпалерами с двух сторон и не пропускали народ к собору, на лестницах собора стояли пулеметы, было дано несколько очередей с пулемета, но жертв в тот момент не было. Но зато после начались массовые аресты.

В 1925 году Смоленским Викарным Епископом Иларионом о. Антоний был назначен настоятелем Казанской церкви г. Смоленска. В это время еще устраивались диспуты. Приехал из Москвы в Смоленск бывший священник, оставивший свой сан и выступавший на стороне большевиков. Диспут был устроен в здании Губисполкома, противной стороной было вызвано местное духовенство. Явились о. Антоши и о. Петр Генцов — священник Ильинской церкви. Бывший иерей, ставший атеистом, понес тяжкое поражение. Два победителя выходили из залы под гром аплодисментов. В этот день все обошлось благополучно, но через месяц о. Петра Ченцова не стало: его арестовали и он пропал без вести.

В 1930 г. начали закрывать церкви. С о. Антонием уже служил бывш. настоятель Тихвинской церкви о. Иван Афонский.

В 1935 году закрывают церковь, где служил о. Антоний. Он жил в сторожке при церкви; рабочим было дано распоряжение «вперед выкинуть попа»; начали разбирать крышу над сторожкой и ломать потолок и трубу, и члены его семьи, осыпанные известью, выбежали из дому под хохот орудующих ломами. Церковь в течении часа была превращена в сарай, иконостас был разбит, по иконам ходили. Долго о. Антоний с матушкой ходили по углам, где ночь, где день, и, конечно, скрытно, т. к. прихожане тоже боялись и за свою судьбу. О. Антоний уехал в село Высокое Сафоновского района, Смоленской обл.

В 1937 году в Смоленске были закрыты почти все церкви, за исключением Всехсвятской и так называемой Окопской в предместье города, которая не была закрыта, но службы в ней не было, т. к. священник этой церкви был арестован и сослан. Прихожане этой церкви и других закрытых церквей приехали к о. Антонию просить его быть у них священником. Он опять переехал в Смоленск, и его зарегистрировали прихожане в местном Горсовете как церковного сторожа. Очевидно нельзя было иначе жить в городе и поселиться в сторожке.

Прихожане начинают перед местным Горсоветом хлопотать о разрешении священнику служить. Горсовет не разрешает, хотя собрали уже несколько тысяч подписей. Священника вызываюсь в НКВД и требуют от него добровольного отказа от службы. О. Антоний им сказал: — «вы говорите и печатаете, что нет верующих, я вам докажу противное и мой долг священника не позволяет мне отказаться от просьбы верующих».

Собирается делегация ехать в Москву за разрешением, батюшку опять вызывают несколько раз в НКВД, и начинают угрожать, требуя отказа, но он говорить: — «На моей стороне весь город и даже ваши отцы и матери, а вы одни».

20-го июля по ст. ст. накануне праздника Казанской Иконы Божией Матери возвратилась делегация из Москвы и привезла разрешение (от центр, гражданской власти). Общей радости нет предела! После оформлений в местном Горсовете разрешается служба на 21/ѴII, т. е. на Казанскую.

В бедненькую церковную сторожку весь почти день — «крестный ход» с поздравлениями и пожеланиями о. Антонию. Среди радостных пожеланий были и мрачные: две монахини особенно настаивали на немедленном его отъезде. Но о. Антоний сказал — «что Богом суждено, то и будет». Приготовляются к торжественному служению, убирается и украшается церковь, как к Пасхе, но не суждено было состояться этому торжеству.

В час ночи приехало НКВД в количестве трех человек, сделали обыск, конечно, ничего не нашли, но увели священника. Арестован был и церковный совет и многие другие.

1 августа 1937 г. матушка, кстати в день своего рождения, понесла в тюрьму передачу, которую не приняли, но возвратили ей и его одежду, сказав с улыбкой, что о. Антонию дали казенную и что он напишет. С тех пор никаких сведений о нем не стало. Через служащих тюрьмы узнали, что его расстреляли.

В те годы пострадали в г. Смоленске:

Протоиерей Иоанн Соколов, Одигитриевской церкви, арестован в 1935 г., пропал без вести.

Священник Константин Олецкий с сыном арестованы в 1935 г., при обнаружении подземной церкви под старой башней «Веселуха», в крепостной стене, построенной при Борисе Годунове в предместье г. Смоленска — «Ратовка». Случайно, дети, игравшие около башни, услышали пение и обратили внимание на это проходившего милиционера. Местность была оцеплена, и проследили жещину входившую с вином для богослужения в башню. В связи с этим открытием было очень много арестовано духовенства и мирян, так как были найдены списки прихожан этой тайной церкви. Местные газеты уделили много внимания этому событию.

Протоиерей Василий Спиридонов, 70 лет,

Протоиерей Николай Бурьков, 76 лет, заштатный, при Верхне-Николаевской ц.,

Протоиерей Иоанн Афонский, арестованы в 1937 г и пропали без вести.

29. Смерть в концлагерях

60 священномучеников

1930, 1931, 1932 г.г. я посещал все места Сибири, пишет свидетель, а в 1933 году наша поездка в г. Иркутск, Нижнеудинск и Балаганск.

Г. Качуг — на берегу реки Лены, 200 верст от города Иркутска, с Качуга на Нижнеудинск — Балаганск вел тракт. Тракт проходил исключительно по тайге, населения никакого нет, на строительстве были только заключенные. В Качугских лагерях в то время царил неслыханный произвол. Людей ни за что расстреливали, били палками, пороли нагайками, плохие бытовые условия, в бараках помещалось 60–80 человек, сплошные нары, причем двухэтажные. В случае, если кто из заключенных не выполнит дневное задание, то лагерная охрана палачей имела полное право издеваться над ним и держала заключенных на производстве по целой неделе под открытым небом. Люди умирали с голоду и холоду.

Из города Иркутска на Нижнеудинск мы выехали пароходом «Бурят». С Нижнеудинска мы ехали подводами по Качугскому тракту, вернее по просеке, и сто с лишним верст мы отъехали от правого берега реки Ангара по направлению Качуг. В это время я работал, как водомерный наблюдатель.

С 8-22 июля 1933 года наша экспедиционная партия остановилась на несколько дней, при чем недалеко от концентрационного лагеря, которые в это время назывались «фалангами»: «фаланга» № 35, № 3, № 9 и т. д. В том районе была более подходящая почва для сельского хозяйства, на схеме уже был обозначен совхоз. Погода стояла весьма хорошая. После ужина мы сидели до поздней ночи у костра. Мы часто слышали какие то крики, которые эхом раздавались по тайге. Для нас было еще неизвестно, что это за крики.

Ночь была ясная и тихая, свежий сибирский воздух разливал душистый аромат таежных цветов по долине. И век не забыть мне этой долины, буду я помнить ее всегда! Наш сладкий утренний сон был нарушен каким-то унылым человеческим стоном. Все мы быстро поднялись. Начальник экспедиционной партии, уроженец города Иркутска, быстро взял в руки бинокль, другие установили два нивелира, и мы, берясь за работу, стали всматриваться в движущуюся толпу по направлению к нам; из-за кустарника трудно было понять в чем дело.

Шли 60 человек заключенных, по мере их приближения мы могли хорошо разглядеть, что все они были истощены от недоедания, от непосильного физического труда. Что же видели? — у каждого из них веревка через плечо: они тянут сани, в июле месяце — сани! А на санях стояла бочка с человеческими испражнениями!..

Сопровождавший конвой, очевидно, не знал, что на территории концентрационного лагеря находится экспедиция. Мы отчетливо слышали приказ конвоя — «лехай и не вертухайся», т. е. ложись и не шевелись. Один из конвоиров побежал обратно в лагерь, т. е. на «фалангу», очевидно они нас посчитали подозрительными, может быть шайкой белобандитов. Б. Н. почему то быстро определил положение заключенных и сказал: «мы продлили им жизнь на несколько минут». Первоначально мы этих слов не поняли. Быть может прошло 15–20 минут и мы были окружены взводом лагерной охраны. К нам приближались стрелки, винтовки держали на боевом взводе, как будто собираясь вступить в штыковой бой. К нам подошли командир взвода и политрук. Они потребовали от нас документы. После проверки документов, они объяснили нам, что эти 60 человек приговорены к расстрелу, как элемент чуждый советской власти.

Уже готова была яма для этих шестидесяти. Политрук предложил нам зайти в палатки; мы зашли в свои палатки. 60 мучеников — это были священнослужители. В июльское тихое утро мы отчетливо слышали многих священников, их слабые голоса доходили до нас. Из числа палачей, кто то спрашивал по очереди становившихся около ямы священников: «Вы последний свой дух совершаете, говори, есть Бог, или нет?»

Ответ святых мучеников был твердый и уверенный: «Да, есть Бог!»

Раздался первый выстрел. У нас, сидящих в палатках, сердца бились… Раздался второй, третий выстрел и т. д. Священников по очереди подводили к яме, стоявшие около ямы палачи каждого священника спрашивали — есть ли Бог? Ответ был один: да, есть Бог! Мы живые свидетели, видели своими глазами и слышали своими ушами, как люди пред смертью исповедывали веру в Бога.

Пройдут быть может еще года, десятилетия, но эта могила на Качугском-Нижнеудинском тракте должна быть найдена. Все и повсюду православные не должны забыть этих святых мучеников, которые отдали свою жизнь за веру.

Священник о. Владимир Качковский

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». (Иоан. XV, 13).

До ареста о. Владимир был священником в одном из небольших сел левобережной Украины и получил от ГПУ пять лет концлагеря за христианскую проповедь.

ГПУ, узнав, что в небольшую сельскую церковь сходятся крестьяне из всех окрестных деревень, чтобы послушать поучения, почуяло в его лице нежелательного «пастыря людских душ», и бедный о. Владимир моментально оказался в рядах «антисоветских агитаторов».

Однажды, вернувшись с работы, о. Владимир не нашел на обычном месте полученного на весь день куска хлеба. Но не разгневался, даже не погрустил, а только махнул рукой и промолвил:

«Бог с ним, может быть кто-нибудь по ошибке взял…»

Однако, против его желания, пропажа хлеба взволновала всю командировку. Дело в том, что украсть мог лишь «урка», а среди них существует неписанный закон, гласящий, что кража арестантского «пайка» является тягчайшим преступлением против товарищества и карается самым беспощадным образом (я не говорю о доносах, ибо доносчиков «урки» убивают безусловно).

«Следствие» о пропаже хлеба взял в руки один из главарей «урок» и неведомыми для нас путями виновный был быстро обнаружен. Похитителем оказался тощий, заморенный воришка по кличке «Сенька-Шкет». Когда разъяренные «урки» притащили перепуганного, дрожащего «Шкета» к лежавшему уже на своем месте о. Владимиру, я впервые увидел, как изменилось его лицо, какой глубокой внутренней болью налились его добрые, лучистые глаза.

Протянув руку, он привлек к себе несчастного «Шкета» и стал гладить грязную, всклокоченную голову мальчугана. «Урки» даже оторопели в первый момент, но когда они попытались вырвать Сеньку из рук о. Владимира, чтобы «проучить» его, или проще говоря — избить смертным боем, то кроткий батюшка словно преобразился. Прикрыв собою «Шкета», он выпрямился, стал выше ростом и твердым звучным голосом проговорил: «Я запрещаю вам трогать этого ребенка. Он не украл моего хлеба, а я сам дал ему… Ступайте с Богом»…

Очевидно в его тоне действительно было нечто повелительное, ибо даже матерые «урки» растерянно попятились назад и, скрывая неловкость под циничными шутками, отправились в свой угол.

Вечера теперь мы стали коротать втроем: «Шкет» усаживался в ногах у «бати». Я тоже полюбил это вечернее время, с наслаждением слушая о. Владимира, повествовавшего о жизни и страданиях Спасителя, о подвигах жертвенной любви первомучеников. Иногда «батя» переходил на более близкие нам примеры подлинного, высокого героизма. Особенно запомнился мне его рассказ о беспримерном мужестве солдата Архипа Осипова, который он заключил словами: — «Помни, дружок, что нет выше любви, чем жизнь положить за други своя». Нужно отметить, что постепенно вся землянка стала прислушиваться к беседам о. Владимира и самый отъявленный «урка» не осмеливался прерывать его речи неуместной шуткой или замечанием.

Уже выпал первый снег, когда на нашу глухую, затерянную в сосновом бору «командировку» решило заглянуть «высокое начальство» из ГПУ.

К 10 часам утра дорога была расчищена и нас построили колонной в 5 рядов. Но, как и следовало ожидать, мы бесцельно мерзли до 12-ти часов, когда, наконец, послышался звон бубенцов и к «командировке» подкатила на тройке та «персона», ради которой 200 изможденных, полураздетых людей 2 лишних часа тряслись на лютом морозе.

«Персона» оказалась облеченной в теплую оленью доху. Ее сопровождали 3 чекиста, как видно, рангом пониже. Они суетились вокруг персоны.

Приезжий довольно долго разговаривал у «арки» со старшиной, а затем медленно направился к нам. «Персона» остановилась перед фронтом, пробежала взглядом по рядам застывших людей и изрекла:

— «Кто имеет жалобу или претензии, выходи вперед»!

Никто из нас, конечно, и не шелохнулся. Смешно даже было бы подумать о жалобе. Да и на кого жаловаться? Кое-кто из нас уже имел печальный опыт с результатами самых законных жалоб и поэтому колонна стояла молча.

«Значит, жалоб нет? Довольны всем?» — явно издеваясь спросила «персона», уже готовясь повернуться и уйти. Как вдруг из задних рядов раздался тихо, но отчетливо чей-то голос:

«Будь ты проклят, кровопийца!»

Колонна вздрогнула и замерла. Мы все почувствовали, что произошло нечто непоправимое и ужасное. Шепот достиг ушей «персоны». Физиономия чекиста побагровела от ярости. Резко остановившись, он заорал:

«Кто это сказал? Выходи сюда!..»

Никто не двинулся с места. Тогда обращаясь к старшине, рассвирепевший чекист прошипел:

«Если через 5 минут виновный не отыщется — расстрелять каждого десятого!»

В тот-же момент произошло какое-то движение, всколыхнувшее ряды и перед строем появилась фигура о. Владимира. Лицо его было напряженно и бледно, но совершенно спокойно. Глядя прямо в упор в глаза «персоны», он громко и раздельно заявил:

«Всех карать не к чему. Это сказал я!»

Чекист скверно выругался и провизжал: — «Ка-эр?» (Контрреволюционер — ред.).

«Нет, я — священник», — по-прежнему твердо ответил он.

«Все вы одним миром мазаны» — бросила «персона» и обратилась опять к старшине: «для примера прочим, за подстрекательство к бунту немедленно отправить в рай ко всем святым, а акт дополнительно пришлете в коллегию ГПУ»…

Двое из конвойных бросились к о. Владимиру, как вдруг колона зашевелилась еще раз и неторопливой походкой вышел старый профессионал — налетчик, известный под кличкой «Штыба».

«Погодь, начальник! — рявкнул он, — не трожь этого батю. Разве он способен сказать такое? Это я сказал и еще могу повторить, коли хошь!..

«Персона» с дьявольской усмешкой приказала:

«Тем лучше. Значит расстрелять обоих. Этого (он указал на «Штыба») — за оскорбление органов ГПУ, а того (кивок в сторону «бати»), — за попытку обмануть советскую власть»… Изрекши приговор, палач быстро направился к ожидавшим его саням.

О. Владимира и «Штыба» окружило кольцо конвойных. Обоих вывели за проволоку в лес, а оставшиеся надзиратели защелкали затворами винтовок в то время, как повернули на колонну свои тупые рыльца все четыре пулемета с четырех деревянных вышек, окружавших «командировку».

Затаив дух, холодея не от мороза, а от внутреннего страдания, мы замерли, прислушиваясь к тому, что делается в лесу.

Раздался один, затем другой, и еще два выстрела подряд!..

И тогда я своими глазами увидел чудо: почти все 200 правых рук поднялись в воздух и осенили грудь крестным знамением…

Потом нас загнали в землянки. «Сенька-Шкет» бился у меня на руках, задыхаясь от истерического плача и из его худенькой, полудетской груди вырывалось жалобно и гневно:

— «Да за что же? За что же «батю»-то нашего убили? За что?»…

Это было в 1928 году.

30. Подвижники благочестия

Монах о. Викентий (Никольский)

Родился О. Викентий (Никольский) в 80-ых годах в семье Петербургского крупного чиновника. Он кончил юридический факультет и интересовался очень философией. Философия захватила его мысли и чувства. И в то время он был далек от Церкви и от Христа. Вот в это время скоропостижно скончался один из его братьев. Смерть брата окончательно перевернула его жизнь. Первое движение было отказаться от жизни. Ницше, которого он изучал в этот момент, как бы нашептывал ему о самоубийстве. Препятствовала только любовь к матери. Он хотел подготовить мать, а потому секретно ушел из дома и скрылся в своем имении, где зимой никто не жил. Но родители узнали о его местопребывании и отправили к нему старушку-родственницу, монахиню. Как бы случайно, на столе в той комнате, где скрывался о. Викентий, она оставила книгу Владыки Феофана — «Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться?»

Эту книгу о. Викентий прочитал и с увлечением стал читать произведения Владыки-затворника. Вскоре он познакомился с Архиепископом Тульским и Белевским Парфением (Левицким), о котором о. Викентий вспоминал с особой благодарностью, называя его тайным подвижником и считая его смиреннейшим человеком. Владыка Парфений и направил его в Оптину Пустынь.

О. Викентий приехал в Оптину тогда, когда настоятелем был Архимандрит Ксенофонт.

Начало жизни в монастыре — послушанием о. Викентия были кухня и чтение правила уже тогда больному настоятелю о. Ксенофонту. Руководство же духовной жизни было в руках о. Нектария, который после смерти о. Иосифа был выбран для всей братии духовником и старцем. О. Нектарий был делателем Иисусовой молитвы. В этом он был научен великим старцем о. Анатолием (Зерцаловым). Вот это делание Иисусовой молитвы, навыкновение хождения в памяти Имени Божия — и был тон всей жизни о. Викентия. Его жизнь определилась этим деланием. Вся внешность обуславливалась этим настроением жизни. Его ничего не интересовало в жизни. Одна цель — пребывание во Имени Господа. Все было радостно. В монастырском послушании не замечалось трудностей, так как трудность была в трезвенном делании духовном. Пекарня, просфорня, канцелярия и самое лучшее — почтальон. От монастыря до города Козельска, до почты было — 4 версты. Какая была отрада этот путь 8 верст (туда и обратно). В это время и совершалось послушание старческое о трезвении и молитве.

В этом фазисе жизни застала монаха Викентия революция. Он не искал выхода в эти трудные первые годы революции, когда постепенно разрушался монастырь.

Как говорил о. Викентий, его отец препятствовал поступлению его в монастырь. Он был очень огорчен, что сын разломал путь своего восхождения в гражданской жизни. В эти же революционные годы отец, бывший сановник, писал своему сыну-монаху:

«Отец Викентий, (так обращался отец к сыну), как ты был прав. О, как бы я хотел изменить свою прожитую жизнь. Как бы я хотел с юности теперь принять путь твоей жизнь. Я умираю и вижу свой гроб. Плачу. Недостойный раб Христов…»… Это письмо отца к сыну укрепляло монаха Викентия в те минуты, когда революционная волна, разрушающая монастыри, заставляла насельников монастыря искать какого-то устроения. Отец Викентий ничего не искал. Он по-прежнему был в послушании старца и творил свое духовное дело. Вот в это самое время, когда монастырь Оптинский должен был расселить своих насельников, старец Нектарий отдал священнику приходскому о. Викентия, дабы под сенью приходского храма сохранялась жизнь подвижника-монаха. Господь помог нам зреть горящую свечу, поставленную Господу, — пишет этот священник.

Трудно сказать, что делал этот монах. Одно скажу только, что сейчас я плачу, вспоминая прошлое. Знаю, что я не всегда умел хранить этот тонкий художественный сосуд Божией благости.

За два с половиной года жизни у нас, он ни разу не был по своему желанию за оградой нашей церкви. Он ни разу не сел за стол за трапезу. Он ни с кем не беседовал ради интереса своего. Он никому не навязывал своего учительства. И в то же время все чувствовали в нем Божию силу.

И безбожники, которые выслали его от меня, как-то странно обращались с ним. Казалось, они боялись его святыни. Его выслали, как и меня, в административную ссылку. Невольная была мысль: как то он будет дальше жить? Он написал старцу с точки зрения окружающих советских людей, — бессмысленность: он просил старца благословить его быть нищим. Ведь нищих в Советском Союзе не было. Старец благословил. И я знаю, что Господь не оставил своего раба. Близкие наши не оставляли о. Викентия.

В 33-ем году он возвратился из первой ссылки и попал как раз в общую чистку Козельска от Оптинских монахов. Он был вновь арестован, сослан в Ташкент. И там скончался в первый же месяц своей ссылки от тромбофлебита.

Знаю, что перед его арестом один из наших киевских монахов посетил его еще в Козельске и рассказывал мне, что он жил в избушке, которая напоминала собою пещеру. Полная бедность. Нищета. Но в этот момент он был богачом. Только богатством не земли, а неба. Он уже был подготовлен, чтобы уйти преподобномучеником. О. Викентий никогда не был в сане: он всю жизнь остался только монахом. О. Архимандрит перед расселением монахов предлагал о. Викентию сан. О. Викентий подчинился, но сказал о. Архимандриту, что если бы о. Архимандрит спросил его, как он хочет, то он бы ответил, что хочет остаться просто монахом. О. Архимадрит решил тогда оставить его монахом.

Протоиерей о. Иона Атаманский

В г. Одессе только один храм совсем не переходил к обновленцам, это портовый Святителя Николая. Настоятелем его был известный по всей России протоиерей о. Иона Атаманский. Человек аскетического образа жизни, он нес непрестанный молитвенный подвиг в богослужении, и к молитвенной его помощи прибегали многие, приезжавшие к нему за сотни верст и получавшие исцеления в болезнях. К нему шли за советом и за утешением в горе, и получали мудрое руководство и успокоение. Широкая благотворительность выражалась прежде всего в бесплатной столовой для портовой голытьбы и в общежитии для бедных.

Портовый люд состоял из грузчиков и бродяг, мрачных «бывших» людей, который грозной тысячной толпой окружил местное советское управление, требуя немедленного освобождения «их» батюшки, арестованного в 1923 г. за энергичную борьбу с обновленчеством. И о. Иона был освобожден, становясь в исключительное положение среди всего духовенства. Многих «свихнувшихся» из портовых людей он направил на истинный путь.

Церковь его была полна народу. После обедни каждое воскресение бывал общий молебен с водосвятием. Отдельные заказные молебны не служились, а на этот молебен молящиеся подавали свои записки. Весь великий пост о. Иона не бывал дома, но проводил в храме в молитве и строгом посте, съедая в день одну или две просфоры и отдыхая ночью в алтаре, сидя в кресле. Из-за наплыва говеющих ему иногда приходилось прибегать к общей исповеди. Был у него и второй священник, живший здесь же в доме при храме.

Скончался он 18 мая 1924 г. своею смертью. В ГПУ он подвергался угрозам расстрела, а в обществе недовольного им духовенства был напояем ядом, но оставался невредим. Видно, был уже преклонного возраста, потому что один из свидетелей рассказывает, что он узнал об о. Ионе от знакомого, который ездил к о. Иоанну Кронштадтскому (умер в 1908 г.), и последний выразил удивление: «зачем вам было ездить так далеко, когда у Вас в Одессе есть свой молитвенник, отец Иона?»

В январе 1920 г., за несколько дней до эвакуации Одессы добровольцами, один знакомый отца Ионы, дающий это сообщение, зашел к нему проститься и между прочим предложил ему выехать тоже. — «Да разве я могу в такое страшное для всех время оставить свой пост, свою паству? — ответил он. — Это было бы непростительным грехом». Ему посетитель возразил, указывая, что большевики стремятся к уничтожению религии и уже много было случаев насильственной смерти священников. — «Смерти я не боюсь, — ответил он. — На все воля Божия. А что касается уничтожения религии, то это — полная утопия. Верьте, что чем более со стороны большевиков будет преследований религии, тем более ее заветы будут крепнуть в народных массах».

Велик был духом о. Иона, в своих условиях оставаясь с паствою и сознавая, что в состоянии ей еще послужить, но правы, конечно, и те, кто, покидая ее, сознавали, что не в силах ей больше послужить, и это все равно не удастся, и может удастся в другом месте. «Будут гнать вас в одном городе, бегите в другой» (Мф. 10, 23).

Интересна моральная оценка тогдашней русской интеллигенции, которую высказывал о. Иона своему знакомому. «Нет сердца, нет страха Божия, а главное — что каждый из них считает себя безапелляционно правым, и не найдешь слесаря, которому удалось бы подобрать ключ, чтобы пробудить угрызение совести, ложно усыпленной и успокоенной. Все это не доведет до добра и может вызвать гнев Божий. Но тогда уже будет поздно каяться и исправляться. Я предпочитаю любого из моих портовых прихожан, приходящих на бесплатный обед в мою столовую, такому интеллигенту. Душа моего босяка, омраченная дурным сообществом и бушующими порочными наклонностями, не настолько еще погрязла, чтобы утратить способность нравственного пробуждения, а многие, из них, при всей наружной грубости и неразвитости, имеют чуткое сердце и недюжинный ум, верно понимающий все, что совершается пред их глазами. Трагизм их положения заключается в том, что они, сознавая свою порочность и не утратив уважения к добродетели, не находят в себе сил вернуться на добрый путь, — и тут то на помощь им должна приходить наша Церковь с ее могущественным оружием».

Похороны о. Ионы были назначены сперва на воскресение, но ГПУ, опасавшееся демонстрации, потребовало перенесения похорон на понедельник, с расчетом, что рабочие не попадут на похороны. Но это не помешало. Собралось до 20,000 человек. Много крестьян приехало из ближайших сел. Похоронная процессия началась с 5 ч. утра и закончилась поздним вечером из-за громадного количества произнесенных речей. В похоронной процессии, кроме 25 православных священников, приняли участие католические и армянские священники.

31. Общий список

Протопресвитер о. Николай Арсеньев, б. настоятель Храма Христа Спасителя в Москве, исчез бесследно в 1937 г. после заявления ГПУ, что он осужден на десять лет без права переписки. (Сергианец).

Протопресвитер о. Александр Хотовицкий, б. ключарь Храма Христа Спасителя в Москве, расстрелян в 1937 г.

Архимандрит Поликарп (Соловьев), наместник Данилова монастыря в Москве, исчез бесследно в 1937 г. (Сергианец).

Архимандрит Стефан (Сафонов) из того же монастыря исчез тогда же.

Священник о. Иоанн Пионовский исчез в Соликамске в 1937 г.

Иеромонах Спиридон не вернулся из ссылки.

Священник о. Михаил Глаголев, из Москвы, Замоскворечья, был в Соловках в 1926 г. Расстрелян там же вместе с С. А. Грабовским и Д. М. Шипчинским осенью 1929 г. (Исповедник).

Священник о. Михаил с. Архангельскаго, Подольского у. Московск. обл.,

Архидиакон Михаил и

Священник Илья Зотиков расстреляны одновременно осенью 1930 г. во Владимире.

Иеромонах Афанасий, келейник Митрополита Сергия, расстрелян в 1937 г.

Архимандрит Агафон, Зосимовск. пустыни, Владимирской епархии, и

Иеромонах Герман (Полянский), сотрудник Архиепископа Варафоломея по Духовной Академии, исчезли бесследно в 1937 г..

Архимандрит Киприан и Иеромонах Руфин арестованы в 1928 г. в Нижнем Новгороде. Близкие духовные дети Митрополита Сергия, проживавшие в Благовещенском монастыре. Были сосланы и скончались в ссылке.

Игумен о. Даниил, Святогорского монастыря, после закрытия монастыря и разгона монахов скрывался, а потом, скрыв свой сан от властей, работал бухгалтером в одном из учреждений г. Харькова. Архиепископ Александр поручил ему совершать тайные требы и, например, известно, что он, по его благословению, совершил великий постриг одной монахини. Посещая Казанский храм, как рядовой прихожанин, он стал членом двадцатки. Это те жертвенные люди, на имя которых регистрировался властями храм. Всегда они рисковали не только личным благополучием, но и благополучием своих родственников и даже друзей. Часто эти люди арестовывались и бесследно исчезали в застенках НКВД или в концентрационных лагерях. Никто в двадцатке не соглашался занять должность казначея из боязни быть арестованным, и вопрос стал о закрытии храма. Чтобы спасти храм хотя бы на короткое время о. Даниил принял на себя эту должность и начал готовиться к аресту и переходу в вечность, так как знал, что другого исхода не будет. Вскоре он был арестован и исчез бесследно в 1937-38 году.

Отец Гавриил, из крестьянской семьи на Урале, обладатель прекрасного тенора, которым украшал церковный хор родного села, в дни гонения на церковь сознательно возлагает на себя крест принятием сана священника. С закрытием храма и изгнанием, он, переезжая из города в город, из села в село, тайно совершает требы по домам. Однако, власти скоро узнают об этом и начинают его разыскивать. Отец Гавриил без паспорта вынужден тщательно скрываться, но продолжает служить Господу и ближним, по прежнему совершая требы по просьбе близких и верных друзей. Все, кто знали отца Гавриила — любили его, его поддерживают, ободряя в несении своего тяжелого креста. Ходит он только ночью, подтягивая рясу под пальто и поднимая воротник, чтобы не быть узнанным. Ночует только у самых близких друзей. Несмотря на вечный страх быть опознанным, что означало бы верную смерть, о. Гавриил был всегда жизнерадостным и благодарил Бога за все. Приблизительно в 1935 году, может быть позже, когда в Харькове оставался лишь один православный храм на окраине, называемой «Лысой горой», отец Гавриил пришел в алтарь к Пасхальной заутрени. Не выдержало его ликующее пасхальной радостью сердце и в торжественную минуту Пасхальной заутрени полился из алтаря дивный, как бы ангельский, голос о. Гавриила в трио «Плотию уснув»…

После этой службы о. Гавриила никто и нигде не видел. Он исчез бесследно.

Протоиерей о. Симеон Крапухин, благочинный, и о. Яков Сергиевский, г. Сычевка, Смоленской губ., после ареста в 1938 г. исчезли бесследно.

Протоиерей о. Измаил Рождественский, настоятель Преображенской церкви в г. Стрельна, под Петроградом. Два раза возвращался из ссылки, в 1937 г. арестован, сослан в Сибирь. Совершал тайные службы. Глубоко чтимый тайноцерковник Петроградской епархии. Расстрелян в «ежовское» время.

Священник о. Михаил Яворский, из Петрограда. После Соловецкого лагеря имел еще осуждение на 10 лет и не вернулся.

Протоиерей о. Александр Сахаров, Петроградской епархии, умер в Соловках в 1927 г.

Протоиерей о. Феодор Колобов, настоятель Иоанно-Богословской церкви на Запсковье, около г. Пскова, после нескольких арестов был сослан в Сибирь. За ним последовала его жена и оба исчезли бесследно.

Священник о. Михаил Каменский, настоятель Клементьевской церкви на берегу реки Великой, на Завеличье, во Пскове. Про него только известно, что он большевиками замучен.

Замурованные монахи. По рассказам военнопленных поляков, сидевших в лагере на острове одного озера близ Осташкова, Тверской губ., (видимо, Нилова пустынь на острове Селигер), они узнали от оставшихся там на самых грязных работах (по очистке уборных ям монахов), что в подвалах монастыря замурованы большевиками монахи. Военнопленые пробили небольшие дыры в эти подвалы и по тяжкому трупному запаху удостоверились в этом.

Архимандрит Аристарх, у храма Нерукотворенного Спаса в Борках, убит был и замучен с оскальпированием черепа в 1918 г. и с ним иером. Родион.

Протоиерей о. Михаил Беляев, настоятель Царского собора в Борках, расстрелян в Ростове в 1921 г.

Священник о. Макарий Беляев, его брат, расстрелян в Ростов в 1921 г.

Игумен Саровской пустыни Руфин, в 1927 г., после закрытия обители был арестован и заключен в Арзамасскую тюрьму, где его жестоко пытали. По свидетельству сидевших с ним, когда однажды после длительного допроса, его привели в камеру никто из заключённых не мог его узнать. Все лицо его было опухшим, особенно подбородок. Ему вырвали все волосы из бороды. Вскоре после этого его домучили.

Иеромонах Исаакий, подвижник Саровской пустыни (прозорливый старец) известный всей православной России, по закрытии Сарова, был арестован и скончался в ссылке.

Инок-подвижник Василий, всегда сидевший у Серафимовского источника и наделявший паломников святой водой, в 1927 г., во время закрытия Саровской пустыни был убит злодейской рукой.

Схи-иеромонах Серафим, до пострига — о. Сергий Военский, родился около 1900 года и умер в 1923 г. от скоротечной чахотки, после трех месяцев тюрьмы, в Никольске, Вологодской губернии. Во время великой войны окончил Александровский лицей. С детства был аскетом. По свидетельству сверстников и родных постился и спал на полу. Подростком ездил на Валаам. Во время революции поселился в глухой деревне, на севере, у священника. Местный епископ рукоположил его во иереи. Был рекомендован Святейшему Патриарху Тихону как кандидат в архиереи, ездил к нему, и по возвращении был посажен в тюрьму. Монашество и схиму получил от своего друга епископа Иерофея, который был впоследствии расстрелян (в 1928 г.).

Иеромонах Никон, Оптиной пустыни, сосланный после 1927 г. в сибирский лагерь, писал оттуда друзьям о своей великой радости страдания за Христа, вспоминая слова Спасителя о блаженных изгнанниках правды ради, поносимых, гонимых и всячески неправедно злословимых ради имени Его, Скончался в лагере от туберкулеза.

19 апр. 1919 г. «Союз духовенства и мирян гор. Архангельска» вручил Временному Правительству Северной области сообщение о своих мучениках. В Пинежском крае священник Шангин был убит и тело разрублено на куски. В Печоре протоиерей Сурцов был многодневно бит, а затем расстрелян и тело брошено в реку. Там же старика священника Распутина расстреляли, привязав к телеграфному столбу, а затем тело отдали на съедение собакам. В Селецком приходе псаломщик Афанасий Смирнов был расстрелян за то, что совершал панихиду над умершим солдатом французом.

Протоиерей о. Михаил Громогласов, настоятель собора г. Верхне-Уральска, Оренбургской губ… По доносу второго священника собора Телегина его арестовали и посадили в тюрьму перед Пасхой 1920 г… Там конвоир проткнул его штыком. Его отпустили, он поправился и снова был арестован. Для расстрела его вывели за город, и заставили рыть себе могилу. Он попросил разрешения помолиться и стал на колени. Потом встал и сказал: я готов. И был расстрелян. Пастух-киргиз рассказал об этом.

Иерей Феодор, Оренбургской епархии, в 1918 г. убит «закруткой»: намыленной дратвой обвязали черепную коробку и закручивали гвоздем до тех пор пока она не отскочила от головы, как чашка.

Протоиерей о. Николай Конюхов, г. Чердынь, Пермской губернии, в 1918 г. замучен и найден весной замерзшим, обледенелым.

Протоиерей о. Евграф Плетнев, с сыном Михаилом, офицером, были в 1918 г. скованы рука с рукой и взяты на пароход. В машинном отделении их обжигали паром и замучили.

Отец Игнатий, сельский священник Пермской губ., в 1918 г. во время богослужения взят в облачении, привязан к хвосту лошади и замучен.

Священник о. Лев Ершов, миссионер Пермской епархии, был расстрелян вместе с 12 священниками, сидевшими с ним в тюрьме г. Перми.

В 1919 г. Пермский епископ опубликовал список, в котором числилось 42 представителя православной церкви, расстрелянных и замученных большевиками.

Священник о. Вячеслав Лашков, 49 лет, убит в с. Зеньковка, Никольско-Уссурийского уезда Приморской области, после праздника Сретения Господня, в полночь с 3-го на 4 февраля в 1924 г… Выгнанный из церковного дома он жил с семьей в доме крестьянина. Ночью постучал кто-то в дом со словами: «батюшке доложите, церковь горит». О. Вячеслав вскочил с постели и, набросив на себя шубу, бросился к церкви. Когда он поравнялся с б. церковным домом, то из засады раздалось два выстрела, которыми он был убит наповал. Батюшка обличал безбожие и насилия большевиков с церковного амвона и когда крестьяне говорили ему, чтобы он пожалел себя и своих детей, он отвечал: «я пастырь, если буду молчать, то Бог меня покарает». На улице, где о. В. был убит, крестьяне поставили крест с трогательной надписью, но он, конечно, вскоре был уничтожен властями.

В с. Спасском Никольско-Уссурийского уезда Приморской области в 1923 г. большевики привязали местного священника к кровати и ножом сдирали с него кожу, и так замучили до смерти. Жену и детей заперли в соседней комнате.

Священник Феодор Богоявленский, села Голышмановскаго, Ишимского у., Тобольск, губ., весною 1918 г., при изгнании большевиков из Сибири, отступающими красноармейцами арестован и подвергнут всяческим издевательствам: водили по селу, заставляли петь похабные песни, играть на гармонике и плясать. Наконец приказали рыть могилу. О. Феодор выкопал яму глубиной около аршина. Здесь его убили и свалили в яму вниз головой, запретив хоронить. В таком виде мученик находился около 5 суток. Погребен по занятии села чехословаками.

Священник о. Павел, села Уссениновского уезда, Тобольской епархии. Окончил два курса Казанской духовной академии. Убит большевиками весною 1918 г., во время изгнания их из Сибири чехословаками.

Священник Николай Вридьев Тобольской кладбищенской церкви, бывший фельдшер, обращенный в православие из иудейского вероисповедания. Был начальником Тобольской красной милиции и по некоторым сведениям членом коммунистической партии. Отказавшись от должности начальника милиции и порвав связь с коммунизмом, принял сан священника. Убит большевиками за измену и из опасения разоблачений в 1922 г.

Священник о. Николай Синявский села Нестеровскаго, Славгородского уезда, Омской епархии, обобранный до нитки, был отвезен в Славгородскую тюрьму, где и умер в ночь под Пасху, 20 апреля 1930 г.

Священник о. Анатолий села Заводо-Успенского Тюменского уезда, Тобольской губернии. Окончил курс Тобольской Духовной Семинарии. Священствовал в с. Заводо-Успенском 6–7 лет. Был полковым священником в Сибирской армии. Расстрелян по обвинению в монархизме.

Священник о. Андрей Волянский, села Больше-Косульского Мариинского у., Томской губ., расстрелян 44 лет от роду 15 августа 1919 г., в день Успения Пресвятой Богородицы. Расстрелян после литургии, во время акафиста перед чтимой иконой святителя Николая Чудотворца. Храм был переполнен молящимися, когда вошли в него несколько красногвардейцев с комиссаром во главе. Был отдан приказ кончать службу и разоблачаться, на что о. Андрей ответил отказом и заявил, что если они пришли его убить, то могут делать свое дело. После этого, комиссар тремя выстрелами в упор в голову, застрелил о. Андрея. Тело его в этот день не было убрано из церкви. И только на другой день, по приезде соседних двух священников, отца Алексея, со станции Итат, Томск, ж. д., и о. Александра, из села Александровка (последний был вскоре после этого расстрелян, фамилия его запамятована), тело о. Андрея было омыто, переоблачено и положено в гроб. Церковь была освящена и после этого совершены Божественная Литургия и погребение. О. Андрей приехал в Сибирь из Украины. Он окончил четыре класса духовной семинарии и после того четыре-пять лет проходил вольнослушателем курс историко-филологического факультета Томского университета. Ненависть безбожников-большевиков о. Андрей навлек на себя своими горячими призывами бороться с ними.

Протоиерей о. Александр Унинский, в г. Благовещенске. Одел рясу и крест, стал открыто пред чекистами и расстрелян ими во дворе своего дома 20 февр. 1920 г.

Священник о. Леонид Сребренников убит на Рождество в 1919 г. в селе Лермонтовке, около Хабаровска (станция Розенталовка). Устраивал в школе елку для детей и вернувшись домой был схвачен бандой большевиков и выведен на реку в жестокий мороз, где был раздет и поставлен на лед. Лед под ногами его растаял, и след его ног был виден потом несколько дней. Сделав прорубь они со словами: «ну, водолаз, ты крестил, и мы тебя будем крестить» и нанеся несколько ударов кинжалом, опустили его в прорубь, где он был найден замерзшим.

Священники о. Леонид Куклин и прот. о. Димитрий Кузмин в 1922 г. или 23 г. замучены в подвалах ГПУ в Хабаровск.

В одном селе около станции Бурия, между Хабаровском и Благовещенском, в самую тяжкую стужу зимой 1921 г. большевики вывели священника на тракт, «большак» или большую дорогу, раздели его до гола и посадили на пень, а затем поливали водой пока не образовалась обледенелая фигура, которая и была зрелищем всех проезжающих мимо нее.

Протоиерей о. Серапион Черных, кафедрального собора в Николаевске на Амуре, когда город был занят белыми в 1920 г., красными партизанами Тряпицына и Нины Лебедевой, знаменитых своими зверствами, был спущен под лед.

Священник о. Михаил Новгородов села Песчаноозерскаго, Амурской области, убит в январе 1924 г.

Иеромонах Георгий (Сапожников) в Чите, арестован и расстрелян в 1937 г.

Священник о. Виталий Лебедев, умер в лагере в Дальнем, около Владивостока, ок. 1938 г.

Священник о. Владимир Антонов, расстрелян в с. Рубцовке, Семипалатинск, обл. в 1930 г.

Священник о. Феодор Топорков, расстрелян в Барнауле в 1928 г.

Священник о. Алексей Козлов (около Томска) расстрелян в 1937 г.

Игумен Израиль, Гефсиманск. скита у Св. Троицк. Лавры, расстрелян в Семипалатинск в 1937 г.

Иеромонах Николай (кн. Ширинский — Шахматов), в Мариинском лагере окончил три срока заключения, расстрелян в 1937 г.

Диакон о. Михаил Астров, умер от туберкулеза в ссылке, Каркарлинске Семипалат. обл. в 1936 г… Монахиня Серафима Наумова ухаживала за ним полтора года и видела ангела при его смерти.

Семипалатинское духовенство все пострадало и из него известны о. Никифор и о. Александр Соловской.

В Караганде в 1937 г. 6 ссыльных священников умерли от тифа.

Протоиерей о. Филипп Шацкий, второй священник Казанской церкви станицы Сарканд (потом, города), Семиреченской области, преподаватель местной миссионерской школы, убит там же, в 1918 г., в здании школы, которое было сожжено большевиками. Обуглившиеся кости священника были найдены и похоронены.

Протоиерей о. Владимир Цидринский, благочинный гор. Липсинска, Копальского уезда, Семиреченской области, убит большевиками в начале 1920 г… Имел очень большие волосы, за которые был привязан к хвосту дикой лошади, только что взятой из табуна, и пущен в поле. Остались почти одни кости.

Протоиерей о. Иоанн Витавский, настоятель Казанской церкви г. Сарканд, Семиреченской области, сослан в 1930 г. и умер в ссылке. В 1928 г., местные баптисты, при содействии советских властей, грубым насилием выгнали о. Иоанна из его дома и устроили в последнем свои молитвенные собрания.

Священник о. Патрыкин села Сергиевского Ставропольской губернии в июне 1918 г. был убит военным комиссаром якобы за то, что протестовал и уговаривал жителей не платить красногвардейцам 90 тысяч рублей контрибуции.

Священник о. Александр Лосинский, села Безопаснаго, Ставропольской губерн. убит большевиками ок. 1920 г., вместе с церковным старостой. Их заставили рыть себе могилу и расстреляли после истязаний.

Иоанно-Мариинского женского монастыря в г. Ставрополе на Кавказе расстреляны в 1921 г. 17 августа, в 12 ч. ночи, в числе 13 заложников: Протоиерей о. Архилий Сиротин, священник о. Михаил Горохов и диакон Ануров. Выходя из камеры, о. М. Горохов надел крест, взял в руки евангелие и благословил сына, который остался в живых и поведал о кончине своих соузников.

Протоиерей о. Иаков Горохов, настоятель собора в г. Царицыне, брат о. М. Горохова, расстрелян в марте 1921 г..

Священник г. Грозного. В гражданскую войну 1918 г., в Терской области, старик священник (75 лет), в воскресенье, по окончании службы, вышел на амвон с крестом благословить народ. В это время группа большевиков ворвалась в храм и дернула священника за ноги. Он упал, ударясь головой о пол, не подавая более признаков жизни, но креста из рук не выпускал. Его за ноги волокли по городу и бросили в реку Сунжу. И он в облачении не тонул, но плыл по течению, держа в руке крест, пока не соприкоснулся с полосой горевшей в это время на воде нефти. Одежда на нем загорелась, и он исчез из виду. Приблизиться к нему никто не посмел по страху пред властями.

Священник о. Владимир Проскуряков с сыновьями. В гражданскую войну 1918 года, на вокзале станицы Великокняжеской, Сальского округа, Донской области, глубокой осенью был большой митинг: большевики вели успешную пропаганду среди казаков, обещая им самостоятельность Дона. Отец Владимир сам был донским казаком. Два его сына студенты Алексей и Владимир на этом митинге увещевали казаков не идти за большевиками. Их обоих там убили. Узнав о смерти своих сыновей, о. Владимир сам явился на вокзал и, став на то самое место, где стояли его сыновья, стал громить большевиков своей сильной речью. Казаки стали было уже каяться, но тут из толпы грянул выстрел, и о. Владимир был убит на повал. А затем, те же убийцы в продолжении трех дней приходили к его несчастной семье на «поминки», требуя себе угощения. Следует упомянуть, что, кроме многочисленной семьи, у о. Владимира в доме имели приют тридцать чужих детей, сирот, калек, слепых, хромых. О всех их он заботился: кормил, учил, кто к чему был способен, и выводил в люди. Был у него и псаломщик, слепой от рождения, которого он выучил всю службу наизусть.

Диакон о. Василий Кожин, станицы Баклановской, Донской области, расстрелян большевиками в 1919 году.

Священник — беженец из Галиции (по фамилии Иванко или Иванойко), молодой, был убит в 1918 году в Ростове на Дону. После богослужения, когда он выходил из церкви, его схватили и бросили на грузовик, вывезли за город, убили и потом уведомили жену, чтобы взяла его тело.

Протоиерей о. Андрей Косовский, наблюдатель церковно-приходских школ Феодосийского округа и настоятель Екатеринской церкви в предместье Сарыголь г. Феодосии. Окончил Таврическую Духовную Семинарию, прекрасный проповедник и певец, бесстрашный обличитель безбожников, расстрелян в 1920 г. в г. Феодосии вместе с бежавшими с севера 63-мя священниками, их же имена Ты, Господи, веси.

Священник о. Борись Котляревский, настоятель Св. Троицкой церкви города «Старый Крым» Феодосийского уезда, расстрелян в 1920 г.

Протоиерей о. Крискент (фамилия запамятована), настоятель Вознесенской церкви г. Симферополя, бесстрашный обличитель безбожников, расстрелян в 1921 г. в г. Симферополе.

Протоиерей о. Владимир Поляков, б. преподаватель Курского Епархиального женского училища, уроженец Бессарабской губернии, смелый и дерзновенный обличитель безбожников, был много раз схвачен большевиками и заключен в тюрьму в г. Феодосии, откуда в мае 1923 г. сослан неизвестно куда и пропал без вести.

Протоиерей о. Петр Маккавеев (безбрачный), уроженец г. Севска, Орловской губернии, из Холмской Духовной Семинарии, был преподавателем Феодосийского Реального училища. Смелый проповедник и обличитель безбожников, строгий аскет-постник и молитвенник, был много раз арестован и сослан куда-то на Кавказ в 1924 г. и там, по слухам, расстрелян.

Священник о. Анатолий Воронин, сын присяжного поверенного г. Феодосии. Окончил гимназию, глубоко преданный с детства Церкви, был посвящен во иерея на второе место Феодосийского собора. Был много раз арестован и, наконец, сослан куда-то на Кавказ в 1924 г. и там, по слухам, расстрелян.

Оба последние, пастыри отцы Петр и Анатолий, пребывая в тюрьме вместе со священником Введенской церкви г. Феодосии о. Ильею Апостоловым, который заграницей и поведал о судьбе Феодосийского духовенства, были все вместе принуждаемы войти в обновленческий раскол. Им поочередно показывали подложные заявления друг друга о признании раскольников, но они фальшивым подписям не поверили и остались верными церкви и друг другу. Последний, как грек по национальности, был освобожден и выпущен заграницу.

Протоиерей о. Алексей Богаевский, благочинный церквей Феодосийского округа, настоятель Всехсвятской Церкви, из Полтавской Духовной Семинарии, видный проповедник и администратор, был сослан в 1926 г. куда-то в Сибирь и пропал без вести.

Священник о. Павел Войнарский (род. в 1867 г.) села Юрьевки, Бердянского уезда, Таврической губернии, был арестован три раза за то только, что его сын был офицером, но выпускаем по требованию крестьян. 25 марта 1919 г. при выходе из церкви он был снова арестован. Он этого ожидал, но не хотел оставить прихожан. Матушка его была укрыта крестьянами. О. Павла и двух крестьян — Павла и Алексея Кирьян увезли в с. Новоспасское, Екатеринославской губернии, ярко большевицкого настроения и до революции считавшегося разбойничьим селом. Здесь 29 марта о. Павел был убит: одиннадцать пулевых ран и несколько штыковых. Братья Кирьян были также расстреляны, но видимо, их били перед смертью, так как трупы были покрыты синяками.

Протоиерей о. Филарет (фамилия его запамятована), настоятель двухштатного прихода в селе Казачья Лопань, Харьковской губернии, во время наступления большевиков против немцев в ноябре 1918 г., мужественно перенес все пытки и был расстрелян у ворот своей церковной квартиры произволом дикой орды большевиков. Тело его было выброшено на свалочное место с запретом хоронить. Похоронен прихожанами, когда ватага убийц ушла из села.

Протоиерей о. Михаил Иваницкий умер в тюрьме в Житомире в 1937-38 г.

Священник о. Иоанн Чуб села Веремеевка Полтавской области, 84-х лет, в период коллективизации, ночью, был выведен комсомольцами в одной рубашке в поле и повешен на дикой груше.

Священник о. Василий Лузгин села Глазомичи Велижского уезда, Витебской губернии, во время восстания крестьян против большевиков 15 ноября 1918 г. в бою под Велижем причащал Св. Тайнам умирающих и перевязывал раненых. Расстрелян при подавлении восстания.

Диакон о. Тихон Обрядин, Ильинской церкви в Велиже, за участие в том же восстании тогда же расстрелян. Идя на казнь, сам пел себе погребальные песнопения. Десятилетнего сына его заставили рыть могилу для отца. Отец благословил плачущего сына и с крестным знамением и словами прославления Бога умер.

Неизвестный мученик. Привилегированный студент, поляк, лет 26-ти с дрожательным параличом рук, рассказывал в 1926 г. студентке, свидетельнице в настоящем рассказе, как он, командуя отрядом, руководил расстрелами и в одном месте, по обвинению в пулеметной стрельбе с колокольни, повесил священника за волосы на дерево. «Я дал команду к расстрелу. А поп такой страшный висит. Волосы оттянули кожу на голове, лицо посинело и надулось. И только красноармейцы вскинули винтовки, как вдруг у него в руке оказался большой крест и он выставил его перед собой и хрипит так страшно: — «не меня стреляете, а Христа стреляете»… И мои красноармейцы побросали винтовки. Я кричу им, чтобы расстреливали, а они не хотят. Тогда я выхватил наган и сам его застрелил. С тех пор у меня стали дрожать руки». Студент этот года через два умер.

В феврале 1931 г. в г. Одессе было арестовано одновременно около 30-ти священников: все настоятели храмов и более или менее популярные священники. Они были заключены в загородную тюрьму вблизи 2-го кладбища. Отсюда их вызывали в НКВД, где под различными пытками — стоянием на ногах в течении нескольких суток (прот. о. А. Любимский), лишением сна также долго (о. Ф. Флоря), голодом (о. Н. Матвелич) — заставляли подписать заранее заготовленные ложные показания. В Николин день, 6 декабря, их вывезли, на глазах у многих провожающих, в разные места лагерей и ссылок. Из числа этих заключенных —

Протоиерей о. Александр Луценко скончался от истощения, не дожив до срока освобождения,

Священник о. Георгий Александров умер от сыпного тифа еще на пути следования этапа на место ссылки,

Протоиерей о. Александров Любимский, получив, как и другие, освобождение в 1934 г., в 1937 г., вместе со всеми, был снова арестован, в тюрьму передачи не приняли и потом узнали, что больше его в живых нет.

Священник о. Виктор Муратов, молодой, из последних окончивших академию, после новых арестов в Одессе в 1938 г., расстрелян.

Священник о. Иоанн Воскобойников, при обозе 1-го полка Русского Охранного Корпуса в Сербии, был захвачен большевиками-партизанами 5-го апреля 1945 г. около г. Загреба (в Хорватии) и пропал без вести.

Священник Иоанн Шмонь, служил в г. Нежине, замучен партизанами в 1943 г..

***

В Самаре, в 1932 г. оставалась одна церковь.

В Тамбове, в 1933 г., оставалась одна церковь, которую обслуживали монахини.

В Воронеже, в 1937 г., оставалась одна церковь.

Во Владивостоке на Седанке, около бывшей архиерейской дачи, в 1932 году была в доме священника на нелегальном положении одна церковь на весь город. Известен случай, как в 1937 г. одна женщина прибыла из Владивостока в Вятку, к своим родственникам исключительно для того, чтобы крестить своего ребенка.

В Хабаровске, в Слободе, была одна церковь в 1932 г. которая обслуживалась монахами. В 1933 г. не осталось ни одной.

Большинство храмов в Одессе к 1938 году, во главе с художественно прекрасным Преображенским Собором, было взорвано, из остальных устроены клубы, зернохранилища или архивы.

С 1936 года остался лишь один небольшой храм, Свято-Димитриевский, при 2-м христианском кладбище, на котором были разрешены богослужения. Но с 1938 года, за не нахождением священников, храм пустовал. Порой приезжал из окрестностей чудом уцелевший священник. Для занятия места священнослужителя админотдел его регистрировал. Начинались регулярные богослужения. Народ прибывал иногда из очень отдаленных мест. Но через короткий срок смельчак арестовывался, и храм снова оставался без пастыря. Верующие по воскресениям и праздникам собирались и пели и читали положенные на данный день песнопения, кафизмы и каноны. Старое, первое христианское кладбище, на котором находились художественные памятники и были похоронены выдающиеся старожилы города — было разрушено, склепы опустошены, и все кладбище вспахано и обращено в парк.

32. Мученицы

Мария Димитриевна Кияновская

Мария Димитриевна, жена законоучителя Белгородской мужской гимназии, о. Василия Кияновскаго, окончила Высшие Женские Курсы, была преподавательницей женской гимназии в Белгороде и там же была избрана Начальницей 2-й женской гимназии О-ва Преподавателей. Была широко образованным, прекрасным человеком. Истинно-религиозная и до самопожертвования отзывчивая на все доброе, она своих религиозных и политических убеждений не скрывала и во время «революционных свобод», твердо отстаивала их, смело возвышала свой голос. Искренность, прямота и бесстрашие стяжали ей уважение и любовь среди сослуживцев, учениц и всех знавших ее.

Арест Епископа Никодима Белгородского она не могла перенести безучастно и немедленно организовала делегацию к большевикам с просьбой об освобождении Архипастыря. Известная, вероятно, комиссарам, как несочувствующая им и в то же время влиятельная особа, Мария Димитриевна, во время начавшихся переговоров с депутацией была арестована, как руководительница контрреволюционной демонстрации, и в тот же день (на Рождество Христово 1918 года.) убита в подвале здания бывш. Земской Управы комиссаром Шапиро.

Тело ее было брошено в ту же яму, в которой в числе других умученных был архипастырь, за освобождение которого Мария Димитриевна положила душу свою. Эта могила у северного угла городского кладбища, за стеной его, как описано в главе об Еп. Никодиме (см. т.1, гл. 7), явилась местом благоговейного поклонения белгородцев и учениц со времени, когда можно было тела их похоронить с должным почетом.

Тело Марии Димитриевны не подвергалось сильному разложению. Причиной смерти была огнестрельная рана в грудь, нанесенная комиссаром в упор.

Есть свидетельство о том бесстрашии, которое проявила эта стойкая исповедница и жертва за други своя, будучи уже в руках своих палачей. Видя свою обреченность, вместо возможности содействовать освобождению Еп. Никодима, и доведенная большевицким допросом до возмущения, она обличала своего палача в беззаконности действий большевиков против Церкви и справедливости, и морально униженный ею комиссар ничем не мог ей ответить, кроме безудержной ярости, которая не дала ему смелости вести дело даже в пределах большевицкой законности, а просто толкнула его совершить беззаконное убийство невинной жертвы.

По отпевании тело мученицы было Торжественно погребено на гор. кладбище.

Светлый образ высоконравственного, культурного человека и воспитательницы, положившей душу свою за Правду Христову, не изгладится в памяти всех знавших ее, и Господь вознаградить ее в будущей жизни за ее подвиг в сей жизни по завету Его.

Схимонахиня Пелагия

Пелагия Ивановна, урожд. Олейникова, происходила из крестьянской религиозной семьи, жившей в Корочанском уезде Курской губернии. Была замужем в течение 10 лет за также религиозным человеком того же села. Не имея детей и горя желанием послужить Богу, супруги по обоюдному согласию прекратили брак и ушли в монастыри: он — в Почаевскую Лавру, где по прошествии многих лет, скончался в сане архимандрита; она — в Верхо-Харьковский Николаевский Женский Монастырь, Харьковской Епархии.

Проходя послушание, послушница Пелагия выполняла различные работы в обители и вскоре была пострижена в мантию с именем Августы. Имея необычайные природные дарования, обладая замечательным тактом и памятию, будучи юношески жизнерадостной и по неземному любвеобильной, Матушка Августа стяжала духовный опыт под руководством опытных монахинь обители и архипастырей Харьковских.

Вскоре она была назначена начальницей подворья монастыря в Харькове, на попечении которого была часовня на главном Харьковском вокзале. Живя в Харькове, М. Августа часто встречалась с Архиепископом Антонием (Храповицким), потом митрополитом Киевским и Зарубежной Церкви. Высоко ценя и почитая этого замечательного Архипастыря, М. Августа в свою очередь снискала расположение Архиеп. Антония, который высоко ценил ревностную и неизменно-правдивую матушку Августу.

Любовь сестер обители к ней не знала ни пределов, ни меры. М. Августа была и старицей, и матерью, и другом, и собеседником. Ее искреность, прямота, снисходительность в удивительном сочетании с требовательностью, ободряющая жизнерадостность, привлекали сердца к ней настоящей любовью. Кто раз повидался с необыкновенной М. Августой, тот навсегда оставался духовно-родственно связанным с нею и искал общения с ней.

Такая инокиня оказалась особенно необходимой в годы после революции, когда монастырь стал подвергаться притеснениям большевиков. В дни отобрания Сов. Властью церковных ценностей, в бесчисленных нападениях на монастырь с различными обвинениями, при всех покушениях или запугиваниях выселить, сослать и прочих «операциях» большевиков, М. Августа являлась буквально ангелом-хранителем обители и заступником и утешителем бедных запуганных игуменьи и сестер. Она умела говорить с любым зверем-комиссаром, укрощала их словами так умело, как никто не мог. И всегда, явившийся с громом и молниями в монастырь, уходил кротким, сочувствующим, и беда отходила от Обители. Часто комиссары, дивясь такту и эрудиции Матушки Августы, искренно сожалели о том, что такая умная особа погребла себя в монастыре и всерьез предлагали ей службу у себя.

Когда скончалась игумения, на выборах новой М. Августа была названа сестрами первой кандидаткой, но она приложила все усилия, дабы упросить сестер оставить ее простой монахиней. По ее же совету была избрана казначея М. Анастасия, которая согласилась принять звание и управление только при условии, если М. Августа не оставит ее своей помощью. Таким образом, М. Августа, избежав чести быть игуменией Обители, все бремя управления, а главное — защиты монастыря, несла на своих плечах все время до 1928 года.

Много горя, обид и волнений пришлось ей пережить, много различных опасностей, т. к. враги Христовы не раз ополчались на нее — единственную бесстрашную и стойкую защитницу последнего оплота Веры в Харьковской Епархии, но предстательство Небесного Покровителя Обители Св. Николая, да слезные мольбы больных и сирот монастырских отводили от нее опасности и давали ей силу бороться за свою Обитель.

Дни Обители уже были сочтены. Вот уже предстояло выселение монахинь. М. Августа со страхом ожидала этого и просила Господа не дать ей дожить до этого дня, но продолжала, как только могла, помогать монастырю и сестрам. Незадолго до выселения М. Августа тяжело заболела и предвидела, что Господь посылает ей, как особенную милость Свою — скончаться ей в Обители. В Великий Четверг после Страстей М. Августа тихо отошла, успев принять постриг в великую схиму с именем Пелагии (ее мирское имя). Погребение ее состоялось в Великую Субботу при полном сборе духовенства и сестер, которые с молитвой и печалью проводили свою печальницу и мученицу за Обитель. У всех была одна мысль: ушла от нас наша мать-защитница, значит скоро и Обители — конец. Вскоре после Пасхи монастырь перестал существовать. Скончалась Схимонахиня Пелагия 26 марта ст. ст. 1928 года.

Игумения Антонина. Настоятельница Кизлярского Монастыря на Кавказе

Во Владикавказе, недалеко от вокзала был женский Иверский Богородицкий монастырь.

«В монастыре я бывала почти каждый день, — рассказывает свидетельница. Очень сошлась со многими монахинями, но особенно с доброй матушкой игуменией Феофанией. Она не была образованная и, как видно, происходила из крестьянской семьи, но была чудной смиренной души. Наступил 1922 г… Прихожу я как то к ней, и она мне говорит: — «я хочу вам открыть один секрет, о котором, кроме меня, матушки казначеи и моей келейницы, рясофорной монахини, никто не знает; пойдемте». Она провела меня через несколько комнат, и в последней, из которой вела винтовая лестница на чердак, сидела другая игуменья. Я сразу поняла, что это игуменья, т. к. у нее на груди был золотой крест. Она была необыкновенно привлекательна, не только ласковой духовной красотой, но и наружной необычайной красотой, будучи очень моложавой. Ей нельзя было дать 40 лет, как ей было. Три месяца, несмотря на зимние морозы, ее скрывали на чердаке, и только изредка спускали вниз, в эту комнату, чтобы обогреться. Тайна хранилась полная. Ей носила еду и все нужное только келейница. С ней мы тоже очень скоро сошлись и сильно привязались друг к другу. Она была очень образованная, из хорошей дворянской семьи.

Она мне рассказала свою историю. Была она игуменьей женского монастыря в г. Кизляре, на Кавказе. В начале революции, когда грабили все кругом, и монастыри особенно, к ним ворвалась толпа бандитов-большевиков, разорила все, ограбила и застрелила несколько сопротивлявшихся монахинь. Когда на короткое время Кизляром овладела белая армия, то кто-то неизвестный, указал им на лиц, разоривших монастырь и убивших монахинь. Они были расстреляны белыми. Когда же Белая Армия отступила и большевики стали уже полными хозяевами положения, то стали доискиваться, кто выдал их белым. И вот ее, ни в чем неповинную, обвинили и приговорили расправиться с ней. Господь помог ей бежать ночью, и она дошла до Владикавказского монастыря, где игумения Феофания ее и спрятала. По всему Кавказу были расклеены объявления: кто укажет местонахождение бывшей игумении Кизлярского монастыря Антонины получит за ее голову 3.000 р. золотом.

Целых полтора месяца я с ней виделась почти каждый день. Один раз, в очень морозную ночь, когда сверх обыкновения лежало и снегу много, в 1 час ночи стучат в мое окно. Все проснулись и перепугались. Кто ночью может стучать, как не ГПУ? Отвернула занавеску и глазам не поверила. Вижу в белой бараньей шубе матушку Антонину, и поддерживают ее с двух сторон мать казначея и келейница Анфиса. — «Скорее, скорее отворите, — спрячьте Матушку»… Вошли. Мы погасили свет, чтобы не обращать внимание ночью, и что же услышали? Услышали о необыкновенном, явном чуде Божием.

За несколько дней перед этим, о чем я не знала, пришла в монастырь молодая девушка, назвавшаяся княжной Трубецкой. Она в слезах просила игумению ее принять, говоря, что отец и мать ее расстреляны, имение разграбили, и она осталась одинокой в своем горе. Так подделалась и сумела войти в доверие, что и игуменья, по простоте душевной, не только обласкала и приняла, но вскоре рассказала ей о тайне матушки Антонины. Девица тут же скрылась; это была — агент ГПУ, разыскивающий матушку Антонину. В ту же ночь монастырь был кругом обложен военными, чтобы никто не мог выйти. Пошли с обыском, требуя выдачи ее. Когда прибежала келейница сообщить ей об этом, она сказала: — «Ну, что же делать? если Господу угодно, чтобы меня нашли, пусть будет так, а если на это Его воли нет, то Он закроет людям глаза и они, видя, — не увидят, пойдем и выйдем посреди них»… На нее надели шубу, пошли и просто вышли на глазах всех красноармейцев из ворот. Командир кричит: «Кто сейчас вышел из ворот, кого вывели?» Вышедшие все это слышат, т. к. еще были тут же, за несколько шагов, а красноармейцы отвечают: — «Никого мы не видели»… — «Да как же, вышел кто-то в белой бараньей шубе и две монахини ее вели». Но все отрицают и не понимают, что такое неладное с командиром. Обыскали, перевернули все и должны были уйти ни с чем.

Итак, ее привели ко мне. Я, конечно, была счастлива, что могла ее спрятать, хотя у нас и было для нее очень рискованно, т. к. мы сами ожидали ежеминутно ареста. Я говорю: «чем я смогу кормить матушку, ведь мы так плохо питаемся». А монахини говорят: «мы будем два раза приносить обед и ужин». Просидели они до утра. Матушка Антонина осталась у нас, а они пошли в монастырь. Скоро принесли и еду, что продолжалось ежедневно по два раза в день, в течении двух недель, пока она у нас жила.

Ее нельзя было не полюбить. Дети души в ней не чаяли и даже муж мой, довольно вообще равнодушный ко многому, уважал ее и с удовольствием беседовал с ней. В то время бывали случаи, что можно было за деньги получить тайное убежище у ингушей в горах. Монастырь хотел это сделать, но они запросили такую сумму невероятную, что и все имущество, оставленное монастырю после ограбления не могло бы уплатить за нее. Мы решили, что у нас она останется на Божью волю и не стали ничего предпринимать, тем более, что мы ее так все полюбили. Она же страдала ужасно при мысли, что, если ее найдут, то ответит не только она, но и мы. Во всем ее деле было, конечно, чудо и исключительный Промысел Божий. Ведь, после того как ее в ночь обыска не нашли в монастыре, при чудовищной слежке ГПУ, никто не проследил, куда ходят с едой два раза в день монахини. Так прошло две недели. Я ей, в общей комнате моей с пятью детьми, отделила уголок за занавеской из марли, где была кровать; над головой была икона, и горела висячая лампадочка, принесенная из монастыря. Один раз вижу, что Матушка всю ночь, стоя на коленях, так горячо молится в слезах. Мне через марлю видно, и я спать не могла; ее душевное состояние передавалось и мне. Рано утром, она обращается ко мне и говорит: — «исполните, пожалуйста, мою просьбу, пойдите к блаженной Анастасии Андреевне и, ничего не говоря ей другого, скажите только: матушка Антонина просит вашего благословения».

Анастасия Андреевна, юродивая подвижница, известная во Владикавказе даром прозорливости, проживала в хибарке во дворе одного доброго христианина. Я пошла, она спросила, в чем у меня нужда. Я ей сказала, что Матушка Антонина просит ее благословения. — «Да, да! скажи ей, чтобы ничего не боялась, что задумала и о чем молилась, пусть исполнит, пусть исполнить; пусть идет в большой казенный, красный дом, пусть идет».

Я передала М. Антонине ее ответ, и лицо ее просияло.

«Я решила сама себя сегодня отдать в руки ГПУ, я очень мучаюсь тем, что вы ответите за меня, и если молилась и все же был страх и колебание, то теперь, после слов блаженной, меня ничто и никто удержать не может.» И дети и я — в слезы. На что можно было надеется?… ГПУ — ведь это непередаваемый ужас. Она ушла, простившись с нами, тоже со слезами, но с удивительно спокойным лицом, как бы еще просветлевшим и похорошевшим. Она была в монашеском одеянии и с золотым игуменским крестом на груди. Несмотря на все неудобства и опасности, она не снимала монашеского одеяния. Прошло немного больше часа. Все мы сидели молча, отдавшись горю, и думали о ее судьбе, как вдруг, моя одиннадцатилетняя дочь, смотревшая в окно, закричала:

«Матушка Антонина идет!» Она вошла такая радостная, такая необычайно хорошая, что описать нельзя словами.

Вот что она нам рассказала: — «Я пришла в ГПУ. Дежурный спросил — по какому я делу? Я ответила, что скажу и назову себя только начальнику. Подошли другие, с требованием подчиниться порядку и зарегистрироваться… Я сказала: передайте начальнику, что я желаю его видеть и никому другому не подчинюсь. Они пошли и доложили. Тот велел передать, что никому не разрешено нарушать закон приема. Я ответила, что хочу говорить только с ним. В это время приоткрылась дверь в коридор, и начальник сам выглянул. Увидев меня, он сказал: — «Пройдите». Я вошла. — «Что вам угодно?» — «Вы за мою голову даете три тысячи рублей, — я вам ее сама принесла…» — «Кто вы?» — «Я — игумения Антонина Кизлярского монастыря…» Он был до того поражен, что встал и говорить: — «Вы, вы… Игуменья Антонина? и вы пришли сами к нам?» — «Да, я сказала, что принесла вам свою голову». Он достал из ящика стола мою фотографию. Я достала из кармана такую же. — «Вы свободны… идите, куда хотите». Когда я уходила, он сказал: «через год я обязан дать вам какое либо наказание по закону»…

Никто не проследил, куда она пошла из ГПУ, никто нас не тронул. Она поселилась открыто в монастыре, где прожила год.

Впоследствии я узнала, что ее назначили на один год прислуживать в коммунистической гостинице г. Ростова. Она все же не сняла своего монашеского одеяния. Ни один коммунист не допускал ее прислуживания, все относились без злобы и оскорбления и кланялись ей. В 1923 году еще возможны были такие факты.

Через 12 лет я встретилась в Казахстане, в г. Актюбинск, где жила с высланным туда сыном, со ссыльным же о. архимандритом Арсением, который хорошо знал М. Антонину, и он сообщил о ней следующее.

По окончании срока наказания, она собрала около себя 12 монахинь и поехала в г. Туапсе, с целью высоко, в горах, основать тайный скит. В то время многие монахи из разорённых монастырей надеялись отшельнически селиться в горах для избавления от гонений большевиков. Но ГПУ было хитрее. Лесниками были поставлены сыщики-агенты, которые обнаружили все скиты и жилища отшельников, из которых почти все были расстреляны на месте.

Когда Игуменья Антонина поднялась на вершину большой высокой горы, то встретилась с одним монахом из того скита, где был о. Арсений. Монахи предложили вырыть и немедленно исполнили это, то есть вырыли, как было и у них, под корнями громадных деревьев пещеры для помещения, а затем оборудовали и церковь. Недолго так прожили, с радостью помогая монахиням в их нуждах. Скоро оба скита обнаружили. Из 14 монахов, одного лишь о. Арсения, как юного по сравнению с другими, не расстреляли, а сослали на 8 лет в дальний лагерь Сибири, а по окончании этих лет, в Алма-Ата на поселение. Игумения Антонина и ее монахини были арестованы, но не расстреляны на месте, а увезены. О дальнейшей судьбе этой замечательной монахини ничего не известно.

(В 1928 г. или в начале 1929 г. в кавказских горах была отыскана и расстреляна группа имяславцев, монахов-подвижников, высланных с Афона после известного имяславского движения. Во главе их стоял Павел Дометич Григорович дворянин, помещик и ротмистр из Киевской губернии, который после 20 лет монашества, по призыву в Армию был на войне 1914 г. и после ее окончания, в революцию вернулся в Кавказские горы и носил имя Пантелеймона. Составитель этой книги был с ним лично знаком, как и с другими имяславцами, потому что в 1918 г. во время гражданской войны и власти белых на Кубани, у кубанских миссионеров (среди которых был и он) состоялось несколько совещаний с имяславцами в целях примирения их с Православной Церковью в догматическом споре об имени Божием. Был выработан целый ряд догматических положений, которые и были подписаны обеими сторонами. Имяславец монах Мефодий был законно рукоположен в иеромонахи для бывших имяславцев и отправлен к ним в горы. Но вскоре между ними опять произошел спор. О. Мефодий остался верен выработанным православным положениям и покинул горы, но в дороге на одной из станций был расстрелян большевиками. Расстрелянные, через десять лет после этого, монахи-подвижники и пустынножители были, конечно, представлены большевиками, как опасная контрреволюционная организация. В 1930 году, пишущий эти сроки сам пытался остаться в России и в Кавказских горах, но, повстречав пустынножителей, выяснил, что пребывание там делается невозможными все оказались на учете в ближайших селениях, а некоторые ушли в «непроходимые» дебри и на вершины, о месте пребывания которых никто не знал. Рассказ о. М. Антонине нам объясняет, что и с последними было покончено).

Лидия и воины Кирилл и Алексей

Лидия, дочь священника в г. Уфе, имя и фамилия которого не называется, как и фамилия ее мужа, родилась 20 марта 1910 года. С детства отзывчивая, ласковая, всеми любимая и боявшаяся греха и всего того, что запрещено Богом, по окончании женского училища, девятнадцати лет вышла замуж и потеряла мужа в гражданской войне, с уходом белой армии.

Отец ее, с начала обновленческого раскола, устроенного большевиками в Русской Церкви в 1922 году, присоединился к расколу. Дочь, кланяясь отцу в ноги, сказала: «благослови меня, отец, уйти от тебя, чтобы я не связывала тебя в спасении души твоей». Старый священник знал свою дочь, как и сознавал сделанную им неправду. Он заплакал и, благословляя Лидию на самостоятельную жизнь, пророчески сказал ей: «смотри, дочь, когда увенчаешься, скажи Господу, что хотя сам я оказался не в силах на подвиг, но тебя не удержал — благословил». — «Скажу, папа» — сказала, лобзая его руку, Лидия и этим тоже пророчески предвосхитила свое будущее.

Лидии удалось поступить в Лесное Ведомство, которое помещалось тогда в здании духовной семинарии; в этом она видела некое предопределение Божие, т. к. ей удалось спасти многое из прекрасной семинарской церкви, которую в это время переделывали на клуб лесных работников.

В 1926 году Лидию перевели в Леспромхоз, на работу в низовом аппарате. Здесь Лидия непосредственно столкнулась с простым русским народом, который горячо любила и который ответил ей тем же.

Огрубевшие от работы в тяжелых условиях, лесорубы и возчики с удивлением рассказывали, что в конторе Леспромхоза, где их встречала Лидия, у них являлось чувство, подобное тому, почти заглохшему, когда до революции они ходили встречать чтимую в губернии икону Богородицы из села Богородского под Уфою. В конторе не слышалось больше сквернословия, взаимооскорблений и криков. Затухали злые страсти, люди нежнели друг к другу.

Это было удивительно и замечено всеми, в том числе и партийным начальством. За Лидией наблюдали, но ничего подозрительного не обнаруживали: в легализованные безбожниками церкви она не ходила совершенно, а тайные богослужения посещала редко и осторожно.

ГПУ знало, что в епархии работают тайноцерковники, но никак не находило способов выявить и выловить их.

С провокационной целью обнаружить неуловимых, ГПУ внезапно вернуло из ссылки епископа Андрея, в мире князя Ухтомскаго, который был глубоко чтим народом и всеми течениями тайной церкви; ГПУ надеялось, что тайноцерковники потеряют осторожность, метнутся к любимому владыке и выявят себя.

Так-бы оно и могло случиться, но хранитель Своей Церкви Сам Господь; Он дал владыке Андрею евангельскую кротость и мудрость. Владыка знал зачем его везут в Уфу и принял свои меры. По его указанию, только одна церковь в Уфе — в честь Симеона Праведного Верхотурского — про настроение которой ГПУ прекрасно знало ранее, приняла владыку открыто.

В сторожке этой церкви и поселился владыка. Эта церковка стала фактически Кафедральным собором епархии в недолгие дни относительной свободы епископа Андрея. Больше ни одной церкви из епархии к владыке Андрею не примкнуло, а тайно у него перебывала вся епархия. ГПУ ошиблось: вместо выявления тайноцерковников, происходило углубление и расширение внутренней, по-прежнему недоступной шпионам, тайной церкви.

Лидия никому не рассказывала, что говорил ей владыка во время часовой беседы и сам Преосвященный тоже никому не открыл этого. Только однажды, при разговоре о старом священнике, отце Лидии, владыка сказал осуждавшему его молодому священнику: «у отца протоиерея есть великая защита пред Господом: Святая Лидия» — и прервал осуждающий разговор.

ГПУ, убедившись в провале своего плана, прекратило и дальнейшее пребывание владыки Андрея на свободе: он был вновь арестован и послан в ссылку. «Неправедно от паствы твоея изгнан был еси, отче преподобне. Приобщился еси страстям и горьким заточениям», — написала Лидия на обороте портрета владыки. Портрет этот с надписью мученицы, по воле Господа, сохранился: его забыли снять со стены девичьей комнаты-кельи при последнем обыске и аресте Лидии и он был передан лесорубами церкви, которая и хранит его, как священное воспоминание о девушке-мученице и исповеднице и исповеднике-епископе.

Лидия была арестована 9-го июля 1928 года. Секретно-оперативный отдел давно разыскивал машинистку, которая снабжала рабочих Лесного ведомства печатными брошюрами житий святых, молитвенниками, речами и поучениями старых и новых исповедников веры Христовой. Было замечено, что в машинке этой машинистки у буквы «К» нижняя ножка сломана.

Частных машинок в Советском Союзе никто не имеет, а учрежденские проверить не трудно, и Лидия была обнаружена.

ГПУ поняло, что в его руки попала нить к раскрытию всей тайной церкви.

Десять дней непрерывных допросов не сломили мученицы: она просто отказалась говорить что-либо. 20-го июля выведенный из терпения следователь передал Лидию «спецкоманде» по допросам.

В четвертой камере подвала ГПУ, которое помещалось тогда в здании бывшей гостиницы «Россия», на Александровской улице работала эта «Спецкоманда». По корридору подвала ходил постоянный часовой, которым был в этот день Кирилл Атаев, рядовой 23-х лет. Он видел Лидию, когда ее привели в подвал. Предыдушие десятидневные допросы высушили силы мученицы, и она не могла сойти по ступенькам вниз. Рядовой Атаев, по окрику начальства, под руки свел ее в камеру допроса.

Спаси тебя Христос! — сказал часовому Лидия, почувствовав в красноармейце искру сожаления к ней по деликатной бережливости его крепких рук.

И Христос спас Атаева.

Слова мученицы, девушки-жены, с глазами, полными боли и недоумения запали в его сердце. Теперь он уже не мог равнодушно слушать ее непрерывный плач и крик, как слушал ранее такие же крики и плач других допрашиваемых. Лидию мучили долго. Пытки ГПУ обычно построены так, чтобы на теле пытаемых не оставалось особо заметных следов, но при допросе Лидии с этим не считались.

Плач и крик Лидии шел почти непрерывной нотой более полутора часов.

Ведь тебе же больно: ты же плачешь и кричишь, значить больно? — спрашивали в перерывах утомленные палачи.

Больно! Господи, как больно! — отвечала прерывистым стоном Лидия.

Так чего же ты не говоришь? Еще больней будет! — недоумевали мучители.

— Нельзя мне сказать… Нельзя… Не велит… — стонала Лидия.

Кто не велит?

Бог не велит.

Палачи придумали что-то новое для мученицы. Их было четверо — нужен был еще один человек. Крикнули в помощь часового.

Когда Атаев вошел в камеру, увидал Лидию, понял способ ее дальнейшего мучения и свою роль при этом — в нем совершилось чудо, подобное неожиданным обращениям древних мучителей. Вся душа Атаева оттолкнулась от сатанинской мерзости и святое исступление охватило его. Не сознавая, скорее всего, что он делает, красноармеец из своего же служебного револьвера тут же на месте убил стоявших перед ним двух палачей. Не отгремел еще второй выстрел, как стоявший сзади чекист ударил Кирилла кованой рукояткой своего нагана по голове. У Атаева еще хватило силы повернуться и схватить ударившего за горло, но выстрел четвертого свалил его на пол камеры.

Кирилл упал головой к растянутой ремнями Лидии, Господь дал ему возможность перед смертью еще раз услышать от мученицы слова надежды.

И смотря прямо в глаза Лидии, брызгая кровью, Кирилл прохрипел присоединение к Господу:

Святая, возьми меня с собой!..

Возьму, — светло улыбнулась ему Лидия.

Звук и смысл этого разговора как бы открыл двери потустороннего мира, и стоявшим двум живым чекистам ужас помрачил сознание.

С безумным воплем начали они стрелять в беспомощные и угрожающие им жертвы и стреляли до тех пор, пока не кончились обоймы их револьверов. Прибежавшие на выстрелы люди увели их, безумно кричавших, и сами выбежали из камеры, охваченные неведомым страхом.

Один из этих двух чекистов помешался окончательно. Другой вскоре умер от нервного возбуждения. Перед смертью этот второй рассказал все своему другу, сержанту Алексею Иконникову, который обратился к Богу и принес церкви эту повесть, за ревностное распространение которой сам потерпел мученическую кончину.

Всех трех: Лидию, Кирилла и Алексея канонизировало церковно-народное сознание тайной церкви, как святых.

За молитвы мучеников Твоих — Лидии, Кирилла и Алексея, Господи Иисусе Христе Боже наш — спаси народ русский!

Студентка Валентина

В короткий промежуток своей относительной свободы Вл. Андрей позаботился оставить себе заместителя и хиротонисал (совместно с кем-то) протоиерея Виктора Паяркова во епископы с наречением его «Дивлекановским». После ареста Вл. Андрея, епископ Иоаан Дивлекановский был назначен Патриархом временно управляющим Уфимской епархией. (Описываемое событие относится к периоду острой борьбы с обновленчеством с 1922 г. по 1925-й, при жизни Святейшего Патриарха Тихона, не в то возвращение из ссылки Епископа Андрея Уфимскаго, которое описывается в предыдущем рассказе о Лидии, уже после декларации М. Сергия в 1927 г., когда образовалась тайная церковь).

Время было трудное, обновленцы торжествовали, захватив в свои руки чуть ли не всю епархию полностью. Духовенство в страхе молчало, народ не имел руководства, был в полном смысле «овцами без пастыря».

В это именно время епископ Иоанн выпустил свое первое послание с обличением лжи и предательства обновленчества. Послание это понесли по приходам добровольцы-миряне, среди которых уже тогда были тайно рукоположенные священники. Велик перед Церковью подвиг этих посланников, как их называли в церковных кругах, «апологетов» православия. Это они сдвинули инертность духовенства и возглавили движение народа. Они первые употребили термин «советская церковь», «врата ада» и уточнили свое исповедание словом «староцерковник». Их много было и судьбы их разнообразны, но некоторые из них уже при жизни получили общенародное признание «подвижников». Таковой была, например, студентка педагогического техникума Валентина Ч.

В Церковной истории редки такие цельные, чистые и деятельные характеры. Валентину многие, даже из наших, называли фанатичкой; она не стеснялась этого названия и не стыдилась его: тогда многие поняли, что каждый христианин обязан быть таким «фанатиком», как Валентина Ч. Ч. вела работу преимущественно среди женщин, она делала невозможное: в приходах, куда она забиралась, происходили молниеносные перевороты, обновленческое духовенство изгонялось, женщины составляли «двадцатки» (группы, правомочные принимать храм от сов. власти), отбирали ключи от «живцов» (прозвание обновленцев в народе) и просто заставляли представителей власти подписывать с ними договор на существование «Тихоновской» церкви. Очень часто в двадцатки входили жены и сестры председателей сельсоветов, членов волисполкомов, видных партийцев — так велико было обаяние Валентины, так сильно ее слово, так захватывающа ее деятельность.

За Валентиной буквально гонялась вся милиция, ячейки, комсомольцы и коммунисты. По дорогам в села, захваченные обновленцами, ставили пикеты из лиц, видевших Валентину, но ее проводили местными тропинками и она являлась неожиданно. Вспыхивал «бабий психоз», как писали районные газеты, приход делался староцерковным, а Валентина исчезала бесследно, чтобы вновь явится там, где меньше всего ее ждали.

Когда, наконец, Валентина была арестована — дело уже было сделано: обновленчество разбито.

Увозили Валентину под сильным конвоем, с маленькой пристани на реке Белой. Идя по длинным сходням на палубу парохода, Валентина на середине оглянулась и увидев на берегу молчаливую толпу женщин, вышедших проводить ее в ссылку, махнула рукой и крикнула: «а здорово мы их, сестрицы!» Идущий сзади конвоир ударил ее в спину и Валентина споткнувшись упала со сходен в воду. Тут уже все: и конвой и народ кинулись спасать ее, однако вытащили ее спустя, быть может, полчаса мертвую: быстрое течение реки затащило Валентину под пароход, где она зацепилась платьем за какое-то железо и не смогла всплыть. Хоронить ее тело не выдали, но могилу ее народ узнал и тайно перенес ее тело на одно сельское кладбище, где и похоронено оно до времени ее прославления.

Матушка Мария Гатчинская

В 45 километрах от Петрограда находится маленький городок Гатчина, хорошо известный всем петроградцам своими садами, парками и дворцом. В этом городке перед революцией проживала одна монахиня Мария, которую знали не только жители Гатчины, но и многие жители Петрограда. Революция 1917 г. застала матушку Марию в постели. После перенесенного тяжелого энцефалита (воспаления мозга), она впала в состояние так называемого паракинсонизма (по имени врача Паркинсона, описавшего подобное состояние): все тело ее стало как бы окованным и неподвижным, лицо анемичным и как бы маскообразным, речь сохранилась, но говорить она стала с полузакрытым ртом, сквозь зубы, медленно скандируя и монотонно. Была она полным инвалидом и постоянно нуждалась в посторонней помощи и тщательном уходе. Обычно эта болезнь протекает с резкими изменениями психики (раздражительность, прилипчивая навязчивость со стереотипными вопросами, повышенный эгоизм и эгоцентризм, явления слабоумия и проч.), вследствие чего такие больные часто попадают в психиатрические больницы. Но матушка Мария, оказавшись полным физическим инвалидом, не только не деградировала психически, но обнаружила совершенно необычные, несвойственные таким больным, черты личности и характера: она сделалась чрезвычайно кроткой, смиренной, покорной, непритязательной, сосредоточенной в себе, углубилась в постоянную молитву, без малейшего ропота перенося свое тяжкое состояние. Как бы в награду за это смирение и терпение, Господь послал ей дар: у т е ш е н и я скорбящ и х. Ее стали навещать, беседуя с нею, совершенно чужие и незнакомые люди, находящиеся в скорбях, печалях, тоске и унынии. И всякий приходящий к ней — уходил утешенным, чувствуя просветление своей скорби, умиротворение печали, успокоение тревоги, избытие тоски и уныния. Постепенно слава об этой необыкновенной монахине распространилась далеко за пределы города Гатчины.

Матушка Мария жила в маленьком деревянном домике на окраине города. Посетивший ее в марте 1927 г. проф. И. М. Андреев рассказывает, что в ожидании приема он рассматривал многочисленные фотографические карточки приемной комнаты и нашел две: митрополита Вениамина и митрополита Иосифа. Митрополит Иосиф, на своей карточке, надписал трогательное посвящение матушке Марии, приведя большую цитату из своего труда — «В объятьях отчих», а митрополит Вениамин надписал кратко: «Глубокочтимой страдалице матушке Марии, утешившей, среди многих скорбящих, и меня грешнаго»…

Свидетель, по его словам, имел великое счастье присутствовать при явлении чудес исцеления скорбящих душ. Юноша, унывавший после ареста и ссылки отца-священника, вышел от матушки с радостной улыбкой, сам решившись принять сан диакона. Молодая женщина от грусти пришла к светлой радости, также решившись на монашество. Пожилой мужчина, глубоко страдавший о смерти сына, вышел от матушки, выпрямленный и ободренный. Пожилая женщина, пошедшая с плачем, вышла спокойная и твердая.

И. М. Андреев сказал матушке Марии, что на него часто нападает ужасная тоска, которая длится иногда несколько недель, и он не мог найти никакого средства от нее избавиться…

«Тоска есть крест духовный» — говорила матушка Мария, «посылается она в помощь кающимся, которые не умеют раскаяться, т. е. после покаяния снова впадают в прежние грехи… А потому — только два лекарства лечат это, порой крайне тяжкое, душевное страдание. Надо — или научиться раскаиваться и приносить плоды покаяния, или — со смирением, кротостью, терпением и великой благодарностью Господу, нести этот крест духовный, тоску свою, памятуя, что несение этого креста вменяется Господом за плод покаяния… А, ведь, какое это великое утешение сознавать, что тоска твоя есть неосознанный плод покаяния, подсознательное самонаказание за отсутствие требуемых плодов… От мысли этой — в умиление прийти надо, а тогда — тоска постепенно растает и истинные плоды покаяния зачнутся…»

От этих слов матушки Марии у меня в душе точно кто-то операцию сделал и удалил опухоль духовную… И вышел я другим человеком.

Около 1930 г. матушка Мария была арестована. Ее обвинили в контрреволюционной пропаганде и в участии в контрреволюционной организации, по 10 и 11 пункту 58 статьи. Арестовали и ее брата. «Организация» состояла только из двух человек. А «пропагандой» против коммунизма был квалифицирован ее «дар утешения в скорбях»…

Очевидцы ареста описали жуткую картину издевательства и жестокого насилия над скованной и неспособной ни к каким физическим движениям терпеливой страдалицей. «Религиозно-политическое преступление» матушки Марии усугубилось непризнанием ею митрополита Сергия после его знаменитой Декларации 1927 г., приведшей к расколу в Русской Церкви.

Бедную страдалицу двое чекистов, с постели до грузовика, волокли по полу и по земле за вывернутые руки… Раскачав ее многострадальное неподвижное скованное тело, чекисты бросили его в грузовик и увезли. Брата ее увезли в другом автомобиле, в так называемом «черном вороне». Сострадательные почитатели матушки Марии стали приносить ей в тюрьму скромные передачи. Их принимали в течение месяца. А затем, однажды, передачи не приняли и кратко сообщили: «умерла в госпитале». Тело выдано не было.

Брат покойной, слабенький, маленький, благообразный старичок, самоотверженно за ней ухаживавший и принимавший посетителей, через 9 месяцев следствия получил 5 лет заключения в концентрационном лагере Сибири.

Монахини в Соловках

Летом 1929 г. в Соловки прибыло около 30 монахинь. Большинство из них было, по всей вероятности, из Шамординского монастыря, находившегося вблизи знаменитой Оптиной пустыни.

Монахини не были помещены в общий женский корпус, а содержались отдельно. Когда их стали проверять по списку и опрашивать, они отказались дать о себе так называемые «установочные данные», т. е. ответить на вопросы о фамилии, имени, годе и месте рождения, образовании и т. д.

После криков, угроз и избиений, их посадили в карцер, мучили голодом, жаждой, лишением сна, т. е. применяли к ним почти все обычные способы «воздействия». Но монахини оставались непреклонными в своем упорстве и даже посмели (факт очень редкий в концлагере) отказаться от всякого принудительного труда.

Спустя несколько дней меня, — описывает свидетель, — вместе с проф. докт. Жижиленко (сосланным в Соловки за то, что, будучи главным врачом Таганской тюрьмы в Москве, тайно принял монашество и стал епископом) вызвали к начальнику санчасти. Нам конфиденциально предложили произвести медицинское освидетельствование монахинь, намекнув на желательность признания их нетрудоспособными, чтобы иметь официальное основание освободить их от принудительная физического труда.

Первый раз в истории Соловков его администрация находилась в таком затруднении. Обычно в подобных случаях поступали очень резко и жестоко: после тяжелого избиения отказывающихся работать отправляли на штрафной остров Анзер, откуда никто не возвращался живым.

Почему монахинь-бунтовщиц не отправили на Анзер — было непонятно. Мы задали об этом вопрос начальнику нашей санчасти, тот — врачу «вольнонаемному», возглавлявшему санитарную часть всего лагеря. Он объяснил нам, что молчаливый сдержанный протест монахинь совершенно не похож на протесты, с которыми обычно приходилось сталкиваться администрации. Последние обыкновенно сопровождались скандалом, криком, хулиганством. А тут — молчание, простота, смирение и необыкновенная кротость. «Они фанатичные мученицы, ищущие страданий», — рассказывал начальник санчасти, — «это какие-то психопатки — мазохистки… Но их становится невыразимо жалко… Я не могу видеть их смирения и кротости, с каким они переносят «воздействия»… Да и не я один… Владимир Егорович (начальник лагеря) тоже не смог этого перенести. Он даже поссорился с начальником ИСО (информационно-следственный отдел)… И вот он хочет как-нибудь смягчить и уладить это дело. Если вы их признаете негодными к физическому труду — они будут оставлены в покое».

Когда я вошел в барак, где помещались монахини, то увидел чрезвычайно степенных женщин, спокойных и выдержанных, в старых, изношенных, заплатанных, но чистых монашеских одеяниях.

Их было около 30-ти. По возрасту всем можно было дать «вечные 30 лет», хотя несомненно здесь были и моложе и старше. Все они были словно на подбор, красивые русские женщины, с умеренной грациозной полнотой, крепко и гармонично сложенные, чистые и здоровые, подобно белым грибам-боровикам, нетронутым никакой червоточиной. Во всех лицах было нечто от выражения Скорбящей Богоматери, и эта скорбь была такой возвышенной и стыдливой, что мне совершенно невольно вспомнились стихи Тютчева:

«Ущерб, изнеможенье, и на всем

Та кроткая улыбка увяданья,

Что в существе разумном мы зовем

Возвышенной стыдливостью страданья».

В них было и все очарование нерастраченной «вечной женственности», и вся прелесть неизжитого материнства, и нечто от эстетического совершенства холодного мрамора статуй, и, главное, удивительная чистота духа, возвышающего их телесный облик до красоты духовной, которая не может вызвать иных чувств, кроме глубокого умиления и благоговения.

Чтобы не смущать их, я уже лучше уйду, доктор! — сказал встретивший меня начальник командировки, который должен был присутствовать в качестве председателя медицинской комиссии. Я остался с ними один.

Здравствуйте, матушки! — низко поклонился я им. Они молча ответили мне глубоким поясным поклоном.

Я — врач. Я прислан освидетельствовать вас.

Мы здоровы, нас не надо свидетельствовать, — перебили меня несколько голосов.

Я — верующий, православный христианин и сижу здесь, в концлагере, как заключенный по церковному делу!

— Слава Богу! ответили мне опять несколько голосов.

— Мне понятно ваше смущение, — продолжал я, — но я не буду вас осматривать… Вы мне только скажите, на что вы жалуетесь и я определю вам категорию трудоспособности…

Мы ни на что не жалуемся. Мы здоровы.

Но ведь без определения категории трудоспособности вас пошлют на необычайно тяжёлые работы!..

Мы все равно работать не будем, ни на тяжелых, ни на легких работах!..

Почему? — удивился я.

Потому, что на Антихристову власть мы работать не хотим!..

Что вы говорите, — заволновался я, — ведь здесь на Соловках имеется много епископов и священников, сосланных сюда за исповедничество. Они все работают, кто как может. Вот, например епископ Вятский работает счетоводом на канатной фабрике, а в «Рыбзверпроме» работает много священников; они плетут сети… Ведь это апостольское занятие… По пятницам они работают целые сутки, день и ночь, чтобы выполнить задание сверхсрочно и тем освободить себе время для молитвы вечером в субботу и утром в воскресенье!

Но мы работать по принуждению Антихристовой власти не будем!

Ну, тогда я без осмотра вам всем поставлю какие-нибудь диагнозы и дам заключение, что вы не способны к тяжелым физическим работам…

— Нет, не надо! Простите нас, но мы будем принуждены сказать, что это неправда!.. Мы здоровы, мы можем работать, но мы не хотим работать для Антихристовой власти, и работать не будем… Хотя бы нас за это убили!..

Они не убьют вас, а запытают — тихо шёпотом, рискуя быть услышанным, сказал я с душевной болью.

— Бог поможет и муки претерпеть, также тихо сказала одна из монахинь. У меня выступили слезы на глазах.

Я молча им поклонился. Хотелось поклониться до земли и целовать их ноги…

Через неделю в камеру врачей санчасти зашел комендант лагеря и между прочим сообщил: «Ну и намучились же мы с этими монахинями… Но теперь они согласились работать: шьют и стегают одеяла для центрального лазарета. Только условия поставили, чтобы всем быть вместе и тихонько петь во время работы псалмы какие-то… Начальник лагеря разрешил… Вот они теперь поют и работают…»

Изолированы были монахини настолько, что даже мы, врачи санчасти, пользовавшиеся относительной «свободой передвижения» несмотря на наши «связи» и «знакомства» — долгое время не могли получить о них никаких известий.

И только через месяц мы узнали, как разыгрался последний акт их трагедии.

С одним из этапов на Соловки был доставлен священник, оказавшийся духовным отцом некоторых из монахинь. И хотя общение между ними казалось в условиях концлагеря совершенно невозможным, монахиням, каким то образом, удалось запросить у своего наставника указаний.

Сущность запроса состояла в следующем: мы прибыли в лагерь для страдания, а здесь нам хорошо. Мы вместе, поем молитвы, работа нам по душе… Правильно ли мы поступили, что согласились работать в условиях Антихристовой власти? Не следует ли нам и от этой работы отказаться?

Духовник оказался еще более фанатичным, чем его духовные дочери и ответил категорическим запрещением.

И тогда монахини отказались от всякой работы. Начальство узнало чья в этом вина. Священника расстреляли. Но когда монахиням сообщили об этом, они сказали: «Теперь уже никто не может освободить нас от его запрещения.»

Монахинь вскоре разъединили и поодиночке куда-то увезли.

Никаких вестей о них, несмотря на все наши старания, мы больше получить не могли. Они сгинули без всякого следа.

***

В 1932 г. начались массовые аресты в Петроградской области. Было арестовано 900 монахинь и их друзей из мирян, которые были сосланы в Алма-Ата и расселены в разных местах. Из этого числа остались в живых человек 70. Сыпной тиф, дизентерия и голод скосили всех. Из глиняных и бетонных бараков и тюремной больницы с утра до вечера возили трупы.

Игуменья Сусанна умерла в ссылке в 1932 г.

Игуменья Арсения из Шуйского монастыря умерла в ссылке в Каркаралинске Семипалатинской области.

Монахиня Мария Кушка, регентша Пятигорского женского монастыря, умерла в ссылке в Уральске в 1934 г.

Монахиня Тавифа, настоятельница Гатчинского подворья, Петроградской епархии, умерла в ссылке в Уральске в 1932 г.

Схимонахиня Иоанна Мансурова, устроительница Рижского монастыря, умерла в ссылке ок. 1934 г.

Монахиня Иннокентия Хвостова исчезла бесследно в 1937 г.

Послушница Ольга умерла в Бутырской тюрьме около 1936 г.

Игуменья Мартиниана, умерла после ссылки в Семипалатинск в 1935 г.

В 1936 г. была арестована в Переяславе Полтавском Игуменья Ржищевского монастыря, Валерия. Ее сослали, и она скончалась от непосильных трудов в Казахстане.

Много орловских монахинь сидело в местном изоляторе в 1941 г. Они были расстреляны. Пережил эти расстрелы и спасся один ксендз, когда пришли немцы и взорвали тюрьму.

Игуменья Есфирь, Могилевской епархии, умерла в Мариинских лагерях, около 1938 г… К ней ездила послушница Персида, 72 лет, и там умерла.

При Храме Христа Спасителя в 1922 г. преподавался детям Закон Божий. За это был суд над сестрами Сестричества этого Храма.

Монахиня Евпраксия после Соловков получила ссылку.

Наталия Модестовна Фредерикс и Анна Лыкошина, деятельницы Петроградской церкви с осени 1925 г. были заключены в Соловках.

Сестра Митрополита Сергия, вдова протоиерея, ведшая хозяйство Митрополита, расстреляна в 1937 г.

Монахини Раиса и Наталия, в г. Сычевка, Смоленск, губ., после разгрома монастыря поселились в кладбищенской стороже. Поселилась у них одно время барышня лет 17-ти. Знали, что у этой барышни родители расстреляны. Кто она, никто не знал, монахини скрывали. И вот в один день их арестовали продержали их в тюрьме очень долго, передачи первое время разрешали, а потом запретили, значит голодали. В конце концов, мать Раису расстреляли, а Наталью сослали. Приписали им заговор и барышня эта, вместе с женихом были тоже арестованы, говорили что это была какая-то княжна, а жених — офицер. Судьба их — неизвестна.

Анастасия Платоновна Паншина-Самойлова — происходившая из благочестивой семьи. Преданная Церкви, певчая с раннего детства. При закрытии большевиками церкви в с. Журавлевке, Курской губ., за защиту поругаемого храма родного своего села в числе других была арестована и отправлена в Белгород. Как более образованная и стойкая исповедница из всех взятых с нею была более сурово осуждена и мученически скончалась в лагере на далеком Севере России.

***

В черноморском городе Геленджике, в дни гражданской войны, большевики пришли арестовать жену одного офицера, своего активного врага. Они ошиблись адресом, и попали к ее подруге, которая выдала себя за жену этого офицера. В течении нескольких дней жена офицера навещала подругу, принося ей провизию. «Почему ты это сделала?» — спрашивала она. «У тебя двое детей, а у меня никого нет» — отвечала заключенная. Когда ранним утром, вместе с другими осужденными, ее вели на расстрел, он ликовала, веселилась, была в подлинном восторге, выражая счастье открыто, идя как на праздник. Видимо, сознание приносимой жертвы для спасения близкого человека, совершенно уничтожило в ней страх смерти и наполнило душу блаженством предвкушения жизни вечной Царства Божия.

33. Миряне

Иван Ефимович Татаринцев

Член и юрисконсульт Литовского Православного Епархиального Совета. В двадцатых годах он окончил юридический факультет Ковенского университета и вступил в сословие присяжных поверенных. Состоял Секретарем Союза граждан Литвы русской национальности, а в последние годы Председателем Русского Национального Объединения в Литве. Почти с 1920 г. состоял бессменным членом Литовского Епархиального Совета по выборам, исполняя обязанности секретаря, а в последнее время — юрисконсульта. Отличался глубокой религиозностью, не пропускал ни одного воскресного или праздничного богослужения.

15 июня 1940 г. Литва была оккупирована большевиками. Не прошло и месяца, как в стране стал свирепствовать страшный террор. Уже 12 июля по всей стране были произведены массовые аресты политических и общественных деятелей. Было много арестов среди русских. Почти все бывш. русские офицеры и эмигранты были арестованы. Во время этих арестов Иван Ефимович еще уцелел, но следующая волна захватила и его. В августе 1940 г. он был водворен в одну из многочисленных ковенских тюрем. Арестованных держали на хлебе и воде. Во время допросов чекисты издевались над своими жертвами и часто избивали до потери сознания. Иногда ставили людей к стене и делами вид, что их расстреливают: пули попадали справа или слева в стену, наводя смертельный страх на допрашиваемых. Случалось, допрашиваемым предлагали папиросу. Но папиросы были специального назначения: закуривший переставал быть самим собой, он начинал видеть проходивших мимо него знакомых, громко с ними разговаривать или здороваться… День и ночь горел свет, и люди не знали, что теперь, день или ночь. Арестованные исхудали и походили на движущиеся тени.

В день объявления немцами войны большевикам, 22 июня 1941 г., большевики в первую очередь стали эвакуировать население тюрем. Однако, всех тюрем эвакуировать не успели, т. к. литовцы, в первый же день войны, подняли восстание и освободили Каунас, временную свою столицу, из рук большевиков, еще до прихода немцев. К несчастью, тюрьма, в которой находился И. Е. Татаринцев, была эвакуирована. Арестованных, в числе более 800 человек, увезли на грузовиках в сторону Минска. В районе гор. Борисова арестованных уже пешком погнали по Смоленской дороге. Их сопровождал сильный отряд чекистов и красноармейцев с танками.

26 июня, около местечка Червень, арестованных, в числе которых были русские, белоруссы, литовцы и поляки, расставили в 8 рядов и красноармейцы стали расстреливать их из пулеметов перекрестным огнем… Поднялся страшный крик. Люди падали, проклиная Сталина и коммунистов, другие просили у находившихся тут же католических священников отпущения грехов, как на исповеди. Когда все попадали, чекисты стали зычным голосом кричать, чтобы еще живые поднялись, ничего не опасаясь, т. к. Сталин дарует им жизнь. Раненые стали стягиваться в сторону от места экзекуции. Им велели лечь на землю для оказания медицинской помощи.

Раненые улеглись, а большевики пустили на них танки, рассчитывая всех их передавить, чтобы никто не остался в живых. Некоторые из раненых бросились бежать в сторону, их догоняли и убивали… Наступила ночь. Воспользовавшись темнотой, литовский священник Антоний Петрайтис, освободившись из кучи мертвых тел, пополз к ближайшим кустам. Он видел, как ползли и другие. Красноармейцы почувствовали, что среди трупов еще находятся живые люди. Они с электрическими фонарями ходили по трупам и штыками прикалывали подававших признаки жизни. Священнику Петрайтису удалось доползти до кустов и забраться в болото. Спасся и еще один литовский офицер. Они и повествовали об этой кровавой расправе, в которой был умучен Иван Ефимович Татаринцев, глубоковерующий и видный церковный деятель.

Одесская молодежь

Митрополит Анатолий с первых же дней прибытия в г. Одессу в мае 1928 года начал оказывать особую ласку и внимание религиозно настроенной молодежи. Это привязало к Владыке сердца этих юношей в возрасте от 18 до 22 лет исключительной любовью.

Среди этой группы человек в 8-10 был студент Института Востоковедения — Михаил Уманский 18 лет, внук протоиерея Ветвицкаго, настоятеля Одесского Кафедрального Преображенского Собора. С отрочества не пропускал он богослужений и по мере сил служил храму чтением и прислуживанием в св. алтаре. Заслужил он внимание Владыки своими выдающимися способностями. Он знал свыше 12 языков, и прекрасно изучил творения Св. Отцов Церкви. Желание Митрополита было своих любимцев подготовить к иерейскому сану. Но события надвинулись трагически стихийно. Много любви и трудов отдавал Владыка, отрывая для этого минуты у своего краткого отдыха.

В ночь с 27-го на 28-ое июля 1936 года Митрополит Анатолий был внезапно арестован и почти немедленно вывезен из Одессы. Скорбь молодых людей доходила до отчаяния: они потеряли так много. Они, хотя собирались часто для беседы и молитвы, но уже не имели заботливого и любящего руководителя.

В начале 1938 года узнали, о мученической кончине на далеком севере Владыки.

Аресты участились, не было почти ни одной семьи уцелевшей от террора. В семье М. Уманского сначала арестовали отца и дядю, а затем и мать. Все трое были педагогами.

Наконец, в ночь с 3-го на 4-ое июля был арестован и Михаил Уманский, в те поры уже молодой человек 28 лет.

Вскоре после ареста Уманского были арестованы и другие его приятели человек 5–6, особые почитатели покойного Святителя. Всем было вменено в обвинение нахождение в грунте заговорщиков, возглавляемой Уманским и Васильковым, все были приговорены по одной и той же статье (50,10) к расстрелу. Но владычество Ежова окончилось, и началось некоторое временное смягчение в политическом отношении. Им вменялось уже лишь настойчиво вызывающее поведение, религиозная пропаганда и близость к государственному преступнику покойному Митрополиту Анатолию.

Прокурор нашел смягчающие вину обстоятельства и все судимые были освобождены.

Суд над Михаилом Уманским был обставлен более строго, но была тенденция освободить и его. Но когда прокурор заявил ему, что он должен подтвердить клятвенно, что не был настроен враждебно к властям предержащим, Михаил ответил сурово: — «Нет! Террором мне, конечно, заниматься не позволяет моя религия, но гонителей нашей Святой Православной Церкви, убийц нашего Митрополита я считал и буду до последнего издыхания считать моими врагами, примирение с которыми невозможно».

Юношу-героя увезли из суда снова в тюрьму. Он был присужден к высылке в дальние лагеря на 5 лет и пропал бесследно.

Юрий Мейендорф

Барон Юрий Мейендорф со своим братом Львом вследствие тревожных сведений стремились к своим семействам из Умани пешком, так как ни один крестьянин не рисковал ехать на лошадях везти их. Придя к дому, нашли банду коммунистов. Их тут же предали жестоким мукам.

Вина их состояла в том, что при них были найдены карты местности, т. к. они совершали свой путь пешком. Их признали за шпионов и мучительски расправились с ними. По оголенным спинам их били бичами, и после истязаний предали смерти.

Один человек привез письма, написанные карандашом. Этот человек попросил, чтобы ему сообщили их содержание. Бабушка собрала всех своих внуков и прочла эти письма вслух. По щеке этого человека потекла крупная слеза и он сказал: «раньше мы были люди, а теперь стали звери» и вышел.

Впоследствии коммунисты пришли забрать всех детей, но местные крестьяне взяли по одному ребенку и спрятали на некоторое время у себя в хатах.

Письмо Юрия Мейендорфа к матери:

«Милая мама, родная моя — прости. Я хотел своим приездом порадовать тебя, а вышло, что нанес тебе большое горе. Но что делать? На то видно, воля Божия. Говорят, наше дело плохо и нас могут расстрелять. Я не жалею своей жизни, видно так надо; возможно, что моя смерть делу добра сделает больше, чем дальнейшая жизнь. Если меня не станет, прошу тебя не бросать моих детей и взять их под твое покровительство. Они наверное тебе не будут в тягость, а станут твоим утешением. Прости мне, если в чем еще перед тобой виноват. Прошу прощения и у всех родных и знакомых. Христос с Вами, да хранит Вас Бог. Юрий.»

Письмо Юрия Мейенордфа к детям:

«Милые мои родные детки. Возможно мы больше не увидимся с вами на этом свете. Простите меня мои родненькие: я хотел скорее доставить вам радость свидания, а оказалось принес вечную разлуку. Но видно так Богу угодно. Не горюйте обо мне, а терпеливо перенесите свое горе и своею жизнью умножьте больше добра и правды на земле. Не мстите никому за мою смерть ни делом, ни даже помыслом. Так попустил Господь. Молите только, чтобы Он простил мне все мои прегрешения. Я не боюсь смерти и иду к Господу дать ответ в своей жизни с теплой надеждой, что Он примет мою жизнь. Я прошу бабушку взять вас под свое покровительство. Будьте ей хорошими, добрыми внуками, утешьте ее в ее горе. Благословляю вас. Да хранит вас Господь и да направить вашу жизнь на все доброе. Ваш отец».

Эти новые мученики жили спокойной христианской жизнью, никому не причиняя зла и не становясь никому поперек дороги. Их любовь и заботы были сосредоточены на своих семьях, но Бог им судил принять мученические венцы. Согрешали многие другие, а искупительной жертвой должны были быть люди, никакого прикосновения к народному мятежу не имевшие. «Они упокоились от трудов своих, а дела их идут вслед за ними» (Откр. 14, 13).

Белгородские заложники-миряне

При отступлении от Белой Армии весной 1919 г., большевики взяли заложниками, кроме духовенства, также мирян из тех, кого они считали особенно «опасными».

Владимир Иванович Никулин — торговец. Владелец бакалейно-гастрономического магазина в г. Белгороде. Много лет был церковным старостой Кладбищенской церкви в Белгороде. Владимир Иванович являлся человеком необыкновенной, истинно-христианской души. Всегда он был ласков, приветлив. Никто никогда не видел его во гневе. Не стремился он к обогащению. Во время войны 1914-18 гг. передал принадлежавший ему магазин своим служащим. Принял мученическую кончину вместе со своим настоятелем о. Василием Солодовниковым.

Марк Спиридонов, Василий Безгин, Гавриил Болдырев — Белгородские жители (торговцы), люди религиозные, преданные церкви. Взяты заложниками в том же 1919 году и замучены в г. Курске большевиками перед сдачей города Белой Армии. Тела их найдены были в г. Курске и погребены в родном Белгороде.

Павел Николаевич Попов

Сын священника с. Журавлевки, Курской губ. После смерти своего отца жил в названном селе, имея землю, лес и хозяйство. Учился в Харьковском Университете. В годы войны 1914-18 гг. работал в Красном Кресте, оказывал местным крестьянам большую помощь, основанным им сельскохозяйственным обществом Взаимной помощи. Был попечителем школы и также помогал медицинской помощью больным крестьянам. Будучи религиозным человеком и знатоком и любителем церковного пения при хорошем голосе, всегда принимал участие в церковном пении. В первые месяцы революции подвергся аресту и был увезен из села, но получил освобождение. После чего еще с большим подъёмом стал принимать участие в церковных делах в своем селе, где был избран в церковный совет.

В период раскулачивания и строительства колхозов был окончательно признан врагом сов. власти — активным противником ее.

В действительности же причиной ареста было: происхождение из духовной среды и стойкая приверженность церкви. После ареста был отправлен в один из лагерей севера, где и скончался в условиях непосильного труда, издевательств и физического истощения.

Михаил Иванович Чернобыль

Был глубоко-религиозным, церковным человеком. Это особенно ярко, выразилось при возникновении большевицкой власти, в которой он усматривал проявление антихристовых начал.

В семье его любили изучать Священное Писание. Библия читалась от начала до конца, а ежедневно, также по порядку, Новый Завет. Исполнялись молитвы, положенные для дома, а также церковные, доступные мирянам.

Сам М. И., несмотря на тяжёлые работы, регулярно вставал на молитву в полуночи, исполняя молитвенное правило со многими поклонами, иногда подвергаясь бесовским страхованиям. Посты выполнялись строго по церковным правилам и круглый год по средам и пятницам пища не принималась ранее вечера или 3-го часа по полудни, не взирая ни на какие тяжёлые работы. Церковные богослужения по праздникам посещались неопустительно. Обращение с подчиненными было кроткое, простое и братское. Дом всегда был открыть для приюта странных, бедных, монашествующих и т. п. Кроме того оказывалась помощь в домах престарелых и сирот, а также отдельным бедным и больным.

Был заведующим Учебно-показательным полем, при У. Семинарии, при большевиках — государственным питомником, в Херсонск. губ. Несмотря на усилившееся гонение на религию, занимая видное положение М. И. неуклонно вел прежний образ жизни: продолжал ходить в церковь и принимал деятельное участие в церковной жизни; причем и на службе, не взирая на распоряжения власти о введении шестидневки, сохранялись порядки согласно церковного календаря — в воскресения и праздники не производились никакие работы.

Подобного рода деятельность М. И. не могла укрыться от властей. От него несколько раз требовали с угрозами — изменить свое поведение, но в силу образцового ведения вверенного ему дела терпели. Наконец, без малейшей политической или уголовной причины М. И. арестовали, причем в ГПУ так и сказали — «хотя вы для нас и незаменимы по работе, но в силу вашего религиозного поведения мы вынуждены убрать вас». После нескольких месяцев тюремного заключения М. И. был сослан в Сибирь на р. Ангару, в северо-восточном ее изгибе в самое холодное место на островок Кежма, причем более 1000 километров гнали пешком при 60° мороза с ночевками в холодных юртах. Еще дома он ежедневно молился: «Господи сподоби меня пострадать за Твое имя!» Но здесь страдания доходили до такой степени, что он просил у Бога смерти (из писем).

На о. Кежма в трудных условиях, без какого бы то ни было снабжения, на собственном иждивении, под надзором ГПУ М. И. прожил около 3-х лет. Среди местного населения он приобрел любовь и уважение, так что иногда кое кто навещал его, что-нибудь и приносил, а он что-то прочтет из Св. Писания или что либо церковное. Это было использовано ГПУ как предлог для ареста. И почти накануне окончания срока своей ссылки он был арестован. В процессе следствия, кроме упоминаемых бесед с местным населением — из них особенно характерно обвинение в том, что он похвалил мальчика, с матерью посетившего его в праздник и приветствовавшего по христиански — М. И. обвиняли также в том, чего он совершенно не слыхал и не знал. Какая-то советская комиссия, проходя по улице, обратила внимание на валявшуюся дощечку с надписями из Библии, по-видимому детьми занесенную на улицу. Эта дощечка оказалась в ГПУ на допросе. И невзирая на решительный отказ М. И. от этого дела ему поставили это в преступление, обвинив в агитации среди местного населения путем разбрасывания подобного рода дощечек. Потом было выяснено, что надпись из библии на дощечке была сделана евангелистом и попала на улицу случайно, однако М. И. получил жестокий приговор 10 лет Красноярского изолятора, куда и был конвоирован. Здесь, находясь в условиях полной отстраненности от мира, он еще в большей степени отдался молитве. Не взирая на обстановку вел себя достойно христианского звания. Кроме обычных молитв он становился и читал службы по часослову и все, что можно было делать в этих условиях, не стыдясь окружающих. По свидетельству соузников, пребывание с М. И. в тюрьме было для них большим утешением — с таким человеком, как говорил один из таковых, можно всю жизнь сидеть. (Передает сам слыхавший это свидетельство). Такое истинно христианское поведение М. И. даже в условиях тюремных привело в бешенство ГПУ и М. И., отбыв десятилетний срок в изоляторе, получает там же еще 10 лет. Началась война с немцами и какие бы то ни было дальнейшие сведения отсутствуют. Арестован в 1928 году. При арестах, на допросах и во всех прещениях отличался безбоязненностью, хотя вообще в обращении был очень кроток. Судьба его неизвестна.

Яков Романович Коробка

В селении Бельведеры Ново-Архангельского района Херсоно-Одесской епархии проживал Яков Романович Коробка. Сын бедного крестьянина, он родился в 1893 г., окончил трехклассную церковно-приходскую школу в селе Скальевое. С детства паломничал по монастырям, свободно читал, писал, хорошо был знаком со Священным Писанием, ревностно защищал Православие. Отказавшись поступить в колхоз, он в период гонения на церковь, у себя в огороде под сараем выкопал пещеру глубиной в пять метров, налево — 7 метров и направо — 3 метра. Сарай же наверху пещеры был шириной — 8 метров и длиной — 12 метров.

Арестован был Яков Романович в 1931 году, когда большевики узнали о тайной церкви, где регулярно совершались церковные службы на протяжении трех лет, с 1927 года по день ареста Якова Романовича, в период, когда церкви были в окружности закрыты. Он открыто исповедывал свою веру и заявил: «в сатанинский колхоз не пойду и вас не боюсь, можете меня убивать, резать, но духа не убьете». На суд после ареста шел с поднятой головой и восхвалял Бога с пением: «слава в вышних Богу». После суда, при людях, ни мало не дрогнув духом, запел то же. Он был сослан и участь его неизвестна.

Церковные деятели

Михаил Александрович Новоселов был профессором Московского Университета (классическ. филологии). В молодых годах был близок к Л. Н. Толстому. Затем резко разошелся с Толстым и всю последующую жизнь обличал его.

После разрыва с Толстым очень сблизился с о. Иоанном Кронштадтским и был любим последним.

М. А. известен широко в России как издатель и редактор так называемой «Религиозно-нравственной Библиотеки» (небольшие книжки в розовой обложке религиозно-нравственного содержания. Вышло около сотни таких книжек).

Жил М. А. в СССР нелегально, скрываясь у своих многочисленных друзей, главным образом в Москве и Петербурге.

После «Декларации» митрополита Сергия в 1927 г. он принял горячее участие в протесте против м. Сергия, давая советы и указания многим епископам и священникам, которые его чтили.

Арестованный в 1928 г., он, как и архиепископ (Гдовский) Димитрий Любимов, был посажен в Ярославский политически изолятор, в одиночку, на 10 лет.

После отбытия срока в 1938 г. был отправлен в ссылку в Сибирь.

Ему разрешили посетить и попрощаться с родственниками (в Москве), но в присутствии чекиста, его сопровождавшего.

Под видом старой родственницы он посетил одну скромную научную работницу рабу Божию Марию, которая и сообщила многим знакомым и друзьям М. А-ча об этом факте. Я лично слышал это сообщение от нее.

После 1938 г. никаких сведений о М. А. Новоселове не получено. По-видимому, будучи уже в очень преклонным возрасте, М. А. там и скончался.

Николай Дмитриевич Кузнецов умер в Алма-Ата, в ссылке в 1929 году.

Александр Дмитриевич Самарин после ссылки умер на свободе в Костроме около 1936 г.

Николай Александрович Ребиндер (и с ним его брат Александр, кн. Мансуров Николай Александрович, и гр. Кутайсов Константин Павлович) убит 22 марта 1918 г. в его имении, на границе Харьковской и Курской губ., в Волчанском уезде. Николай Алекс, найден после расстрела с рукой, сложенной для крестного знамения. Будучи человеком весьма благочестивым, он имел ввиду принять сан священника и говорил, что свой придворный шитый золотом мундир он переделает для себя в священническую ризу.

Георгий и Анилина. Зимой 1918 г. большевики действовали в Донской области, как хотели, убивали неугодных им казаков, кощунствуя в церквах. На хуторе Ребричка, вблизи станицы Великокняжеской, жили юродивый Егор, как его звали, и припадочная девушка Акилина. Оба они были преданными церкви верующими. Каждое воскресение приходили в церковь, в Великокняжескую. Когда они увидели, однажды, что большевики заводят лошадь в церковь, то горячо возмутились и стали протестовать. Большевики их связали, кощунственно «повенчали» и отвели связанными в тюрьму. Там была камера с разбитыми окнами. Ее набили снегом, и так связанными их бросили в нее. До двух часов ночи, стоя на коленях, мученики пели, что знали, — «Святый Боже», к скорби и ужасу жителей станицы. А утром извлекли их оттуда мертвыми. Замерзли.

В г. Каркаралинске, Семипалатинской области, две двадцатки (Группа в 20 человек, имевшая официальное «право» на открытие церкви и содержание ее) в местных храмах были расстреляны.

Источники. Рукописи и печатные материалы

«Дело митрополита Сергия». Собрание рукописей. 124 документа. 403 страницы.

Проф. И. М. Андреев. Епископ Максим Серпуховский (Жижиленко) в Соловецком концентрационном лагере. («Православный Путь». Церк. — богосл. — философ, сборник. 1951 г. стр. 61–70). Исповедник о. Феодор Андреев. Протоиерей Сергий Тихомиров и иерей Николай Прозоров. Матушка Мария Гатчинская.

Проф. С. Нестеров. Серафим, Архиепископ Угличский, Амвросий, епископ Сарапульский. Свяшенник о. Феодор Гидаспов. Исповедник о. Феодор Андреев. Протоиерей Сергий Тихомиров и иерей Николай Прозоров. Протоиерей о. Михаил Тихомиров и его однодельцы. Протоиерей о. Михаил Чельцов и его однодельцы. Новомученики в Раифе избиенные. Священномученики Зилантова монастыря. Проф. А. И. Иванов. Общие сведения о Казанском округе. Об епископате и духовенстве разных областей.

Пр. А. С. Никодим, епископ Белгородский. Мария Дмитриевна Кияновская. Протоиерей о. Алескей Попов. Священник о. Константин Ефремов. Священник о. Иоанн Тимофеев. Протоиерей о. Филарет. Павел Николаевич Попов. Схимонахиня Пелагия. Мелхиседек, Митрополит Минский и Белорусский. Епископ Феодосий (Вашницев).

Леонтий, еп. Чилийский и Перуанский. Епископы Парфений. Аркадий (Остальский), Максим (Руберовский), Митрополит Константин, Архиепископ Пахомий и др. епнскопы и духовенство Украинского экзархата и разных областей.

Св. С. Б. Евсевий, епископ Ейский. Епископ Феофил. Епископ Памфил. Духовенство Кубанской епархии. Архимандрит Дамаскин.

Прот. Д. Чубов. Духовенство Кубанской епархии. Дополнения и поправки.

Протопресвитер А. Шабашев. Священник Д. Алферов. Протоиерей Н. Шабашев.

Протопресвитер А. Рымаренко. Монах о. Викентий.

Архимандрит Димитрий. О Киевском духовенстве. Поправки и дополнения к 1-му тому.

Архимандрит Илия (Апостолов). Никон, Епископ Белгородский. Епископ Павлин. Духовенство гор. Феодосии.

Прот. Г. Шорец. Иван Ефимович Татаринцев. Схиепископ Макарий («Русская жизнь» 19 апр. 1944.).

Иеромонах Нектарий. Игумен о. Варсонофий и организация тайной церкви. Другие дополнения и материалы.

Прот. В. Демидов. Дополнения и поправки к 1-му тому.

Прот. С. П. Третьяк. Священник о. Иаков Владимиров.

Прот. Н. Михненко. Яков Романович Коробка.

Прот. В. Юрьев. Печатные материалы о разных лицах.

Игумеиия Иулиания. Поправки к 1-му тому и список расстрелянного епископата в 1937 г.

Монахиня А. Петр, Архиепископ Воронежский, и Воронежская епархия. Л. А. Пулевич. Максим, Епископ Серпуховский.

Кн. Мария Иларионовна. Воспоминания. («Русск. Жизнь». 10 марта 1956.) Вел. Кн. Елизавета Феодоровна.

Н. В. У-а. Митрополит Иосиф и тайная церковь. Игумения Антонина.

Е. Баженова. Онуфрий, епископ Криворожский.

Н. Набок-Василькова. Духовенство и молодежь в г. Одессе.

Е. Ю. Гинце. Епископ Аркадий, викарий Полтавский. Иеромонах Феодосий.

Н. С. Пугачева. Неизвестный страдалец.

Н. И. Обрезова. Василий, епископ Прилукский.

А. Коваленко. Василий, епископ Прилукский.

В. В. Крат. Священник в г. Грозном. О. Вл. Проскуряков. Георгий и Акилина и др.

М. Г. 60 священномучеников. Рассказ невозвращенца.

А. Ставровский. Протоиерей о. Алексей Ставровский.

М. Федотов. Диакон В. Кожин.

И. Д. Головка. Священник о. Иоанн Головка.

В. А. Волянский. Священник о. А. Волянский.

А. Эльснер. Священник о. А.Эльснер.

Д. Горохов. Духовенство г. Ставрополя.

Е. Матюхов. Священник о. П. Базилевский.

Б. П. Войнарский. Священник о. Павел Войнарский.

Р. Меденица. Митрополит Вениамин. Личные воспоминания.

«Свет». 19 июня/2 июля 1936 г. Последнее слово Митрополита Вениамина на суде.

«Китайский Благовестник». Сент. 1929 г. Предсмертное письмо Митрополита Вениамина.

«За Церковь». Изд. в Берлине. № 126. Священник о. Иона Атаманский.

«Слово Церкви». Прилож. № 123 к «Русск. Мысли» Март 1949 г. Студентка Валентина Ч.

«Эхо», 10 июля 1947 г. № 6 (29). Монахини в Соловках. Профессор И. С.

«Русская Мысль» 12 апр. 1950. О 30 монахинях.

«Русская Мысль» 3 марта 1950. Б. Захаров. «Лидия и воины Кирилл и Алексей».

«Православная Русь» № 8–9. 1949. Н. Надеждин. «За что?» Священник о. Владимир Качковский.

«Православная Русь» № 5. 1951 «Картины советской церковной жизни». Архиеп. Александр Харьковский.

«Православная Русь» № 15 1948. Виктор В-ч. Судьба Воронежских святынь.

«Православная Русь». № 17. 1947. «Как умирают истинные христиане».

«Наша Страна». 3 мая 1956 г. № 328. А. Ростов. Последние мученики еп. Михаил и прот. В. Кучковский.

«Церковный Вестник Зап. — Европ. Епархии» № 12. 1930 г. П. Туруханский. Мученики в Советской России.

«Вера и Жизнь». № 4 1952 г. Харбин. «Покаяние живоцерковного митрополита». Серафим, Митрополит Кавказский.

«Хлеб Небесный». М. Артемьев. Два праведника. (Епископ Максим Серпуховский и о. Роман Медведь) № 7, 1932 г.

«Вестник Р. Студ. Христ. Дв.» IV. 1934. Париж. Д-р Оскард Шуберт. Антоний Архиепископ Архангельский

1

Скорпионы — бичи с вплетенными в ремень кусочками металла, которые раздирали мясо до костей при пытках.

2

Прот. М. Польский. Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей. 1948.

3

Михаил, священник. Положение Церкви в советской России. 1931 (и ненапечатанные воспоминания).

4

Прот. М. Польский. «Канонич. пол. высш. ц. власти». 1948. С. 13.

5

Кн. A.M. Волконский. Историческая правда и украино-фильская пропаганда. Турин. 1920.

6

Под молитвенным покровом Святителя Николая: Ее Императорское Высочество Благоверная Государыня и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна у черемис-язычников 8, 9, 10 и 11 июля 1910 г. в Николо-Березовке Уфимской Епархии/ Составил священник Сергий Покровский. Москва. 1912.

Content

Предисловие

1. Владимир, митрополит Киевский и Галицкий

2. Вениамин, митрополит Петроградский

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

3. Похвальное слово новым священномученикам русской церкви

4. Гермоген, епископ Тобольский, и иже с ним

5. Андроник, архиепископ Пермский, Феофан, епископ Соликамский, Василий, архиепископ Черниговский, и иже с ними

6. Леонтий, епископ Астраханский

7. Никодим, епископ Белгородский

8. Макарий, епископ Вяземский

9. Иоаким, архиепископ Нижегородский

10. Платон, епископ Ревельский

11. Патриарх Тихон

12. Архиепископ Иларион

13. Петр, митрополит Крутицкий

14. Митрополит Агафангел

15. Арсений, митрополит Новгородский

16. Арсений, архиепископ Серпуховский

17. Анатолий, митрополит Одесский

18. Дамаскин, епископ Глуховский

19. Соловецкие узники и их исповедание

20. Общий список некоторой части российского епископата, претерпевшего мученическую кончину во время гонений на церковь от безбожников-большевиков

21. Протоиереи И. Кочуров, А. Скипетров, Ф. Орнатский

22. Протоиерей Иоанн Восторгов

23. Кунцевич Лев Захарович, воронежский епархиальный миссионер

24. Процесс московских священников

25. Дело священника Коллерова в Кимрах

26. Отец игумен Антонин

27. Профессор Попов Иван Васильевич

28. Общий список некоторой части умученного российского духовенства и мирян, претерпевших мученическую кончину во время гонения на церковь от безбожников-большевиков

29. Государь император Николай II и его семья

I

II

III

IV

V

VI

VII

30. Великая княгиня Елизавета Феодоровна

Литература

РУКОПИСИ, ПИСЬМА И СПРАВКИ

--------- Том 2

Предисловие

Введение. О правде Христовой

1. Иосиф, митрополит Петроградский, и потаенная Церковь

ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ЕПИСКОПУ, ОТЛОЖИВШЕМУСЯ ОТ МИТРОПОЛИТА СЕРГИЯ

РЕЗОЛЮЦИЯ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА НА ДОКЛАД ПЕТРОГРАДСКИХ ВИКАРИЕВ, ОТ 23 ДЕКАБРЯ 1927 Г

ПИСЬМО МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ОДНОМУ ПЕТРОГРАДСКОМУ АРХИМАНДРИТУ

РЕЗОЛЮЦИЯ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА О СОГЛАСИИ ЕГО ВОЗГЛАВЛЯТЬ ДВИЖЕНИЕ ОТЛОЖИВШИХСЯ ПЕТРОГРАДСКОЙ ЕПАРХИИ

ОБРАЩЕНИЕ МИТРОПОЛИТА ИОСИФА К ПЕТРОГРАДСКОЙ ПАСТВЕ

ПИСЬМО ЕПИСКОПА ГДОВСКОГО ДИМИТРИЯ, ВРЕМ. УПР. ЛЕНИНГРАДСКОЙ ЕПАРХИЕЙ, К ОТЦАМ НАСТОЯТЕЛЯМ ОТ 4 ЯНВАРЯ 1928 Г

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ ПАТРИАРШЕГО СИНОДА ОТ 19/ X — 1927 ГОДА № 524

ИЗ ОТВЕТА МИТРОПОЛИТА ПЕТРОГРАДСКОГО ИОСИФА ПО ПОВОДУ ЕГО ПЕРЕМЕЩЕНИЯ

ИЗ ПОСЛАНИЯ ЯРОСЛАВСКИХ АРХИПАСТЫРЕЙ, 6 ФЕВРАЛЯ 1928 Г

2. Серафим, Архиепископ Угличский

УВЕЩАНИЕ АРХИЕПИСКОПА УГЛИЧСКОГО СЕРАФИМА, ОБРАЩЕННОЕ К МИТРОПОЛИТУ СЕРГИЮ И ВРУЧЕННОЕ ЕМУ 27 ЯНВАРЯ/ 9 ФЕВРАЛЯ 1928 г

3. Максим, епископ Серпуховский

4. Василий, епископ Прилукский, и Полтавская епархия

Необходимые канонические поправки к посланию м. Сергия и его священного Синода от 16/29 июля 1927 г

5. Петр, Архиепископ Воронежский

ПРИЛОЖЕНИЕ К ГЛАВЕ 5-Й. Письма архиепископа Петра из Соловецкого заключения

ПИСЬМО О СМЕРТИ АРХИЕПИСКОПА ПЕТРА НЕИЗВЕСТНОГО ЛИЦА К НЕИЗВЕСТНОМУ. (Имя умершего маскируется от цензуры именем некоей общей родной и любимой.)

ПИСЬМО ПРОТОИЕРЕЯ О. ИОАННА АНДРЕЕВСКОГО ИЗ ССЫЛКИ В СРЕДНЕЙ АЗИИ ПО ПОВОДУ СЕРГИАНСТВА И ПИСЬМА АРХИЕПИСКОПА ПЕТРА от 3/16 июля 1928 г

ПОСЛАНИЕ ЕПИСКОПА АЛЕКСИЯ К ПРАВОСЛАВНОМУ КЛИРУ И МИРЯНАМ ВОРОНЕЖСКОЙ ЕПАРХИИ

6. Виктор, епископ Глазовский и Воткинский

ПИСЬМО К МИТРОПОЛИТУ СЕРГИЮ ОТ ОКТЯБРЯ 1927 г

ВТОРОЕ ПИСЬМО ЕМУ ЖЕ ОТ 16 ДЕКАБРЯ 1927 Г

«ПИСЬМО К БЛИЖНИМ», ДЕКАБРЯ 1927 ГОДА

ИЗ ПОСЛАНИЯ К ПАСТЫРЯМ ОТ 28 ФЕВРАЛЯ 1928 Г

7. Александр, Архиепископ Харьковский

8. Епископ Аркадий, викарий Полтавской епархии

9. Епископат украинского экзархата

Константин, митрополит Киевский

Пимен, митрополит Харьковский

Парфений, епископ Ананьевский

Максим, епископ Полонский, викарий Волынской епархии

Макарий, архиепископ Уманский

Никодим, архиепископ Чигиринский

Братья-епископы, Пахомий и Аверкий

ПОСЛЕДНИЕ МУЧЕНИКИ. Михаил, Епископ Дрогобычский, и с ним Протоиерей Владимир Куновский

10. Амвросий, епископ Сарапульский

11. Антоний, архиепископ Архангельский

12. Мефодий, епископ Петропавловский

13. Серафим, митрополит Кавказский

14. Евсевий, епископ Ейский, и Кубанская епархия

15. Епископы и церковная жизнь в Туркестане

Позднейшие известия

16. Епископат разных областей

Мелхиседек, митрополит Минский и Белорусский

Николай, митрополит Ростовский

Онуфрий, Епископ Елисаветградский

17. Протоиерей о. Алексей Ставровский

18. Исповедник о. Феодор Андреев

19. Протоиерей Сергий Тихомиров и Иерей Николай Прозоров

20. Прот. Михаил Тихомиров и его однодельцы

21. Протоиерей о. Михаил Чельцов и его однодельцы

22. Игумен о. Варсонофий и организация тайной церкви

23. Духовенство Украинского Экзархата

Священник о. Василий Малахов

Иеромонах о. Феодосий

Протоиерей о. Сергий Посельский

Массовые аресты в г. Киев

Покровский женский монастырь в г. Киев

Массовые аресты в г. Полтаве

Общий список некоторой части пострадавшего духовенства

Протоиерей о. Николай Загоровский

Священник о. Георгий Скрипка

Священник о. Иоанн в г. Никополе

24. Мученики Казанского округа

Священник отец Феодор Гидаспов

Мученики Зилантова монастыря в Казани

Новомученики в Раифе избиенные

Судьба храмов г. Казани и его монастырей

25. Мученики Воронежской епархии

Священник Иаков Владимиров

Священник Даниил Алферов

Протоиерей Николай Шабашев

ПИСЬМО ПРОТОИЕРЕЯ О. ИОАННА СТЕБЛИН-КАМЕНСКОГО ИЗ ВОРОНЕЖСКОЙ ТЮРЬМЫ (переданное через руки)

Судьба воронежских святынь

26. Мученики Курской Епархии

Протоиерей о. Петр Сионский

Протоиерей о. Порфирий Амфитеатров

Протоиерей о. Василий Солодовников

Иеромонах Серафим (Кретов)

Протоиерей о. Константин Ничкевич

Протоиерей о. Алексей Попов

Священник о. Константин Ефремов

Священник о. Иоанн Тимофеев

27. Духовенство Кубанской Епархии

Протоиерей о. Александр Маков

Иеромонах о. Иоасаф (Берсенев)

Протоиерей о. Александр Пурлевский

Священник о. Герасим Цветков

Протоиерей Апполлоний Темномеров

28. Страдальцы города Смоленска

Священник о. Антоний Эльснер

29. Смерть в концлагерях

60 священномучеников

Священник о. Владимир Качковский

30. Подвижники благочестия

Монах о. Викентий (Никольский)

Протоиерей о. Иона Атаманский

31. Общий список

32. Мученицы

Мария Димитриевна Кияновская

Схимонахиня Пелагия

Игумения Антонина. Настоятельница Кизлярского Монастыря на Кавказе

Лидия и воины Кирилл и Алексей

Студентка Валентина

Матушка Мария Гатчинская

Монахини в Соловках

33. Миряне

Иван Ефимович Татаринцев

Одесская молодежь

Юрий Мейендорф

Белгородские заложники-миряне

Павел Николаевич Попов

Михаил Иванович Чернобыль

Яков Романович Коробка

Церковные деятели

Источники. Рукописи и печатные материалы