Уинифред Леннокс

Вся ночь — полет

Двойной портрет на бледно-синем фоне,

Но аура одна, она чиста.

Весь день — полет, вся ночь — полет,

Все ввысь и — напролет.

Дж. Раскорлей. Перевод с английского Г. Астанкевич

Пролог

— Никогда не думала, что буду заниматься любовью в курятнике. — Шейла хихикнула, как девочка-подросток, и уткнулась носом в плечо Алена.

— Тебе у меня не нравится? — нарочито возмущенным тоном спросил он. — Но это самое замечательное место на земле!

Она фыркнула.

— Ты знаешь, кто ты такой, Ален Ригби? Ты — самодовольный петух.

— Теперь уже нет. — Он шумно вдохнул и выдохнул.

— Да неужели? И с каких это пор — нет?

Шейла изучала его лицо так, словно хотела рассмотреть каждую морщинку на лбу, вглядеться в короткий след от пореза бритвой. Он торопился, заметила она, но все равно побрился, чтобы ей было приятно.

— С тех самых пор, как я поменял эмблему на своих воротах.

— Ах во-от когда… — Шейла улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в кончик носа.

— Она-то тебе нравится?

— О-очень, — выдохнула Шейла и уткнулась носом ему под мышку.

Ален ухмыльнулся. Еще бы ей не понравилось, подумал он. Вместо безмятежной парочки золотых петушков, которые украшали ворота его имения прежде, он заказал другой сюжет — золотой петушок в крепких лапах серебряного сокола.

— А уж мне как нравится! — Он засмеялся. — Я стоял над душой у Пола, когда он выковывал клюв у сокола.

— Ты хотел, чтобы мой сокол казался… нежнее? — Шейла потерлась носом о теплую кожу плеча Алена и подняла голову.

Он засмеялся и крепко стиснул ее.

— Чтобы петушок не казался беспомощной жертвой. Вот почему я попросил сделать соколу клюв посолиднее.

— А как же правда жизни? — Шейла хитро посмотрела на него. — Когда ты увидел моего любимца в первый раз, ты сказал, что у Сокола Эдвина необыкновенно изящный клюв.

— Я это сказал, чтобы тебе польстить, дорогая. — Ален самодовольно засмеялся.

Шейла выбралась из своего укрытия и с некоторым недоверием посмотрела на Алена. Но, заметив улыбку на его губах, тоже улыбнулась.

— Я, кажется, теперь понимаю, в чем истинная суть новой композиции, мой дорогой дизайнер, — говорила Шейла, в то время как рука Алена спускалась по ее спине.

— Не-ет, этот сюжет не имеет никакого отношения к искусству дизайна…

Она фыркнула, когда его рука добралась до ее талии и на секунду замерла. У Шейлы перехватило дыхание, но она пробормотала:

— Имеет. Самое непосредственное отношение к древнейшему виду… искусства.

— Ты так считаешь? — Его рука поползла ниже.

— А ты — нет? Мелкая пластика — разве не один из древнейших видов искусства? — Шейла слегка нахмурила брови.

Он обхватил ее за плечи и отстранил от себя. Потом откинул легкое одеяло и, наклонившись к самому уху Шейлы, прошептал:

— Неужели ты вот это считаешь мелкой… гм… пластикой?

Она открыла рот, пытаясь сказать, что на самом деле имела в виду. Она говорила о петушке и соколе на воротах. Но не об этом… Потом, проследив за его взглядом, упала Алену на плечо и расхохоталась.

— Так во-от ты о чем! Да, к мелкой пластике это отнести невозможно.

— Вот и я о том же. — Его губы коснулись мочки уха Шейлы. — Ты знаешь причину…

— Ты так думаешь? — хриплым голосом произнесла она короткую, ничего не значащую фразу.

Но смысл тем не менее был — хрипота в голосе Шейлы не позволяла Алену сомневаться в том, о чем она думает на самом деле…

— Это я, Ален Ригби, — шептал он ей на ухо, — тот самый петушок, который попал в когти сокола.

Он прихватил губами мочку уха Шейлы и услышал ответ, который хотел услышать: Шейла охнула.

— Но ничуть не жалею, — продолжал он.

Теперь Ален легонько прижал зубами мочку уха с крошечной дырочкой под сережку. Шейла молчала, но он заметил, как напряглись желваки на ее лице. Пытается бороться с собой, упрямая.

— Впрочем, ты права в одном — мы сейчас на птицеферме. Да, мы с тобой занимаемся любовью в курятнике. — Он умолк и лизнул ее в щеку. — Послушай, но я что-то не пойму, почему ты решила, что имеешь полное право вытирать об меня свой мокрый нос? Или ты думаешь, что у тебя не нос, а клюв, как у Эдвина?

Он почувствовал, как задрожала Шейла. Она смеется! С деланным возмущением Ален продолжил:

— Ты пытаешься клевать меня, как собственную добычу? Должен сказать, ты успешно переняла повадки своего любимца, дорогая моя Шейла. — Его голос, в который Ален вложил обвинительные нотки, прозвучал неожиданно громко. — И ты снова принесла его едва ли не в спальню…

— Тсс, — прошептала она, привстав на локте и прикрывая указательным пальцем его губы. — Он не может без меня… Пока не может. Тише, а то разбудишь…

— Он спит по ночам. Не слишком ли ты о нем беспокоишься? — В голосе Алена послышались нотки ревности.

— Зато мы не спим. Мы за него…

— …Летаем, — прошептал Ален и засмеялся. — Мне нравится летать с тобой ночами.

— А мне и днем нравится, — призналась Шейла.

Она подняла голову. Полная луна бесстыдно наблюдала за ними сквозь незашторенное окно. Шейла оглядела мужчину, который лежал под ней.

Ален ухмыльнулся.

— Мне кажется, ты даже смотришь так, как он.

— Боишься? — хмыкнула она.

— А ты как думала? Ты смотришь на меня, словно видишь во мне потенциальную…

— …Добычу, — закончила за него Шейла. Опустив голову на грудь Алена, она поёрзала, устраиваясь поудобнее, и тотчас почувствовала, как его тело отозвалось на ее невинные движения. — Ты прав. Я сама, а не только природа, учила его видеть во всем, что движется, добычу.

— Ох, мне страшно… — протянул он и сцепил руки на спине Шейлы.

— Но тебе больше нечего бояться, — проговорила она, не отрывая губ от его жестких и влажных от пота волос на груди. — Ты уже пойман.

— Скорее, добыт, — поправил Ален.

— Тебя это огорчает? — Она резко подняла голову, ее бедра вдавились Алену в живот.

Он охнул, потом быстро повернулся и подмял Шейлу под себя.

— Ничуть, дорогая. — Он ухмыльнулся. — Я позволил тебе добыть меня… Разве нет?

Она застонала и впилась ртом в его губы. На этот порыв отозвались не только губы Алена — все тело.

— Да, да, — шептала Шейла, загораясь все сильнее, — и Сокол Эдвин… Он…

— Я очень ему благодарен, — прошептал Ален, сильнее вжимаясь в Шейлу.

Она застонала, потом приподнялась ему навстречу и снова ощутила ни с чем не сравнимое чувство полета.

Ей казалось, она летит, как Сокол Эдвин, все выше, выше, на свет яркой луны… Хотя она точно знала, что по ночам соколы не летают.

Что ж, она полетит вместо него.

Ну вот и все. Все так, как она хотела. Эдвин, ее мальчик Эдвин, по-прежнему жив. Потому что жизнь, поняла она, — это движение, это бесконечный полет.

Глава первая

Искусство избегать боли

— Знаешь, что однажды сказал Томас Джефферсон?

Норма Родд смотрела на свою пациентку внимательно и выжидающе. Ей было интересно, вспомнит ли она, кто такой этот деятель. Если вспомнит, значит, Шейла Ньюбери уже близка к тому, чтобы покинуть клинику. Это значит, что она способна отвлечься от навязчивой мономысли, которая привела ее сюда.

Тонкие светлые брови Шейлы сошлись на переносице, было видно, какая мучительная работа происходит у нее в голове.

Ага, уже хорошо, мысленно похвалила ее Норма. Значит, Шейла верит, что ответ на этот вопрос, а стало быть, и на другие, она может дать сама, без посторонней помощи.

— Томас Джефферсон… — не вопросительно, а скорее задумчиво повторила Шейла. — О да. — Она кивнула. — Он наверняка сказал что-то очень умное. — Теперь брови встали на место. Серые глаза, еще недавно равнодушные, блеснули, и не оттого, что она питала какие-то особенные чувства к человеку, носившему это имя, а потому, что на самом деле вспомнила, кто он. — Томас Джефферсон — третий американский президент…

— Может, ты даже помнишь, когда он жил? — прервала ее Норма.

Она позволила себе рискнуть — попыталась сбить Шейлу с мысли и тем самым выяснить, насколько уверенно чувствует себя эта женщина и владеет собой.

— Не точно. — Шейла покачала головой. — Но могу сказать, это была вторая половина восемнадцатого века.

— Отлично! — Норма довольно улыбнулась. — Молодец, Шейла.

— Я хорошо училась в школе, заметила Шейла.

— Ты сохранила отличную память, — похвалила Норма.

— Так что же он такого замечательного изрек? Такого, что запало в душу тебе, Норма? Он, насколько я помню, не был специалистом твоего профиля.

Норма засмеялась.

— У него не было такого диплома, как у меня, но человек, достигший столь значимых высот, всегда специалист моего профиля.

— Согласна. — Шейла кивнула, не сводя глаз с Нормы.

— Чем, по-твоему, занимаются президенты стран, компаний, корпораций, как не тем, что уверяют своих сограждан, работников, потребителей, что все они вместе и каждый в отдельности…

— …Благодаря их неустанным заботам и беспримерным усилиям живут счастливо и в полной безопасности, — подхватила Шейла.

— Что лучших условий работы и оплаты труда нет нигде…

— Что в их гамбургерах меньше всего холестерина, — включилась в игру Шейла.

— А все озоновые дыры открылись над странами, во главе которых стоят другие президенты!

Обе женщины засмеялись, довольные тем, что понимают друг друга уже с полуслова.

— Все так, Шейла, но Томас Джефферсон сказал однажды замечательную фразу. — Норма сделала паузу, призывая Шейлу внимательно вслушаться в то, что она собиралась сказать. — Искусство жить — это искусство избегать боли. Как мудро, верно?

— Избегать боли? — повторила Шейла, вдумываясь в слова Нормы.

— Он имел в виду не только физическую боль, — поспешила на помощь Норма.

— Вот как? — Губы Шейлы скривились в усмешке. — Тогда ты права. Вы с Томасом Джефферсоном абсолютно родные люди.

— К человеческой душе не приложишь холодный компресс. Она болит долго.

— Да, — согласилась Шейла. — Я знаю это по себе.

— Но должна сказать, что мы с тобой преуспели.

Шейла кивнула.

— Пожалуй. Мне уже не так больно. — Она умолкла на секунду, потом добавила: — Иногда мне становится страшно от того, что так быстро ушла острая боль.

— Страшно? — Норма резко повернулась к Шейле.

— Не волнуйся, — поспешила успокоить ее Шейла. — Я неточно выразилась. Мне радостно не от того, что я преодолеваю боль, а от того, как я это делаю. Понимаешь, о чем я говорю? — Она посмотрела на женщину, которая сидела в таком же золотистом плетеном кресле из ротанга, как она, и тоже смотрела на закат.

Норма молчала. Тогда Шейла продолжила:

— Мой Эдвин умер, но я знаю, как его оживить. Теперь знаю. Я знаю, как оживить его для себя. Навсегда, — добавила она.

— Ты все решила правильно, — похвалила ее Норма. — Мне нравятся твои планы. Ты хорошо устроишься на ранчо около Фортуны. А поездка в Париж — тебе можно только позавидовать. — По лицу Нормы пробежала блаженная улыбка. — Я так люблю этот город.

— Я еду туда не на прогулку, — заметила Шейла. — Ты знаешь, зачем я еду туда. — Она вздохнула и прикрыла глаза. — Это место, откуда начнется новая жизнь моего сына.

— Ты полетишь за Соколом Эдвином, я это знаю, — сказала Норма. — Удачи. И запомни, Шейла, я всегда рада тебя видеть. Всегда рада слышать твой голос.

Норма наклонилась и поцеловала Шейлу в щеку. Шейла почувствовала, какие теплые и сухие губы у Нормы, и сказала:

— Спасибо, Норма, за все. Ты такая теплая — вся…

Дни и бессонные ночи, поначалу полные боли и отчаяния, а потом сменившиеся долгими часами сна, уже позади. Кошмары отступили и не мучили больше Шейлу Ньюбери. Подумать только, не переставала удивляться Шейла, как благодатны слова, которые произносила Норма! Невероятно, но эта женщина четко расставила по местам все то, что произошло в жизни Шейлы, и то, что должно в ней произойти. В той самой жизни, в которой, думала Шейла, уже никогда ничего не будет.

Эдвин, ее сын, должен был стать продолжением ее, Шейлы Ньюбери, во времени и пространстве. Разве не так задумано природой? — размышляла Шейла после бесед с Нормой.

Но его больше нет, говорила ей Норма, а время и пространство остались. Она, Шейла Ньюбери, осталась во времени и пространстве. Они принадлежат теперь ей одной. Поэтому она может заполнить их тем, чем хотел заполнить их ее сын.

Шейла знала, чего он, ее Эдвин, хотел, — он бредил ловчими птицами. Он знал их всех, мог показать в каталоге мелкого сычика и огромного орла, не заглядывая в подписи. Но самой прекрасной из всех ловчих птиц он считал сокола. Нет на свете другой птицы, говорил ее сын, которая сравнилась бы с ним.

— Их называют мужественными и самоуверенными, — рассказывал он матери. — Даже злобными. Но разве какая-то птица сравнится с ними по уму?

Шейла наблюдала за лицом сына, когда он произносил эти фразы, слышала свои интонации и видела свои гримаски на его лице. Вот так, уверенно и безапелляционно, заявляла она в свое время родителям, что не нужно ей ранчо в Калифорнии, которое завещал ей дядя. Она уедет в Сан-Франциско и станет успешным торговцем недвижимостью.

— Но… почему так запали тебе в душу соколы? — с недоумением спрашивала она сына, как спрашивала ее собственная мать, когда Шейла решала, чем заняться в жизни.

— Они всегда были верными помощниками человека. Охотниками… друзьями… — говорил Эдвин.

Что-то в его словах тогда царапнуло Шейлу. Только потом, гораздо позднее, она поняла — что именно.

Ее сын хотел иметь… верных друзей? А она, его мать, разве не верный друг своему сыну? Шейла выбросила из головы и из сердца тот укол, когда услышала его следующую фразу:

— Некоторые соколы стоят не меньше хорошего автомобиля, — сказал ее сын.

Так вот чем можно, наконец, объяснить страсть сына к соколам! Действительно, зарабатывать хорошие деньги, занимаясь любимым делом, что может быть в жизни лучше? И тогда она самоуверенно сказала Эдвину:

— Я тебя понимаю…

Это уже после, в доме Нормы Родд, она по-настоящему поняла и услышала многое из того, о чем говорили они с сыном.

Теперь Шейла Ньюбери собиралась лететь в Париж с одной-единственной целью: привезти оттуда пару птиц. Соколят. С которых начнется жизнь питомника ловчих птиц.

Этот питомник Шейла решила создать на ранчо, расположенном близ городка Фортуна. Оно досталось ей по наследству, от дяди, брата отца. Могло ли быть место более удачное для такой цели, чем это, — равнинное и открытое всем ветрам? Оно словно самим Богом предназначено для ловчих птиц, которые любят необъятный простор, бездонное небо и бесшабашный ветер. А там всего этого вдосталь.

Вот к такому простору стремился и Эдвин, поняла Шейла, его он искал, за ним погнался из города, в котором ему становилось все более невыносимо и тесно.

И погиб. Пятнадцатилетний сын утонул в холодной горной реке, в Колорадо.

Иногда Шейла думала, что если бы они жили на ранчо, то Эдвин был бы с ней и сейчас. Но они не могли жить на ранчо — отец мальчика, первый муж Шейлы, как и второй ее муж, оказались самыми настоящими горожанами. Точно такими, какой считала себя и Шейла Ньюбери.

В те дни, когда она жила у Нормы, она снова пережила и ту беду, которая произошла в ее жизни раньше. Ее первый муж, отец Эдвина, погиб в авиакатастрофе. Он был журналистом, летел на небольшом самолете в командировку, и самолет упал при посадке. После расследования стало известно, что виной явился голубь, который попал в турбину двигателя.

После этого газеты много писали о том, что пора перенять опыт европейцев, которые держат соколов для того, чтобы они не позволяли голубям вторгаться в воздушное пространство аэропортов.

Когда это произошло, Эдвину было три года, он не мог знать ничего о причине катастрофы. Шейла не рассказывала ему, полагая, что незачем обременять мальчика печальным знанием — вдруг он будет бояться летать на самолете?

Шейла хорошо помнит, как похолодели у нее руки и она едва не выронила тарелку с салатом — ей почему-то отчетливо запомнилось, что в том салате были свежие, тонко нарезанные сероватые колечки шампиньонов, а на листьях дрожали капельки воды, она плохо просушила листья, — когда ее сын вдруг сказал:

— Мама, я думаю, мои соколы пойдут на ура и моя ферма не прогорит.

— В самом деле? — отозвалась она, не подозревая, о чем сын скажет дальше.

— Конечно. Ты сама знаешь, как часто авиакатастрофы происходят из-за птиц, которые влетают в воздушное пространство аэропорта. Я читал, что европейские аэропорты покупают соколов, чтобы они сторожили небо. Ты понимаешь?

Он говорил ей об этом, уже собираясь в Колорадо. Говорил не как о мечте, оказывается, ее сын все время искал реальный выход для своей страсти к птицам — и нашел.

А потом Эдвин произнес фразу, от которой у Шейлы задрожали руки.

— Если бы соколы сторожили небо, то мой отец не погиб бы. — Она помнит, как вздрогнула, но кивнула, соглашаясь. А потом сын добавил: — А значит, ты не вышла бы замуж за Боба.

Вот тогда-то у нее сильно задрожали руки. Шейла и подумать не могла, насколько неуютно ее сыну жить в доме Боба. Она подозревала об этом, но не позволяла честно признаться самой себе, что она сделала, выйдя замуж за этого человека. Что такое этот брак для нее и для сына.

И опять-таки только потом, у Нормы, рассматривая издали совершенно беспристрастно свою жизнь, Шейла Ньюбери поняла, что делала с собой и со своей жизнью. После смерти отца Эдвина она только тем и занималась, что загоняла свою жизнь в тупик.

Так что же — если бы не гибель сына, то еще чуть-чуть — и она уперлась бы лбом в стену?

— Нет, — говорила ей Норма. — Упершись лбом в стену не проживешь. Стену лбом тоже не прошибешь. Все равно что-то случилось бы. Не со стеной, не с миром, — усмехалась она, — а с тобой или с твоими близкими. Какая-то сила все равно отвела бы тебя от стены. А может, отбросила, как взрывом.

Так и случилось.

Глава вторая

Жених в стиле хай-тек

Шейла по звонку будильника вскакивала с постели, пила кофе, который молола с вечера, чтобы не тратить время ранним утром, выбегала из дома, прыгала в «форд» синего цвета и летела на встречу с очередным покупателем, который жаждал стать обладателем несуществующего, как и любая мечта, дома.

В их фирме покупателей было много. В последнее время к ним зачастили выходцы из Восточной Европы, где в начале девяностых годов прошлого века произошли потрясающие перемены. Деньги оттуда потекли через океан, чтобы обрести очертания дорогих поместий, шикарных домов. Надо было ловить момент, а стало быть, этих клиентов-толстосумов, потому что, знала Шейла, все потоки когда-то иссякают. Но лучше, если это произойдет не на твоих глазах.

Шейла Ньюбери была занята своими новыми клиентами едва ли не круглые сутки. Они отличались от тех, с кем она обычно имела дело. Богатые, да. Не менее богатые, а иногда и более чем привычные для нее американцы. Но вот требования, которые они выставляли…

Порой Шейла готова была отказаться от щедрого гонорара, только бы не ломать голову — как к ним подойти, как вести дело. Как объяснить, что нет и не может быть в Америке старинного замка, похожего на средневековый английский замок? Они хотят старинный дом — Шейла предлагает столетнюю постройку, а они кривят губы. Хорошо бы только это! Но у них странная привычка — они то и дело грозят на нее пожаловаться.

Сначала она не понимала, что они имеют в виду. Обычно, если кто-то недоволен сделкой, он обращается в суд. Но жаловаться хозяину фирмы… Потом Шейла поняла — ее клиенты подозревают, что она намеренно не показывает им настоящие старинные дома только по одной причине: она хочет получить деньги сверх договора.

Но со временем Шейла привыкла к такой странности, особенно после того, как управляющий собрал всех агентов на чашку кофе и объяснил:

— Наши новые клиенты, привыкли… гм… доставать.

Управляющий помолчал, пытаясь определить, до всех ли сотрудников дошло, о чем идет речь. На него смотрели выжидающе, и он понял, что мысль придется продолжить.

— У себя в восточноевропейских странах они привыкли к тому, что если «дать на лапу», как у них говорят, то ты получишь все, что хочешь.

Раздался дружный смех сотрудников. Управляющий тоже улыбнулся.

— Поэтому не обращайте внимания. А если возникнут проблемы, присылайте клиентов ко мне. — Он подмигнул. — У меня в баре теперь всегда полный набор крепких напитков.

— Ага, ты сам хочешь получать на лапу? — спросил вице-президент, который завернул к ним на этот «кофе брейк».

— О нет. Только не это! — Управляющий поднял руки, ладонями отодвигая такое подозрение. — У меня нет ничего… Ни-чего нет у меня в рукаве! Я не фокусник.

Вице-президент засмеялся.

— Насколько я знаю таких клиентов, то твой ответ для них означает только одно: у меня есть. В рукаве. Я фокусник. Но показываю фокусы за очень большие деньги.

Все захохотали, чувствуя некоторое успокоение. Да, они устали от непривычных клиентов. Но у них деньги. А значит, хорошие комиссионные. Что ж, придется потерпеть. Эти новоявленные покупатели тоже привыкнут… к ним.

Занимаясь своей работой, Шейла чувствовала, что они с Бобом все больше отдаляются друг от друга. Однако, самое печальное, ей так было легче. Она признавала это, но тут же обещала самой себе уделить ему внимание.

Впрочем, похоже, Боба Олби не слишком-то тяготила такая жизнь. Они жили в своем большом доме, как соседи. Оба любили его и ради любви к дому терпели присутствие друг друга. Кстати, дом и познакомил их. Он нравился нам обоим, мы были увлечены им, а не друг другом, поняла Шейла, рассматривая прошлую жизнь.

Боб Олби оказался очень занятым человеком, Шейла ловила его по телефону, посылала ему письма по электронной почте. Он не производил впечатления чересчур привередливого клиента на фоне других, но выдвигал условия, которые тоже не слишком-то легко выполнить. Она старалась и наконец предложила ему дом, который ей самой ужасно нравился. Когда этот дом выставили на продажу, Шейла, закрыв два нолика в его длинной цене, сказала себе, что вот теперь она его покупает. Как бы ей хотелось переехать туда вместе с сыном из своей квартиры с тремя спальнями, где они жили с тех пор, как осели в Сан-Франциско!

Этот дом не давал ей покою настолько, что, даже желая отвлечься после утомительного дня, Шейла пыталась представить человека, который захочет купить его.

А может быть, предложить дом этому неуловимому Бобу, которого я так ни разу и не видела? — спросила она себя однажды. Тому, которому не нравились все дома подряд, сколько бы я ни посылала ему вариантов по электронной почте.

Шейла так и поступила, продолжая мысленно рисовать портрет вероятного хозяина дома. Это стало для нее навязчивой идеей, к тому же, все больше втягиваясь в игру, Шейла воображала себя хозяйкой вожделенного дома. А это значит, что она воображала и мужчину, который понравился бы ей.

Она увидела его наконец.

— Боб Олби, — представился он, окинув ее оценивающим взглядом.

Шейла выдержала его взгляд, хотя кончики пальцев онемели. Так с ней бывало всегда, когда она волновалась.

— Шейла Ньюбери, — ответила она и протянула руку своему клиенту.

— Наконец-то мы посмотрели друг другу в глаза. — Он усмехнулся.

— Прежде имели дело только наши уши, верно? — Шейла засмеялась. Потом вдруг ей показалось, что в ее словах он может услышать какой-то намек, и поторопилась отвлечь его от только что слетевших с ее губ дурацких слов. — Между прочим, вы, Боб Олби, очень похожи на этот дом.

— Я тоже выдержан в стиле хай-тек? — Он улыбнулся, теперь его улыбка была теплой. — Вы сами не знаете, Шейла, какой ценный комплимент вы сделали мне.

— Правда?

Она склонила голову набок и посмотрела ему в лицо. Они были примерно одного роста, поэтому ей незачем закидывать голову вверх. Это ее первый муж был гигантом. Шейла всегда видела его голову над толпой, какой бы густой та ни была.

— Да. Потому что высокие технологии во всем — вот мой девиз.

— Вы занимаетесь…

— Я занимаюсь Интернет-магазинами.

— Вы не хотите себя обременять даже тем, чтобы потрогать вещь, которую покупаете?

— Боюсь микробов.

Он засмеялся. Шейла тоже поддержала его смех, хотя почувствовала себя немного неуютно.

— Да, конечно. В виртуальном пространстве нет микробов, — согласилась она. — Но там нет и запахов. Когда покупаешь что-то в реальном супермаркете, ты можешь понюхать…

— Есть множество отдушек, — перебил он ее. — Ты можешь, глядя на товар на экране, одарить себя любыми запахами.

Этот мужчина в костюме из дорогого бутика, безукоризненно коротко стриженный, с гладким, до атласной гладкости выбритым лицом, показался Шейле вдруг таким же недоступным, как вожделенный дом со всеми прилагающимися к его цене нулями. Она пожала плечами.

— Это ваш дом, — сказала она. — Поверьте. Вы подойдете друг другу… — Она помолчала секунду, потом, глядя на него чуть исподлобья, добавила: — Он тоже узнает вас. Вы ему понравитесь.

— Шейла, что я слышу? Похоже, вы сама живете в виртуальном мире. Это мне нравится.

— Нет. Я живу в реальном.

— Но тогда откуда желание одушевить неодушевленные предметы?

— Предметы, как вы называете дома, одушевить просто: надо вселить в них подходящего человека. Тогда дом обретет душу. — Шейла произнесла это без запинки и сама удивилась — она и не знала, что у нее в голове сформулирован такой замечательный риэлтерский слоган.

Боб посмотрел на часы, это был стальной «роллекс». Шейле полагалось замечать детали, которые, как она поняла, давно стали «особыми приметами» клиентов. К ней никогда еще не приходили клиенты с золотым или платиновым «роллексом» на руке. Для этого ей нужно дорасти до фирмы более высокого разряда. Или дождаться, когда какой-нибудь полоумный перепутает риэлтерские фирмы или заблудится в этом мире и вместо того, чтобы поручить заниматься покупкой помощнику, возьмется за дело лично.

— Шейла, мое реальное время истекло.

— Вам пора возвращаться в виртуальный мир, Боб, — скорее утвердительно, чем вопросительно, сказала Шейла.

— Да. Я вам позвоню.

— Это будет звонок…

— Реальный, Шейла. Не волнуйтесь… До свидания.

Она смотрела, как он уходит, машина ждала на стоянке возле большого стеклянного офиса фирмы. Он ездил на «БМВ», эта машина тоже подходила ему. Одна из последних моделей казалась созданной обитателями виртуального мира.

Шейла вздохнула и пошла к себе в офис, где беспрестанно звонили телефоны и жужжали факсы.

Сердце о чем-то предупреждало Шейлу Ньюбери. При воспоминании о Бобе Олби и его хай-тековском облике оно начинало сильно биться. Оно обещало ей что-то?

Бобу Олби было тридцать пять лет, он был холост, достаточно состоятелен и весьма перспективен. Новый дом ему покупала фирма — как очень ценному специалисту. Интернет-магазины становились все более популярными, а у Боба обнаружилось врожденное предопределение к этому занятию, говорил хозяин фирмы, в которой он работал. Хотя при рождении Боба никаких намеков на возможность самого существования подобного бизнеса не было.

Впрочем, и Шейла едва ли с самого рождения мечтала стать риэлтером. Она знала о существовании такой профессии, она на самом деле говорила матери, что уедет в Сан-Франциско и станет работать с недвижимостью. Потом Шейла успешно окончила технологический факультет в университете Сент-Поае и начала работать в риэлтерской фирме только после того, как погиб ее первый муж.

Была ли она все-таки увлечена домом или самим Бобом, который его наконец купил? Сейчас она могла себе признаться, что ее увлек больше дом, чем Боб Олби.

Дом был в три этажа, полный света, который лился в огромные окна, обращенные в сад. Со светлыми стенами, большими комнатами неправильной формы, которые Шейле нравились вот такими, без мебели. Кухня, в центре которой стоял огромный стол на хромированных ножках, края его приподняты на разную высоту, — ничего подобного Шейла никогда не видела. Но как удобно, думала она, особенно когда в семье маленькие дети… А что, у них с Бобом вполне могли быть дети…

Спальни располагались наверху, их четыре, на маленьком лифте можно спуститься вниз, в цоколь, где устроена японская баня, потом подняться на следующий уровень и окунуться в бассейн с морской водой. А вокруг дома разбит цветник с пламенеющей геранью вперемежку с… капустой брокколи. Когда Шейла впервые увидела клумбу, то не поверила, что это самая настоящая капуста, которую можно съесть. Но потом узнала, что прежний хозяин дома был выходцем из Англии, а англичане считают капусту брокколи самым красивым цветком на свете.

Уже после первой встречи с Шейлой ее новый клиент стал названивать сам, он явно искал повод увидеться.

— Шейла, я хотел кое-что уточнить насчет дома…

— Шейла, не помните ли вы высоту гардеробной…

— Шейла, уточните дату строительства. Я хочу проверить гороскоп этого дома…

Она отвечала на все вопросы Боба точно и по-деловому.

— Высота гардеробной девять футов и три дюйма.

— По гороскопу этот дом Лев.

— Нет-нет, — говорил он в следующий раз, когда она уже лежала в постели и держала перед глазами номер журнала «Нэшнл Джиогрэфик». Шейла собиралась прочесть о том, где гнездятся розовые фламинго. — Это не по телефону. Я должен посмотреть в одной из спален, куда именно выходит окно. Вы слышали о фэн-шуй?

— Слышала… — ответила Шейла настороженно, пытаясь уловить, что подсказывает сердце. Но она не позволила голосу смягчиться и отвечала так, словно сидела за столом перед компьютером и готова была искать ответы на все вопросы Боба, нажимая на клавиши. — Это очень важно?

— Да. Очень. Вы можете, Шейла, приехать завтра с ключами?

— Я…

Она колебалась, совершенно точно зная, что пора ей как риэлтеру уж подвести своего клиента к решительным шагам. Чтобы он внес залог… Но как… как женщина, которая по уши влюбилась в этот дом, Шейла хотела ответного чувства. Но уже от клиента, потенциального хозяина дома.

Она знала, ей нужно еще время и нужны еще встречи.

Глава третья

Заманчивый обман

Шейла, мысленно просматривая фильм своей жизни в клинике Нормы, много раз спрашивала себя, на самом ли деле ей нужен был муж. Они с Эдвином неплохо справлялись без посторонних. О чем она не позволяла себя спрашивать, так это о том, виноват ли ее брак с Бобом в смерти сына.

Этот вопрос Норма отсекла сразу, она знала, что каждый человек ищет свою вину в трагедии там, где он пытался сделать что-то в угоду себе, исполнить какие-то собственные желания.

— Представь себе, ты гуляешь с сыном в жаркий день, покупаешь мороженое ему и себе. Потом у него болит горло, а у тебя нет. Так неужели ты должна корить себя за то, что тебе захотелось мороженого?

Вопрос Нормы показался Шейле совсем глупым. Она усмехнулась.

— Глупый вопрос, считаешь? — Норма без запинки прочла ее мысль. — Да, глупый. Такой же глупый, как и тот, которым ты собиралась изводить себя до конца жизни.

Однажды, когда Шейла уже размышляла о своих отношениях с Бобом, ее давняя подруга, с которой они случайно встретились после долгого перерыва и сидели в кафе, обмениваясь сплетнями об общих знакомых, сказала странную, как показалось Шейле, фразу:

— Тебе, Шейла, знаешь, какой нужен муж?

— Какой? — Шейла с любопытством посмотрела на круглое личико подруги в кудряшках апельсинового цвета.

— Богатый и очень занятой.

— Богатый — понятно, — согласилась, улыбаясь, Шейла. — Но занятой? Почему?

Подруга вздохнула и объяснила:

— Поверь мне, в этом мире надоедает всё и надоедают все. — Она скривила губы, будто откусила лимон. — Поэтому, чем меньше видишь кого-то, тем дольше тебе захочется его видеть.

Шейла не считала, что подруга права. Ей, напротив, недоставало общения с первым мужем. Он часто уезжал, и они с Эдвином скучали без него.

Но, дорогая, одергивала себя Шейла, ты выходила замуж за него, и только за него. А сейчас ты хочешь… дом? Но не просто дом, а вместе с Бобом! — спешила она отогнать некстати возникшую мысль.

К тому же, уверяла себя Шейла, ты была такая молодая, когда выходила замуж в первый раз, с такими свежими чувствами. А сейчас тебе за тридцать, ты достаточно устала от жизни… Устала? Скорее привыкла к жизни, она теперь меньше удивляет и волнует.

Женщина за тридцать? — переспросила себя Шейла. Да, так и есть. А если это последний шанс? Не пожалею ли я после? Не забывай, напомнила она себе, ты живешь в обществе, в котором ценится семья, а те, у кого ее нет, неважно по какой причине, просто неудачники. На что ты годишься, если не нужна никому или ни с кем не можешь ужиться?

Шейла замечала, что, когда ее мысли отвлекались от Боба Олби и переключались на дом, на душе становилось необыкновенно приятно. Боб обеспечен и очень занят…

Что ж, если даже со стороны видно, что ей нужно, то почему не увидеть самой?

Шейла сказала Бобу «да». Она согласилась выйти за него замуж, тем более что и Эдвин был не против переехать в этот прекрасный дом, но при одном условии. Это условие показалось Шейле легко выполнимым.

— Мама, — сказал он, — поклянись, что ты разрешишь мне вступить в клуб любителей ловчих птиц.

— А… что это значит? — на всякий случай задала она неопределенный вопрос.

— Это не значит, что я захочу устроить в этом доме птичник, — засмеялся сын. — Но ты разрешишь мне выезжать с членами клуба в поле.

— В поле? В какое? — Шейла не совсем понимала, о чем он говорит.

— Это так называется — поле. Место, где тренируют птиц и проводят испытания.

— Ты уже обо всем узнал? — изумилась Шейла. Какой у нее проворный растет сын!

— Конечно, — сказал Эдвин. — Я связался с клубом через Интернет. Они принимают в члены клуба бесплатно, но ездить с ними в поле придется за деньги. Ты понимаешь теперь, почему я спрашиваю? Кое-что у меня припасено… — Эдвин пожал плечами, не уточняя сколько именно, и Шейла не спрашивала — у сына могут быть личные деньги. — Но тебе придется открыть мне кредитную линию. Сама знаешь, после того, как мне исполнится двадцать один год, я могу…

— Да-да, конечно, — поторопилась Шейла успокоить сына.

Его ждет отцовское наследство. И очень хорошо, если мальчик заранее будет знать, на что пойдут деньги. А если увлечение соколами — простая блажь, то Эдвин избавится от нее до того, как сможет распоряжаться деньгами. Но если это не блажь, то он сможет разумно начать дело, заранее подготовиться.

— Ты получишь все, что хочешь, — пообещала Шейла.

Эдвин подскочил к ней и чмокнул в щеку.

— Ну, я поехал.

— Куда ты, Эдвин?! — воскликнула Шейла.

— В поле. — Он пожал плечами. — Ты мне только что разрешила.

— Как? Прямо сейчас?

— Ты ведь замуж выходишь прямо сейчас?

— Да, но…

— Я оставляю вас на медовый месяц. — Он понимающе ухмыльнулся.

— Эдвин, как ты…

— Смею, мама. Я уже взрослый мальчик. Мне почти четырнадцать. Понимаешь? — Он подмигнул ей.

— Эдвин, неужели…

— Нет, мама, я люблю только птиц. Девчонки противные.

— Ох, Эдвин…

В то лето он уехал в Техас вместе со своим клубом. А Шейла с Бобом на самом деле провели милый медовый месяц.

Боб после свадьбы предлагал Шейле уйти из риэлтерской фирмы, но что-то удерживало ее от этого шага. Может быть, дело было в брачном контракте. Выходя замуж за Боба, она оставалась с тем, с чем вошла в этот брак. У нее есть квартира, за которую нужно выплачивать взносы еще несколько лет, у нее сын, который растет и взрослеет.

Шейла решила остаться в фирме, тем более что хозяин после ее потрясающей сделки с домом для Боба проникся к ней особенным уважением. Что ж, есть отчего — Шейла, его сотрудница, сумела войти в тот круг, в котором люди покупают такие дорогие дома. Эта сделка, надеялся он, должна быть не последней. И прибавил Шейле зарплату.

Итак, Шейла Ньюбери получила сразу все — комиссионные за продажу дома, сам дом и мужа.

Получила она и еще один сюрприз, к которому поначалу не знала, как отнестись. Медовый месяц закончился, они завтракали в своей необыкновенной кухне, перед тем как разъехаться по своим офисам. Боб, откусывая кусочек горячей пиццы с ветчиной и облизывая пальцы, на которые капнул расплавленный в микроволновке сыр, сказал:

— Шейла, я хочу сразу тебя предупредить…

— Не подавать такую горячую еду? — Она улыбнулась, вспомнив, как ее сын ненавидит «огненную пиццу».

Боб покачал головой, вытирая бумажной салфеткой уже облизанные пальцы.

— Нет, не угадала.

— Значит, ты хочешь по утрам два куска пиццы? — спросила она просто для того, чтобы что-то спросить.

Внезапно Шейла ощутила странную тоску, глядя на этого мужчину, который только что сделал то, от чего она отучила сына в раннем детстве. Она ненавидела, когда кто-то облизывает пальцы. Она не умилялась этому, даже когда так поступали младенцы, мамочки которых млели от счастья и сами готовы были облизать каждый пальчик.

— Снова не угадала.

Боб воткнул использованную салфетку, аккуратно сложенную, обратно в салфетницу, и Шейла едва справилась с собой, чтобы не выдернуть ее оттуда. Спокойно, сказала она себе. Выдернешь потом и выбросишь. Вы оба не дети, у каждого свои привычки, дурные и хорошие.

— Так скажи мне. — Она села на высокий табурет к столу и подвинула к себе тарелку с маленьким кусочком пиццы.

— Я не хочу иметь детей, — сказал Боб, разглядывая ногти на правой руке. Потом он отодвинул руку на скатерти и полюбовался ею. — У тебя есть Эдвин. — Он усмехнулся и посмотрел на Шейлу. — Как, переживешь?

Шейла почувствовала, что краснеет. Она не сказала бы точно — от чего. От обиды за себя или от неловкости за Боба. Разве это тема для завтрака? В лучшем случае, она для спальни.

Шейла отвела глаза от лица Боба и посмотрела в окно. За ним был тот самый пейзаж, который заманил ее сюда, в этот дом. Талантливый ландшафтный дизайнер создал заманчивый обман уютного семейного гнездышка. Может быть, она купилась на него, не отдавая себе отчета в том, к чему стремится на самом деле?

Но почему тогда захотел владеть этим домом Боб Олби? Она поняла бы еще, скажи он, что Эдвин станет и его сыном тоже. Поэтому он не хочет иметь детей. Но он сказал — «у тебя есть Эдвин».

— Я не отец, Шейла. Я сын. Вечный сын, у меня такая роль в жизни. Я в этом уверен. Теперь у тебя есть еще один мальчик. Так зачем нам многодетная семья?

Шейла улыбнулась, у нее не нашлось подходящих слов для ответа. Что ж, посмотрим, сказала она себе, отворачиваясь от окна и откусывая кусочек пиццы.

Ее новый сынишка оказался холодноватым, на вкус Шейлы, но она привыкла со временем. Статус, который она обрела — замужняя женщина, которая живет в дорогом доме с видом на Золотые Ворота, — был совсем неплох.

Глава четвертая

Переступить порог беды

Странное дело, но этот большой, прекрасно спланированный и декорированный дом день ото дня становился все более тесным и холодным. Шейла замечала, как трудно в нем Эдвину, как рвется он прочь из него.

— Мама, — говорил он, — я хочу жить на ранчо под Фортуной. Там так просторно.

— Но Боб не может там жить.

— Почему мы не можем поехать туда без Боба?

В голосе сына Шейла слышала дерзкий вызов, но заставляла себя не обращать внимания.

— Ему будет скучно без нас, — объясняла она сыну.

— Ему? Скучно? Да ты что! Меня он вообще не замечает.

Шейла слышала в тоне сына и разочарование. Она знала, сыновья всегда ждут одобрения матери, ее похвалы и восхищения, но они хотят иметь рядом мужчину. Пусть Боб не отец ему, но мужчина. А Боб если и замечает Эдвина, то лишь из ревности, будто на самом деле пытается оттеснить его и стать любимым сыном Шейлы.

Так прошел год их жизни в этом доме. Однажды Боб вернулся домой раньше обычного, его худощавое лицо округлилось, насколько это возможно, от довольства собой.

— Итак, — сказал он, — я переезжаю в Миннеаполис. Моя фирма предлагает мне повышение. Я стану руководителем отделения.

— Ты переезжаешь? — спросила Шейла. — Что ты имеешь в виду?

Он засмеялся.

— С моей семьей. Ты не знаешь, из кого, состоит моя семья? — Он вскинул брови, темные зрачки расширились. Боб не мигая смотрел на Шейлу. — А ты, Эдвин, — он повернулся к мальчику, — ты можешь помочь своей матери дать правильный ответ?

— Нет, — ответил Эдвин и дерзко заявил: — Я тоже уезжаю. В Колорадо.

— Куда? — изумилась Шейла. — С кем? Зачем?

— Я все лето буду работать на соколиной ферме. Меня берет с собой мистер Макдональд.

— Кто это? Ресторатор? — Боб снова вскинул брови.

— Нет. Он член попечительского совета нашей школы. Он владелец известной фермы ловчих птиц.

— Это каких же? — спросила Шейла.

Ей не понравился насмешливый тон мужа, хотя она понимала, как легко его вопрос обратить в шутку. Мол, да, еду к мистеру Макдональду, поесть даровых гамбургеров и жареной картошки.

— Он разводит ястребов, орлов и соколов. Он обещал научить меня тренировать сокола.

— А что еще ты там будешь делать? — спросила Шейла.

— Чистить птичьи клетки и помогать мистеру Макдональду учить жизни его внуков. — Эдвин улыбнулся с неожиданной нежностью. — Сама знаешь, мама, малыши липнут ко мне, как жвачка к зубам.

Малыши на самом деле везде и всегда тянулись к Эдвину. Это правда. Иногда Шейле приходило в голову, что если бы у них с Бобом были дети, то Эдвин с радостью возился бы с ними.

— Значит, тебя манит свобода, — заметил Боб. — Хорошая вещь, свобода. Но она опьяняет. Смотри!.. — В его тоне слышалось предупреждение.

Шейла вздохнула. Она знала, что Боб не любит опьянения ничем, кроме компьютера. И виски не для него, он морщится даже при виде пива, которое она любит, особенно темное. Поэтому Шейла совсем перестала пить при Бобе хоть что-то. Она предпочитала пойти с подругой в ресторан или в кафе и там посидеть за бокалом вина. Ей иногда нравилось состояние легкого опьянения. Оно расслабляло и прочищало мозги.

— Когда ты намерен переехать со своей семьей в Миннеаполис? — спросила Шейла, заставляя себя подстроиться под тон Боба.

— Осенью, дорогая.

— А дом?

— Ты его продашь. — Он ухмыльнулся. — Причем я хочу вернуть комиссионные, которые ты получила, когда продала его мне, в полной мере.

— To есть? — не поняла Шейла. — Что ты имеешь в виду? Как это? — Шейла не могла сообразить, поэтому задавала ничего не значащие вопросы Бобу.

— Очень просто. Ты должна продать этот дом дороже, чем я купил его.

— Да, но если…

— Ты должна постараться, дорогая. Это в наших с тобой общих интересах. — Боб хотел ей подмигнуть, но у него не получилось, и его глаз некрасиво дернулся.

Что-то в этой гримасе задело Шейлу, задело как никогда. Она почувствовала, что изнутри поднимается протест, который она давила в себе весь этот год жизни с Бобом.

Да живой ли он человек? — спрашивала она себя. Может быть, от бесконечного погружения в свою паутину он превратился в человека виртуального? Именно поэтому Боб хочет меня так редко, а близость с ним не доставляет мне никакой радости? Так что же, я и дальше буду жить с тенью? С функцией, вместо живого полнокровного мужчины? С мужчиной в стиле хай-тек?

Шейла не успела дать себе ответ на этот вопрос, как Боб вдруг встал и вышел из комнаты.

— Мама, я уезжаю завтра, — объявил Эдвин.

Она посмотрела на сына. Невысокий, пока еще, но крепко сбитый, с коротко стриженными светлыми волосами и с серыми, как у нее, глазами. В этих глазах решимость — Шейла помнила себя в его возрасте — почти пятнадцать лет — полное ощущение себя взрослым человеком. Советы родителей — смешны. И только какой-нибудь — у каждого свой — мистер Макдональд — авторитет.

Она знала Ронни Макдональда, он хороший человек. С ним она готова отпустить Эдвина. Но как ей обойтись без сына? Впрочем, вряд ли у нее найдется время скучать, потому что Боб поставил перед ней непростую задачу.

Надо отдать ему должное, он верно оценил ситуацию. Его странствия по виртуальному миру помогают уловить тенденции мира реального. Теперь, спустя год после покупки дома, он на самом деле может претендовать на более высокую цену…

Когда в своем путешествии по собственной жизни Шейла доходила до этого места, она останавливалась. Норма не заставляла ее с первого раза одолеть этот порог.

— Подожди, привыкни. Настрой себя, что ты сделаешь это в следующий раз. Или через следующий… Ты перешагнешь и через этот порог…

Шейла много раз откладывала попытку перешагнуть через порог беды. Но однажды она это сделала.

Перешагнула. Закрыв глаза и сцепив зубы. С пустым сердцем. Потому что оно остановилось и не гнало больше кровь. По крайней мере, так казалось Шейле. Хотя она точно знает, что это невозможно.

Невозможно. А возможно ли то, что произошло в Колорадо? Возможно ли то, что Эдвин, ее сын, утонул в горной реке? Почему он решил испытать себя и прыгнул со скалы?

Эдвин ударился о подводный камень и умер. Смерть была мгновенной, успокаивал ее доктор, словно эта новость должна была вернуть Шейлу к жизни.

Но и она, словно следуя поступку сына, тоже спрыгнула, как будто со скалы.

Шейла заявила Бобу, что не поедет с ним в Миннеаполис. Ей не нужен этот город, потому что она нигде в мире — ни под солнцем, ни под серым небом — не хочет быть больше рядом с ним. Потому что его скучное лицо способно затмить любое солнце. Она не кричала, не обвиняла его ни в чем, она говорила ему все это совершенно спокойно.

Она ожидала, что Боб останется равнодушным к ее отказу ехать с ним. Но он удивился. Им кто-то пренебрег? Тем более в момент его избранности? В момент его триумфа? Когда он, добропорядочный американский гражданин, с женой и с ее сыном должен переехать туда, где ему предстоит шагнуть на новую ступеньку своей вожделенной карьеры? Да как она смеет!

Разрыв был неожиданно бурным, настолько бурным, что об этом Шейла запретила себе вспоминать. Она помнила только одно — она сама себе удивлялась, что буйство Боба, случись оно до смерти сына, потрясло бы ее. Но после ухода мальчика она осталась почти равнодушна ко всем словам, которые Боб в ярости выкрикивал, к звону битой посуды. И даже к угрозам, на которые он оказался неожиданно щедрым.

— Почему ты удивляешься? — Норма Родд выспрашивала каждую деталь из того, что случилось с Шейлой. — В твоей жизни произошло самое страшное — смерть твоего ребенка. Женщину ничто не может испугать сильнее. Поэтому тебе не страшна была эта сцена.

— Но он мне… угрожал…

Норма усмехнулась.

— Ты, я думаю, ему ответила? Не молчала?

— Разумеется, — отозвалась Шейла. — Я сказала, что найму хакеров, которые его разорят. И тогда он не поедет ни в какой Миннеаполис.

— Компьютерных взломщиков? — Норма испытующе посмотрела на Шейлу. — Ты на самом деле их знаешь?

— Да. Они могут разорить его Интернет-магазины.

— Ты пошла бы на это?

— Норма, мне страшно, но я поймала себя на мысли, что я обвиняю его в гибели Эдвина. А если так, я готова на все.

— Гм… — произнесла Норма. — Что ж, насколько я понимаю, ты давно созрела для развода с Бобом.

— Наверное, уже в момент брака. — Шейла усмехнулась.

— Тебе нужен был только повод для этого шага. Ты его нашла. В данном случае такой перенос вины на Боба для тебя даже полезен. Ты сваливаешь ее на человека, который тебе больше не нужен. И освобождаешься сама.

— Он мне отвратителен. — Шейла поморщилась, как под дверью кабинета стоматолога.

— Понимаю, — тихо сказала Норма.

— Он испугался моей угрозы насчет хакеров.

— Он слишком хорошо знает, как ловко и успешно работают хакеры. Если они могут взломать компьютеры Пентагона, то… Кстати, у тебя на самом деле есть такие знакомые? — поинтересовалась Норма.

Шейла внезапно улыбнулась.

— Нет. Откуда?

— Но почему он поверил?

— Потому что Интернет-магазины — это самое дорогое, что у него есть в жизни.

— Понимаю. Что было потом?

— Потом я выбросила его из головы. Развод был простым, ни у кого ни к кому не было никаких претензий. — Она пожала плечами. — Брачный контракт прописан четко и ясно.

— Он уехал в Миннеаполис?

— Я думаю.

— А дом?

— Он до сих пор на продаже.

— Понятно. — Это слово Норма произнесла так, словно поставила жирную-прежирную точку в конце беседы.

Глава пятая

Мечты о Соколе Эдвине

Проводя неделю за неделей рядом с Нормой, анализируя себя, свои поступки и свою жизнь, Шейла Ньюбери внезапно поняла, что все эти годы жила так, словно не участвовала в собственной жизни. Как будто кто-то поставил ее на рельсы, как вагон поезда, и она катила в заданном кем-то направлении. Вместе с такими же вагонами, из которых стоял поезд.

Что это был за поезд? Поезд всеобщей жизни? Тогда кто загрузил ее собственный вагон? И чем?

То, что он не был пуст, это ясно. Как ясно и то, что не она сама его загружала. Она вышла замуж за своего первого мужчину, потому что ей, как всем ее подругам, этого очень хотелось. Во второй раз она вышла замуж, потому что ей понравился дом мужчины. Ведь это так?

Шейла усмехнулась собственной безжалостной формулировке. Но зачем сейчас играть с собой в прятки, когда ее вагон отцепили от длинного поезда, ее выгрузили из него, а вещи придется вынимать из него самой. Теперь никуда не денешься — рассмотришь, что накопила, что везла.

Но, предупредила себя Шейла, когда снова придется грузить свой вагон, я сделаю это сама, причем совершенно осмысленно. Я возьму с собой только то, что мне нужно самой.

Прежде всего в свою будущую жизнь я возьму ранчо близ городка Фортуна.

Кстати, как же раньше-то она не обратила внимания на многозначительное название — Фортуна? Ранчо близ Фортуны — это Судьба! Ее Судьба.

Теперь она не отмахнется от него, не промахнется. Там она будет по-настоящему дома. Бывает, человек всю жизнь ищет свой дом, но, случается, он так его и не находит, он все время живет, как в гостях. Шейла поняла почему — человек слишком жалеет время не только спросить себя: то ли я делаю? того ли хочу? — но главное, он жалеет время ответить себе.

Шейла приехала на ранчо, когда оно было залито полуденным летним солнцем, и почувствовала, как губы сами собой разъезжаются в улыбке. Она поняла — вот то самое место, где ей хотелось бы жить долго-долго и здесь же умереть.

Это ранчо любил Эдвин. Если бы он жил среди таких просторов, подумала Шейла, он наверняка бы не утонул. Почему он стремился в чужие края? Да только потому, что ему не хватало широты и простора в городе. Он был похож на сокола, которому нужен простор. Она знала, почему он прыгнул со скалы в воду в Колорадо. Потому что почувствовал себя соколом…

Шейла удивлялась, как спокойно она размышляет об Эдвине. А еще совсем недавно у нее огнем горело сердце, едва она вспоминала о погибшем сыне.

Итак, думала Шейла, выходя возле ворот ранчо из синего «форда», я куплю пару птиц, прочту все книги о разведении соколов, найду через Интернет коллег-соколятников, стану членом калифорнийского клуба любителей ловчих птиц. Я вступлю в него под именем Эдвина Ньюбери.

Шейла подошла по заросшей травой тропинке к окну старого дома и заглянула в него. Окно давно не мытое, на стекле остались дорожки от съезжавших по пыльному стеклу капель дождя. Придется заняться и окнами тоже, заметила себе Шейла. Как, впрочем, и всем остальным.

Она открыла дверь, петли жалобно застонали, взывая к вниманию Шейлы.

А их — смазать, сказала она себе, пытаясь сообразить, есть ли хоть что-то, хотя бы отдаленно подходящее для этого дела в багажнике ее синего «форда». Она мысленно обшарила содержимое багажника. Ничего. Потом вспомнила, что на веранде, в старом шкафчике, наверняка до сих пор стоит бутылочка с укропным маслом.

Шейла поморщилась, вспомнив резкий укропный запах, которым едва не отравилась в юности. Однажды она с друзьями приехали сюда на пикник, еще студентами, и пытались смазать кассетный магнитофон этим маслом. А потом ее подруга, с которой они спали в одной комнате, намазалась на ночь этим маслом, уверяя, что нет на свете ничего лучше для ее кожи, чем укропное масло. С тех пор запах этого масла, смешанный с запахом сигарет и алкоголя, вызывал у Шейлы самую настоящую физическую слабость и тошноту.

Но если нет ничего иного из того, что было тогда, кроме масла, — ни друзей, ни запаха сигарет, ни алкоголя… Впрочем, алкоголь есть, у нее в багажнике лежит бутылка виски «Лонг Джон». Но Шейла не собиралась к нему прикасаться. Сейчас ей нужно не опьянеть, а протрезветь от всего, что с ней было…

Шейла вошла на веранду, открыла дверцу шкафчика, которая тоже скрипела, вздохнула и пообещала себе смазать все в этом доме. Похоже, она еще слишком резко реагирует на звуки, но Норма обещала ей, что это скоро пройдет.

Пройдет, согласилась Шейла. Как только я приведу в порядок дом, сад возле дома, все ранчо.

Она уже знала, какую фирму наймет для этого, какого ландшафтного дизайнера пригласит, чтобы все вокруг превратить в соколиное поле. Она уже прочитала уйму книг о ловчих птицах, и хотя не все постигла, но знала, что соколы любят простор.

Будет им простор, необъятный, стоит лишь убрать беспардонно наехавшие на этот простор заросли ивы, проредить их, кое-какие оставить. Вон там — Шейла встала на цыпочки, всматриваясь в даль, — она распорядится посеять ковыль. Под бесконечным синим небом он будет колыхаться, манить, успокаивать, обещать… Волновать, в конце концов. Но волновать так, что покой снизойдет на эту землю, на всех, кто на ней, и соколы будут отдыхать среди этого покоя, чтобы снова и снова подниматься в небо и осматривать землю пристальным взглядом охотника. Чему не нужен дизайнер, так это небу. Он есть у неба, это сам Создатель, подумала Шейла, испытывая от этой мысли невероятный покой.

— Итак, Шейла, — однажды сказала Норма, с которой они беседовали каждый день, сидя на веранде большого дома с садом, — ты сказала, что у тебя нет никакой особой страсти в жизни. Ты можешь заниматься самыми разными делами. У тебя нет также ни одной фанатичной идеи, я правильно поняла?

Шейла повернулась к ней всем корпусом.

— Что ж, в таком случае, ты делаешь правильный выбор — попробуй понять… своего сына. Да, его больше нет. Но ты есть, он часть тебя. Его фанатичная идея захватит и тебя, Шейла. Это будет здорово.

Соколы. Ловчие птицы. Как же трудно ей было понять, откуда у сына возникла к ним тяга.

Под настойчивым давлением Нормы Шейла рылась в памяти, воскрешая прошлую жизнь до деталей, желая уцепиться за кончик ниточки и вытащить то, чего она не знала о сыне, когда тот был жив и полон сил. Но она, мать, должна почувствовать, догадаться, открыть эту тайну. Шейла чувствовала, что узнает, вот-вот…

На закате дня в багровеющем небе, которое предвещало завтрашний сильный ветер, она увидела ровную как стрела полоску — след самолета.

Шейла сперва почувствовала, как немеют кончики пальцев. Да это же ответ, который она упорно искала! Он начертан на небе. Ясно, понятно. Ответ такой прямой, как кем-то запущенная ввысь стрела.

Шейла вскочила.

— Норма! Норма! — закричала она. — Я поняла! Я увидела след!

— Ты увидела след сокола?

— Я увидела след самолета. Его отец погиб в авиакатастрофе, она произошла из-за птицы…

Шейла рыдала. Она рыдала так, словно ее освободили из многолетнего заточения.

Действительно, она вышла на свободу из собственного заточения — к себе самой. Она вспомнила, Эдвин говорил ей об этом, но, занятая своими делами, домами, комиссионными, озабоченная желанием выйти замуж снова… она забыла об этом сразу, как только умолк голос Эдвина. Он мальчик, фантазер. Какие соколы? Зачем и для чего? — отмахивалась она тогда. С чего бы ему заниматься птицами? Если бы кто-то в семье ими занимался, было бы понятно, поскольку это увлечение сродни страсти к моделированию судов, передающейся из поколения в поколение вместе с моделями, которые стоят десятки тысяч долларов. А на ровном месте — разве не блажь?

— Ну вот и все. — Норма облегченно вздохнула. — Кажется, я поняла все. Да и ты тоже, надеюсь, — Норма изучающе посмотрела на молодую женщину, которая теперь тяжело дышала. — Я читала, что соколов и впрямь нанимают на работу в аэропорты. Тебе ведь сын говорил об этом?

— Да. Эдвин мне говорил, но я…

— Все хорошо. Теперь ты знаешь, и это главное. Соколиный питомник, который хотел открыть Эдвин, откроешь ты. И поступишь правильно.

Шейла с жаром кивала. Да, она все сделает так, как хотел ее мальчик.

Когда Шейла мысленно произнесла эту фразу, она удивилась, как гулко забилось сердце от радостного нетерпения — скорее, скорее… Сделать то, что он хотел. Он будет жить дальше. Самый смелый, самый красивый сокол в этом питомнике будет Сокол Эдвин.

— Соколы честно отрабатывают свой хлеб, они отгоняют птиц над взлетно-посадочной полосой, Шейла. Они стоят дорого, — продолжала Норма. — Хороший бизнес для вложения денег. Ты не прогадаешь.

— Да, да, — торопилась согласиться Шейла. — Они спасают самолеты от столкновения с птицами, мне говорил Эдвин. Особенно во время миграции птиц. Да, да, поэтому хищных птиц расселяют в аэропортах.

— Может быть, ты захочешь получить должность сокольничего? — спросила Норма. — Например, в аэропорту Окленда? Или в «Ла-Гуардиа»? Где тебе больше нравится климат?

Шейла пожала плечами.

— Я готова ко всему, Норма. К любым переменам в жизни. Спасибо тебе.

— Нет, дорогая. Спасибо скажешь себе. После.

Уже, уже я говорю это спасибо, подумала Шейла, вспоминая тот разговор с Нормой. Благодарности стоит даже сам воздух, которым я дышу свободно прямо сейчас.

Она подняла голову — сейчас на небе нет ни единого облачка, ничего, кроме летней синевы.

Шейла обошла весь дом, стремясь понять, с чего начать и что сделать. До отъезда в Париж она должна распорядиться насчет ремонта — чтобы вернуться и сразу начать жизнь рядом с Соколом Эдвином.

Кровь возбужденно пульсировала в висках. Скорее бы. Соколенок Эдвин уже есть на земле. Он проклюнулся. Он ждет ее, маленький пушистый комочек, из которого вырастет сильная птица. Которая положит начало соколиному питомнику на этом ранчо.

Глава шестая

Чем опасны простые ответы

— Вот его милый папочка. — Жерар Бертье указал на очень темного сокола. — А вот и наша мамочка. Это те самые балобаны, ради которых вы, дорогая, пролетели половину мира. — Узкоплечий француз в клетчатой рубашке и жилете из серой кожи испытующе взглянул на Шейлу Ньюбери. — Я понимаю, вы платите деньги, я вам продаю товар. — Он хмыкнул. — Но товар живой, — продолжал Жерар, пристально глядя на Шейлу. — И я должен знать, что ждет моих птиц. Я хочу вас узнать… — он запнулся, — хотел сказать — поближе, но вы можете не так понять. У нас, французских мужчин, определенная репутация во всем мире. — Он хитро сощурился. — Понимаете, о чем я говорю, верно?

Шейла внезапно покраснела, то ли смущенная, то ли от того, что на самом деле не до конца поняла его французский со своим скромным запасом знаний чужого языка. Но по выражению его лица она догадалась, о чем говорит этот мужчина.

На всякий случай Шейла улыбнулась.

— Вы со мной согласны? — Жерар продолжал свою игру, которая его забавляла.

Молодая американка ему нравилась, он с готовностью отдаст ей птенцов, двух, которых приготовил. Но он должен получить удовольствие от ее общества? Конечно. И получит.

— Да, — она кивнула, — да, вы правы, — построила Шейла короткую французскую фразу, хотя изо всех сил старалась придумать ответ более достойный, не собираясь, впрочем, касаться глубинных причин, по которым она решила заниматься ловчими птицами.

Опасаясь нового вопроса хозяина птиц, как и всякий человек, плохо владеющий чужим языком, Шейла Ньюбери торопилась говорить сама.

— С этих птиц начнется мой питомник. Вы лучше меня знаете, насколько модны сейчас ловчие птицы во всем мире. С ними охотятся, их нанимают в аэропорты…

Жерар кивал, вслушиваясь в ее голос. Она говорила по-французски так, как говорят люди, изучавшие язык в школе. Они достигли успехов, а потом надолго отложили свои познания в дальний угол памяти за ненадобностью. Но, следует отдать должное, эта женщина говорила уверенно, как человек, который имеет опыт убеждать других в собственных идеях.

— Вы не орнитолог, верно? — спросил он. — Вы работали с людьми… Не с птицами.

— Верно, — согласилась Шейла, она уже освоилась, привыкла к его произношению, Жерар глотал окончания некоторых слов. — Но теперь я думаю, это моя ошибка. — Она доверчиво улыбнулась, а серые глаза сощурились, словно останавливая собеседника от желания что-то сказать. — Я думаю, у меня есть еще время наверстать упущенное.

— О да! — Жерар закивал. — В вашем возрасте можно наверстать упущенное во всем. Абсолютно.

Он окинул Шейлу взглядом. Высокая крупная женщина в расцвете лет со светлыми распущенными по плечам волосами, с уверенным взглядом стояла перед ним. Такие нравятся мужчинам, но… особенным. Жерар украдкой вздохнул. Таким, которым хочется прислониться к женскому плечу и всплакнуть. Или… — холодным расчетливым типам, которые взваливают на них весь дом, а сами занимаются только собой и своими делами.

Но, чем больше Жерар Бертье всматривался в Шейлу Ньюбери, тем большую симпатию к ней испытывал. Повидав на своем веку множество людей, изучив повадки самых хищных, самых смелых, самых непредсказуемых птиц, он находил в них много общего с людьми.

Ему показалось… он подумал… Нет, одернул себя Жерар, он был уверен, что эта женщина ищет в соколах нечто особенное. Не то, что все.

Она ищет в них… себя? Он усмехнулся. Как глубоко! — сыронизировал он над собой.

— Ну что ж, по рукам? — Жерар протянул Шейле свою сухую руку, она, не задумываясь, быстро протянула свою.

— По рукам.

Птица, которая сидела на другой руке хозяина, даже не дрогнула, она была похожа на изваянную из мрамора. Только бурые пестрины на белом фоне по низу тела, которые шевелились под легким ветерком, убеждали: птица живая.

— Клетка готова, бумаги для таможни — тоже. Приглашаю вас на бокал вина, чтобы отметить сделку.

Шейла вытянула перед собой левую руку и взглянула на часы.

— У вас есть время, Шейла, — обнадежил ее Жерар. — Пойдемте.

Шейла шла за ним по узкой тропе, протоптанной в густой траве, потом под ногами захрустела галька, и уже возле самого дома она ступила на дорожку, выложенную коричневой шершавой тротуарной плиткой. Не скользит даже в дождь, отметила она. Стоит запомнить.

Ей нравилось здесь все. И, похоже, соколам тоже. Шейла хотела, чтобы у нее на ранчо им было так же привольно и уютно, как здесь. Я сделаю для них все, пообещала себе Шейла.

— Я сейчас живу по-холостяцки, — сообщил Жерар Бертье, — моя жена валяется на Лазурном берегу. — Он ухмыльнулся. — Большая любительница греть кости.

— Но вы не очень-то скучаете, верно? — предположила Шейла. — У вас такая замечательная компания.

— Да. Причем, должен откровенно сказать, невероятно веселая.

— Вы охотник? — спросила Шейла.

Жерар покачал головой.

— Нет. Я люблю живых птиц. К тому же я давний вегетарианец.

— Но соколы отнюдь не…

— Верно. Заметьте, я не отождествляю себя с ними. Что я люблю делать, — говорил он, бросив шляпу на тумбу у входа на веранду, — наблюдать, как они охотятся. Например, на голубя. Сокол бьет его на лету. Мгновенная схватка — и птицы кубарем катятся вниз. — Он улыбнулся. — Приятно знать, что твой выкормыш — всегда победитель.

— Ваших балобанов покупают люди с Востока?

— И они тоже, — кивнул Жерар, вынимая из шкафа бутылку красного вина. — Вот, между прочим, из погребов моей жены. — В его голосе прозвучала едва заметная насмешка. Жерар поставил вино на стол и потянулся за бокалами.

— Вот как? — изумилась Шейла. — Наверное, ваши соколы охраняют ее виноградники?

Жерар засмеялся.

— Они не соглашаются на такую мелкую работу. К тому же она бы разорилась. Что такое все ее вино, — он небрежно махнул рукой, — когда мой сокол, если я захочу продать его арабскому шейху, осыплет меня золотом? — Жерар поморщился. Потом наклонился к Шейле и тихо сказал: — Но я ему не продам. А вам — продам. — Он поднял указательный палец. — Продам. И знаю почему.

— Почему? — спросила Шейла.

Она словно завороженная следила за движениями Жерара. Она наслаждалась его грациозностью, поразительной для возраста мужчины. Таких мужчин она не знала среди американцев.

— Не скажу. — Он рассмеялся. — Ни за что не скажу. — Потом отодвинулся от нее и совсем другим тоном добавил: — У нас с женой независимый бизнес. А вино неплохое, верно? — спросил Жерар, наблюдая за тем, как Шейла отпивает глоток из бокала.

Вино на самом деле было отличное. Густое, рубиново-красного цвета, с едва уловимым вкусом чернослива.

— Замечательное вино, — похвалила Шейла, чувствуя, как приятная легкость охватывает ее.

— В кладке сокола было четыре яйца, — рассказывал между тем Жерар.

— Я читала, — решила проявить свою осведомленность Шейла, — соколиным яйцам почти не нужна никакая подстилка?

— Да, — ответил он, не удивляясь ее познаниям и уж тем более не собираясь хвалить за них. — Скорлупа коричневатого цвета, с темными крапинками, иногда — с красно-бурыми или рыжеватыми. Загляденье. — Жерар улыбнулся. — Вы сами увидите, Шейла. В следующем апреле.

— Надеюсь.

— Насиживают яйца около месяца. Самки и самцы трудятся по очереди. Как вам такое равноправие, а? Подобного у людей не встретишь. — Он усмехнулся. — Когда моя жена рожала нашего первенца, я бродил с птицами по полям. Да… так вот, птенцы проклевываются в середине мая — начале июня.

— Пуховички просто прелесть, верно? — Шейла захмелела и от вина, и от обаяния хозяина.

— Невозможно оторваться, — согласился Жерар. — Белые, с желтым или с чуть сероватым оттенком. К началу июля они уже становятся слетками. Лучше всего начинать дрессировать гнездарей, таких, каких берете вы, Шейла.

Она улыбнулась. Она прочла немало литературы, погуляла по Интернету, отыскивая сведения о воспитании ловчих птиц. Но перед ней сидел живой мастер…

— Между прочим, я должен вам сказать, Шейла, — заметил Жерар, — у вас хватит терпения.

— Почему вы так считаете? — заинтересовалась Шейла, хотя и сама знала, что все силы, которые у нее есть, она употребит на новое занятие.

— В основе любой дрессировки, будь то птица или… мужчина, — Жерар ухмыльнулся, — лежит любовь и большое терпение.

Шейла вздрогнула от неожиданности, потом подняла глаза и пристально посмотрела на старого человека.

— Вы сами не знаете, как точно подметили, — сказала она.

— Вам чего-то не хватило с мужчиной, — верно? — Он кивнул на след от обручального кольца на левой руке.

— Любви, — сказала Шейла. — Было только терпение.

Жерар кивнул, подливая ей вина в бокал.

Шейла ощущала все большую легкость в теле и в мыслях.

— Но для сокола у меня хватит того и другого, — пообещала она.

— Верю, — просто сказал Жерар. — Я думаю, тот мужчина был просто не ваш. Но… — он внимательно взглянул на Шейлу, — очень скоро вы встретите своего.

— О нет! — Шейла подпрыгнула на стуле. — С меня достаточно!

— Это не зависит от вашего желания или нежелания, — хмыкнул Жерар. — Он есть, его найдет, поймает и принесет вам в своих когтях Сокол Эдвин. Вы ведь так, сказали, назовете самца? — Жерар расхохотался от души, наблюдая ужас в глазах гостьи. — Вот увидите, Шейла. Это совсем не страшно — полюбить. За успех! — Он поднял бокал. — Я буду весьма признателен, если вы сообщите мне, Шейла, о нем. Мы ведь теперь с вами родственники, верно?

Шейла уже справилась с собой и тоже засмеялась. Человек шутит, а ты как отвечаешь на шутку? — укорила она себя.

— Приглашу на свадьбу, — пообещала она.

— Ради такого успеха моих птиц я готов пересечь океан.

Они смеялись, Шейла чувствовала во всем теле небывалую расслабленность. Она давно не испытывала ничего похожего. Неужели причина в бокале вина, который она выпила? Или это происходит от того чувства, что она сама наконец загружает свой вагон? Она до сих пор не забыла то пришедшее ей в голову, на первый взгляд нелепое, сравнение.

Откинувшись на спинку кресла и разглядывая веранду, на которой они с Жераром сидели, Шейла поймала на себе внимательный взгляд хозяина.

— Более того, — сказал он, — уверен, что этот человек будет поклонником птиц.

— Неужели? — Шейла сложила руки на груди. — Уж не пытаетесь ли вы предсказать мне будущее? — В ее голосе прозвучал вызов, хотя она старалась произнести эту фразу мягко, с иронией.

— Я не пытаюсь. — Жерар покачал седой коротко стриженной головой. — Я просто предсказываю его. — Он пожал плечами и поднес к губам снова наполненный вином бокал.

— Никогда не могла понять, — говорила Шейла, — почему некоторые люди считают, что они знают то, чего знать нельзя? — Она вскинула светлые брови, ее щеки заалели.

Действительно, ее будущее знают все, кроме нее, — Норма, Жерар. Они уверяют, будто знают то, что с ней произойдет. Только она, выходит, ничего не знает.

Жерар усмехнулся. Да что может быть проще? Такую женщину, как Шейла Ньюбери, не заметит только слепец. Таких мужчин немного. А женщина вроде нее, охваченная страстью к птицам, сможет заметить только того, кто увяз в такой же страсти…

Но он не скажет ей… Ни за что не скажет. Человек, который дает простой ответ на заковыристый вопрос, никогда не останется в памяти. Как не остается в памяти все обыденное. А ему хочется остаться в ее памяти. Значит, он должен возбудить любопытство Шейлы Ньюбери. Чтобы каждый день, просыпаясь и мысленно перебирая то, что может произойти в предстоящий день, она вспоминала: а вот Жерар Бертье что-то такое говорил…

— Что ж, мы обо всем договорились, — сказал Жерар, взглянув на часы. — Пора, иначе дорога будет по-настоящему отвратительной.

Шейла поцеловала Жерара в щеку.

— Я дам знать, когда доберусь с птицами до дома, — пообещала она и поспешила к машине.

Шейла погрузила клетку с трехнедельными «гнездарями» в синий «пежо», который взяла напрокат. Она села за руль, ощущая невероятную легкость в голове и в теле, и покатила в аэропорт.

Вот оно, начало новой жизни! Она прилетит домой, явится на ранчо, где все готово к приему главных обитателей. Она звонила и узнала, что уже сделано искусственное гнездо. Все в точности, как она указала: из небольшой и не слишком глубокой корзины, в которую уложены ветки. Жерар посоветовал накрыть гнездо сверху еловым лапником или ветками каких-нибудь деревьев лиственных пород.

— Еще один момент, — наставлял Жерар Шейлу, — непременно рядом с корзиной нужно закрепить толстые ветки, на них будет сидеть подрастающая птица. Да, птенцы не любят сквозняков. Так что береги их, Шейла…

Глава седьмая

Когда враг на веревочке, победа обеспечена

Оказавшись наконец на своем ранчо, Шейла вспоминала наставления Жерара. Она клала небольшие кусочки сырого мяса с примесью мелко рубленых костей и куриных перьев перед птенцами. Она смотрела, как клюет еду любимец, Сокол Эдвин. Жерар сказал, что нужно непременно добавлять толченую яичную скорлупу в корм, чтобы соколят не мучил рахит. Шейла и сама знала, что без скорлупы не удастся выстроить нормальный скелет птицы, не вырастить крепких перьев.

Она испугалась, когда птенец, поев как следует, принялся клевать носом. Что с ним случилось? Шейла не сводила с него глаз, она едва удерживала себя от желания побежать в кабинет, сесть за компьютер и связаться по электронной почте с коллегами по клубу. Но потом, взглянув на второго птенца, будущую подругу Эдвина, заметила, что с ней творится то же самое. Господи, догадалась она, да они просто хорошо поели! Разве не так после плотного обеда тянет вздремнуть и человека?

И верно, птенцы снова стали живыми и активными, как только проголодались.

— Ну вы и прожоры, — бормотала Шейла, подкладывая обоим свежие кусочки мяса. — Хорошо, что вас у меня только двое. А когда здесь будет целая компания, то мне придется здорово вертеться.

В трехнедельном возрасте каждый из них съедал по два голубя в сутки. Но и росли птицы быстро.

— Боже мой! — восклицала Шейла, которая, случалось, не видела птиц целый день. — Да вы уже почти оделись! Вы уже в перьях!

Когда птенцам исполнилось два месяца, они ели только один раз в сутки. Шейла проверяла сама весь корм — каждое куриное яйцо — на свежесть, причем самым старым способом: опускала в воду. Если оно тонуло, значит — свежее. А если чуть всплывало — нет. Такое Шейла отвергала напрочь. За это ей была весьма признательна кошка Лиззи.

Шейла много раз мысленно благодарила Жерара за то, что он посоветовал ей взять двух птенцов. Она ведь собиралась сперва выращивать одного. Но теперь видно, как им хорошо вдвоем, и ей самой гораздо спокойнее, она лучше их понимает, сравнивая поведение одного и другого.

Шейла знала, что уже пора лишить себя удовольствия смотреть, как едят птенцы, — они не должны знать, что их кормит человек. Иначе они будут считать человека своим родителем.

Шейла долго колебалась, хорошо ли, правильно ли с ее стороны заняться Соколом Эдвином, а его подружку поручить нанятому ею сокольничему. Наконец она поборола сомнения и решила, что Эдвина она будет вести сама от успеха к успеху.

Она стала класть перчатку рядом с кормом, чтобы птица привыкала к непременному атрибуту своей жизни. Спрятавшись за кусты, Шейла начинала насвистывать и называть его по имени.

— Эд-ви-ин, — окликала она его и радовалась, как хорошо, что в этом имени половина гласных, их можно растягивать, повторяя мелодию свиста. — Сокол Эд-ви-ин.

Сокол понемногу привыкал, у него возник рефлекс на это имя, оно ассоциировалось у него с едой.

Наконец настал день, когда Эдвин весь покрылся перьями, а это означало, что на него уже нужно надеть охотничье снаряжение.

Шейла еще в детстве любила шить куклам наряды, и теперь ей захотелось вспомнить прежнее занятие и сшить амуницию для своего любимца — путцы из кожи, клобучок на голову и бубенчики.

Путцы она надевала потихоньку, осторожно, когда Эдвин еще сидел в вольере. Она сшила их из мягкой кожи, из такой же и клобучок. Она смастерила сама должик — ремешок, достаточно прочный, чтобы птица не оборвала его, когда усядется на присаде — специальной дуге, воткнутой в землю обоими концами. Сверху эту дугу, как и полагается, она обшила мягким сукном.

Как хорош Эдвин! Он возмужал, окреп. Его полетное оперение прекрасно.

Сокольничий Питер, которого Шейла наняла еще и управляющим ранчо, умел обращаться с птицами, а зная пристрастие хозяйки к Соколу Эдвину, уделял гнездарю особое внимание.

— Хочешь посмотреть, Шейла?

Питер сел на лавочку, отвел в сторону руку с птицей, поднял вверх, потом опустил, встал, присел на корточки. Все это он проделал медленно, потом чуть быстрее.

— Видишь, он уже привыкает к руке.

— Дай его мне, Питер.

Шейла протянула руку в перчатке, чувствуя странное возбуждение, как будто собиралась прикоснуться к видению, к миражу. К сыну Эдвину.

Птица не шелохнулась, она словно не почувствовала разницы между рукой Питера и Шейлы. Она была послушной и терпеливой.

— Отлично, Эдвин, — тихим голосом похвалил Питер. — Теперь проведем испытание клобучком.

Питер протянул руку, в которой держал клобучок, и быстрым движением надел его на голову птицы. Сокол не противился.

— Он уже привык, верно? Как тебе удалось так быстро? — с завистью в голосе спросила Шейла.

— У хищных птиц, — сказал Питер, — есть одна особенность. Они готовы преодолеть свой страх, только сильно проголодавшись. Это связано с биологией хищников. Когда они ловят добычу, то наедаются до отвала, потом отдыхают, а к охоте становятся равнодушны.

— Но я читала, что в соколиной охоте есть понятие «тело», — сказала Шейла.

— Я взвешиваю Сокола Эдвина и его подружку, у каждой птицы своя рабочая кондиция. Для взрослого рабочего сокола нужно три недели, чтобы ввести его в охотничье тело.

— Значит, надо постепенно уменьшать количество корма?

— Да. И увеличивать нагрузку во время полетов.

— Ты скоро начнешь его притравливать по голубям? — спросила Шейла.

— Я уже начал. Между прочим, Сокол Эдвин оказался очень способным. Не в пример подружке. — Питер кивнул на другую птицу.

Шейла довольно улыбнулась.

— У нее будут другие задачи. А по воронам? Ты уже притравливал его по воронам?

— Чуть позже, — пообещал Питер. — Они хитрее голубей. Когда удирают от погони, то летят зигзагами, будто заметают следы. К этому Эдвину придется привыкнуть.

— Наш Эдвин догонит любую. Верно, дорогой мой? — Шейла наклонилась к птице, положила руку на клобучок.

— Соколу нужна только победа, ни в коем случае не отрицательные эмоции, Шейла. Поэтому все должно быть подготовлено.

— Как же ты поступишь?

— Да просто. Поймаю ворону, посажу на веревочку и дам слететь Эдвину с руки.

Она засмеялась.

— Что ж, когда добыча на веревочке, а за твоей победой присматривают, это всегда надежно.

— Но другим способом невозможно привить уверенность в себе, — оборонялся Питер, уловив в голосе Шейлы нотку осуждения.

— Не только птице, Питер, — согласилась Шейла, подумав о Норме, которая приучала ее к победе над собой примерно так же.

Только теперь она поняла, что и Жерар — он ведь тоже от Нормы. Не в буквальном смысле слова — они не знакомы лично, но Норма внушила Шейле, что в Париже есть то самое яйцо, из которого вылупится ее, Шейлы, победа над собой.

Питер протянул руку и аккуратно снял с птицы клобучок.

— Я хочу погулять с ним, — сказала Шейла.

— Пока еще не время, Шейла. Он должен привыкнуть к своему головному убору.

Шейла вздохнула, но спорить не стала.

Глава восьмая

Нежное пение амадин

Ален Ригби с хрустом потянулся и громко, со стоном, зевнул. Усмехнулся, довольный собой. Интересно, подумал он, сколько еще времени у меня продержится эта радость?

Он снова потянулся и снова зевнул, причем так громко на этот раз, что стайка амадин — маленьких певчих птичек, чуть меньше воробья, затрепыхалась в клетке и умолка.

— Ну что-о вы, глупышки. Не стоит пугаться, — добродушно проговорил он и добавил: — Я понимаю, вы на меня не злитесь, и, слава Богу, даже если злитесь, то не умеете говорить. А то начали бы меня пилить, как она. — На последнем слове Ален сделал ударение. Потом засмеялся. — Но вы ничего не знаете о моей бывшей жене. И знать не можете. Потому что, если бы она была в этой спальне, то вас здесь никогда бы не было.

Ален умолк, а амадины, вероятно успокоенные ровным звуком его голоса, хотя и вовсе немузыкального, снова запели свою нежную песню.

— Вас вообще бы не было в этом доме, — добавил Ален.

Он отбросил одеяло и лежал, наблюдая, как ветерок шевелит зеленоватые кисти тяжелых занавесей.

— Она ненавидела солнце. Она говорила, что спальня с окнами на восток — это бред утомленного одиночеством мужчины. И поскольку она поселилась в этом доме, то она положит конец подобным глупостям.

Он ухмыльнулся и сел на постели.

— Вот уж дудки, милочка! — Он засмеялся. — Ничего у тебя не вышло. — Он, Ален Ригби, сам знает, куда должны выходить окна его спальни. Они туда и выходят. — А тебя нет в этой спальне. Ты была и вышла. Навсегда.

Он почувствовал себя так, будто снова подписал свежий контракт на поставку куриных окорочков в Китай. О, этот миг достоин того, чтобы радоваться. Сколько он подбирался к нему… Он сделал бы это раньше, быстрее, но Салли, чертова заноза, впилась в него, вцепилась, как репей в шерсть чау-чау. Ален по-собачьи отряхнулся. Она что-то требовала от него, за что-то постоянно критиковала, чем-то угрожала.

— Уф… — выдохнул он, и его большое тело качнулось.

Так сколько же еще времени, как долго он будет испытывать радость от того, что может громко, со стоном, зевать и никто — никто! — не станет затыкать ему рот? Он может спать в шерстяных носках в летнюю жару, потому что у него мерзнут ноги, и никто — никто! — не станет твердить ему, что нужно срочно показаться доктору.

Салли оставила его. Она заявила, что она не безмозглая курица, чтобы жить в этом птичнике. Она искусствовед, а эти калифорнийские «просторы» — с отвращением произносила она слово, которое всякий раз вселяло в Алена радостное волнение, а чтобы снова и снова испытать его, он снова и снова произносил это слово, — ей ненавистны. Она выходила замуж за бизнесмена, а не за петуха, пускай даже и бойцового, каким он себя считает, подписывая контракт за контрактом.

Салли вернулась в Александрию, что близ Вашингтона, в свою роскошную квартиру, к своим занятиям. Она была специалистом по искусству авангарда начала прошлого века.

Ален Ригби, закончив дела с адвокатами, которые вели бракоразводный процесс, отправился проветриться.

Давным-давно, еще мальчишкой, он впервые прочитал о том, что под проливом между Францией и Англией планируют прорыть тоннель и пустить по нему поезда. Тогда Ален воображал, как когда-нибудь полетит на скоростном поезде, а над ним будет толстенный столб соленой до горечи воды. Он сидит себе и потягивает виски, чувствуя себя истинным покорителем стихии.

Это событие произошло, тоннель стал привычным для путешественников, теперь можно купить билет, сесть в поезд и, потягивая виски, или пиво, или просто воду, одолеть эти мили. Но Ален никак не мог собраться.

Была, конечно, на то причина. Отец, который занимался птицеводством с давних пор, говорил Алену, что настанут такие времена, когда их птицеферма будет кормить весь мир куриным мясом.

Ален слушал отца, кивал, но не очень-то вникал. Сам он любил куриные грудки, особенно жареные с ананасами, но что из этого, если он хотел чего-то совершенно другого? Сказать, чего именно, он не мог, но сердце томилось, словно обещая, что вот-вот он узнает, определит причину томления.

Он так и не узнал, чем именно томилось его сердце, но, когда он окончил университет в Беркли по специальности экономика, его отец скоропостижно скончался. Ален и его младший брат Алекс унаследовали куриное царство. Алекс отказался заниматься бизнесом. Он готовился стать художником.

— Если меня что-то интересует в птице, то только цвет, которым природа наделила это двуногое, как человек, создание, — заявлял он. — Заметь, в отличие от человека у кур есть крылья, за что я их уважаю гораздо больше, чем людей. Но на этом — все, дорогой мой брат.

Впрочем, от доходов, которые продолжал приносить семейный бизнес, теперь уже стараниями Алена, брат не отказывался. Напротив, прибыли, которые увеличивались год от года, позволяли ему без труда устраивать выставки своих работ в лучших галереях страны.

Однажды Алекс приехал на ферму к Алену и обронил:

— Сейчас в моде ловчие птицы. Ты слышал?

Ален усмехнулся.

— Ты, надеюсь, не собираешься предложить мне устроить ферму для хищников рядом с курятником? Думаю, это могло бы облегчить не только труд наших работников, которые в поте лица обрабатывают птицу, но и наш кошелек.

Алекс пожал плечами, что означало: скучный ты человек, братец.

Но Алекс заметил, насколько удачливым оказался Ален. Да и само время толкало энергичных людей к удаче. Открылся железный занавес, и теперь можно было устремиться в Восточную Европу.

Ален учился в университете вместе с выходцами из Чехии, Венгрии и Польши. С их помощью он сделал для себя удивительное открытие — восточный рынок свободен так, как не бывает свободным даже его холостяцкий домашний холодильник.

— Нет ничего? Ни-че-го? — изумлялся он, разглядывая в «Таймс» фотографии магазинных полок, сделанные в Варшаве. — Вот так, как здесь, да? — Он тыкал пальцем в газетную страницу, желая услышать подтверждение своих соучеников. — Вот это — правда? Но туда, — Ален кивал на холодильные прилавки, зияющие пустотой, — можно положить моих кур?

Он был готов это сделать, но не мог положить тушки целиком. Покойный отец заключил долгосрочные контракты с супермаркетами Сан-Франциско на поставку куриных грудок на много лет вперед. Сын обязан выполнять эти контракты. Но… бедрышки… Но окорочка…

Ален размышлял недолго, прекрасно понимая, что очень скоро об этом рынке позаботятся другие. Он знал, какие крупные куриные фермы есть в Техасе, в Монтане. Если он станет слишком долго размышлять…

Поэтому Ален Ригби не размышлял, и через несколько лет его фирма «Кинг Чикен» утроила свои капталы. А потом сделала это еще раз.

Ален полюбил птиц. Искренне и по-настоящему. Поэтому, уж если выбирать между птицами и женой Салли, какие могут быть вопросы? Салли, кстати, догадалась об этом раньше, чем он сам. Как все женщины, вынужден был признать Ален, она обладала мощной интуицией.

Теперь, когда он стал совершенно свободен, он может угостить себя поездкой, о которой мечтал.

— В Пари-и-иж, — со стоном потянулся он еще раз и встал наконец с кровати.

Глава девятая

«Я — тайна»

В Париж Ален Ригби решил поехать налегке и просто — он купил билет в экономический класс. Почему? Потому что хотел исполнить свою детскую мечту в чистом виде. Ведь тогда он не думал о бизнес-классе, поэтому и сейчас ему не грех лететь в компании обычных туристов. Как VIP-персона он уже вдосталь накатался.

Вернув губы на место после улыбки, привычно возвращенной стюардессе, он подошел к своему креслу. Над креслом в багажном ящике «Боинга» оказалось свободное место, как раз для его дорожной сумки и черной ветровки из тонкого хлопка. Небрежным движением Ален освободил руки от того и от другого, наклонился, чтобы не стукнуться головой о днище ящика, занес ногу, желая протиснуться по узкому проходу, который оставался между чьими-то обтянутыми синими джинсами коленями и спинкой кресла перед ними. Ален замер в позе журавля на болоте.

Его взгляд уперся в макушку, покрытую пышными светлыми волосами. Алену захотелось проследить, куда устремляются эти ничем не связанные волосы.

Женщина явно испытывала неловкость и поёрзала. Она чувствовала нависшую над ней чужую тень, но не видела, чья она, эта тень.

— Пожалуйста, — пробормотала она, вжимаясь в кресло и пропуская Алена. — Или вы хотите, чтобы я встала?

Она говорила спокойно, без всякой улыбки. Но и теперь она не разглядывала его, лишь мельком посмотрела, убедилась, что это мужчина, и снова поднесла к лицу журнал, который читала.

— Нет, благодарю. — Ален занес ногу над ее коленями, чтобы попасть в свое кресло. Но он не удержался, потерял равновесие и коснулся ее колена. — О, прошу прощения.

Она снова подняла голову от журнала, молча посмотрела на Алена. В глазах не было осуждения. Интереса в них тоже он не заметил. Скорее там мелькнула легкая досада — оторвали от интересного занятия.

У нее серые глаза, отметил Ален. И пухлые губы. И еще — и это самое главное — она ничуть не похожа на его бывшую жену. Она отличалась от нее так, как отличаются куры леггорн от кур породы изабраун. Он ухмыльнулся и отвернулся к окну. Интересно, что бы она сказала или, может, даже сделала, если бы догадалась, о чем он сейчас подумал.

Ален устраивался в кресле — он то вытягивал ноги, то снова их подбирал. Но она ни о чем не догадается, тем более что он не собирается думать о ней. Это не его тип женщины. Высокая, это видно, даже когда она сидит, иначе он не задел бы ее колено своим, у нее слишком длинные ноги.

Он покосился в ее сторону, просто так, сказал он себе, чтобы довершить картину. Его всегда интересовал габитус любого живого существа, он позволяет понять, что можно ждать от той или иной особи. Ален слышал, что если ты женишься на женщине высокого роста, то тем самым обеспечиваешь себе высокую дочь… А она, его соседка, светловолосая, с белой кожей. Хотя руки, которыми она держит журнал перед носом, загорелые, будто поджаренные на калифорнийском солнце. Ничего особенного, заключил он, в ней нет. Синие джинсы он уже заметил, белую футболку навыпуск тоже. Все без претензий. На ногах наверняка мокасины.

Ален перевел взгляд на ноги соседки. Он угадал, да, мокасины. Рыжего цвета и о-очень приличного размера.

Ален ухмыльнулся.

Это не Салли. Не-ет. Салли — вот женщина его типа. К сожалению, только внешне, вынужден был признать он снова. Изящная, миниатюрная, черноволосая, смуглая, с вьющимися от природы волосами. Такая цыпочка, ах. Но очень уж сильно клевалась, как вопьется в темечко, так долбит и долбит.

Он усмехнулся — он когда-нибудь наконец отделается от своих профессиональных сравнений? Когда-нибудь перестанет в каждой женщине находить что-то общее со своими драгоценнейшими курами? Ту же Салли все обычно сравнивали с Барби. Неважно, что она темноволосая.

— Какую куколку ты себе отхватил, — восхищался брат Алекс, — если бы она была еще блондинкой… Кстати, ты знаешь, что наш отец в молодости приударял за мадам, которая придумала всемирно известную куклу Барби?

— Кто тебе сказал? — изумился Ален.

— Отец.

— Так почему она не стала нашей мамочкой? — засмеялся Ален.

— Потому что тогда еще не делали Кенов для Барби.

Братья смеялись, но Ален был счастлив. Его идеал был не только хорош собой, но и известен в своих кругах. Салли Кингмор прочили большое будущее искусствоведа. Она занималась европейским авангардом со страстью, а познакомиться с ней Алену помог Алекс, который вращался в той же среде, что и Салли.

О, это было самое настоящее приключение, от которого Алекс не отговаривал брата, но все-таки предупреждал:

— Если что-то случится между вами — умываю руки.

Да что могло случиться, когда Ален Ригби никак не мог дождаться того мига, когда Салли окажется в его спальне?!

Но во всем, что произошло с их браком, он не винил Алекса или себя. Кстати, не винил он и Салли тоже.

Ален надеялся, что бывшая жена на него не в обиде, потому что галерея, которую она открыла в Вашингтоне, построена на куриные деньги. На деньги Алена Ригби.

Он снова намеренно рассеянным взглядом окинул соседку, которая до сих пор не поднимала глаз от журнала. Боковым зрением он заметил рисунок — птица. Ален почувствовал, как спина покрылась потом. Она тоже интересуется птицами? Выходит, тем же, чем и он? Значит, птицами интересуются крупнотелые рослые женщины? Носящие обувь девятого размера? Он чуть не поперхнулся от смеха. Может, взять и спросить ее — как она относится к курам?

Но Алену не пришлось произнести ничего похожего, потому что стюардесса, одаривая салон сияющей улыбкой, сладким голосом прервала ход его мыслей.

— Дамы и господа!

Соседка не реагировала. Ясное дело, ни сладким голосом, ни дежурными словами ее не возьмешь.

— Вы летите в Париж?

Этот оригинальный вопрос сорвался с языка Алена совершенно непроизвольно. Ален почувствовал, как пот заструился по спине. Он поднял руку и потянулся к ручке вентилятора над головой, чтобы направить на себя поток холодного воздуха.

Его соседка быстро подняла голову и ответила вопросом на вопрос:

— А вы выходите, не долетая до Парижа? — И снова уткнулась в журнал.

Он засмеялся. Не слишком любезная особа. Но голос приятный.

— Вообще-то не собирался, — признался он. — Хотелось бы долететь.

— Мне тоже.

Она усмехнулась и перевернула страницу. Ясное дело, дает ему понять, что не намерена утомлять себя разговорами.

— …пристегните ремни… — ворковала стюардесса.

Ален схватился левой рукой за ремень и потянул на себя. Соседка поморщилась.

— Не так энергично, пожалуйста. — Она привстала, сунула под себя руку и вынула ремень. — Оставьте мой ремень в покое. — Потом опять уткнулась в журнал.

Ален мысленно чертыхнулся и пошарил рукой между креслами.

— Простите, но мне придется вас побеспокоить.

— Снова? — на сей раз она посмотрела на него не как на пустое место. Интереса, правда, в ее глазах он тоже не заметил. Она смотрела на него, как на какого-то москита, который не только жужжит под ухом, но еще и кусается.

— В последний раз, надеюсь, — сказал Ален как можно более мирным тоном. — Должен сказать, я завидую автору, который пишет так увлекательно.

— О? — Она вскинула брови. — Вы журналист?

Ага, подумал Ален. Все вы хотите познакомиться со знаменитостями.

— Нет, но я… Хотите мою визитную карточку?

— Нет, благодарю вас, — бросила она холодно и снова уткнулась в журнал.

Понятно, значит, ее тип мужчины — знаменитый журналист. А что делают обычно журналисты, кроме того, что тычут пальцами в клавиши компьютера? Они еще… задают вопросы… Но он уже задал их достаточно. Да, еще журналисты охотно рассказывают о себе. Даже когда их никто об этом не просит.

Так почему нет? Он будет тоже рассказывать о себе.

Ален улыбнулся, довольный тем, что нашел замечательный вариант. Он вообще-то не знал, почему ему так важно говорить с этой женщиной. Но он хотел с ней говорить!

— Ни за что не догадаетесь, куда я еду на самом деле, — внезапно проговорил он, и на сей раз она закрыла журнал.

Может быть, она сделала это с досады, но ему было все равно. Ален Ригби не понял, то ли она дочитала статью, которая так ее занимала, то ли решила сдаться на милость назойливого победителя и снизойти до беседы с ним.

Конечно, она могла послать его подальше, сказать, что ей плевать, куда он летит, но тогда атмосфера была бы испорчена. Вместо легкости, которая возникает в небе, когда ты и все вокруг взирают на привычный мир свысока, кажутся себе всесильными, необычайно удачливыми — еще бы — ты паришь над обыденностью! — эти часы превратились бы в тягостное испытание.

Этот незнакомец, между тем думала Шейла, как и все мужчины, эгоцентрик, он жаждет все внимание сосредоточить на себе. Они считают себя центром Вселенной. А свои мысли и желания — главными. Более того, девяносто процентов из них никогда не догадается, что у женщины тоже есть что-то в голове, свое, отличное от того, что в данную секунду их интересует.

Из своих двух браков — одного удачного, но краткого, а второго неудачного и еще более краткого — Шейла Ньюбери вынесла многое.

— Я обычно не угадываю. — Она улыбнулась. — Так куда же вы летите?

— В Лондон.

— В Лондон? — повторила она за ним, пытаясь сообразить, для чего лететь в Лондон через Париж. Из того же Окленда, где они сели в этот самолет, можно лететь до Лондона.

— Вот именно. В Лондон.

— Но вы почему-то не купили билет на прямой рейс? У вас есть дела в Париже?

— Гм, это традиционный способ мышления, — хмыкнул Ален.

— Простите, другим я не владею, — холодноватым тоном заметила она.

Но, как показалось Алену, в глазах соседки мелькнул интерес.

Он погорячился, и за интерес принял досаду. Шейла Ньюбери не выносила, когда люди поступали нелогично. А этот мужчина, который пытается завязать с ней разговор, собирается левой рукой чесать правое ухо.

— Я из Парижа поеду в Лондон, но… — Он сделал паузу, не желая сразу открыть перед ней свой замысел. — По туннелю на поезде, — закончил он, и в его тоне звучала детская радость.

Она пожала плечами.

— На поезде? Вы что, никогда не катались на поезде?

Ален рассмеялся.

— Катался. Много раз. Но я мечтал с самого детства, что, как только построят тоннель под Ла-Маншем и пустят по нему поезда, я обязательно прокачусь.

— Вы… вы летите в Париж только ради этого? — Ее взгляд остановился на его лице, потом губы разъехались, она расхохоталась. — Классно! — объявила она. — Никогда бы не подумала, глядя на вас.

— Ну слава Богу, — засмеялся и Ален. — Я готов был уже подумать, что вы не женщина, а мраморная скульптура, — уколол он соседку в ответ на ее укол. Лицо Алена с тяжелым подбородком внезапно стало похоже на мальчишеское. — Если вас смешат ребяческие поступки мужчин, то вы самая настоящая женщина.

— То есть? — Шейла повернулась к нему и теперь уже внимательно смотрела в серые, как небо в иллюминаторе, глаза.

— А то и есть, — ответил он. — В мужчине до конца жизни живет ребенок. В женщине — его мать.

— А если у женщины нет ребенка?

— Неважно. Она все равно чувствует себя матерью мужчины, да и всего мира.

— Откуда такие познания? — спросила она.

— Опыт. — Ален пожал плечами. — Женщина по своей сути похожа на наседку.

— На… наседку? Вы имеете в виду — на курицу?

Он засмеялся, ожидая, что сейчас на ее лице возникнет оскорбленное выражение. Он уже приготовил слова, чтобы успокоить ее, но — ничуть не бывало! Лицо ее было просто изумленным. Более того — радостным. Но почему?

— Ох, — выдохнула она. — Вы меня просто… ободрили. Вы сами не знаете, как здорово поддержали меня.

Ален оторопело смотрел на нее.

— А что я такого сказал? — Он свел брови, стараясь отыскать в своих словах нечто, чего не заметил сам.

Соседка засмеялась.

— Только то, что сказали.

— Я думал, вы обидитесь на меня.

— Да что вы такое говорите! Ваши слова лишний раз подтвердили, что я на правильном пути!

— А…

— Нет, это не обсуждается. Это очень, очень личное.

— Хотите мою визитную карточку? — спросил Ален, чувствуя, как глаза его начинают блестеть свойственным ему в такие минуты охотничьим блеском.

— Нет, — сказала она просто.

Он пожал Плечами.

— Напрасно. Мы могли бы «печататься».

Соседка расхохоталась.

— А вы правда смешной. Вы говорите, как подросток. Это их лексика.

— Они умеют придумывать удивительно точные слова. Поболтать в сети — лучше не скажешь. Войти в Интернет и «покатиться» на какую-то тему. Можете сказать точнее?

Шейла отвернулась от своего соседа. Конечно, они могли бы поболтать. Могли бы обменяться посланиями по электронной почте. Но зачем ей это? Теперь-то она знает, чем наполнит свою жизнь — продолжением жизни безвременно ушедшего сына. Она все равно продолжает быть матерью. Ведь что-то такое имеет в виду ее сосед?

Страшно признаться, но Шейла думала не просто о соколином питомнике. Она хотела со временем сделать из своего ранчо заповедник ловчих птиц. Пусть он будет маленький, но настоящий. Заповедник Сокола Эдвина. У нее возникла мечта еще более дерзкая — для этого заповедника должно найтись место в Книге рекордов Гиннесса. Он прославится как самый маленький заповедник в мире.

Шасси коснулись бетона. Стюардесса лепетала что-то приятное о погоде и о Париже. У Шейлы было странное чувство — сейчас ей вдруг захотелось взять визитную карточку соседа, она искоса взглянула на него, ей показалось, что его лицо сейчас похоже на лицо подростка, слегка обиженного. Но — нет, решила она. Мне не нужна ничья визитная карточка. С меня достаточно тех, что у меня уже есть.

Ален не знал о борьбе желаний, которая происходила в голове соседки. Но, как всякий мужчина, он чувствовал себя уязвленным ее отказом, тем более что карточка ни к чему ее не обязывала. Она могла выбросить ее тотчас, как выйдет из салона самолета. Стало быть, ее отказ — это поза, заявление. Что ж, хорошо, если ей так хочется.

Естественно, он никак не выразил своего огорчения, и, когда стюардесса пригласила всех к выходу из самолета, а его соседка встала и потянулась за своим рюкзачком, Ален поспешил ей на помощь.

— Пожалуйста, чрезвычайно независимая незнакомка, — насмешливо сказал он, подавая ей вещи.

— И куртку, пожалуйста, — не обращая внимания на ехидный тон, потребовала она.

— Вот. — Ален достал из глубины багажного ящика темно-синюю ветровку. — Я всегда считал, что соотечественники в чужой стране — это больше, чем просто соотечественники.

Она засмеялась.

— Тогда считайте, что вы ошиблись.

— Разве вы не американка? — искренне изумился Ален.

— Я — тайна. — Она привстала на цыпочки и шепнула ему в ухо снова: — Я тай-на-а… — повторила она и дурашливо засмеялась.

Он стоял с поднятыми вверх руками и смотрел, как соседка уходит от него. Пассажиры выныривали со своих мест, между рядами они сливались в разноцветную пушистую гусеницу, которая, перебирая сотнями ножек, вползала в широкий раструб, ведущий из салона в зал прилета.

Ален опустил руки, но продолжал смотреть и смотрел до тех пор, пока светловолосая голова не исчезла вместе с потоком.

Потом Ален взял свою ветровку и сумку и тоже пошел по проходу, теперь уже совершенно пустому.

Путь открыт, подумал он, усмехаясь. Куда же?

Как это куда? К вожделенному приключению собственного детства, ответил он на свой вопрос.

Вот как? И только? А не кажется ли тебе, Ален Ригби, что ты внутренне готов к приключению вполне взрослой жизни?

Он усмехнулся, взглянул на стюардессу, которая отнесла эту усмешку на свой счет и постаралась ответить белозубой улыбкой, на всякий случай. Он неожиданно для себя подмигнул ей.

Ален Ригби был доволен собой. Салли все же не сумела напугать его до смерти. Он снова стал замечать женщин, многие из них уже кажутся ему милашками.

Но теперь это женщины другого типа.

Глава десятая

Правильно собрать мозаику

Шейла удивлялась самой себе. Да она ли когда-то работала риэлтером? Она ли жаждала жить в доме, приложением к которому согласилась иметь даже Боба Олби?

Теперь ее жизнь летела на крыльях сокола, в голубом калифорнийском небе. На каждую птицу — будь то голубь или ворона, которые появлялись над головой, Шейла смотрела, как охотник на возможную добычу. Справится Сокол Эдвин или нет?

— Ну что, милый, как тебе вон тот голубок? Возьмешь его? — спрашивала она птицу с неподдельным азартом. — Я бы на твоем месте взяла.

Шейле все чаще казалось, что между ней и этим соколом установилась особенная связь. Когда она надевала ему на голову кожаный клобучок, то сразу чувствовала, как все вокруг темнеет на долю секунды. Более того, если ей хотелось вздремнуть среди дня, она надевала на глаза темную повязку, защищаясь от света, и всякий раз представляла, что точно так же чувствует себя Сокол Эдвин с надетым клобучком.

Такой связи она не испытывала даже с сыном. Не потому ли, что Сокол Эдвин не мог спорить с ней, а Эдвин мог?

Шейле довольно часто звонила Норма Родд, но это были не звонки доктора пациенту, а скорее приятельницы.

— Шейла, я влюбилась в твоего сокола, — смеялась она. — Его фотография стоит в рамке у меня на столе. Я смотрю на него и восхищаюсь.

— Так заведи себе такую птичку, — советовала Шейла. — Могу помочь.

— Мне не справиться с соколом.

— Тогда найди себе что-то попроще. Возьми крошку амадину.

— Это тоже ловчая птица? — полюбопытствовала Норма.

— Нет. — Шейла засмеялась столь наивному вопросу. — Куда ей до ловчей птицы! Амадина — самая безобидная из всех пернатых. Будет лучше, если ты заведешь их целую стайку, им вместе хорошо. Они станут тебе петь, петь, петь…

— Спасибо, — прервала Норма. — Я тоже могу дать тебе совет.

— Какой? — насторожилась Шейла, она все еще не могла забыть, что Норма не просто ее друг, но и доктор. Хотя и бывший.

— Тебе пора открывать птичий супермаркет, дорогая Шейла. Ты к этому готова. — По голосу Нормы было ясно, что она довольна Шейлой.

— Я подумаю, — ответила Шейла.

Вот Норма удивилась бы, если бы узнала, что на самом деле она хочет устроить на своем ранчо!

Но пока Шейла решила не говорить никому, даже Норме, о своем желании «влезть» в Книгу рекордов Гиннесса. Пока не время.

Впрочем, сама себе она один рекорд уже записала. Недавно наконец-то она безошибочно почувствовала, что может совершенно трезво взглянуть на свой брак с Бобом. Самое удивительное, что к этому ее подтолкнул несостоявшийся в общем-то разговор с попутчиком в самолете.

В Париже Шейла о нем даже не вспоминала, но, усевшись в самолет, чтобы лететь домой, она вспомнила о крупном мужчине с замашками подростка. Рядом с ней сидела старушка, которая возвращалась в Штаты из европейского путешествия. Она прожужжала Шейле все уши о том, как прекрасно, когда у тебя хорошая пенсия и ты можешь себе позволить то, чего не могла раньше.

— Я всю жизнь проработала в «Дженерал Моторс», — говорила бабуля, — это было невыносимо тяжело, — она кривила густо накрашенные тонкие губы, — но я знала, настанет день — и я увижу весь мир! Моя пенсия позволит это сделать.

Шейле очень хотелось сказать, что не теми глазами она увидит желанный мир, не то увидит в этом мире. Дальнозоркие глаза видят все мелким вдали, а вблизи — расплывчатым. По крайней мере, так говорит ее мать, отказываясь ехать в Австралию, о которой грезила в юности. Всему свое время, говорила она, невозможно в старости насладиться тем, чего жаждал прежде.

А как же ее сосед по самолету, который решил одарить себя радостью — прокатиться по тоннелю от Парижа до Лондона? Сумел ли он испытать то, что надеялся испытать?

Шейла улыбалась, вспоминая свою нарочитую суровость с ним. Старушка заметила улыбку Шейлы и накинулась на нее, словно сокол на голубя.

— Вы не верите в то, что можно наверстать упущенное?

Вот как? Шейла изумилась. Значит, и эта женщина знает, что обманывает себя. Иначе ей не пришло бы в голову спрашивать.

— Нет, почему же, верю, — отозвалась Шейла. Она не хотела показаться невежливой с попутчицей.

Действительно, думала Шейла, вспоминая этот разговор сейчас, сидя на скамейке возле столика под навесом и мелко нарезая острым ножом свежую траву для Эдвина. Человек всегда знает, когда обманывается.

Разве она сама не знала, почему вышла замуж за Боба?

Она занесла нож с костяной ручкой над пучком травы и почувствовала, что сердце бьется так же ровно, как и секунду назад. А ведь совсем недавно было иначе — стоило ей вспомнить о прежней жизни, как кровь бросалась в голову, начинала биться в висках, Шейла мигом кидалась за таблеткой. Кстати, Норма недавно призналась, что таблетки, которые она ей давала, были вовсе не мощным «прозаком», а всего-навсего плацебо.

— Я давала тебе пустышку, — смеялась Норма. — Я была рада, что ты реагируешь на нее так, как мне хочется.

Теперь Шейла обходилась даже без пустышки. Она спокойно продолжала резать траву, хотя прежняя жизнь возвращалась в памяти…

— Боб, тебе не кажется, что ты очень жестокий? — однажды спросила Шейла, когда муж вернулся домой в половине четвертого утра.

— Ты волновалась? — Он улыбнулся и погладил ее по плечу. — Если ты волновалась, позвонила бы мне по мобильнику.

— Мне надоело, Боб. Мобильный телефон стал нашим посредником. Но… ты ведь понимаешь, что мне этого мало?

Шейла посмотрела ему в лицо и почувствовала, как краснеет.

Боб недоуменно взглянул на нее и усмехнулся.

— Так ты об этом?

— Боб, зачем ты женился? Тебе ведь ничего не надо… от меня. Правда?

Шейла хотела добавить, что занятия любовью раз в месяц ее не устраивают. Что она молодая женщина и ей плохо без секса, черт побери. Ночами, когда она ворочается в ожидании его прихода, она чувствует, как ноет внизу живота. Ей снятся такие сны, от которых она бьется в конвульсиях оргазма…

Боб окинул ее взглядом, потом обвел глазами гостиную. И снова посмотрел на Шейлу — испытующе.

— А зачем ты вышла за меня? Разве ты не получила того, что хотела?

— Но ты…

— Я получил, Шейла. Наша компания состоит из добропорядочных сотрудников — мужчины — женаты, женщины — замужем. Мы стабильная компания во всех отношениях. Такова наша позиция на рынке. Нам можно доверять, наши Интернет-магазины надежны так же, как наши браки.

А товары в них такие же тоскливые, как ваши браки, хотела сказать Шейла, но удержалась.

— Вот как. Выходит, ты не получил бы очередного повышения, если бы не…

— Если бы не выполнял кодекс нашей компании. Но я хорошо отношусь к тебе, Шейла. Мне очень важно, что ты влюбилась в этот дом. В мой дом, — подчеркнул он. — Мне очень важно, что ты работаешь…

— …В престижной риэлтерской фирме, которая торгует дорогими домами.

— Не только поэтому, Шейла. — Боб ухмыльнулся. — Ты работаешь много, ты устаешь, поэтому…

— …Поэтому я не пристаю к тебе каждый день со своей любовью.

— Не требуешь от меня заниматься любовью, давай будем искренними.

Он внимательно посмотрел на нее.

Шейла уловила смысл этого взгляда: я знаю все твои мысли, поэтому незачем играть в пустые игры.

— Я рад, что у тебя… уже есть сын. Ты ведь знаешь, я тебе говорил, я ненавижу младенцев, а ты избавила меня от необходимости иметь своих детей.

Боб усмехнулся, его темные глаза стали мягче, как будто они наконец обратились к реальному миру, перестали быть напряженными глазами, устремленными в компьютерный виртуальный мир.

— Мне кажется, — Шейла отпила из рюмки, которая стояла на столе, глоток бренди, — ты складываешь свою жизнь, как паззл.

Он секунду молчал, потом захохотал. Смех его был сухой, словно собирался перейти в кашель. Боб зайдется от него, а ей придется стучать кулаком по спине. Так бывало. Когда Шейла стучала по спине Боба, ей казалось, у него в груди что-то гремит. Железное. Мужчина в стиле хай-тек. Но Боб не закашлялся.

— Слу-ушай… — Шейлу осенило. — Так не этим ли ты занимаешься в офисе до утра?

Боб повел плечами, будто пытаясь отвести подозрения жены.

— Что же за картины складываешь из мозаики? Какие паззлы ты покупаешь? «Серебряные доллары»? Или «В борделе с кисками»? Или «Я трахну тебя, куда хочу»?

Она задавала вопросы странным равнодушным голосом. И от этого казалось, что она хлещет его по лицу наотмашь. Боб побагровел и вскочил с дивана.

— Какая осведомленность! Ты, похоже, хорошо знакома с тем, что продают в секс-шопах?

Шейла уставилась на него, потом захохотала.

— Ты дурак, Боб. Я знаю обо всем этом, не шляясь по таким магазинам. Я мать, у которой сын-подросток. Я из воздуха улавливаю то, чем полна окружающая жизнь.

— Тогда непонятно, почему паззл твоей жизни такой нескладный, — хмыкнул он.

Она ощетинилась.

— Ты думаешь? Нескладный?

— Да, если ты все знаешь, то почему твоя жизнь никак не сложится?

— Потому что детали моей мозаики не совпадают с деталями твоей, Боб.

— Я это заметил. Но кое-что можно сгрести в мешок…

— …И выбросить в мусорный контейнер? — Шейла горько усмехнулась. — Нет. Мне рано или поздно придется собрать все так, как должно быть. Как задумано.

— Кем? Ты веришь в судьбу? В Бога?

— Я не знаю, во что я верю, но знаю точно — мне хватит времени и сил, чтобы собрать из мозаики свою настоящую жизнь. Не выбросив ни одного элемента.

— Смотри, Шейла, не надорвись. — В голосе Боба послышались угрожающие нотки.

Они царапнули ее, но она отмахнулась. Она чувствовала, как сильно бьется сердце от предощущения чего-то.

Ее сердце, выходит, уже тогда чувствовало что-то, чего не знала она сама?

— Что ж, Шейла, каждый из нас, рождаясь, получает свой мозаичный набор. А потом складывает из него картину жизни. Это раньше паззлы считались детской игрой. Она, мол, развивает сообразительность и внимание. Но сейчас в нее играют взрослые. Они терпеливее детей и получают удовольствие не только от результата, но и от самого процесса…

Вот в этом Боб прав. Сейчас она получает удовольствие от процесса. От жизни на ранчо, которая вошла крупным элементом мозаики в полотно ее жизни…

Шейла смотрела на мелко нарезанную траву на столе. Это была смесь жгучей крапивы и иссопа. Запах влаги и свежести исходил от крапивы, а от иссопа, как и подобает, запах… скунса.

Она усмехнулась. Все ароматы жизни. Но, как и в самой жизни, ни без одного из них не обойтись.

Звук сирены оглушил ее. Шейла дернулась от неожиданности, потом усмехнулась. Господи, она ведь сама сегодня утром поменяла музыкальный звонок мобильника на этот, на звук сирены. Она отцепила трубку от пояса джинсов и поднесла к уху.

— Ты едешь! — радостно закричала она. — Отлично! Мы все тебя ждем!

Это Норма. Наконец-то. Она увидит почти взрослого Сокола Эдвина.

Глава одиннадцатая

Сокровища вишневого шкафа

Норма отправлялась к Шейле Ньюбери с чувством человека, который потрудился на славу. Теперь она хотела этой славы вкусить сполна. Нет, она не ожидала звуков фанфар, взрывов петард, не надеялась, что ее осыплют золотом… Увидеть женщину, которой она помогла вернуться к самой себе, это уже слава. Слава тебе, Норма! Ура.

Она засмеялась, выруливая со знаменитого моста Золотые Ворота и устремляясь на север, на шоссе 101, в своем маленьком двухместном «Пежо-206». В этот купе-кабриолет она влюбилась в Париже, куда ездила на семинар по новым методам работы с пациентами. В самом деле, разве можно устоять и не захотеть машину, когда из полноценного купе она мигом превращается в полноценный кабриолет? Нажимаешь кнопку — двадцать секунд — и открывается багажник, в который укладывается крыша, та, что была над головой.

Когда Норма поставила ноги на педали из хромированной стали, она поняла — ей не устоять перед этой машиной. Норма не мучила себя отговорками, она заказала «пежо» и ни разу не пожалела об этом. Машина-крошка на фоне американских здоровячек, но с двухлитровым двигателем, так ловко лавировала в плотном потоке «джипов», «крайслеров», «фордов» и еще Бог знает каких марок машин, что Норма не переставала удивляться и радоваться своей прозорливости.

Нестандартность, снова и снова убеждалась она, хороша повсюду — и в технике, и в работе с людьми. Вдобавок, конечно, к собственным нестандартным мозгам, не без гордости замечала она. И еще Норма уважала себя за способность рисковать.

С Шейлой Ньюбери ей здорово повезло, эта женщина оказалась из тех энергичных и жизнестойких по своей природе натур, которые не расположены сдаваться хронической депрессии. Когда Норма увидела ее впервые, еще в роли риэлтера, с помощью которого она покупала свой нынешний дом недалеко от университета в Беркли, она поразилась природной энергии Шейлы. Она исходила от нее с такой силой, что Норма с опаской ожидала чего-то, что произойдет с ней в этой сделке.

И произошло.

О, это было настоящее потрясение…

Норма Родд переехала в купленный дом, который хотела страстно, увидев сперва на фотографии в проспекте фирмы, а потом в реальности. Он утопал в зелени сада и в цветах. Норму всегда влекли растения, она словно подпитывалась от них энергией. Ей казалось, она способна почувствовать себя веткой, допустим, падуба или липы. Но дело не в этом. В один из первых дней после переезда в новый дом Норма заглянула в стенной шкаф, желая осмотреть все углы — она любила проводить инвентаризацию, как называла свое пристрастие знать каждую мелочь из того, что ее окружает, и увидела…

В правом углу, под потолком, широким скотчем было что-то приклеено. Она, не долго думая, оторвала липкую ленту, и ей в руку упал продолговатый пакет.

Норма, которая ожидала чего-то от Шейлы или от самой сделки, не удивилась, она с любопытством вышла из шкафа и принялась разворачивать пакет.

Норма Родд обомлела. Перед ней на столе лежала пачка долларов. Сотенные бумажки одна к одной. Портрет к портрету…

Она стояла и смотрела на них, не решаясь тронуть и сосчитать.

Что это? Шутка? Чья-то провокация? Чтобы отмести все предположения, одно нелепее другого, она решила позвонить Шейле.

Набирая номер мобильника, она заметила, что мысленно прикидывает, сколько же в пачке наличных. Надо сказать, она давно не пользовалась наличными, а только карточкой. Но когда списываешь с «визы» даже крупную сумму, ты не представляешь, какой толщины пачка долларов.

Шейла не отзывалась. «Абонент временно недоступен», — говорил голос оператора мобильной связи.

Норма вздохнула и решилась сосчитать…

Сейчас она втянула воздух и ощутила легкий запах разогретого гудрона. Как жарко, должно быть, подумала она, и как прохладно катить в машине с открытым верхом.

Словом, в той пачке было ровно столько денег, сколько стоил ее «пежо».

Норма усмехнулась.

Но она не могла взять те деньги. И, когда она отыскала Шейлу, все разрешилось.

Шейла прилетела к ней через несколько минут после звонка. Уже был поздний вечер, но, казалось, риэлтер Ньюбери так же свежа, как свежи люди ранним утром.

— Вот это находка! — Шейла уставилась на пачку долларов. Было видно, что в голове Шейлы происходит энергичная работа. — Так, сейчас мы поедем…

— Далеко? — спросила Норма, которой не слишком-то хотелось выбираться на ночь глядя из нового дома.

Она уже представила себе, как наполнит ванну водой с морской солью и расслабится, вдыхая аромат персика, которым пропитана соль, недавно выбранная ею в супермаркете.

— Нет, на соседнюю улицу, — сказала Шейла. — Только блока на четыре ниже или… Нет, ровно на четыре. Моя машина у ворот.

— Там живут прежние жильцы этого дома? — догадалась Норма.

— Да, ты угадала. Я думаю, это был их тайник.

— Конечно, вряд ли они не заметили бы такое сокровище, если бы оно осталось от тех, у кого они купили этот дом. Сейчас переоденусь.

Норма выскользнула в гардеробную, где еще не все вещи обрели свое место. Она сняла с вешалки светлые брюки из толстого хлопка и белый хлопчатобумажный свитер. Стоя перед зеркалом, поворошила свои мелкие темные кудряшки и вышла.

Они с Шейлой быстро докатили до нужного им дома.

Представляя себе глаза хозяина и хозяйки, которыми они посмотрят на пачку денег, Норма усмехнулась. Она полагала, что это чья-то «заначка». А если так, то кто-то из семьи не хотел, чтобы остальные знали об этой сумме. Сидя рядом с Шейлой, она раздумывала — радость они везут этим людям или, напротив, предмет для ссоры и разбирательств?

Она искоса поглядывала на Шейлу. Потом спросила ее:

— Шейла, а как ты думаешь, не привезем ли мы горе вместо радости?

— Горе? — Шейла придавила педаль тормоза своего «форда», собираясь повернуть к дому, который она хорошо помнила, потому что и его тоже она подобрала для той семьи. — Столько денег — и горе? Да это же удача. — Она хмыкнула. — Их можно истратить с наслаждением.

— Но… когда есть тайник, это означает, что кто-то прячет деньги от других в этой семье. Муж от жены или жена от мужа.

Шейла вдавила в пол педаль тормоза и остановилась возле обочины.

— А вот об этом я не подумала. — Она с удивлением взглянула на Норму.

— В семье есть взрослые дети? — поинтересовалась Норма.

— Ты думаешь… — Шейла уставилась на нее. — Ты думаешь, это могут быть деньги на что-то…

— Например, на наркотики, Шейла.

— О Господи! — выдохнула Шейла. — Нет, мы не можем взять и вот так вломиться с этим подарком ближе к ночи.

— Знаешь, давай поступим иначе, — предложила Норма.

— Согласна. Но как именно? Мне, конечно, надо было сперва самой об этом подумать и не выдергивать тебя из дома. Извини. — Серые глаза Шейлы смотрели виновато. — Почему ты не сказала мне об этом сразу?

— Мне самой это только что пришло в голову. Обычно люди держат такие суммы в банке или, если им позарез нужны наличные, в бумажнике. Но не приклеенными к потолку.

Шейла засмеялась.

— Я тоже так думаю. — Она повернула ключ зажигания и отъехала от обочины. — Я разворачиваюсь.

Норма кивнула.

В тот вечер они долго сидели на веранде у Нормы и говорили. О том, что завтра Шейла узнает все, что сможет, об этой семье и они решат, как лучше поступить с деньгами. А пока пачка долларов улеглась в ящик комода, который стоял в гостиной…

Все это происходило еще до несчастья, которое свалилось на Шейлу. Ее сын Эдвин был жив, он еще не знал, что на свете есть тот утес, с которого он прыгнет, желая испытать, что такое настоящий полет, оказаться на равных со своим кумиром — соколом. Боб Олби еще был мужем Шейлы, но все чаще возвращался из офиса на рассвете. Правда, тогда Шейла самой себе объясняла причину этого профессиональным рвением мужа.

Шейла уехала от Нормы поздно, за полночь, но Норма ничуть не жалела о потраченном времени. Шейла производила впечатление искреннего и свежего человека, с которым приятно и легко иметь дело.

Проводив гостью, Норма все же не отказалась от ванны. Можно сказать, оформляя бумаги на этот дом, она видела себя в огромной ванне на высоких ножках в виде лап колоссальной птицы. И она лежала в ней, закрыв глаза, чувствуя, что засыпает…

А Шейла не спала до утра, просматривая в компьютере все сведения, которые обычно вносила в файл о клиентах. Она нашла возможного хозяина тайника…

Норма катила по шоссе 101, увлеченная своим мыслями, она не обращала внимания на дорожные указатели. Она любила это шоссе, ее почему-то вдохновляло то, что оно почти повторяет линию берега Тихого океана, хотя отстоит от него на несколько десятков миль.

Норма посмотрела вдаль и увидела, что вдоль шоссе снова потянулись высокие щиты ограждения, значит, она приближается к населенному пункту. Гарбервилль, прочитала она на указателе. Ясно, ей осталось не больше четверти пути. А потом она увидит Шейлу в ее новой жизни…

Она вспомнила, какое лицо было у Шейлы, когда та утром приехала к ней домой.

— Норма, я понимаю, может быть, я не та, кого ты хотела бы видеть засыпая и просыпаясь, — начала она, — но я, кажется, все поняла!

— Садись, выпьем кофе. — Норма указала на свободный стул возле кухонного стола, который занимал полкомнаты. — Рассказывай.

— О, это просто детективная история.

— Рассказывай, — потребовала Норма, наливая Шейле кофе из прозрачного кофейника.

— Этот шкаф, — она кивнула в сторону гостиной, — непростой. Ему лет сто, не меньше.

— Потому я и захотела оставить его в доме, я купила его у прежних хозяев, — согласилась Норма. — Он из самой замечательной вишни, не американской, а европейской. Я в этом знаю толк, — сказала она. — Бери хлебцы, они ржаные и очень хрустящие. — Норма подвинула плетенку поближе к Шейле.

— Он достался им от бабушки, которая в свое время жила в Луизиане, в местечке Лэйк Провиденс. Она имела какое-то отношение к компании «Панола», — продолжала рассказывать Шейла.

— «Панола»? Которая делает мой любимый ворчестерский соус? — удивилась Норма.

— Ты тоже его любишь?

— Еще как! Не знаю другого соуса, в котором нет никаких калорий, — ответила Норма. — Я приглашу тебя на обед и подам стейк с этим соусом.

— Спасибо. С радостью, — согласилась Шейла, отпивая кофе из большой кружки.

— Дальше, — потребовала Норма.

— А дальше — я подумала, что эти деньги уже лежали в тайнике, когда они получили этот шкаф как память о бабушке хозяина.

— Послушай, мы ведь даже не посмотрели, какого года эти доллары. — Норма вскочила со стула и выбежала в гостиную. — Ну да! Почему мы вчера не обратили внимания?

— Сколько же им лет?

— Да побольше, чем нам с тобой, — засмеялась Норма.

— Слава Богу. — Шейла откинулась на спинку стула. — Значит, я могу быть детективом, если захочу.

— Тогда скажи мне, уважаемый детектив, каким методом ты вычислила, что этот шкаф от бабушки хозяина?

— У меня есть свое досье на каждый дом, которым я занимаюсь. — Шейла победно взглянула на Норму. — У тебя ведь тоже есть досье на каждого человека, которым ты занимаешься, верно?

— Да.

— И ты вносишь в него все о клиенте, то есть о пациенте, даже во что он одет?

— Гм… Да. Могу признаться, хотя это моя профессиональная тайна.

— Вот и это — моя профессиональная тайна. Я записываю все, что нахожу даже в углу дома. Я выясняю, что могу, о вещах, остающихся в доме, из которого выехали обитатели. Этот шкаф, честно тебе признаюсь, меня просто околдовал. Я смотрела на него, и на душе становилось тепло и как-то торжественно. Будто он меня с чем-то поздравлял.

— Так почему же ты не заметила в нем тайника? — Норма пристально посмотрела на Шейлу.

— Я сама себя спрашивала об этом. Ночью. Когда рылась в файлах.

— Нашла ответ?

— Да. На этот ответ меня навел стук двери — мой муж вернулся под утро. — Она усмехнулась. — А тогда, когда я осматривала шкаф, я тоже услышала стук двери. Пришел грузчик. И я отвлеклась.

— Понятно. Значит, мы с тобой поедем к этим людям и станем для них добрыми вестниками?

— Да. — Шейла отодвинула кружку. — Я уже готова.

— А я нет, — сказала Норма. — Но буду готова через десять минут. — Она поставила кружки в посудомоечную машину и предложила: — Посиди в гостиной. Пошурши газетами, если хочешь. А я сейчас…

Указатели мелькали перед глазами Нормы, но она не могла отвлечься от прошлого.

Она помнила изумленные лица мужа и жены, которым они отдали деньги. Господи, они предлагали им десять процентов от суммы… Благородно с их стороны. Но они отказались. Норма и Шейла не говорили друг другу об этом тогда, но после, уже в клинике Нормы, признались друг другу, что в тот момент обе были уверены: для них это какой-то знак. Они обе надеялись, что добрый.

То, что отдаешь, — твое.

Это произошло весной накануне трагического для Шейлы лета…

Норма вздохнула и перестроилась в правый крайний ряд, она собиралась остановиться на заправке, которая ей понравится. Сейчас она пролетела мимо придорожного супермаркета, и ее сердце дернулось.

Глава двенадцатая

Шоппинг как опасный путь к ониомании

Когда Норма увидела Шейлу тем летом — она встретила ее в дорогом супермаркете, то с трудом узнала ее.

Она обратила внимание на высокую женщину с понуро опущенными плечами, которая толкала тележку и механически смахивала в нее с полок покупки, почти не глядя на то, что бросает. Да это ведь Шейла Ньюбери!

Норма остановилась, незаметно наблюдая за ней. Она знала, чем занимается сейчас Шейла: пытается привести себя в порядок с помощью так называемого массированного шоппинга. Тем самым она надеется отвлечься от тягостных мыслей.

Но, судя по скорбному выражению лица, она не испытывает никакого удовольствия ни от оранжевого цвета салфеток, ни от запаха попурри, мешочек которого она только что бросила следом за пачкой салфеток в тележку.

Потом женщина подошла к полкам с косметикой и остановилась. Норма, которая только что отошла от этой полки, знала, что там выставлены новые ароматы американской марки «Бьютифул».

Интересно, подумала Норма, она подошла не к новой коллекции модной французской «Кариты», а к этой… Именно в эти дни много говорили о юбилее американских духов «Бьютифул», созданных пятнадцать лет назад, в середине восьмидесятых, в самый разгар моды на все «мужское для женщин».

Это было время, когда американки стремились стать сильными, как никогда. Но легкий, тонкий аромат этих духов вопреки всем стремлениям бежать прочь от себя звал их «вернуться к истокам», увидеть, как прекрасны различия между полами. Те самые, которые даже при всем желании нельзя преодолеть. А также этот аромат настаивал, что надо верно оценить прелесть естественных различий между мужчиной и женщиной.

Норма проследила, как Шейла опустила в коляску флакон с гелем для душа «Бьютифул». Потом, вероятно почувствовав на себе взгляд Нормы, подняла глаза и посмотрела прямо на нее.

— Норма? Какая неожиданность, — сказала Шейла, но ее сведенные на переносице светлые брови не дрогнули. От этого лицо осталось прежним, сосредоточенным.

— Привет, Шейла. — Норма широко улыбнулась, подошла к ней и коснулась губами холодной щеки. — Рада видеть тебя, — говорила Норма, пытаясь сообразить, как ей вести себя. Сделать вид, будто не замечает ничего особенного? Или… — Вот что, Шейла, давай-ка выкладывай все, чтобы накидала сюда, — она кивнула на заполненную доверху тележку, — обратно.

Норма слышала собственный голос, и ей казалось, что слова вылетают без всякой команды или хотя бы разрешения.

— Все?

Брови Шейлы по-прежнему не расправились, голос звучал не удивленно, а задумчиво, как будто женщина не допускала до себя реального смысла вопроса.

— Да, все. — Норма потянулась к тележке и подхватила упаковку разноцветных мочалок для посуды. — Кроме последнего флакона с гелем «Бьютифул».

Шейла уставилась на нее, потом перевела взгляд на гору покупок.

— Обратно? Но я не вспомню… — она криво усмехнулась, — где я все это взяла. Правда, Норма. Я не помню.

— Ты действовала на автопилоте, — заметила Норма. — Ты брала привычные вещи и бросала их в одну кучу, не отдавая себе отчета в том, что тебе нужно на самом деле. Как специалист, — она подчеркнула это слово, давая понять, что сейчас выступает именно в этой роли, а не просто знакомой Шейлы Ньюбери, — я могу определить, что у тебя творится в голове.

— Правда? — Шейла скривила губы. — Даже я сама не могу сказать, что у меня там творится, а ты…

— У каждого свое досье, дорогая. Помнишь, как ты удивила меня в той истории с пачкой долларов? Я не предполагала, что у тебя есть досье.

Шейла кивнула, по ее лицу скользнула улыбка. Она подняла руку и провела ею по лицу, словно пытаясь снять пелену, которая отделяла это время от того, когда она была полна энергии и изобретательности. Более того, она теперь понимала, что тогда у нее были надежды на счастье.

— Помнишь, как ты за ночь умудрилась провести свое расследование? Помнишь, как мы подкатили с подарком к тому дому? Я была в восхищении от твоей ловкости. Так почему ты не допускаешь, что я тоже могу тебя удивить? — Норма говорила тихо, покупатели элегантно объезжали двух женщин, которые не отходили от полки с косметикой. — Поэтому послушай меня внимательно…

— Слушаю. — Дрожащая улыбка тронула уголок рта Шейлы.

— Я не знаю, кто посоветовал тебе поправить настроение способом, который мы называем массированным шоппингом, но, поверь мне, он не для тебя.

— Я так плоха? — Шейла снова попыталась улыбнуться.

— Твой случай плох. Это метод годится для сезонной хандры, а не для таких потрясений, как у тебя.

Норме было известно о беде Шейлы Ньюбери, и она знала, что говорит. Вот если бы Шейла, снимая с полки вещь за вещью, любовалась ее цветом, нюхала флаконы, наслаждалась запахами, это было бы видно по лицу. Тогда был бы толк от этих покупок. Но она не замечала ничего.

— Я тебе помогу положить все вещи на место, — пообещала Норма.

Впрочем, они могли оставить тележку в зале, и служащие супермаркета вернули бы товары на полки, но в состоянии Шейлы лучше делать хоть что-то, чем ничего.

Шейла усмехнулась.

— Спасибо, Норма. А то, чем я сейчас занималась, по-моему, у вас тоже имеет свое название?

— Да. Ониомания.

— Конечно. — Шейла кивнула. — Я вспомнила. Страсть к неоправданным покупкам.

— Я вижу, ты хорошо изучила глянцевые женские журналы.

— А что мне остается делать?! — с внезапной горячностью воскликнула Шейла. — Все рухнуло, Норма. Абсолютно все…

Мимо «пежо» пронесся здоровенный грузовик-«мерседес» и восторженно просигналил. Норма улыбнулась и помахала в ответ рукой. Ей нравилось ловить восхищенные взгляды водителей. Разве можно не оценить красоту ее «пежо»?

Внезапно она почувствовала, как жарко даже в открытой машине. Она прибавила газу, взглянула в зеркало заднего вида и увидела, что старинный «бентли» тоже пустился вдогонку. Она еще сильнее надавила на педаль, и он отстал. Норма не любила, когда ей дышали в затылок. Ей казалось, что кто-то вторгается в ее собственное поле.

Теперь она летела еще быстрее, ветер остужал лицо, хотя она знала, что прохлада обманчива. Правда, Норме не было страшно за свою нежную кожу, она не обгорит под слоем крема от солнца. Сегодня она намазалась кремом с индексом «двадцать», это значит, что мощной защиты хватит почти на сутки.

Ей снова вспомнилась бледная кожа с серым оттенком, какая она была у Шейлы тогда, в магазине…

Норма забрала Шейлу Ньюбери с собой прямо из магазина. Они заехали к ней домой, взяли вещи и в тот же вечер были в укромном уголке, который Норма предпочитала так и называть, не уточняя, где он, этот уголок. Она сказала Шейле только одно: он на берегу океана. Это была частная клиника, в которой Норме принадлежала ровно половина.

Был ли это порыв? Желание Нормы самоутвердиться, справившись с тяжелым случаем? Или это игра в поддавки с самой собой? Потому что Норма давно заметила — Шейла сильная, она не из тех, кто согласится жить в состоянии хронической депрессии. А значит, успех Норме обеспечен самой природой пациентки.

Действительно, Шейла Ньюбери при всей своей внешней подавленности и опустошенности не выглядела на десяток старше своих лет. А именно так выглядят те, кто сдался «коварной похитительнице молодости». Так элегантно называют депрессию многие доктора, словно опасаясь назвать ее настоящим именем и тем самым вызвать у этой болезни излишнее раздражение, сделать ее упрямой и неподдающейся.

Молодые женщины, оказавшись в плену хронической депрессии, кажутся глубокими старухами: опущенные плечи, вечно тоскливый взгляд побитой собаки, они думают об одном, но слова вылетают совсем другие. Они жалуются на боль во всем теле, но где именно не могут определить. У них нет ни желания, ни сил заниматься сексом, им не хочется пойти в ресторан и, скажем, от души поесть устриц, омаров или спаржи — того, что казалось лакомством еще недавно. Между прочим, во время первого обеда в клинике Нормы Родд обычно подают эти продукты. Для Нормы — это особенный тест, который открывает ей гораздо больше, чем все другие тесты.

Норма Родд втайне мечтала стать королевой депрессии. И случай с Шейлой мог приблизить ее к победе.

Изучая эту болезнь, Норма могла с уверенностью сказать, что женщины вдвое чаще страдают ею, чем мужчины. Сначала этот вывод ее удивил, но потом она нашла объяснение.

Кто обычно подавляет свой гнев и не выплескивает его наружу? — Норма придавила педаль газа. Кто загоняет его внутрь, опасаясь рассердить мужа и напугать детей? — Она отпустила педаль, опасаясь, что дорожная полиция может засечь превышение скорости. На этом отрезке шоссе 101, она знала, установлены видеокамеры.

Мужчины поступают иначе — они свободно выражают свой гнев, дают волю своей агрессии, тем самым испытывая сильнейшую разрядку. Ничуть не меньшую, чем после секса.

Норма почувствовала, как снова дернулось сердце. Так бывало всегда, когда она имела дело с тяжелыми пациентами. Усилием воли Норма заставила себя увидеть другую картину: стройная молодая женщина с веселым взглядом легкой, почти танцующей походкой торопится к машине, а потом останавливается и машет рукой.

— Пока, Норма!

— Погоди! — нарочно пытается удержать ее Норма. — Останься еще на день-другой.

— Нет! Я спешу! Меня ждут дела!

Норма перевела дух. Так было. Это произошло, но не слишком скоро. Чувство вины, которое Шейла взвалила на себя, — слишком большая тяжесть, ее трудно снять с плеч.

— Ты ни в чем не виновата, — твердила Норма. — Тебе не за что себя прощать.

Теперь, слава Богу, и это в прошлом, но, знала Норма, она не может выпустить Шейлу Ньюбери из поля зрения в ближайшие семь лет, это точно.

За окном снова замелькали щиты ограждения, выкрашенные в зеленый цвет. Заправка где-то близко, подумала Норма, не вредно подкормить малышку. Так называла свою машину не только Норма, но и все, кто видел ее «пежо». Пожалуй, подумала Норма, дилер, у которого я заказала «пежо», мне кое-что задолжал. После меня еще несколько коллег захотели купить такую же.

Норма подкатила к заправке, как всегда под восхищенными взглядами служащих.

Наливая заказанные галлоны, парень поедал взглядом «пежо» и саму Норму, которая в машине с откинутым верхом походила на сказочную принцессу.

Она одарила его улыбкой, чтобы в его душе сохранилось приятное послевкусие, как Норма называла это, и покатила дальше, подставляя лицо горячему ветру.

Теперь до ранчо Норме оставалось сорок шесть миль, уверял дорожный указатель. За местечком Рио Делл ей нужно взять влево.

Когда Норма Родд услышала историю Шейлы, она поняла, что последний брак Шейлы был в общем-то сделкой — и не с Бобом, а с собой. Мечта о красивом доме, поняла она, возникла у Шейлы от того, что каждый день она видела такие дома. Она мысленно жила в каждом из них, представляла себя хозяйкой каждого дома, который продавала.

Столь избыточная эмоциональность в риэлтерском деле, кстати, помогала Шейле успешно работать. Когда что-то продаешь, это надо любить, считать своим, тогда покупателю захочется отнять то, что кому-то дорого. Ведь по сути, думала Норма, все мы жаждем того, что принадлежит другому. Шейла, может быть, не догадывалась, в чем причина ее успеха, но чувствовала. Она влюблялась в дома, для которых искала покупателей.

Шейлой Норма Родд занималась каждый день. Она не позволяла ей унывать, хорошо зная, что если человек пробудет в унылом настроении хотя бы два дня, то любые болезни липнут к нему гораздо быстрее.

— Мы не знаем, какие именно механизмы виноваты в этом, — говорила Норма на недавнем симпозиуме в Нью-Йорке, куда ее пригласили коллеги как опытного врача, владеющего нестандартными методами лечения, — но точно известно, что физическое состояние при депрессии весьма сильно ухудшается. Значит, нужно спешить…

Самое главное, знала Норма, это поставить перед Шейлой цель. Пусть невероятную, трудно выполнимую, но такую, которая захватила бы ее целиком.

Для этого она должна была узнать Шейлу как можно лучше. Всякий раз после беседы с ней Норма вносила новый пункт в перечень предполагаемых целей.

Обычно на первое место у женщин в подобной ситуации выходит желание найти достойного мужчину. Шейла не подходила под эту категорию женщин.

На втором месте была группа женщин, которая грезила карьерой. Но Шейла не подходила и под эту категорию.

К Норме попадали женщины, страстно мечтающие о детях. Но и это не для Шейлы.

Были дни, когда Норма терялась — как вытащить Шейлу Ньюбери из той ямы, в которую она рухнула?

Однажды они с Шейлой молча сидели на веранде, раскачиваясь в креслах. День догорал, и внезапно на розовом от заходящего солнца небе пролетела птица.

— Смотри, Норма! — вскочила Шейла. — Это сокол!

— Откуда ты знаешь?

Норма впилась взглядом в Шейлу. Перед ней сидела совершенно другая женщина. Ее плечи расправились, грудь поднялась, лицо округлилось, а губы порозовели и стали полными, соблазнительными.

— Это птица, которой грезил Эдвин, — сказала она. — Мой сын мечтал создать питомник ловчих птиц.

— Ловчих птиц? — повторила Норма, чувствуя, как по спине побежали мурашки — вот сейчас… сейчас ей откроется что-то, что все изменит… Наконец-то…

— Да. — Шейла кивнула, не отрывая глаз от неба и следя за необычным, очень строгим полетом птицы.

— Как интересно… — пробормотала Норма.

Сердце ее билось так, будто она должна уцепиться за веревку и прыгнуть в каньон, полный воды, и повиснуть над ней. Норма знала одного коллегу, который таким образом предлагал людям снимать стресс. Самое удивительное, у него не было отбою от желающих.

— А ведь… Шейла, ты можешь исполнить его мечту, — тихо сказала Норма. — И тем самым продолжить его жизнь.

— Продолжить его жизнь? — Шейла недоуменно смотрела на Норму.

Норма кивнула.

— Ну да. — Ее голос был таким спокойным, будто они обсуждали меню завтрашнего обеда. — Представь себе, что ты — это он. И на самом деле в нем часть тебя.

Шейла не отрывала глаз от неба, птицы уже не было видно, зато осталась острая черточка, след самолета.

— Как странно сошлось, — проговорила Шейла. — Вот и след самолета…

Норма кивнула.

— Это можно воспринять как указание свыше, Шейла.

Норма знала, что первый муж Шейлы погиб в авиакатастрофе.

— Наверное, это так. — Глаза Шейлы ожили, она смотрела поверх головы Нормы. — Эдвин хотел разводить соколов потому, что самолет, в котором разбился его отец, упал из-за птицы. Из-за голубя. Он где-то прочитал, что сейчас в аэропорты нанимают соколов, чтобы они отпугивали птиц…

Норма с трудом удержалась, чтобы не вскочить с кресла и не заплясать от радости.

Теперь она знала, что делать с Шейлой Ньюбери.

Глава тринадцатая

Золотой петушок Сокола Эдвина

Шейла посмотрела на часы, прикинула, сколько времени будет добираться Норма до ранчо, если она позвонила только что. Швейцарские часы сверкнули на солнце. Вполне достаточно, решила она, чтобы прогуляться с Соколом Эдвином. Она уже накормила его рубленой травой, за что он с благодарностью, как ей показалось, провел клювом по ее руке.

— Прогуляемся? — спросила она птицу. — Эй, Питер! — закричала Шейла своему управляющему и соколятнику, который шел в дальний конец двора с электрической косилкой. Любимое занятие, признавался он, косить траву. Какую угодно и в каком угодно количестве.

— Люблю, потому что быстро вижу результат.

На самом деле, его не оторвать от этого занятия. Сначала Шейла волновалась, что резкий звук косилки будет неприятен птицам, но ее любимец даже головы не поворачивал в ту сторону, откуда доносилось жужжание. Значит, решила Шейла, и другие обойдутся. Она сама от себя не ожидала, что станет такой суровой «мамочкой» для всех, кроме любимца. А почему бы и нет? Она ведь свое хозяйство, этот птичник, завела ради него. Поэтому здесь все будет устроено так, как приятно Соколу Эдвину.

— Питер! Мы уходим! — предупредила Шейла.

В ответ мужчина кивнул и включил косилку.

Шейла надела коричневую перчатку из толстой кожи и усадила птицу на руку. Она села в машину, держась за руль одной рукой. Почти цирковой номер, всегда удивлялся Питер, когда видел этот трюк. Но Шейла уверяла его, что у них с Соколом Эдвином полная гармония и они друг друга не подведут.

Они ехали проселочной дорогой, посыпанной гравием, камешки вылетали из-под колес «форда», тихо постреливая. Дорога тянулась вдоль просторного поля, которое начиналось сразу за воротами ранчо и, кажется, кончалось где-то на краю мира.

Конечно, Шейла знала, что это только кажется, но с некоторых пор она, похоже, поверила в это и не останавливала себя, когда фантазия устремлялась в полет, а следом за ней и она, не слишком обращая внимание на таблички с надписями — «Частное владение».

На этот раз они с Соколом Эдвином отъехали дальше обычного, Шейла сама не знала, что влечет ее сейчас за границы собственного ранчо. Вообще-то она давно хотела разведать, что там, дальше. К тому же Соколу Эдвину пора узнать и поверить, что весь простор неба — его.

Наконец дорога стала слишком узкой и они с Эдвином вышли из машины. Именно так, они с Эдвином. Мысленно произнося это имя, Шейла удивлялась, как права была Норма — теперь ее сын рядом с ней ежеминутно…

— Ну, вперед! — Она сдернула клобучок с головы сокола. — Впере-ед!

Шейла стояла, запрокинув голову, чувствуя, как ветерок овевает лицо, треплет тонкую клетчатую рубашку, задувает под широкие штанины шорт. Она сейчас летела вместе с Эдвином.

Сокола уже не было видно, а Шейла шла по полю, засеянному люпином. Он весь в цвету, высокие синие с белым метелки колыхались, повторяя цвет неба и легких облачков на нем.

Как хорошо складывается мозаика жизни, подумала Шейла, когда верно подобраны элементы. Я говорила Бобу, я знала, когда говорила, что сумею сложить мозаику своей жизни так, как надо…

Шейла огляделась, увидела полянку, покрытую клевером с белыми головками, ей нестерпимо захотелось лечь на нее и смотреть на облака. Она взглянула на часы. До приезда Нормы Родд еще полно времени. Со сладостным стоном она упала на траву, раскинула руки и уставилась в небо. Пахло… Ах как пахло… Не этот ли запах она хотела вернуть себе, стоя перед полкой с косметикой «Бьютифул», когда Норма заметила ее? Вот теперь Шейла догадалась, почему ей тогда хотелось вдыхать аромат, который в ее памяти навсегда соединился с ощущением собственной силы и женской привлекательности. То чувство, которое было хорошо знакомо в ранней юности. А в супермаркете она потянулась на знакомый запах, чтобы стать такой, как прежде.

Шейла закрыла глаза, вдыхая ароматы земли, травы, ветра, она слышала, как колышутся стебли люпина, как, шелестя, осыпаются сухие цветки. На секунду она открыла глаза и увидела на груди посеревший от сухости листик. Она сбросила его и села.

А где же Эдвин? Она сощурилась, всматриваясь в голубизну неба. Далеко, слишком далеко, чтобы рассмотреть, что происходит на самом краю поля, куда она не рискнула доехать на машине, опасаясь забраться в чужие владения. Сейчас Шейла безошибочно почувствовала: там происходит битва.

Шейла вскочила и помчалась вперед, цветы люпина били по голым бедрам, но она отмахивалась от них, от потревоженных ею шмелей, которые сидели внутри соцветий, а теперь, сердитые, вылетали и осуждающе гудели.

Добежав до дальнего края поля, Шейла увидела все.

Добыча Эдвина больше не дышала, она распласталась под ним. Петушок. На солнце он казался золотистым. Домашний, породистый. Дорогой. Очень дорогой, если не сказать, что он наверняка — целое состояние.

Шейла почувствовала, как в ней поднимается тревога. Но, взглянув снова на Сокола Эдвина, ощутила, как тревогу вытесняет безудержная радость. Ведь именно этому учила она Сокола Эдвина. Она учила его победе.

— Молодец, молодец, — хвалила Шейла, зная, что должна похвалить Сокола Эдвина за охотничью удачливость.

А сердце не унималось, оно предупреждало, что эта охотничья удача обещает продолжение…

Но это будет потом, когда хозяин спохватится, отмахивалась Шейла. Сейчас надо думать только об удаче.

Шейла вынула из глубокого кармана шорт кожаную перчатку, надела ее и подставила руку. Эдвин, который уже расправился с добычей — Шейла проводила взглядом два печально поплывших перышка над синим, ею потревоженным люпином, — послушно сел на руку хозяйки. Она надвинула клобучок ему на голову, и они направились к машине.

Обратный путь показался короче, каким кажется всякий знакомый путь. Сокол Эдвин сидел на руке, словно каменное изваяние, совершенно удовлетворенный поездкой. Шейла тоже была довольна, но… Но все-таки что-то точило ее изнутри. Она думала, как ей лучше поступить. Самой выяснить, чей это петушок, или ожидать, когда сам хозяин найдет ее?

Шейла притормозила, пропуская большой джип белого цвета, водитель приподнял шляпу, благодаря ее за любезность, и проехал мимо. Она снова вырулила на дорогу и вдали увидела ворота своего ранчо. К ним, с другой стороны, подкатывал автомобиль с откидным верхом.

Норма? Замечательно. Шейла почувствовала, как лицо ее расплылось в улыбке. Здорово, что она не заставила гостью ждать. Они словно сговорились и оказались у ворот ранчо одновременно.

— Привет! — крикнула Норма.

— Ура! — ответила Шейла. — Мы встречаем тебя победой! Сейчас я все расскажу…

Норма смотрела на Шейлу и чувствовала, как облегчение охватывает ее. Она и не предполагала, что ее тело напряглось не от того, что она столько часов провела за рулем, хотя машина удобная и послушная. Так вот в чем было дело? Она внутренне все же опасалась встречи с Шейлой…

Раскинув руки, Норма бросилась к Шейле. Маленькая хрупкая Норма спрятала лицо у нее на груди и почувствовала, как слезы подступили к глазам.

— Шейла, как я рада… Как рада… рада видеть тебя такой.

Шейла молчала, обнимая Норму. Она держала правую руку, на которой неподвижно сидел Сокол Эдвин, на отлете и чувствовала, как рука немеет. Шейла скосила на птицу глаза и улыбнулась.

— Норма, — прошептала она, — осторожно поверни голову влево, ты увидишь его.

Норма увидела.

— Он… Он настоящий?

Шейла засмеялась.

— Он тот, чей портрет я послала тебе.

— Но почему сидит как изваяние?

— Я думаю… — Шейла захихикала. — Он ждет команды.

— Команды? — Норма осторожно отстранилась от Шейлы. — Какой?

— Бери! Вот какой.

— Бери кого? Меня? — Глаза Нормы озорно заблестели. — Какой ты стала агрессивной, Шейла. — Норма покачала головой, не отрывая глаз от Шейлы.

— Нет, Норма. Я снова стала сильной. Ты сама в этом виновата. Спасибо тебе.

— Принимаю с благодарностью. Кстати, я бы с благодарностью приняла и стакан минеральной воды.

— О, сколько угодно! На нашем ранчо обнаружился самый настоящий минеральный источник.

Норма вскинула брови.

— Правда? Но ведь это сокровище! Ты могла бы…

— Я собираюсь этим заняться.

— Тебе нужен хороший юрист, — заявила Норма. — Потому что в законах о собственности есть свои тонкости. Что-то принадлежит тебе, а что-то — государству. Я дам тебе своего юриста. А ты мне дай воды, — настаивала Норма.

— Секунду. — Шейла повернулась и помахала левой рукой мужчине, который над ящиком с компостом вытряхивал из косилки остатки травы. — Питер! — окликнула она.

Питер подошел, поздоровался с гостьей, Шейла отдала ему Сокола Эдвина и повела Норму в дом. Она вынула из холодильника бутылку воды и покачала ее перед глазами.

— Я отдавала в лабораторию на анализ, и мне сказали, что по составу вода похожа на знаменитую французскую минералку «перье».

— Ого! — Норма потянулась к стакану, в который наливала воду Шейла. — Ты просто озолотишься.

— Добавить льда? — спросила Шейла.

— Пожалуйста, но я больше не могу терпеть. — Норма жадно отпила три глотка. — Ну вот, а теперь давай льда, и побольше.

— Ты напоминаешь мне попутчика, с которым я летела в Париж. — Шейла усмехнулась.

— Чем же? — Норма крутила стакан, наблюдая, как сталкиваются в нем кубики льда.

— Он потребовал от стюардессы набить его стакан льдом так, что бедная девушка не знала, куда ей лить воду.

— Надеюсь, она не вылила ему на брюки? — хихикнула Норма.

— Тогда это были бы мои брюки, — ответила Шейла. — Он сидел у окна. Ну и как? Нравится?

— Замечательная вода. Ты мне и поесть дашь, правда?

Шейла засмеялась.

— И даже поспать. Но гораздо позже. Когда мы с тобой всласть поговорим.

— Я готова. За этим я и приехала, моя бесценная Шейла Ньюбери.

Глава четырнадцатая

Французские штучки и их хозяин

Ален собирался пройтись по птицеферме и посмотреть, как приживаются французские штучки. Так он называл кур новой для него породы — изабраун.

Странное дело, но, когда он думал о них, а тем более смотрел, всегда вспоминал о своей неласковой, как он ее называл, попутчице. Неужели она и впрямь думала, что он летит в Париж, чтобы оттуда прокатиться в Лондон?

Он качал круглой головой и улыбался, как шкодливый подросток. Или он мастер мистификации, или она совсем доверчивая простушка.

Ален Ригби ехал в Париж по делам, но ему не хотелось раскрывать перед ней, что он за бизнесмен. Наверняка она покупала куриные грудки компании «Кинг Чикен», с некоторым самодовольством подумал Ален, направляясь в сторону нового корпуса, который выстроил специально для парижанок. Впрочем, одернул он себя, она и не собиралась выяснять, кто я такой.

Он хорошо запомнил ее бесстрастные серые глаза, которые смотрели на него, как на недоросля. Она могла бы и не говорить фразу, которую сказала: «Я не люблю, когда люди поступают нелогично». И это о нем? Услышали бы его коллеги!

В Париже Ален закупил суточных цыплят. Их было тринадцать тысяч четыреста восемьдесят три штуки. Он отправил их с сопровождающим, а уж потом позволил себе исполнить мечту детства.

Да, он наконец-то прокатился в Лондон на поезде по тоннелю. Он успел в пути выпить темного пива «Гиннесс» и даже подумать о том, что и его строгая попутчица могла бы получить удовольствие, если бы прокатилась, как он. Или с ним?

Ален Ригби открыл белую дверь лаборатории. На него пахнуло свежестью, прохладой, он услышал тихий гул процессоров. Сотрудники рассчитывали на компьютерах рацион для подрастающих цыплят до миллиграмма. Добавки, витамины — все, что нужно на один клюв, как шутил Ален.

— Ален, я хочу поговорить. — Синди, ветеринарный врач, никогда не упускала такой возможности.

Он чувствовал, что и сейчас ее волнуют не столько предстоящие уколы, которые нужно сделать цыплятам от болезни Марека, а просто желание напомнить о себе. Она тщеславная особа, Ален это знал, как знал и то, что Синди готова быть полезной не только на птицеферме… И не только ему.

— Охотно, но прежде я взгляну на моих любимцев. — Ален кивнул на закрытую дверь в дальнем углу лаборатории и подмигнул Синди. — Они в порядке? Все?

— Ты, конечно, о своих золотых петушках.

— В какой-то мере золотых, ты права, — согласился Ален.

— Им исполнилось по сто пять дней. Их уже пересадили во взрослые клетки, — сообщила Синди. Она помолчала и добавила: — Очень вовремя. Потому что они сущие бандиты.

— Что они натворили?

Ален с интересом оглядел Синди. А она ничего, особенно когда горячится.

— Они едва не заклевали друг друга. Отрастили такие клювы, что пришлось вызывать специалистов с новым аппаратом.

Ален довольно ухмыльнулся.

— Они молодцы. Страстные натуры. — Он снова ухмыльнулся. — А мы…

Синди порозовела, ожидая продолжения фразы и надеясь услышать что-то многообещающее.

— А мы, — продолжал Ален, — будем направлять их страстность в нужное русло. Так им, значит, обрезали клювы?

— Да, да, — поспешно подтвердила Синди.

— Надеюсь, ничего другого не тронули? — Не ожидая ответа, он расхохотался и вышел.

Синди, конечно, хороша, в ней чувствуется темперамент. Но с некоторых пор, а точнее со времени развода, он отдыхал от женщин. Ему не хотелось никаких интрижек, он и с соседкой в самолете заговорил скорее по привычке. Как всякий уверенный в себе мужчина, Ален Ригби считал, что любая женщина счастлива, если на нее обращает внимание такой, как он.

Так что же меня задело больше всего? — спрашивал себя Ален. То, что ей не нужно было внимание такого потрясающего мужчины, как я?

День стоял ласковый, солнце не жарило, как летом, но было все еще в теле, как говорил Ален о солнце в такие дни. Он смотрел в синее небо с легкими облачками, которые кувыркались в нем, сливались, разделялись. От этого зрелища на душе возникала небывалая легкость.

А вот если бы сейчас ему встретилась та суровая незнакомка, он бы так просто от нее не отстал. Он, Ален Ригби, никогда не отказывается от того, что ему интересно.

— Мистер Ригби-и!

К нему бежала Синди. Ален остановился и смотрел, как колышутся ее груди под тонкой блузкой, как ходят ходуном высокие бедра.

Похоже, и эта женщина не отказывается от того, что ей интересно. Он стоял, ни шага не делая ей навстречу.

— Ален, — она тяжело дышала, — мне только что сказали, что самый лучший петушок… — она откашлялась, — самый лучший петушок, твой… любимый… погиб. — Она поднесла руку ко рту.

— Не может быть, — сказал Ален. — Я уволю того, кто виновен. Я выложил за него почти столько, сколько едва ли не за все стадо!

Теперь это был не просто Ален, с которым у Синди однажды случился роман. Когда Ален был еще сыном мистера Ригби, а не хозяином «Кинг Чикен». Но он, как папочка, неудержимый в гневе, как неудержимый и в достижении своей цели.

Синди покачала головой и усмехнулась.

— Вряд ли ты можешь его уволить.

— Я могу уволить кого угодно! — запальчиво заявил Ален.

— Даже хозяина неба? — Она с интересом посмотрела на него.

Ален уставился на Синди.

— Ты, кажется, никогда не была слишком… набожной. Или я что-то перепутал?

— Нет, Ален. Ты ничего не перепутал. Я такая же, как была. Впрочем, в чем-то, быть может, стала более умелой.

— Ты стала опытнее. С первого раза делаешь укол в ногу цыпленка, — хмыкнул Ален. — Так в чем дело? Что еще за хозяин неба?

— Сокол. Его сбил сокол, — сообщила Синди.

— Сокол? — Ален запрокинул голову к небу. — Кто тебе сказал?

— Наш охранник. Он обходил территорию и у северного забора…

— Так почему он его не подстрелил?

Синди пожала плечами.

— Не знаю.

— Я узнаю, — пообещал Ален. — Но… странное дело, обычно сокол сбивает птицу в полете. Он не бросается на сидячих. Неужели этот мерзавец вздумал летать?

— Я… я однажды видела, как петушок пытался полететь, — сказала Синди. — После того, как я вколола ему витамины…

— Похоже, дорогуша, ты вколола ему что-то другое. — Ален усмехнулся. — Стимулирующее. Больше ничего особенного в его поведении не заметила, кроме попытки взлететь?

— Брось, Ален! — фыркнула Синди. — По-моему, тебе самому нужны стиму…

— Ален! — На знакомый голос Ален оглянулся тотчас, не дослушав сальную шутку Синди. — Привет!

— Алекс, черт побери! Ты, как всегда, вовремя. Стоит чему-то случиться, как ты тут как тут. — Он пошел навстречу брату, раскинув руки. — Привет.

— А что-то уже случилось? Или…

— Не каркай, как ворона. Случилось. Погиб мой самый драгоценный петушок.

— Вот как? Тот самый? А я-то собирался его рисовать. Мне сделали престранный заказ. — Алекс ухмыльнулся. — Но за такие деньги, какие предложили, я нарисую кого угодно. А может, тебя нарисовать, Синди? — Алекс облизал губы. — Ты здорово похорошела. С тех пор, как перестала спать с этим хозяином гарема. — Он кивнул на брата. — Ты мне нравишься. Я пробуду здесь…

— Отстань от нее, Алекс. Ты болтун, это известно даже нашей кошечке Синди. Почему не позвонил, что приедешь?

— Да откуда мне было знать? Я ехал вовсе не к тебе. А потом обстоятельства сложились так, что я подумал — дай-ка заверну. Может, получу то, чего так сильно хочется.

— Ты все еще вегетарианец?

— Да. И все еще…

— Ладно. Остальное меня не волнует. Твои комнаты в мансарде в полном порядке. Располагайся.

— Послушай, Ален, тебе стоит объявить награду тому, кто найдет душителя твоего сокровища. — Алекс ухмыльнулся, глядя на огорченное лицо брата. — Не могу сказать никаких слов в утешение, хотя вижу, как сильно ты расстроился.

— Не рассчитываешь ли ты сам на премию? Неужели настолько сильно потратился?

— Эх, Ален, тебе не понять артистическую натуру.

Синди фыркнула, слушая разговор братьев.

— Похоже, и ты, Синди Уиллер, наша давняя подруга, тоже не понимаешь, что вдохновение художника не то же самое, что вдохновение петушка, готового без устали трудиться ради золотых яиц. — Он деланно вздохнул. — Я все-таки попробую получить призовые. Неважно, в каком выражении. — Алекс подмигнул Синди и направился к дому.

— Паяц! — бросил Ален. — Он рассчитывает, что я и дальше стану оплачивать его развлечения. — Он вздохнул. — Да, но он прав в одном. Хотел бы я узнать, кто на самом деле лишил меня самой лучшей птицы.

— Говорю тебе, сокол, — настаивала Синди.

— Но у этого сокола наверняка есть хозяин.

— Конечно, — согласилась Синди. — Охранник что-то говорил о машине…

— Он запомнил номер?

— Нет, он слышал шум мотора.

— Жаль, я не могу этим заняться сам. Я завтра улетаю в Нью-Йорк. Новые сертификаты меня скоро достанут… — Ален почувствовал, как зубы стиснулись сами собой.

— Ты о правилах на ввоз куриного мяса?

— Восточные европейцы сами не знают, чего хотят. Иногда мне кажется, что дешевле будет, как прежде, выбрасывать окорочка, а не выполнять их условия от первой и до последней буквы.

— Ты ведь покрываешь все затраты и получаешь прибыль от продажи одних грудок, — усмехнулась Синди. — Поэтому…

— Но тогда вы, мои работники, не будете купаться в роскоши, как сейчас. Бонус, который я вам даю вдобавок к зарплате, усохнет, причем весьма заметно.

— Спасибо, Ален, — нарочито проникновенным голосом сказала Синди. — Ты наш кормилец… Но я…

— Ты на самом деле хочешь открыть свое дело? С этими собачьими ароматами?

— Не с собачьими ароматами, — поправила его Синди, — а с духами для собак. Я хочу… я, между прочим, уже почти дилер французской фирмы здесь, в Калифорнии.

Ален поморщился. Потом усмехнулся.

— Почти, гм… звучит многообещающе. Я всегда видел, что ты ветеринар от рождения. Даже когда мы с тобой забавлялись вон в том лесочке после уроков.

— А я всегда видела в тебе обыкновенного петуха. — Синди повернулась и пошла по гравиевой дорожке к офису.

Глава пятнадцатая

Сладкий запах победы

— Теперь ты понимаешь, что меня волнует? — Шейла пододвинула гостье блюдо с салатом. — Попробуй-ка вот этот. Мое последнее увлечение — салаты.

— И что в нем? — Норма сосредоточенно смотрела, как салатной ложкой Шейла кладет ей на тарелку порцию.

— О, здесь нежнейший сырой тунец, семга, помидоры, авокадо и…

— …Соус йогурт, — закончила за нее Норма. — Я уже догадалась.

Шейла кивнула.

— Верно. Ну как?

— Превосходно.

— А теперь вот это. — Шейла подцепила ложкой содержимое другой тарелки. — Цуккини, запеченные с миндалем и черносливом.

Норма покачала головой.

— Откуда такие изыски? Ты своих соколов кормишь вот так же?

— Нет, гораздо интереснее. Перед тем, как отправиться на сегодняшние полеты, я угостила Сокола Эдвина крапивой и иссопом.

— Звучит заманчиво. Если бы я была строгой вегетарианкой, я бы попросила…

— Ты перестала быть строгой?

— Да, с тех пор, как поняла, что стану совсем лысой.

— То есть? — удивилась Шейла.

— Очень просто. Я села на грейпфрутовую диету на две недели, и очень скоро мои роскошные волосы начали оставаться на расческе. — Она скривилась. — Я не могла понять, в чем дело, но потом доктор объяснил: недостаток протеинов.

— Тебе не хватало животного белка, понимаю. Я много узнала нового, изучая кормление птиц. Если не хватает белка, то клюв становится мягким, и тогда… Ох, Норма, что-то мне не спокойно после сегодняшнего успеха моего Сокола Эдвина.

— Расскажи.

Норма подняла бокал с итальянским белым вином — шардоне 1999 года и откинулась на спинку плетеного ивового стула. Женщины сидели в беседке, увитой смесью дикого винограда и хмеля.

— Какое оригинальное сочетание, — заметила Норма, кивком указав на шишечки хмеля рядом с зелеными пока еще гроздьями. — Мне нравится и это. — Она указала на цветок хмеля, который улегся на пятипалый лист винограда, как на ладонь.

Шейла согласилась и принялась рассказывать о том, какого петушка добыл Сокол Эдвин.

— Что ж, ты должна его похвалить, — сказала Норма.

— Я так и сделала. Но… Я не знаю, чей петушок и что у него за хозяин.

— Полагаю, тебе не стоит думать об этом. — Норма отпила глоток вина.

— Пустить на самотек?

— Вот именно.

— А если…

— Тогда и станешь об этом думать.

— Как приятно получить подтверждение собственным тайным желаниям. — Шейла засмеялась, отпивая из бокала глоток свежевыжатого морковного сока. — Так что же, теперь твои волосы в полном порядке?

— Я думаю, — кивнула Норма. — Доктор научил меня, как можно проверить.

— Как? Говори! — Шейла провела рукой по своим густым волосам. Сейчас они спускались до плеч, обтянутых желтым топиком из тонкого хлопка.

— А вот как. — Норма схватила прядь волос и сильно дернула. — Если у тебя в руке осталось не больше шести волосков, то все в порядке. Ты не облысеешь, сказал мне доктор.

— А если семь?

— Тогда готовься к долгой и упорной борьбе за свою шевелюру.

— Но твои, как я вижу, держатся крепко. Ты не выдернула ни одного!

— Чтобы они держались еще крепче, я не стану отказываться от горячего, — засмеялась Норма. — Что у тебя приготовлено? Уж не тот ли самый петушок?

— Н-ет, — простонала Шейла. — Тот петушок избавил меня от необходимости готовить ужин Соколу Эдвину.

— Вот видишь, положительные эмоции без конца, — заметила Норма.

— Ты думаешь, у меня на ранчо водятся только соколы? Не-ет. Наш Питер завел уток.

— Ты участница утиного праздника? — Лицо Нормы стало серьезным, как будто она ожидала ответа от Шейлы. — Скажи мне честно и без утайки.

— Утиный праздник? — повторила Шейла, как-то сразу подобравшись от серьезного тона Нормы. — А… я не знаю ничего о нем.

Она смущенно смотрела на Норму секунду-другую, потом заметила, как вокруг ее глаз собираются морщинки и большие карие глаза готовятся спрятаться в них. Шейла догадалась, что Норма шутит, но… может быть, на самом деле она что-то упустила?

— Ты ничего не упустила. Ты сама не понимаешь, как правильно ты выбрала блюдо! — Норма захлопала в ладоши.

— Но откуда ты знаешь об утином празднике? — не отступала Шейла.

— Много читаю, — фыркнула Норма. — Перед отъездом к тебе мне попалась на глаза газета, где написано, что в эти дни августа проходит утиный праздник в штате Луизиана.

— Луизиана! — воскликнула Шейла. — Но мы с тобой сейчас обедаем в Калифорнии!

— Я думала, что штат Луизиана для нас обеих кое-что значит, — заметила Норма.

Шейла на секунду замерла, потом энергично закивала.

— Да. Я помню. Тот шкаф с деньгами приехал из Луизианы. Тот самый, который нас с тобой окончательно подружил.

— Значит, в глубине твоей души память об этом штате сохранилась, и она подтолкнула тебя к тому, чтобы в праздничный для Луизианы день мы с тобой вспомнили о ней с помощью утки! Тащи скорее! — потребовала Норма.

Шейла подскочила и метнулась в дом, в кухню.

— Я поджарила ее с инжиром и в яблочном соусе! — вернувшись, объявила она, опуская на стол большое блюдо.

— Какие крупные у тебя на ранчо утки, — похвалила Норма.

Шейла засмеялась.

— Если не смотреть на тебя, а только слушать, можно подумать, что за столом сидит прожорливый гигант, а не миниатюрная женщина. Куда в тебя входит?

— Все сгорает, Шейла, — фыркнула Норма. — О-ох! — протянула она, попробовав кусочек мяса. — Как замечательно иметь ранчо.

— А как хорошо на нем жи-ить! — подхватила Шейла.

— Знаешь, я не прочь как-нибудь прокатиться вместе с тобой в Луизиану, — сказала Норма, отодвигая от себя тарелку.

— Давай, — согласилась Шейла. — Мы можем взять с собой Сокола Эдвина.

— Да, чтобы уж точно остаться с добычей, — согласилась Норма. — Отличная мысль…

Десерт гостье тоже пришелся по душе, особенно она оценила то, что он был не менее интересным, чем все остальные блюда, которые приготовила Шейла. Для Нормы это особый знак — обычно женщина вдохновенно стоит у плиты, когда у нее на душе легко и спокойно. Разве стала бы прежняя Шейла печь воздушные профитроли и начинять их домашним мороженым? Никогда в жизни.

— Шейла, я просто любуюсь тобой, — сказала Норма, и в ее голосе было что-то такое, отчего Шейла вздрогнула.

— Любуешься? — Она слегка нахмурилась.

— Да. Как своим удачным произведением.

Шейла тихо засмеялась.

— Я понимаю. Ведь ты…

— В какой-то мере — я. Но все главное сделала ты сама. Я рада. — Норма улыбнулась. Ее глаза были томными от сытости, ее взгляд медленно прошелся по лицу Шейлы. — Я буду приезжать к тебе почаще, — пообещала она.

— Всегда рада, — поспешила ответить Шейла.

— И очень скоро, — продолжала Норма все тем же ленивым тоном, — я приеду к тебе по очень важному случаю.

Шейла подобралась, как кошка, готовая к прыжку. Норме показалось, что даже золотистые волоски на руках вздыбились. Она тихо засмеялась.

— О, не напрягайся. Это будет очень важное событие, Шейла.

— Ты думаешь, меня все-таки ждет судебный процесс из-за петушка, которого добыл Сокол Эдвин?

— Я не о том, — все тем же тихим голосом говорила Норма. — Я о другом важном событии в твоей жизни, Шейла.

— Но что еще может произойти? — Глаза Шейлы заблестели. — Ты думаешь, мой Эдвин победит в состязаниях, которые наш клуб собирается устроить для молодых соколов?

— Ах нет. — Норма покачала головой, ей доставляло удовольствие поддразнивать Шейлу.

— Тогда — что?

Норма засмеялась.

— Скажу, когда ты принесешь кофе.

— Я сделаю это сейчас же. — Шейла вскочила.

Шейла принесла кофе и бутылку французского бренди «Три бочки».

— Никогда не пробовала такого.

— Еще бы. Это подарок, — сказала Шейла. — Подарок самого настоящего французского мужчины. — Она засмеялась, и ее щеки порозовели.

— Вот как? И ты до сих пор хранила ее?

— Для меня это как воспоминание о том дне, когда… — Шейла посмотрела на Норму, — когда мне снова было приятно говорить с мужчиной.

— Хорош собой? — спросила Норма.

— Очень.

— Молод?

— Очень. Но не годами, — засмеялась Шейла. Заметив легкое недоумение на лице Нормы, она добавила: — Я к нему летала за соколятами. И знаешь, что он мне сказал? — Шейла чувствовала, как ей вдруг стало необыкновенно весело. — Он сказал, что скоро в моей жизни появится мужчина, которого в своих когтях принесет мне сокол. — Шейла засмеялась и замахала руками.

— Так почему ты смеешься над словами мудрого французского мужчины?

— Мудрого? С чего ты взяла?

— Да потому что я пытаюсь намекнуть тебе на то же самое. Я же сказала, что приеду к тебе по очень важному случаю, и довольно скоро?

— Н-на что ты намекаешь?

Рука Шейлы с чашечкой кофе замерла в воздухе. Она чувствовала, как ее сердце бьется, но не с опаской, а… с удивлением. Разве… разве ей нужен кто-то?

— На то, что скоро в твоей жизни появится мужчина, вот на что. — Норма поставила на стол чашку.

— Но почему и Жерар Бертье, и ты говорите мне об этом? Говорите так, как будто знаете то, о чем не знаю я?

— Потому что мы оба очень мудрые. — Норма довольно улыбнулась. — Мы видим, что ты готова к этому. Ты ведь сама знаешь, что человек получает то, к чему он готов?

— А если не готов и получает…

— …То этого ему не удержать. — Норма секунду помолчала и потом добавила: — Знаешь, как говорил мой наставник, когда я вышла замуж? — Норма состроила гримаску, от которой ее лицо стало похоже на лицо капризного ребенка.

— Ты была замужем? — Брови Шейлы взметнулись.

— А ты не предполагала, что я на такое способна?

— Ты никогда об этом не говорила.

— Не говорила. А сейчас скажу. Так вот, мой наставник говорил мне: Норма, чтобы получилась хорошая пара, ее надо не только найти, но и удержать.

— И ты… не удержала?

Норма покачала головой.

— Не я. Меня не удержали. Хотя и нашли.

— А меня, стало быть, найдут и… удержат?

— Да.

Шейла молчала.

— А теперь проводи свою дорогую гостью отдохнуть, — попросила Норма.

— Я тебе приготовила комнату с окном в сад, — сказала Шейла. — Пойдем.

Когда Норма вошла в комнату старого дома, на нее пахнуло запахом сухого дерева, диванной кожи и чем-то еще, сладковатым и очень приятным. Норма втянула в себя побольше воздуха, пытаясь угадать. Потом тихо засмеялась.

Она узнала этот запах. Это запах победы. Она ведь и ехала сюда за тем, чтобы ощутить именно этот запах.

Глава шестнадцатая

«Милый песик»

Синди Уиллер поднималась по крутым ступенькам в мансарду дома Ригби. Там всегда поселялся Алекс, когда возвращался домой.

Весь вечер, как и многие другие вечера подряд, Синди сидела за кухонным столом и занималась «собачьими ароматами», как грубо называл духи и всякие притирания для собак Ален Ригби.

Дело в том, что Синди согласилась на предложение французской фирмы продвигать духи «Милый песик» на калифорнийский рынок, она уже преуспела в этом деле благодаря коллегам-ветеринарам.

У нее немало знакомых в Фортуне, в Сан-Франциско, в Сан-Диего и в других городах, которые держали свои клиники для животных и которые согласились сотрудничать с Синди. Когда к ним приводили собак, они не только лечили их, но и незаметно для хозяев освежали… духами. Почти все заметили, насколько увеличилось число постоянных клиентов, и они готовы были дальше иметь дело с Синди. Вот тогда она и подумала: конечно, дилерство дело неплохое, но почему ей самой не составить аромат для собак?

Собачий рынок способен много чего съесть, смеялась Синди, когда провела собственное исследование и выяснила удивительные факты. Могла ли она предположить, что в ее стране тридцать пять с половиной миллионов псов получают новогодние подарки? А один день в году, двадцать третьего июня, — это великий собачий день, когда каждый человек может привести своего пса к себе на работу, даже в самый потрясающий офис. Так почему бы им не догнать еще и Францию? Там целых двадцать пять миллионов собак посещают салоны красоты, в которых полно разных ароматов.

Синди до сих пор никому не говорила, что пытается сочинить новый аромат для четвероногих друзей человека. Как им покажется, например, такая смесь запахов: апельсиновой корки, корицы с добавлением чуточки мяты? Ей нравился такой микст, и в нем был смысл. Апельсин — это энергия. Корица — чувственность. Мята — успокоение…

Но для того, чтобы довести дело до финала, нужны деньги. Гораздо больше денег, чем у нее есть.

В голове Синди возникла идея. А что, если соединить усилия ее и… Алекса? Которому так же остро нужны деньги? Конечно, вряд ли Ален говорил всерьез о премии. Но, если это шутка, ее можно превратить в серьезное дело.

Алекс хорошо знаком с юристом компании Ригби, который поможет провести дело по всем правилам, рассуждала Синди, шагая по ступенькам лестницы. Тогда, подумала Синди, уже потянувшись к двери, мы с Алексом можем оказаться при хороших деньгах.

Синди остановилась возле двери мансарды. Эта дверь была ей знакома.

Впервые она вошла в нее в пятнадцать лет, но сейчас это неважно. Она прислушалась, за дверью было тихо, потом раздался кашель.

Синди постучала.

— Не заперто, — прохрипел Алекс.

Наверняка грыз свои любимые фисташки, подумала Синди. Она почувствовала во рту солоноватый вкус. Он угощал ее фисташками всегда, после того как они занимались любовью.

Синди вздрогнула, вспомнив один случай, после которого она очень долго не входила в эту дверь. Ей не понравилась их шутка.

Ален и Алекс погодки и очень похожи, особенно это сходство было сильно заметным раньше. Это сейчас образ жизни все больше изменял их внешность. В Алене прибавлялось солидности, а Алекс как будто молодел. Они одного роста, круглоголовые, коротко стриженные, рыжеватые. Тот, кто мало знает их, может перепутать даже сейчас. Но она-то хорошо знала обоих… и все равно однажды перепутала.

Синди повела плечом, словно хотела отодвинуть в сторону некстати явившиеся воспоминания. Сейчас они… Так уж ли ни к чему? — одернула она себя. Именно это сходство, а также мастерство Алекса-копииста — он может подделать любую подпись — помогут преподнести им сюрприз себе и Алену.

Она потянула дверь и вошла.

Алекс сидел на полу в черных шортах и в черной майке, он рассматривал свои работы. Ранние, поняла Синди, — эти пейзажи она хорошо помнила.

— Синди? — Алекс взглянул на нее, и цепкий глаз художника уловил то, что она пыталась скрыть даже от себя самой. — Ты боялась переступить через этот порог, верно? Но ты переступила. Значит, в твоей кучерявой головке созрел потрясающий план. Отлично… — Он потер руки. — Я так и думал, что не буду скучать в родном доме. Ты видишь, я уже волнуюсь. — Алекс сделал ударение на слове «уже». — Я уже возбуждаюсь. Ты всегда такое придумывала…

Синди хмыкнула.

— Но ты и сам не промах. Твои выдумки — не в пример моим… Впрочем, неважно, — сказала она, опуская на пол свою сумочку. Потом сама опустилась рядом с Алексом на колени. — Да, у меня есть один план. Если мы вместе его осуществим, то оба будем при деньгах. Ты ведь за ними прикатил сюда, верно?

Он усмехнулся, отбросил акварель в фиолетовых тонах и откинулся назад, опершись на локти, и посмотрел в лицо Синди.

— Как ты догадалась, что у меня сейчас пусто в кармане?

— Взяла и догадалась.

— Потому что я не пригласил тебя… То есть не попытался пригласить тебя составить мне компанию в этой глуши?

Синди смотрела на его раскоряченные ноги в сандалиях на толстой подошве, на темные волосы, покрывавшие бедра и голени.

— Давай не будем попусту тратить слова и время, Алекс.

Он сел прямо, их глаза оказались на одном уровне.

— Ты не станешь отрицать, что приехал сюда за картинами? Вот за этими, старыми работами, чтобы попытаться их продать?

— У тебя меткий глаз ветеринара. — Алекс ухмыльнулся. — Умеешь поставить диагноз любому животному без осмотра. Это — высший класс, Синди Уиллер!

— Опыт, Алекс Ригби. Только опыт. Но я хочу, чтобы он стал еще более разнообразным.

— Ага, понимаю, но для этого нужны баксы. — По его лицу гуляла улыбка. Потом губы вернулись на место, и Алекс спросил: — Так что же созрело в нашей кучерявой головке? Должен сказать, у тебя хорошая прическа, как у пуделя.

Она усмехнулась.

— Спасибо за комплимент.

— Я слушаю тебя с большим интересом.

— У тебя есть виски? — спросила Синди. — Я бы выпила. Тебе тоже не вредно промочить горло. Из-за двери слышно, как ты кашлял.

— Как приятно иметь рядом с собой ветеринара, — хмыкнул Алекс. — Он всегда при исполнении своего долга — заботиться о здоровье каждого животного.

Синди засмеялась.

— Это все чертовы фисташки, — объяснил ей Алекс.

— Я догадалась и поэтому не знала, стоит ли мне входить…

— А в чем дело? — встрепенулся Алекс.

— Ты, конечно, забыл, но я помню…

— А, ты об этом… — Он засмеялся. — Я кормил тебя фисташками всегда, когда…

— Не надо. Я помню, — остановила его Синди. — Так как насчет того, чтобы выпить?

— Бар все там же. Знаешь где.

Синди не стала спорить, кивнула и встала.

Алекс поднял голову и следил, как двигаются ее бедра. Заманчиво. Но ему не хотелось. Все мысли и желания сейчас вытеснило главное — найти деньги. Брат Ален не тот, из кого можно вытряхнуть даже цент, если он тебе не положен.

Второй папочка, это Алекс давно понял. Жаль, что отец не узнает об этом никогда. Или он уже знает?

Алекс неожиданно для себя запрокинул голову вверх, но вместо неба увидел привычные с детства потемневшие балки перекрытий.

— Держи, — сказала Синди, подавая ему бокал, из которого торчала розовая соломинка.

— Коктейль? — Алекс вскинул брови. — Я думал, ветеринары пьют чистый напиток.

— Да, но не те, которые заняты составлением композиций.

— Ты хочешь сказать, что составила композицию? — Он уставился в бокал.

Синди усмехнулась.

— Попробуй.

— Что я должен обнаружить, какие запахи? — Алекс наклонился над бокалом. — Апельсин…

— Молодец.

— Гм… Горьковатое что-то… Острое.

— Надо же, ты еще способен отличить аромат виски, — насмешливо заметила она.

— Неужели ты поставила перед собой цель напрочь отбить запах виски? Ужас!

— Да нет, не волнуйся. Скажи, ты чувствуешь аромат корицы и мяты?

— О Господи! — воскликнул Алекс. — Никогда не думал, что можно так испортить прекрасный напиток. Ты налила из бутылки с черной этикеткой?

— Конечно. «Джонни Уокер» с черным лейблом. Апельсин у тебя лежал на столе, в шкафу я нашла корицу и мяту. Вот тебе полный отчет.

— Тогда на кой черт ты испортила виски всем этим зельем?

— Потому что я сейчас не расстаюсь с тремя ароматами: апельсиновой корки, корицы и мяты.

— Может, объяснишь почему?

— Потому что эти запахи составят композицию моих духов для собак.

Алекс уставился на нее не мигая. Потом опустил бокал на пол рядом с собой и медленно повернулся к ней.

— Синди, детка… Не хочешь ли ты мне сказать, что предлагаешь выпить собачьей… собачьих… — Он набрал воздуху и выдохнул: — Духов?

Она захохотала.

— Нет, не волнуйся. Ты сам, как творческая личность, знаешь, что когда создаешь… полотно, то только о нем и думаешь.

— Полотно! — Алекс стукнул себя по колену. — Как точно ты сказала про собачьи духи, что это полотно! — Он снова взмахнул рукой и в горячности задел бокал. Тот опрокинулся, жидкость потекла по разложенным на полу работам. — О мой Бог! О Дьявол! Нет, Синди, ты это нарочно!.. Ты мне мстишь!.. — кричал он, пытаясь спасти от потопа то, что можно.

Но липкая жидкость коричневыми разводьями метила белые листы.

— Нет! — заламывал руки Алекс. — Это не конец!

— Нет. Это не конец, — подтвердила Синди. — Давай теперь начнем с самого начала. Я думаю, теперь ты не откажешься стать моим компаньоном. — Она наклонилась и из своего бокала отлила половину в опустевший бокал Алекса. — Я готова поделиться с тобой по-братски.

Глава семнадцатая

Укол осы

«Клетчатые юбки и полосатые брюки нравятся далеко не всем, — побежали по экрану компьютера строчки. — А ты носишь их, Эдвин Ньюбери? В твоем имени есть что-то шотландское. Ха-ха!»

Остряк! — хмыкнула Шейла. И тут же написала ответ: «Не ношу. Хожу без них».

«Не мерзнешь?»

«С тобой, умник, не замерзнешь».

«В точку, Ньюбери! Привет, Эдвин! Это Дав. Слабо меня поймать, а?»

«Вылетай, мой голубок, сам увидишь», — включилась в интернетовскую болтовню Шейла.

Она зарегистрировалась под именем Эдвина Ньюбери и теперь «чатилась» с мальчишками, ровесниками сына.

Норма уехала, они расстались довольные друг другом. Шейла обещала навестить ее, как появится время. Но она знала, вряд ли это произойдет скоро, потому что слишком много дел с фермой.

Между тем ее ферма, которая началась с Сокола Эдвина и его подруги, заметно расширилась. Питер подошел к идее по-мужски, он заставил Шейлу купить несколько кречетов и сапсанов, уверяя, что моноферма — это хорошо, но куда интереснее собрать у себя разных ловчих птиц.

За кречетами и сапсанами она не поехала, поручила Питеру привезти их, Питер съездил в штат Мэриленд, где выведены хорошие особи.

Сама Шейла не расставалась с Соколом Эдвином, хотя порой упрекала себя в этом, опасаясь, что излишнее внимание может ему повредить.

Но Шейла ничего не могла поделать, иногда она казалась себе огромной хищной птицей, которая когтями впилась в Сокола Эдвина и держится за него, будто вся ее жизнь спрятана в нем. Она намеренно называла его чаще двойным именем — Сокол Эдвин, а не просто Эдвин. Потому что однажды Шейла услышала, что если назвать кого-то именем умершего человека, то и его ждет печальный конец.

Конечно, думала она, в итоге печальный конец ждет всех и каждого, но будет лучше, если Сокол Эдвин пробудет рядом со мной как можно дольше. Тем более, что ему предначертана природой жизнь, полная опасностей, — постоянный полет и схватка.

Было время, когда Шейла думала о собственной смерти как о благостном выходе из тупика, в котором оказалась. Более того, Шейла желала собственного ухода. В тот день, когда Норма увидела ее в супермаркете, она на самом деле думала не о том, что покупает, а прокручивала в голове варианты ухода из жизни.

Поехать в Колорадо и прыгнуть со скалы, откуда прыгнул Эдвин? Но он вовсе не хотел смерти. Он хотел полета. Но ошибся.

Наглотаться таблеток, которые у нее в аптечке? Шейла представила всю неэстетичность последующей картины и отклонила такой вариант.

Открыть газ и сунуть голову в духовку?

Сесть в машину и соскочить с моста?

Картины одна ужаснее другой мелькали в голове, Шейла хваталась за пачки салфеток, мочалок для посуды, как хваталась бы за воздух, стоя на карнизе многоэтажного дома своей жизни, который выстроила сама…

А потом увидела косметику «Бьютифул». Это были первые духи в ее жизни. Тогда она жила в Миннеаполисе. Был самый конец зимы. Духи пахли свежестью, они обещали весну и нежность, перемены.

Тогда, в супермаркете, духов не было, но их аромат повторял гель для душа. Она протянула руку к флакону, и обещание исполнилось. Перед Шейлой возникла Норма Родд, которая ввела ее в новую весну…

«Эдвин Ньюбери, ты зря кормишь своего сокола», — выползло на экран.

Это еще что? Шейла уставилась на текст.

«Отпусти его, и он объестся петушками».

Шейла сначала не до конца осознала, что именно она прочла. О каких петушках идет речь?

«Кто спрашивает меня?» — быстро набила она вопрос.

«Инкогнито, Который знает, чьего петушка он поймал. И сколько он стоит, Эдвин».

Шейла почувствовала, как в горле пересохло. Она хотела уже нажать клавишу «закрыть», но неизвестный собеседник опередил ее.

«Не закрывай. Не спеши. Готовь деньги. Или своего лихого Сокола Эдвина. Он тоже деньги. Пока».

Собеседник ушел из чата.

Шейла выключила компьютер.

Она чувствовала, что все тело дрожит. Господи, что это?! Кто-то хочет отнять Эдвина? Снова?!

Шейла смотрела на серый мертвый экран.

Отнять Эдвина. Эдвина? Нет, одернула она себя, пытаясь вытащить себя из ямы, в которую она пока еще не упала, но…

— Не отдам, — сказала Шейла и стукнула кулаком по столу. И выскочила из-за стола.

— Шейла! — услышала она голос Питера.

— Что? Что случилось? — Паника охватила ее, неужели уже что-то случилось? Она бросилась вниз по лестнице. — Что, Питер?!

— Я еду в город. Ничего не надо в Фортуне?

Шейла приложила руку к левой стороне груди.

— Не надо ли чего в Фортуне, — медленно повторила она. Звучит здорово. Надо, надо, Питер. Мне нужна удача, подумала она. — Конечно, Питер. Зайди на почту, мне должны прислать материалы из Франции. Жерар Бертье, я говорила тебе о нем. Кстати, он обещал птичий прайс-лист из самых последних. Мы должны знать, на что нам рассчитывать.

— Хорошо, Шейла.

— Не забыл номер моего бокса?

— Сорок девять. Как, по-твоему, у меня пока нет дырки в голове? Из нее ничего не выпадает?

— Никогда не будет, и ничего из твоей головы не выпадает.

Шейла засмеялась, слегка успокоенная необременительным разговором с Питером: С ним ей было легко всегда.

Он уехал, Шейла больше не вернулась к компьютеру, она решила заняться огородом, который завела по настоянию того же Питера.

— Шейла, ну почему бы тебе не нагнуться и не сорвать фасоль? Между прочим, в молочной стадии спелости она очень полезна для Сокола Эдвина.

— Ну ты и хитер, Питер. Знаешь, что теперь я ни за что не смогу отказаться.

Фасоль она посеяла, и не только ее. Высокие подсолнухи, ростом не менее шести футов, крутили головой вслед за солнцем в дальнем углу огорода. Более того, Шейла теперь наклонялась и за морковкой, которая тоже полезна для Сокола Эдвина. Перепадало витаминов и остальным птицам. Шейла чувствовала необычайное успокоение, когда прогуливалась среди набирающих силу растений. Ей нравилось, что век их так короток, а ей удастся наблюдать смену многих поколений. Интересно.

Но сегодня даже зрелище круглой златобокой тыквы не умиляло ее. Напротив, она одернула себя — конечно, можно меняться, можно открыть себя для чего-то нового, но не настолько же! Чего доброго, она скоро засадит свое ранчо кукурузой и начнет готовить биодинамический компост — в памяти всплыло название, которое Шейла слышала от дяди. Когда он занимался своим любимым ранчо, он делал такой, сквашивая разные травы, особенным способом складывая и выдерживая их. Он с гордостью показывал своим гостям, в том числе и ей, какого размера кочаны савойской капусты вырастали на таком удобрении.

— Я знаю, — говорил он, — Шейла не будет ничего делать, но пусть у нее в памяти останется то, чем славилось ранчо.

Он понимал, без него ранчо не будет славиться тем, чем прежде.

Это печальное замечание усилило раздражение Шейлы. Она с отвращением смотрела на траву, которая превосходила по высоте морковь на грядке. Сейчас она вдруг увидела, какие хилые хвостики торчат из земли. Как могла она еще сегодня утром восторгаться изумрудной зеленью ботвы, если отчетливо видно, что она такая же бурая, как бок тыквы?

Бурая? — спросила она себя. Но ведь только что ты назвала бок тыквы золотым? Как интересно меняется зрение от настроения. Или меняются краски от настроения? А ведь Норма говорила, что от цвета меняется настроение.

Так в чем же дело? Норма не могла ее обмануть. Она сто раз повторяла: если зимой наваливается тоска — поставь в вазу оранжевые цветы и смотри на них.

Шейла отвернулась и уставилась на настурции, которые высадила вдоль грядки с бордовыми листьями салата. Она смотрела и ничего не чувствовала, кроме тупой боли в плечах. Как тогда, когда на нее навалилась беда.

У нее хотят отнять Эдвина. Снова.

Она подняла руку и потерла шею сзади.

Отнять. Снова.

Она запрокинула голову с такой силой, что, казалось, позвонки хрустнут, стоит еще немного поднажать.

Ей кто-то хочет переломить хребет. Как мальчишки-хулиганы бездомной кошке.

— Нет! Нет! — Шейла чувствовала, как дрожит всем телом, стоя на дневном солнцепеке.

Она обхватила себя руками. Что ей делать? Звонить Норме! Позвать ее сюда!

Шейла чувствовала, что не может оторвать ноги от земли. Она сунула руку в карман летних широких брюк. Мобильник остался возле компьютера. Шейла медленно опустилась на землю.

Перед глазами оказались крупные оранжевые цветы. Она ощущала их горьковато-терпкий запах. Листья настурции Шейла клала в салат, который понравился Норме. Она была так рада за Шейлу и за себя. Норма считает, что с ней, Шейлой, полный порядок. Может ли она разочаровать ее, кинуться к ней с воплями: «У меня хотят отнять птицу!»?

Губы Шейлы скривились в улыбке. Птицу… Но это особенная птица, укорила она себя.

Да, особенная, которую ты сама превратила в фетиш. Ты поклоняешься ей. Но неужели Норма должна заниматься твоим фетишем?

Она раздувала ноздри, с трудом удерживая себя от того, чтобы встать и побежать — звонить Норме Родд, требовать у нее спасения. Но Шейла заставила себя сидеть возле настурции и не отрывать от нее глаз.

Не обращая никакого внимания на Шейлу, деловитая оса влезла в раструб цветка, Шейле был виден ее хвостик. Такое полное погружение рассмешило ее, она решила проследить за тем, что происходит внутри, как трудится оса. Она низко наклонилась, и оса, вероятно почувствовав излишнее тепло, исходящее от Шейлы, метнулась вверх и ударила жалом в ладонь, которую приставила к цветку Шейла.

Она охнула от острой боли и вскочила…

Но теперь она не собиралась звать Норму на помощь. Внезапный укол отрезвил ее. Она добежала до веранды, из аптечки достала крем и смазала место укуса. Наблюдая, как отступает боль, Шейла думала, что вот так же она изгонит свой новый страх. Она справится со всеми, она никому не отдаст Сокола Эдвина. Чего бы ей это ни стоило.

Остаток для Шейла занималась птицами. Нужно было почистить клетки, поговорить с каждым их обитателем, проверить птичью амуницию. Шейла так ловко научилась шить путцы и клобучки, что к ней уже обращались за советами из клуба.

Вообще, если честно, ей ужасно нравилось виртуальное общение. Ей незачем встречаться с собеседниками лично, иногда Шейла спрашивала себя: а на самом ли деле ей нравилось быть риэлтером и постоянно иметь дело с новыми, незнакомыми людьми? Ей приходилось угадывать их настроение, вникать в особенности характера, узнавать пристрастия, чтобы подобрать тот дом, который нужен только им.

Эта страница прошлого затягивалась туманом, все более густым и плотным. Таким же туманом подергивалась и ее личная жизнь — иногда Шейле казалось, что она старается вытащить из него сына Эдвина, заново вылепить его образ, основываясь на собственных домыслах, а не на реальных знаниях.

Что Шейла о нем знала? Она уезжала из дома в половине седьмого утра, возвращалась после десяти вечера. Какая странная была жизнь, думала она сейчас. Смерть сына — не наказание ли за бесконечную суету? Может ли служить оправданием этой круговерти солидный счет в банке, роскошный дом и отчим, которого она нашла своему сыну? Все это должно было поддержать Эдвина в жизни и ввести в определенный круг людей.

А он взмыл над каньоном и улетел от нее.

Солнце уже зашло, когда Шейла, сидя на веранде, услышала рокот мотора. Это Питер вернулся из Фортуны на своем любимце — старом «виллисе», который перебрал по винтику уже несколько раз. Когда Шейла спрашивала, почему бы ему не отправить эту рухлядь на свалку и не взять хотя бы джип дяди, который стоит в гараже и пахнет до сих пор смазкой, он трясет головой так неистово, что Шейле делается не по себе. Если голова оторвется, то никто, кроме нее, Шейлы, не будет виноват.

— Это машина моей покойной жены, — терпеливо повторял он всякий раз, когда Шейла приставала с расспросами. — А ей она досталась от отца, который в дочери души не чаял. Но, — Питер делал паузу, — отдал ее мне. Ты понимаешь?

Шейла пожимала плечами: сравнивать любовь отца к ребенку и взрослого мужчины к машине?..

Шейла отодвинула каталог минувшего птичьего аукциона в Техасе. Перелистав его и сравнив своих питомцев с теми, что на снимках, Шейла осталась довольна. Лучше Сокола Эдвина нет ни одного.

Шейла спустилась вниз.

Питер уже вкатил в ворота. На самом деле, подумала Шейла, он прав. Такой «виллис» поискать. На аукционе старинных автомобилей от покупателей не было бы отбою.

— Ну как? — спросила она. — Привез мне что-нибудь?

— Да, Шейла. Вот бумаги из Парижа и что-то еще.

Шейла протянула руку и взяла конверт. Официальный конверт из официального учреждения.

Глава восемнадцатая

Блузка с картинками

— Ты можешь выяснить все о владельцах соколов в ближайшем окружении? — Алекс привстал над Синди, которая лежала на его старых листах с рисунками и блаженно улыбалась.

А что мне оставалось делать? — отвечала она на собственные упреки, так вышло, я вовсе не собиралась заниматься сексом, когда шла сюда.

Да неужели? — спрашивал насмешливый голосок. Потому ты и надела свои самые потрясающие стринги под длинную мексиканскую юбку? И кружевной лифчик, который открывает больше, чем закрывает, и не мешает увидеть все через тончайшую белую ткань блузки. Эта блузка кончается выше пупка, он даже не прикрыт. Кстати, он у нее очень хорошенький, 144 в него стоило бы вдеть колечко, как сейчас модно, если бы любая боль не была для Синди невыносимой.

Алекс так разбушевался от огорчения, испортив рисунки, что, кроме как своим телом, она не знала, чем его успокоить. А успокоить надо было непременно, потому что в противном случае никакого разговора о деле не получилось бы. Синди называла это переводом агрессивной энергии в сексуальную.

Удалось, похвалила она себя. Он хорош, как прежде. Эти тугие ягодицы, которые сейчас белеют на темном фоне задранной юбки, ей хорошо знакомы. Даже растяжки на талии — Алекс, видимо, пытался худеть. В угоду кому-то? — с внезапной и беспричинной ревностью спросила она себя.

Синди до сих пор верила, что женщина и мужчина узнают друг друга по запаху — если с ними все в порядке и природное обоняние ничем не испорчено. Вот если оно нарушено, то они могут спать со всеми подряд, химия не работает. Но у нее с этим все в порядке, Алекса она почуяла еще в школе. Впрочем, его брата тоже…

— Обо всех владельцах соколов? — переспросила Синди. — Конечно. Хотя это нелегко. — Она облизала губы и приоткрыла рот, словно ей не хватало воздуху.

— Я тебя придавил?

Алекс положил указательный палец на ее губы. Она высунула язык и провела им по пальцу Алекса.

— Н-нет. Ты меня… возбудил.

Он засмеялся.

— Я заметил. Как только ты вошла ко мне в комнату.

— Правда? — Синди снова раздвинула губы. — Не может быть. Потому что…

— Поэтому ты пришла ко мне вот в этих потрясающих трусиках, которые и снимать-то незачем. — Он потянулся к ее ягодицам и провел по ним горячими влажными ладонями. — Ну вот, эту тряпочку даже и не найдешь… — Синди захихикала. — Когда ты вошла, — игриво продолжал Алекс, — я увидел через блузку сама знаешь что.

— У тебя зрение не хуже, чем у сокола.

— Ага, а ты, стало быть, бедная курочка.

Синди снова захихикала.

— Ты на меня накинулся…

— Вот как? А я думал, ты на меня…

— Я к тебе просто кинулась. Чтобы помочь. Успокоить…

Алекс засмеялся и стиснул одну грудь Синди.

— Может, и петушок Алена тоже сам кинулся к соколу. Утешить… А мы хотим защитить его от жестокого хищника?

— Теперь об этом уже не узнать. — Синди нарочито тяжело вздохнула. — А… вторую?

— Ты о чем? — Алекс сощурился.

— Вторую… приласкать. — Она приподняла плечо, подставляя Алексу вторую грудь. — Она ревнует. — Синди капризно сморщила губы.

Алекс хрипло засмеялся.

— Синди, ты не меняешься. Ты как будто все та же малышка, с которой ужасно жарко было в кустах жимолости даже поздней осенью.

Она тихо застонала и откинула голову.

— Ох, Алекс, как хорошо. Еще, еще… — Синди выгнулась ему навстречу, ее живот уперся в его живот, она начала медленно двигаться, приглашая и его.

— Ты, дорогуша, готова была еще днем, — бормотал Алекс ей в ухо, — когда я только приехал. Я знаю. Я заметил, как и куда ты смотрела.

— Но я не виновата, что глаза сами ищут главное, что есть в мужчине. — Синди тихо засмеялась.

Он положил ей руку на лоб и отодвинул мелкие кудряшки назад.

— Ты уже родилась сексапильной, правда? Ты родилась, чтобы соблазнять мальчишек вроде нас с братом, да?

Алекс распалился, Синди и раньше быстро заводила его, поэтому, если честно, то всякий раз, направляясь в старый семейный дом, который теперь принадлежал брату, Алекс рассчитывал наиграться с Синди.

— Почему ты не выходишь замуж, Синди? — спросил он таким тоном, будто не делал того, что делал.

— Потому что не хочу, — отвечала и она так, словно они сидели за столом и пили чай с пирожными.

Это была игра, хорошо знакомая обоим, в нее они играли всегда. Ни с кем Синди не вела себя так, как с Алексом Ригби. Она знала, что он — тоже. Может быть, эта игра их и влекла друг к другу? Тела делали свое дело — отдельно, а они говорили. О разном.

— Не хочешь? А чего же ты хочешь, милая Синди? — спрашивал Алекс, глядя ей в глаза и медленно двигаясь.

— Я не хочу ни в чем зависеть от мужчины. Я не хочу, чтобы кто-то постоянно находился в моем пространстве… — Ей становилось труднее дышать. Алексу это понравилось.

— Но женщина все равно не может оставаться независимой. Само тело заставит ее хотеть… кого-то.

Алекс резко и глубоко вошел в нее. До финиша было еще далеко, они оба владели искусством сексуальной игры. Он знал, когда наступает точка, которую он называл «нет возврата», поэтому умело контролировал ее приближение. Он мог замереть и не двигаться, говорить с Синди, доводя ее желание до самого высокого накала. Алекс никогда не был эгоистом, он всегда позволял Синди достичь кульминации, а уже потом сосредоточиться на себе.

— Вот так, как мы с тобой играем сейчас, ты ведь не можешь играть одна, верно?

— Поэтому я и играю с тобой. — Синди засмеялась, проведя рукой по его коротко стриженной голове.

— Так чего ты хочешь, Синди Уиллер? Ага, — Алекс вышел из нее длинным дразнящим движением, — ты хочешь жить одна и иметь любовников?

— Угадал. — Синди хрипло рассмеялась. — Только… одного любовника.

— Только одного? — нарочито изумился он.

— Да. Чтобы он приезжал ко мне и привозил с собой праздник. Или я к нему.

— Вот как?

— Да.

— Но, если ты согласна ограничить себя в разнообразии, почему тебя не устраивает муж как явление?

Алекс замер внутри Синди, его пальцы ворошили кудряшки влажного треугольника. Она вздрогнула и застонала.

— Тихо, тихо, еще не время.

Он наклонился и коснулся губами ее жадных губ. Синди вытянула свои трубочкой, будто собиралась втянуть его губы в свой рот, но Алекс со смехом увернулся.

— Отвечай мне, Синди Уиллер, как отвечала бы на исповеди, — потребовал он.

— Тоже мне, патер! — Она усмехнулась и облизала губы, как кошка, которой не досталось жирных сливок. — Я не хочу, чтобы кто-то грузил меня своими проблемами, как грузят компьютер. У меня полно собственных дел и планов, которыми я должна заняться.

— Собачьи духи для тебя важнее мужа?! — возмутился Алекс и приподнялся над ней. — Да неужели?

— Конечно, — ответила Синди. — Потому что это мои собачьи духи.

Алекс засмеялся и снова упал на горячее тело, но почувствовал, что его слегка царапнуло эгоистичное замечание Синди. Он быстро вытеснил это чувство. Она говорит не о нем, да он никогда и не собирался жениться на Синди. И вообще — жениться. Это чувство возникло из солидарности с мужчинами, оправдывался он перед собой. С теми, которые могли бы захотеть стать мужьями Синди.

Он закрыл глаза и начал двигаться. Он выходил из Синди почти до конца, потом входил наполовину, дразня ее, требуя, чтобы она стонала, просила… Просила войти так глубоко, как он может. Он знал, как ей нравится больше всего. Ему иногда казалось, что он протыкает ее до самого горла, поэтому она открывает рот, задыхаясь от полноты и напряжения его плоти.

На лбу Алекса выступила испарина. Синди обхватила его руками и почувствовала, какой он потный. Она быстро закинула ноги ему на спину и скрестила их, словно поймала в капкан. А потом ее пальцы заскользили по позвонкам — похоже, Синди задалась целью пересчитать их. Потом пальцы бежали все ниже, ниже, дошли до копчика. Это действует на мужчину безотказно.

Она почувствовала, как Алекс задрожал, ее тело ответило. Теперь жаркая дрожь сотрясала обоих, словно в болезненной лихорадке. Синди и Апекс устремлялись к наивысшей точке наслаждения…

Алекс упал на Синди, на секунду вспомнил о рисунках, на которых она лежит. Наверняка ее белая блузка теперь станет блузкой с картинками на спине, шевельнулась ленивая мысль. Пускай. Он спрятал лицо между ее плечом и шеей и не шевелился.

Синди чувствовала, как медленно приходит в себя, вот уже утихает и медленнее бьется сердце, легкая испарина выступила на лице. Она взглянула на голову Алекса. Жесткие волосы на груди у Алекса кололи нежную кожу ее грудей, которые совсем выехали из мелких чашечек лифчика. Синди чувствовала, как опадают еще недавно набухшие и вздыбившиеся соски.

Алекс крепко спал.

Синди поморщилась. Вот так всегда. Женщина остается одна после того, как мужчина получает удовольствие.

Наконец Алекс поднял голову и мутными глазами посмотрел на Синди.

— Так о чем мы говорили, дорогая?

Она засмеялась и легонько щелкнула его по носу. Он сделал вид, что не заметил.

— Мы говорили о том, что я должна узнать, у кого поблизости есть ловчие птицы. А ты посетишь нашего дорого юриста Барри и отдашь ему бумагу.

— Бумагу? — изумился Алекс. — Какую? — Он настороженно посмотрел на Синди. Потом заметил хитрый блеск в ее темных глазах и усмехнулся. — Ах ту…

— Ну да. За подписью Алена. Ты скажешь Барри, что Алекс перед отъездом в Нью-Йорк попросил передать ему. Он очень спешит начать дело против хозяина сокола.

Алекс моргал, пытаясь понять ход мыслей Синди Уиллер.

— Ты что, правда не понимаешь, что я предлагаю? — Она с удивлением посмотрела на мужчину, который лежал на ней. — Или только делаешь вид?

— Кажется, до меня начинает доходить.

— Если так, то я рада. Не люблю иметь дело с бестолковыми людьми. А теперь слезай. Ты помял мне юбку и блузку.

Алекс скатился с нее, лег рядом, потом привстал на локте и, глядя на Синди, спросил:

— Только-то? Больше ничего… не помял?

— Остальное уже разгладилось. — Синди усмехнулась. — Ну, может, еще свои рисунки, — добавила она и засмеялась.

— Теперь понял. — Алекс покосился на листы, которые едва ли теперь годились на продажу. — Что ж, мне снова придется рисовать. Точнее заниматься каллиграфией.

— Причем срочно. Надолго уехал твой брат?

— На пять дней.

Синди нахмурилась.

— Между прочим, ты всегда расписывался за него очень ловко. Как всякий хороший копиист.

— Спасибо за признание талантов.

— Я думаю, получится не хуже, чем в прошлый раз, — заметила Синди.

— Ты насчет тяжбы с окружной ветеринарной инспекцией?

— Да.

— Но тогда ты была лицом официальным и мы на самом деле действовали по поручению брата.

— А сейчас мы действуем по его устному пожеланию, которое он выразил совершенно недвусмысленно. Разве ты не помнишь, как он сказал?

— Насчет премии помню, и очень хорошо.

Оба уже сидели.

— Ну-ка повернись, — попросил Алекс, вспомнив о своем подозрении. — Ха-ха-ха! Надо же, во мне пропадает еще один дар.

Синди недоуменно посмотрела на него, и Алекс пояснил:

— Я никогда не пытался стать художником по тканям. Я, кажется, много потерял.

Синди повернула голову, выгнула шею, пытаясь рассмотреть на своей спине хоть что-нибудь.

— Да ты сними и посмотри! — сказал Алекс.

— Может быть, я стесняюсь…

Он уставился на нее круглыми глазами, а потом захохотал еще громче.

— О, наша малышка Синди! Ты ничуть не изменилась. Я помню, как ты говорила мне: отвернись, Алекс, я поправлю трусики, после того как…

— Перестань. Все женщины должны быть стеснительными. Такова их природа.

— Так говорила тебе наставница в монастырской школе. Понимаю.

— Ладно, встречаемся завтра, — сказала Синди.

Алекс хмыкнул.

— Я готов и сейчас.

— Ах какой ты мачо. Ты хочешь сказать, что тебе не нужно отдыхать целый час, чтобы восстановить свои способности?

— Нет, даже и трех четвертей часа не надо, если ты имеешь в виду обычного среднего американца.

— Но у меня дела, — сказала Синди.

— Понимаю. — Алекс шумно вздохнул. — Понимаю, почему тебе не нужен муж. Вот так ты не могла бы ему сказать. А любовнику можешь.

— Разве ты мой любовник?

Синди остановилась у двери. Апекс с удовольствием смотрел на беспорядок, в который привел ее одежду, волосы и, кажется, тело… Но едва ли душу.

— А кто же я?

— Друг детства.

— Ага. Вот мы с тобой встретились, поговорили, вспомнили прошлое…

— Точно, — согласилась Синди. — Но не в том порядке было дело, как ты перечислил. Мы встретились, вспомнили прошлое и говорили.

Он секунду молчал, потом усмехнулся.

— Какая ты точная, Синди. Да, ты права. Мы с тобой сперва вспоминаем прошлое — действия из прошлого — так? Теперь говорим.

— Точность мне просто необходима. Иначе как же я сделаю собачьи духи? Миллиграммы и миллилитры меняют все. Ну ладно, пока, Алекс.

Глава девятнадцатая

Чем заменить виагру

Ален Ригби собирал бумаги в коричневый кожаный портфель, который уже раздулся до предела, но он продолжал его набивать. Он должен увезти с собой все, что только может. Дома он вникнет в эти бумаги. Почему бы ему не взять дискеты? Возьмет и дискеты. Но если он захватит отсюда распечатку материалов, то незачем будет тратить время на их вывод дома. Не на себе ведь он везет их, верно? Свой портфель он отдаст секретарю, тот распрекрасно доставит прямо в его кабинет.

В кабинет под мансардой.

Под мансардой, в которой сейчас валяет дурака брат Алекс. Почему он приехал? — с внезапным раздражением спросил себя Ален. Он вполне нормально воспринимал младшего брата со всеми его артистическими выкрутасами. Алекс всегда хотел рисовать, ну и Бога ради. Их состояние позволяет выбрать любое занятие и отдаться ему безоглядно. Но вот что ему не нравилось в последнее время, так это то…

Ты сам знаешь, одернул он себя, что именно тебе не нравится. То, что брат познакомил тебя с Салли.

Верно и это. Алекс жил в Нью-Йорке, тусовался в своей среде и на один из перфомансов привел брата Алена. Провинциал, Ален никогда не видел ничего похожего. Группа голых мужчин изображала сюжеты греческих фресок. Но после того, как ему поднесли пару бокалов хорошего шампанского, он пережил и это зрелище. Тем более что искусствовед Салли, специалист не только по авангарду начала прошлого века, но и по древностям, объясняла, как замечательно бедро стоящего мужчины повторяет форму наконечника старинного копья, если посмотреть на него вот с этой точки — Салли взяла Алена за руку и слегка прижала к своему бедру…

Он расстался с Салли, он выбросил из головы и из жизни все, что напоминало бы о ней. Но явился Алекс. Алену казалось, что от брата даже пахнет так, как от Салли. Каким-то Мертвым морем.

Может быть, потому, что Салли пользовалась кремами, в которых было закопано что-то из Мертвого моря? Может, его брат пользуется кремом для бритья с похожим запахом?

В общем, Ален Ригби не мог точно объяснить причину своего раздражения, но указать источник мог. Это Алекс.

Ален поднял свой портфель — вес приличный. В конце концов, брат быстро заскучает дома и уедет, утешил себя Ален.

Эта мысль на самом деле ему понравилась.

— Гай, друг мой, — сказал он секретарю, который ожидал за дверью офиса. — Вес немалый, но ты поднимаешь гири каждое утро, не правда ли?

Гай вскочил с диванчика и молча взял у босса портфель. Парень даже не перекосился от тяжести. Ален засмеялся.

— Я рад, у меня крепкие сотрудники. — Он подмигнул. — Чтобы было больше таких парней, как ты, я заставлю наших кур нести супервитаминные яйца. Только прочитаю все эти бумаги сам, потом передам сотрудникам.

Гай кивнул.

— Ты почему не спросишь, что это будет за новинка? Понятно, знаешь, что я сам не удержусь, объясню. Это новое яйцо крупнее обычного. У него большой желток, яркий, точно выкрашенный желтой краской. А все почему? Потому что в корме кур витаминно-травяная мука и кукурузный глютен. В таком желтке больше витаминов, особенно Е, которые, как известно, весьма полезны мужчинам.

— Вместо виагры, да? — серьезно спросил Гай.

Секунду Ален смотрел на своего секретаря, потом лицо его расплылось в улыбке.

— Молодец. Ты сам не знаешь, какой замечательный рекламный ход подсказал мне! С меня, — он запнулся — с меня полсотни баксов! Или возьмешь яйцами? — Ален от души рассмеялся над своей шуткой. — Итак, вперед. Ты летишь сегодня, а у меня еще званый ужин. Грех пропустить.

Гай, услышав про званый ужин, понимающе склонил голову, полагая, что его босс вечером отправится в один из шикарных ресторанов или частных домов Манхэттена, где подают старые вина, деликатесы и… роскошных блондинок. По крайней мере, он сам рассчитывал когда-нибудь бывать на подобных ужинах.

Но пока этого не произошло, и он с портфелем пошел к лифту.

Машина уже ожидала Алена Ригби, это был здоровенный «форд-экскешн» черного цвета.

Катафалк какой-то, скривился Ален. Но, подойдя к машине, передумал. Сверкающая поверхность казалась уже не черной, а цвета темно-серого дыма, какой идет от костра, залитого водой.

Сердце Алена сладко дернулось — наконец-то он снова испытает то чувство, от которого всякий раз ему кажется, что жизнь выходит на новый виток.

Вообще-то это чувство не покидало его с самого начала лета, когда он поехал в Париж и прокатился оттуда в Лондон. Каждое утро, просыпаясь и не открывая глаз, он прислушивался к себе с надеждой, что ощущение радостного возбуждения, в общем-то беспричинного, все еще не оставило его.

На что он надеялся и на что рассчитывал?

Он хотел, чтобы это чувство не только сохранилось подольше, но чтобы произошло событие, предощущением которого это чувство являлось.

Дверцы машины распахнулись, и Ален увидел ее. Она сидела за рулем гордо, с прямой спиной, и улыбалась.

— Привет, дорогая. — Он наклонился и коснулся губами прохладной щеки. Он давно заметил, что щеки немолодых, если не сказать — старых, женщин всегда прохладные. — Он отпустил тебя на этой машине? — Ален вытаращил глаза.

— Ты бы, конечно, не отпустил, — хмыкнула она. — Садись. Не бойся. Этот катафалк знает сам, куда ему ехать.

— Надеюсь, он незнаком с дорогой на кладбище, — пробормотал Ален, устраиваясь рядом.

— Только после нас, — засмеялась она, расслышав бормотание. — Ты, наверное, забыл, дорогой мой мальчик, что я до сих пор чемпион по слуху.

— Неужели ты снова участвовала в этих дурацких соревнования, мама?

— С тех пор, как умер твой отец, уже дважды.

— Какой приз ты получила?

— Два паспорта.

Ален с изумлением посмотрел на мать.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказала. — Она улыбнулась. — У твоей матери теперь есть паспорт Мальтийского ордена и Гражданина мира.

— О, мама! Ты шутишь!

— Ничуть.

— Но это же чистой воды обман!

— Паспорт Мальтийского ордена позволяет без всякой визы въезжать в тридцать две страны. А паспорт Гражданина мира…

— Стоп! Я знаю!

— Так говори же.

— Официально паспорт Гражданина мира признают Буркина-Фасо, Эквадор, Мавритания, Замбия и Того.

— Ничего подобного, — упорствовала мать. — Его признают сто сорок стран мира.

— Ну хорошо, не буду с тобой спорить. А в следующий раз чем тебя наградят?

— Я бы не отказалась от книжки моряка, — вполне серьезно сказала Мэг Ригби. — Такая есть у Пола. Она позволила ему истоптать все возможные берега в мире.

— Послушай, а почему такой странный приз? — спросил Ален.

— Я думаю, — Мэг посмотрела в окно машины, — люди с тонким слухом могут оказаться полезными в разных местах, они могут узнать то, что недоступно другим.

Мэг повернула ключ зажигания, двигатель негромко зарокотал.

— Как Пол? В порядке?

— Он отлично. К твоему приезду запекает гуся, белолобую казарку. Ты как? Готов насладиться?

— Я не против. — Ален сказал это совершенно искренне. — Тем более что я похвастался своему секретарю, что еду на званый ужин.

— Ты не солгал ни на йоту, Ален.

Мэг встроилась в плотный поток машин, идущих в сторону Лонг-Айленда.

Ален молчал, испытывая странное чувство. Он наблюдал за матерью, которая будто и не была вовсе его матерью. Или, напротив, побыла и больше… Нет, она остается его матерью, той женщиной, благодаря которой он сейчас дышит, ходит, радуется и злится, зарабатывает деньги, суетится. Но сама она больше не его, она отдала себя мужчине, после того как предыдущий мужчина, которого она выбрала отцом для него и Алекса, ушел в мир иной.

Все чаще Ален задумывался над странными обстоятельствами выбора. Так что же, женщина выбирает мужчину, желая найти отца для своего ребенка? Или мужчина выбирает женщину для…

Для того же самого?

Да нет, для другого. Он разве собирался иметь с Салли детей? В принципе, конечно… когда-то…

Прежде всего, он выбирал Салли для собственной похоти, вот для чего. А она его? Трудно сказать, но речь о детях она никогда не заводила.

Он вдруг представил Салли с большим животом и скривился. Она была бы похожа на паука. Фу, какая гадость! — сморщился Ален.

— У тебя ноет зуб? — не поворачиваясь к нему, спросила мать.

— Нет. Нет, нисколько. Послушай, мама, а вот если бы ты встретила Пола не сейчас, а раньше… Когда…

— Когда я была молодая и красивая, а не просто красивая? Ты об этом хочешь спросить? — Она засмеялась своей привычной шутке.

Сын отозвался, потому что матери очень шла эта шутка. Ее невозможно было назвать немолодой. А красивой она была всегда.

— Ну да. Когда ты собиралась рожать детей.

— А не просто интересно проводить время? — уточнила она.

— Да. Проводить время… жизни.

— То есть отдыхать от всех совершенных трудов, да? И наслаждаться жизнью?

— Да.

— Нет, — коротко ответила Мэг.

— Почему?

— Потому что… Знаешь, каких львов выбирают львицы в отцы своему потомству? — Ален молчал, собираясь услышать что-то совсем новое, которое мать улавливала, кажется, из воздуха. — По гриве. Они выбирают львов с темными длинными гривами.

Ален провел рукой по своей светлой коротко стриженной голове и хмыкнул.

— По-моему, у меня нет шансов.

А Мэг продолжала:

— Ученые выяснили, что длинная грива — показатель здоровья. В схватке всегда страдает лев с короткой гривой.

— Понятно, зачем нужен под боком такой, чьи раны надо зализывать, — кивнул Ален.

— Темный цвет — свидетельство высокого содержания мужского гормона — тестостерона, — продолжала Мэг. — А поскольку львов больше, чем львиц, то дамы чрезмерно разборчивы.

— Ты мне очень понятно все объяснила, мама. Значит, у Пола никогда бы не было шанса стать отцом твоих чудесных мальчиков — Алена и Алекса.

Мэг засмеялась.

— У каждого своя миссия на этом свете. Но мне с ним хорошо.

— Мы поедем на гусей в бухту Джеймс, как и в прошлый раз?

— Да, Пол купил участок земли, поэтому не придется, как в прежние времена, ублажать землевладельца подношением даров.

— Значит, виски останется в баре нам самим.

— И битые гуси тоже все наши. Пол уже приготовил переносную засидку для нашей охоты. Он сделал ее из армейской маскировочной сетки, брезента и рогоза.

— Мы в ней поместимся втроем?

— Да.

— Ты до сих пор охотишься в тюленьей парке? — спросил Ален, окинув взглядом мать.

— Я держу прежний вес, мой дорогой. Поэтому никогда не променяю ее ни на что другое, — упрямо заявила Мэг. — И в эскимосской обуви.

— Как ты их называла? — Он сморщился.

— Муклуки. Нет ничего лучше. Да, и Пол смастерил новые чучела, он занимался ими всю зиму. Он где-то узнал, что их лучше всего делать крупнее натуральных птиц.

— У него вышел долгожданный чучелиный альбом?

— Да, он получился очень хорошим. Кстати, Пол предложил Алексу сделать рисунки для нового птичьего альбома, в котором будут домашние экземпляры. Самые лучшие, естественно.

— Алекс уже дома, — заметил Ален.

— Как ты его находишь?

— Без денег.

— Вот как? — Мэг вскинула тонкие брови. — Но он получил аванс за рисунки. Он начал что-то делать? — задала она вопрос, но было видно, что Мэг не считает своей обязанностью волноваться о состоянии кошелька взрослых детей.

— Едва ли. Я думаю, он валяется в мансарде и перебирает старые рисунки.

— Ну да, пытается найти, что продать. — Мэг усмехнулась.

— На сей раз у него есть некоторое оправдание, — заметил Ален. — Самый лучший петушок из моего нового стада погиб.

— Плохо смотрели за ним?

— Его похитил сокол, так мне сказали.

— В наших краях завелся любитель ловчих птиц? — Мэг оживилась. — Невероятно! Ты уже знаешь, кто это? — От волнения ее лицо порозовело. — Ты уже с ним познакомился?

— Не успел. Но, видимо, придется. Слишком дорогой экземпляр.

— Ты о петушке.

— Да. Он из Парижа.

— Жаль, — проронила Мэг, но в ее голосе не прозвучало слишком сильного сожаления. — Ну вот, мы почти приехали, — заметила она, входя в поворот.

Ален кивнул. Ему были хорошо знакомы эти места. Внезапно он испытал странное чувство. Что это? Зависть? К матери? Которая сумела найти себе партнера для интересной жизни на склоне лет?

Или к мужчине, который стоял возле раскрытых ворот? Ему тоже здорово повезло. Пол никогда не был женат и только после пятидесяти рискнул пойти на отважный шаг. Вместе с Мэг Ригби.

Однажды мать сказала фразу, которую Ален запомнил очень хорошо.

— Я всегда живу в предложенных мне обстоятельствах. Поэтому я провожу свои годы интересно и с удовольствием.

— Привет! К званому ужину все готово! — Пол махал рукой. — Скорее, а то гусь остынет. Я все сделал так, как ты сказала, Мэг, — добавил он, подходя к машине.

Сейчас Пол казался сыном Мэг, а не Ален.

— Надеюсь, ты плотно набил казарку дикими вишнями и каштанами? А не забыл вставить в клюв веточку розмарина? Ален любит его запах.

— Ты и об этом помнишь? — Ален восхищенно покачал головой.

— Никогда не забуду, — с улыбкой заверила Мэг.

Ален вместе с матерью прошел через высокую кованую калитку, которую Пол сделал сам. В последнее время он пробовал себя в кузнечном деле, причем весьма удачно.

— Замечательная вещь. — Ален кивком указал на кованого гуся, который распростер крылья над калиткой.

— Это моя внутренняя сущность, — заметил Пол.

— Я уже понял. Ты перелетная птица, Пол. Где купишь землю в следующий раз?

— Там, где есть гусиный пролет.

Глава двадцатая

Счастье падения

Синди спешила, поэтому соображала очень быстро. Конечно, самое простое — войти в Интернет и по нему найти соколиный сайт, как она назвала его для себя. Она предполагала, что он может быть зашифрован, но, войдя в систему поиска, запросила слово «сокол». Машина быстро отозвалась и похвасталась, что ей известно три тысячи пятьсот сорок два упоминания этого слова, но предложила на выбор шестьдесят.

Синди просмотрела каждое из них, ни одно не навело ее на мысль о том, что именно здесь таится то, что она ищет.

Но Синди Уиллер никогда не останавливалась на половине пути. Она нашла нужный сайт.

Это Синди отправила Эдвину Ньюбери свое послание, когда вычислила, что из соколятников именно он ближе всех живет к имению Ригби. Его ранчо всего-то в двадцати пяти милях.

— Алекс, я нашла его. Его зовут Эдвин Ньюбери! — Синди влетела в мансарду, задыхаясь от нетерпения. — А ты как? Ты уже побывал у Барри?

— Конечно, — отставляя от себя кружку с кофе, сказал Алекс.

— Что он говорит?

— Он говорит, это дело простое. Мы будем в выигрыше. — Алекс подмигнул Синди, наблюдая, как розовеет ее круглое, обманчиво детское личико. — Ущерб, нанесенный соколом мистеру Алену Ригби, исчисляется не только стоимостью птицы, говорит Барри, но и моральным ущербом, нанесенным Алену. Поскольку птица куплена в качестве племенной, то может быть подсчитана упущенная выгода от вероятного потомства.

— Я могу примерно подсчитать, — заторопилась Синди, увлеченная и обрадованная возможной легкой победой.

— Не трудись, у Барри есть нормативы, он не впервые ведет такие дела. Есть еще вариант. Барри, кстати, считает, что этот может оказаться еще более выгодным.

— Какой? — Синди нетерпеливо пригладила волосы — кудряшки стояли дыбом, они тоже никак не могли успокоиться.

— Если владелец сокола, этот самый Эдвин Ньюбери, отдаст его мистеру Алену Ригби в качестве компенсации.

— Ты шутишь? — Синди нахмурилась. — Что мы с ним будем делать?

— Барри сказал, что цена этого сокола… знаешь что, ты лучше сядь, а то я боюсь за тебя.

— А что со мной может случиться?

Синди сощурилась, чувствуя, как внутри загорелось, она поёрзала, усаживаясь верхом на стул. Белые полотняные брюки натянулись на ягодицах, она заметила ухмылку Алекса.

— Падение, дорогуша. Вот что.

Алекс повернулся к ней и положил ногу на ногу, предупредив себя, что на этот раз дело прежде всего. К тому же до приезда Алена осталось только два дня. Брат звонил от матери, чтобы узнать о делах, но на самом деле хотел похвастаться, как ему повезло. Он взял двух белолобых казарок на охоте с Полом и матерью. Да и это еще не вся причина, братец хотел подтвердить в очередной раз, что новый муж матери принимает его, Алена, всерьез, не так, как Алекса.

Черт с ним, и с ними со всеми, отмахнулся Алекс.

— Мое падение произошло давно, Алекс. Ты тому свидетель.

— Но сейчас я не хочу быть свидетелем.

— Ты хочешь быть участником? — хрипловатым голосом спросила она.

— Слушай, Синди, ты доведешь меня, и я совершу поступок. — Голос Алекса тоже звучал хрипло. Алекс переменил ноги, чтобы унять желание.

— Вот как? Что-то… ужасное?

— Это может показать только будущее, — хмыкнул он.

— Что же это?

— Я предложу тебе выйти за меня замуж. Тогда я буду заниматься с тобой сексом день и ночь. Поняла?

Она замерла и уставилась на него. Лицо побледнело, казалось, вся кровь хлынула в одно единственное место, которое загорелось с такой силой, что Синди пришлось плотно стиснуть колени.

— Алекс… но…

— Я знаю, я помню твою теорию жизни с любовником. Я могу вписаться в нее.

— Ты хочешь… ты сможешь жить… на расстоянии?

— Я не буду тебе мешать. Ты завершишь свои честолюбивые планы с собачьими духами, если хочешь. Но я хочу, чтобы ты была моей, Синди Уиллер. Ты мне подходишь.

Алекс говорил и, кажется, не мог остановиться. Он сам поражался, откуда у него столько слов. Да каких! Никогда ничего подобного он не говорил женщинам. И вот — на тебе. И кому? Он удивлялся — он говорил это давней подружке, с которой они впервые согрешили в лесу за имением. С девочкой, чьи родители держали ветлечебницу на краю Фортуны. Прошло сколько лет? Десять? Двенадцать? Так что же, выходит, он все эти годы копил слова для нее?

— Ты меня потряс, Алекс. — Краски понемногу возвращались на лицо Синди.

— Только сейчас?

— Петушок Алена оказался поистине золотым, — бормотала она.

Алекс засмеялся. Потом тихо спросил:

— Так мне сделать тебе предложение? Или подождать?

— Подождать? Чего ждать, Алекс? По-моему, мы и так слишком долго ждали.

— Так ты… согласна?

— Он еще спрашивает! Я думала, что бы такое сделать, какое зелье изобрести…

— Ты уже изобрела и опоила меня.

— Чем же?

— Собачьими духами, вот чем. В прошлый раз чего ты мне такого налила, что я накинулся на тебя, как оголодавший волк?

— Как и я на тебя. — Синди улыбнулась. — Да, я согласна. Я… я даже могу отказаться от славы создателя собачьих духов.

— Какова жертва! — Алекс отдувался, как штангист, одолевший объявленный вес.

— Но мы все-таки закончим наше дело. — Синди старалась выровнять дыхание.

— Согласен.

— Поскольку мое очередное падение откладывается, говори, сколько стоит сокол.

— Если его продать арабскому шейху…

— Отпадает, — перебила его Синди.

— Понял. — Алекс кивнул. — Поддерживаю. Тогда, если его продать в аэропорт для охраны неба…

— Подходит. Благородно. Особенно сейчас. Стало быть, дорого.

— Барри уже подготовил бумагу, мне принесут ее с минуты на минуту.

— Я отправлю ее сама. — Синди вскочила. — Вернусь через восемнадцать минут.

— Засекаю время.

Синди бежала к себе в офис так, как бегала в детстве, когда нужно было что-то записать в своем дневнике.

Сейчас она бежала за тем же самым. Она хранила в ящике письменного стола тетрадь под замком, куда должна была записать две короткие фразы: «Это произошло! Это свершилось!»

Да, выйти замуж за Алекса Ригби — это покруче, чем родить собачьи духи.

Глава двадцать первая

Какой вы, мистер Ригби?

Шейла держала в руках бумагу, вынутую из конверта, и видела, как дрожит плотный лист. Волосы упали на глаза, мешая читать. Впрочем, какой смысл читать снова? Она могла наизусть, до запятой, воспроизвести в памяти этот текст.

Она отвела прядь волос за ухо и почувствовала странное освобождение. Как будто поле зрения расширилось и позволило ей увидеть четко и ясно то, что мерещилось.

Ты хочешь поехать и убить этого Алена Ригби? — спросила она себя. Ты готова поджечь его птичий гарем? Она теперь знала, что за хозяйство у этого Ригби. Еще раньше, когда приезжала к дяде на ранчо, Шейла слышала о том, как разворачивается семейство. Ригби Ален, вероятно, из молодых, один из сыновей.

Интересно, каков он, этот Ален Ригби? Ведь он, прежде чем давать задание своему юристу, мог просто связаться с ней.

И что? Ему было бы достаточно твоих объяснений, мол, Сокол Эдвин не думал, что это бесценный петушок, родоначальник нового куриного стада, которое будет нести витаминные яйца? Наверняка полезные для мужского здоровья.

Внезапно Шейла почувствовала, как дрожащие губы сами собой разъезжаются в улыбке. Да, у мистера Ригби наверняка проблемы с этим делом. Он боится женщин. Иначе связался бы с ней. Она уже почувствовала, какой интерес вызывает женщина, которая занимается разведением ловчих птиц. Надо сказать, ей нравилось такое внимание.

Шейла вдруг ощутила какое-то странное беспокойство. Новая волна, не связанная с размышлениями о поступке мистера Ригби и его угрозах. Она не могла понять, в чем дело.

Она заложила за ухо волосы, хотя они и не мешали ей смотреть на лист бумаги. Но… Вот оно. Вот оно! Нашла! Шейла шумно втянула воздух и почувствовала, как уголки губ разъезжаются в разные стороны.

Он жив, ее мальчик. Он жив, потому что это письмо адресовано Эдвину Ньюбери!

Шейла засмеялась. Ригби подал в суд на Эдвина Ньюбери.

Разве это не является доказательством того, что жизнь сына продолжается в том деле, которое он хотел исполнить на земле? Вот о чем надо сказать Норме. Немедленно!

Шейла побежала в дом, кинулась к аппарату и набрала номер.

— Норма! Норма! Ты можешь представить…

Она слушала ответ Нормы и радостно смеялась.

— Ты считаешь, я должна поехать к Ригби и поблагодарить его? Ну конечно, я понимаю. Как человека, который подтвердил наш с тобой успех? Я горю нетерпением с ним встретиться. Конечно, я буду в лучшем виде.

Шейла сложила письмо и сунула обратно в конверт, а его — в черную кожаную сумочку.

Она открыла шкаф и окинула взглядом ряд вешалок. Вот ее самый стильный костюм из тончайшей бежевой шерсти, который она купила в Париже. Одеваясь, Шейла никак не могла отделаться от мысли о неведомом и суровом мистере Ригби.

Суровом? А может, напротив, болтливом и назойливом, как ее сосед по креслу в самолете, когда она летела в Париж?

Нет, не может быть. Мистер Ригби, этот куриный король, не летает в экономическом классе, он занимает подобающее ему место в салоне бизнес-класса, платит вчетверо больше за то, чтобы дышать одним воздухом с подобными себе.

Она застегнула кожаный ремешок на талии, сунула ноги в черные лодочки на маленьком каблучке и села к зеркалу. Шейла пристально осмотрела свое лицо, заметила новые веснушки на носу — еще бы, столько времени проводить на солнце! Крем с индексом «двадцать» от солнца, который подарила ей Норма, помогал, иначе ее круглые щеки были бы похожи на соколиное яйцо.

А тот мужчина в самолете нахально изучал ее, но она делала вид, что не замечает. Как и то, что его длинные ноги, не вмещаясь в узкое пространство между рядами кресел, то и дело задевали ее голень. Но она говорила себе, что ничего не чувствует, кроме досады. Гм. Шейла провела кисточкой по губам, растушевывая помаду в пределах контура, который уже нарисовала карандашом теплого оранжевого оттенка. В его лице было что-то приятное, тем не менее. Может, дело в улыбке, с которой он задавал свои дурацкие вопросы? А когда понял наконец, что она не расположена к разговорам, принялся рассказывать о себе, что он летит в Париж с одной полудетской целью — оттуда прокатиться по тоннелю в Лондон.

Я не могу его забыть, объясняла себе Шейла, потому что до мельчайших подробностей помню свой полет в Париж, после которого переменилась вся моя жизнь. Вспомнить о Париже невозможно без тех часов, которые прошли в предощущении Парижа и знакомства с мсье Жераром Бертье. Он настаивал отбросить церемонии и называть его просто Жераром. Но Шейле хотелось его называть именно мсье Жерар Бертье, потому что само его имя возвышало все то, что она сделала. Поэтому мог ли не вынырнуть всякий раз при этих воспоминаниях сосед по креслу? Он выныривал, как черт из табакерки.

Шейла осталась довольна своими губами. Потом потянулась к флакончику с туалетной водой. Конечно, это «Бьютифул». Для нее эта марка стала чем-то вроде талисмана. Она подушила за ушами и капнула чуть-чуть на внутреннюю сторону запястья.

Ах! Шейла восхищенно повела носом. А, может, я напрасно так сухо с ним обошлась? Ведь если вдуматься, то он тоже летел исполнить свою мечту. Это мне она показалась сущей глупостью и ребячеством. Впрочем, мою мечту тоже поймет не всякий.

Неважно, одернула себя Шейла. Переживет. Как и все мужчины, он привык, чтобы его слушали, открыв рот. То есть нет, наоборот: он привык к слушателям, которые сидели бы, не открывая рта, и внимали ему. Да и потом, он не в моем вкусе. Так что я все сделала правильно, не стала отвлекаться от статьи по дрессировке молодого сокола, не сцепилась языком с каким-то незнакомцем. Но как он оторопел, когда ему на ухо я прошептала такую глупость: «Я — тайна».

Кстати, она не впервые проделала такой трюк. Работая риэлтером, Шейла насмотрелась на разных людей. Большинство покупателей были мужчины, ей нередко приходилось отбиваться от их назойливого внимания. Она была совсем молоденькой, когда вошла в этот бизнес, и однажды в ответ на особенно настойчивые приставания одного клиента вот так же прошептала ему в самое ухо: «Я — тайна». У Шейлы получилось это с придыханием, а для клиента — оглушительно, он долго крутил головой, не в силах ответить, а она в это время исчезла.

Он не купил дом, который Шейла ему показывала. Впрочем, она с самого начала знала, что он просто «динамит». Есть категория людей, которые замахиваются на дома, которые им не по карману, а потом покупают ровно вдвое дешевле. Но за посмотр, как говорили у них, фирма залог не просит. Вероятно, этот клиент — он был ростом по плечо Шейле и вдвое уже ее в плечах, хотел не только ощутить себя богатым, но и неотразимым красавцем. Конечно, трудно согласиться с известной истиной — радуйся тому, что у тебя есть, и реже думай о том, чего у тебя нет.

Интересно, каков этот мистер Ригби? — снова подумала она. Вот уж кто наверняка не придерживается простой истины насчет сохранения душевного покоя. Он наверняка думает постоянно о том, чего у него нет.

Она попросила Питера выяснить, как лучше подъехать к дому Ригби. Из его слов она, ощутив холодок в груди, поняла, что они с Соколом Эдвином охотились как раз в его небе…

Шейла откинулась в кресле и не мигая уставилась в окно. Бескрайнее небо, как и земля, которая расстилалась перед ней, сегодня казались ей равнодушно-спокойными. На небе ни облачка, на небе ни единой птицы. Птицы. Шейла усмехнулась. С тех пор, как она занялась птицами, она высматривала в небе только их.

Еще не так давно, в Сан-Франциско, она ночами смотрела на звезды, желая унять нарастающее раздражение. Они отвлекали ее своим светом, мерцанием, она даже не пыталась вспомнить названия созвездий — нельзя вспомнить то, чего никогда не знала.

Но именно в такие минуты мир казался ей единым, неразрывным, она воспринимала себя частицей этого мира, и ей становилось не так одиноко.

Боба никогда не было рядом, но Шейла пыталась себя успокоить, что он под теми же самыми звездами, что и она. Неважно, что он смотрит не на них, а на экран компьютера, машины, которая пытается повторить космический мир, кем созданный — Господом или еще кем-то — неважно. Но мысли о Бобе занимали Шейлу в самом начале их брака, потом ее сердце стало глухо к его имени. Да и он, понимала она, не видит ее даже на своем мысленном экране. Не помнит о ней.

Шейла вздохнула, покрутила головой, пышные волосы заплясали, как уши у крупного красного сеттера, с которым когда-то в этих местах охотился на птиц ее дядя. Он никого из домашних не подпускал к собаке, объясняя, что это охотничий инструмент, который нельзя трогать. Ведь никто не претендует на то, чтобы погладить его ружья, которые стоят в глубоком высоком сейфе с кодовым замком? Сеттер — это только его, и больше ничья собака. Надо сказать, пес вел себя гордо и надменно, словно понимал, насколько он дорогая мужская игрушка. Только издали Шейла могла наблюдать, как пес и ее дядя удаляются в сторону болота в миле от дома.

Шейла взглянула в окно, отлично понимая, что ни силуэта дяди, ни силуэта собаки не увидит. Только пустота, на мили, на многие мили вперед.

Пустота? — с усмешкой переспросила она себя. Да, но через два десятка миль с лишним живет на своем ранчо мистер Ригби. Тот самый, который сейчас пребывает в ярости из-за потери своего петуха.

Она засмеялась и встала с кресла. Что ж, она готова поехать к этому мистеру Ригби.

Глава двадцать вторая

Знакомая незнакомка

Синий «форд» Шейлы Ньюбери остановился возле высоких кованых металлических ворот. Золотые петушки венчали столбики. Она уставилась на них — удивительно красивая ковка. Сразу видно, человек, который заказал их для себя, искренне любит птиц.

Двор покрыт ярко-зеленой травой, судя по запаху ее совсем недавно косили. В дальнем углу Шейла заметила то, что называют мавританским лужком. Хотя, если говорить просто, это некошеный угол, заросший дикой травой. Кусты декоративной жимолости, усеянные до сих пор розовыми цветами, росли прямо посреди двора, а не как обычно — вдоль стены. Нестриженые, они росли буйно, и от этого неуемного буйства на душе Шейлы внезапно потеплело. После рафинированного убранства дома Боба Олби и его сада, которым занимался садовник изо дня в день, такая неухоженность грела душу.

Странное дело, но то, что ее управляющий узнал о мистере Ригби, заставляло ожидать иного.

— Шейла, он богат, как Крёз.

— Ох. — Она сразу представила замок, неприступный, с башнями и полным воды рвом вокруг дома.

Конечно, это шутка, но похожие дома Шейла видела не только на фотографиях, приготовленных для клиентов в фирме, где она работала. Она видела их воочию. Странное дело, американцы внезапно полюбили все старинное. Они спят и видят себя в замках наподобие английских. Шейла даже не пыталась объяснять, что таких домов просто не может быть в их стране. И тогда, словно обиженные дети, они уходили к другим риэлтерам, а потом, неудовлетворенные, заказывали выстроить им дома по старинным образцам. Что ж, если есть деньги, почему нет?

— Он давно сделал свои деньги? — спросила Шейла.

— Судя по всему, такие большие — недавно. За последние лет десять. Когда открылся путь на рынки Восточной Европы.

— Понятно, — сказала Шейла. — Могу его себе представить.

Но сейчас, стоя перед домом, она начинала сомневаться — может ли она реально представить мистера Алена Ригби.

Шейла провела рукой по волосам, этот жест всегда помогал ей снять напряжение. Потом толкнула дверь.

В глубине холла она заметила темную фигуру, свет падал из открытой двери так, что разглядеть было трудно. Но, когда Шейла прикрыла дверь за собой, она разглядела, что это мужчина, он стоит к ней спиной. На нем синие длинные шорты и черная футболка с надписью «Мужик».

Губы невольно разъехались. Можно было не писать. И так ясно, кто это. Мускулистая спина бугрилась под майкой. Он возился с чем-то возле стола и бросил, не оборачиваясь:

— Привет.

— Здравствуйте, мистер Ригби. Я пришла поблагодарить вас.

Он резко обернулся. В руке у него желтел пушистый комочек. Шейла уставилась на него. Комочек запищал. Она перевела взгляд на мужчину, который смотрел на нее, крепко стискивая нежную шейку цыпленка.

— Вы задушите его! — кинулась к нему Шейла.

Он разжал руку и громко расхохотался.

— Ну вы точь-в-точь как моя мама. Она вот так же ястребом кидалась на меня, стоило мне взять в руки цыпленка.

— Поэтому, мистер Ригби, вы решили открыть куриную ферму и продавать грудки и крылышки соотечественникам, а ножки — за границу? — Шейла хотела вложить в свой голос саркастические нотки, но вдруг обнаружила, что голос ее слегка дрожит. А для сарказма нужен уверенный голос.

— Вы хорошо подготовились к встрече, мэм. Если я правильно понимаю, вы имеете отношение к Эдвину Ньюбери.

— Да.

— Но хозяин сокола Эдвин Ньюбери.

— Это неважно, мистер Ригби. Вам придется судиться со мной. — Она вспомнила обещание Нормы дать ей своего адвоката и почувствовала себя еще увереннее.

Мужчина окинул ее внимательным взглядом, он прошелся от роскошных волос до ее больших черных лодочек. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Сердце Шейлы заколотилось.

— Я намерен отсудить сокола. Я слышал, он редких кровей. Я втайне всегда мечтал стать заводчиком ловчих птиц.

— Так что же вам мешало? — спросила Шейла.

— Думаю, моя косность. — Он усмехнулся. — Моя леность. Но я люблю птиц. — Он засмеялся. — А это просто замечательный случай. Пойдемте ко мне, — мужчина указал на открытую дверь, — может быть, договоримся без суда. Вы отдаете мне балобана Эдвина Ньюбери — так ведь зовут владельца сокола, которого вы представляете? Я не ошибаюсь?

Кровь ударила Шейле в голову.

— Сокола зовут Эдвин, — тихо сказала она.

Она заметила, как мужчина дернулся, в его глазах мелькнуло недоумение, но он пожал плечами и продолжил:

— И тогда инцидент исчерпан. Петушок, которого он унес, на самом деле золотой. Но так и быть — меняем золото на серебро.

Шейла слушала и смотрела на него. Она узнала его. Все тот же тяжелый подбородок. Все те же светлые коротко стриженные волосы. Но сейчас в его лице появилось больше суровости. Или, точнее, желчи.

Но он — неужели не помнит ее? Ведь это он в самолете предлагал ей визитную карточку, от которой она отказалась.

Шейла почувствовала, как руки начинают дрожать, а кончики пальцев немеют. Неужели этот тип и впрямь думает, что она отдаст ему Сокола Эдвина?

Она сжала кулаки так сильно, что побелели косточки. Никогда. Второй раз она не отдаст своего Эдвина. Нет такой силы, которая могла бы отнять его.

Шейла пошла прямо на мужчину, от которого исходила угроза. Не-ет, она не позволит разрушить ее мир, восстановленный с таким трудом. Она не позволит ему оставить ее снова один на один со временем и пространством, в котором не будет Эдвина.

Она остановилась на мгновение, не отрывая глаз от надписи на футболке «мужик». Внезапно это грубое, резкое «мужик», а не «мужчина» еще сильнее разозлило ее. Оно словно усиливало угрозу, исходящую от него.

Он хочет лишить ее ежесекундной памяти о сыне.

Шейла чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Она разжала пальцы. Она еще не знала, что сейчас сделает. Но руки сами собой поднялись, потяжелели, спина прогнулась, и, казалось, сейчас Шейла взмахнет руками, как Сокол Эдвин крыльями, и ринется на жертву.

Шейла сделала еще шаг, ее руки тянулись к горлу мистера Ригби. Тот потрясенно застыл под гипнотическим взглядом женщины и, сам того не замечая, все сильнее сжимал шейку желтого цыпленка.

Сейчас, сейчас, билось в мозгу Шейлы, я вцеплюсь ему в горло и сожму, как он — шейку цыпленка. Тонкие ножки пуховичка с едва заметными коготками беспомощно дергались.

Внезапно входная дверь открылась, Шейла быстро оглянулась, но руки не опустила. Она замерла в неловкой позе.

Снова галлюцинации? Не может быть, Норма сказала ей, что с ней все в порядке. Но в таком случае перед ней еще один мистер Ригби.

— Вы?! — воскликнул он, перекидывая через левую руку черную ветровку, которая моталась у Шейлы перед носом в самолете, пока он не засунул ее в багажный ящик над головой. — Вот так сюрприз!

Шейла, медленно опуская руки, осторожно повернулась к тому мистеру Ригби, которого только что собиралась задушить. Он стоял, сложив руки на груди. Цыпленок-пуховичок сидел на столе и хватал открытым клювом воздух. Рядом с ним лежал лист ватмана с карандашным наброском.

— Вы — та сама женщина! — воскликнул вошедший. — Из самолета!

Его большое круглое лицо сияло неподдельной радостью.

Шейла переводила взгляд с одного мужчины на другого. Теперь она видела, что мужчины отличаются друг от друга. Да, они братья, но не близнецы. В лице вошедшего больше тепла, особенно это заметно на фоне брата.

— Меня зовут Ален Ригби. — Он протянул ей руку. — Как вы меня нашли?

В его голосе Шейла слышала искреннюю радость, и она не решилась сказать ему дерзость.

— Я… я нашла вас очень просто. — Она пожала плечами. — Лучше мне вас спросить, как вы меня нашли.

— Я? — Он захохотал. — Вошел в свой дом и нашел. — Он развел руками, ветровка соскользнула на пол, он отбросил ее от себя носком черного ботинка, куртка осела черным пятном на светлом деревянном полу.

Шейла проследила за ней, словно желая убедиться, что ничего плохого не случилось и со знакомой ветровкой, потом перевела взгляд на мужчину, поколебалась секунду-другую, но все же протянула руку навстречу его протянутой руке. Он ее жадно стиснул.

— Я так и думал, у вас крепкая рука, — похвалил он.

— Вы думали?.. — повторила Шейла, не понимая, как толковать все то, что происходит. Она решила выяснить главное. — И, чтобы в этом убедиться, вы решили подать на меня в суд?

— В суд? Я? За что? — Он свел на переносице светлые брови.

Шейла молчала.

Тогда он, не выпуская руку Шейлы, словно опасаясь, что она сейчас исчезнет и ему снова придется сожалеть об этом, повернулся к брату.

— Может быть, ты мне объяснишь, Алекс.

Алекс открыл было рот, но из-за двери высунула голову Синди.

— Я все объясню, Ален.

— О, Синди. Какая неожиданность, — сказал Ален.

— Ты обещал награду за то, что тебе добудут сокола, который убил твоего петушка? Говорил?

— Да, говорил. — Он пожал плечами. — Но это было…

— Сгоряча, хочешь сказать? Но мы с Алексом приняли эти слова всерьез. Твой юрист Барри приготовил официальное письмо к владельцу сокола.

— Так вы… вы его получили?! — осенило Алена Ригби. Он уставился на Шейлу. — Вы приехали, чтобы… О, какая удача! Синди, ты не могла для меня сделать ничего более прекрасного. Сколько ты хотела заработать на мне?

— Не только я…

— Ага, ты, братец, тоже с ней в доле? Ну, говорите быстро, пока я добрый.

Алекс фыркнул и пожал плечами.

— Говорите же, я хочу предстать перед этой женщиной самым лучшим в мире. Я хочу…

Шейла не сводила с него глаз. Ей казалось, это театральный спектакль, но она не в зале, а на сцене. Герой держит ее руку и не выпускает. А кого играет она? Неужели… героиню? Ей захотелось засмеяться.

— Ты знаешь, Ален, — сказала Синди, — ты можешь просто… — она быстро взглянула на Алекса, потом на Алена, — сделать нам, — она подчеркнула последнее слово, — свадебный подарок.

Ален оторопело посмотрел на Синди, потом на брата, который стоял в прежней позе. Потом Ален перевел взгляд на стол, и Шейла заметила, как он улыбнулся. Она проследила за его взглядом и тоже улыбнулась неожиданно для себя. Желтый цыпленок уже пришел в себя и осторожно перебирался на лист с рисунком. Он уже поставил одну ножку, а вторую держал на весу, словно подыскивая место, куда ее опустить. Наконец он решился. Но пережитый страх, видимо, не прошел даром — пуховичок добавил «краски» белому листу.

— Это правда, Алекс?

— Да, Аден. Это правда. Мы с Синди неожиданно поняли, что оба хотим этого уже больше десяти лет.

— О, мой Бо-ог! — простонал Ален. — Но я рад. Очень.

— Правда? — изумилась Синди, которая не ожидала такого легкого объяснения с Аленом.

— Да! Значит, я вам не должен никакой премии. Благодаря мне вы ее уже получили. Понимаете? — продолжал он, не оставляя никому времени для размышлений. — Если бы вы не стали раскручивать дело о похищении петушка вот ее, — он потряс руку Шейлы, — соколом, то вы бы не собрались пожениться. Я думаю, вам стоит поблагодарить эту женщину.

— Ох. — Алекс закатил глаза. — Я вижу, ты хорошо провел время у мамочки. Я слышу ее наставления — жить нужно в соответствии с обстоятельствами.

— Стараюсь, брат мой.

— У тебя классно получается, — похвалила Синди и еще ближе подошла к Алексу.

Он взял ее руку и поднес к губам. Синди порозовела, ее лицо стало темнее топика, который обтягивал ее как вторая кожа. Шейла заметила, что бедро Алекса прижалось к ее бедру, скрытому под белыми полотняными брюками.

— Итак, могу ли я узнать имя вашей благодетельницы? — Ален Ригби в упор посмотрел на Шейлу.

Она выдернула наконец свою руку из его руки.

— Шейла Ньюбери, — представилась она, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Вы живете…

— Мое ранчо в двадцати милях с небольшим от вашего имения, мистер Ригби.

— Меня зовут Ален, а его — Алекс. Это я на всякий случай, чтобы вы нас не перепутали.

Она улыбнулась.

— Я запомню… Ален.

— Вы разводите соколов?

— Не только. Ловчих птиц, — пояснила она.

— Значит, вы тоже любите птиц. Замечательно. Интересно. Так не за ними ли вы летели в Париж?

Он вдруг отчетливо вспомнил журнал, которым она отгораживалась от него в самолете. Она читала статью о птицах.

— Да. Я летела за первыми двумя соколами.

— О, если бы я знал… Тогда…

— Но вы как будто летели с совершенно иной целью.

— Да, вы отнесли меня к числу мужчин, которые поступают нелогично. Знали бы вы, как я тогда обрадовался.

— Почему же?

— Потому что я всю жизнь поступаю исключительно логично. Да и тогда я летел за тем петушком и его компаньонками.

— Разве не просто для того, чтобы прокатиться в тоннеле до Лондона? — Шейла удивленно посмотрела на Алена.

Алекс и Синди расхохотались.

— Вот это маскировка, Ален! Никогда бы не подумала, что ты можешь так заморочить голову красивой женщине!

— Но я старался ей понравиться. — Ален пожал плечами.

— Ага, так сильно старался, что даже не сумел узнать ее имя.

— Вы ошибаетесь. Я узнал ее имя. Она мне назвала его на прощание.

Синди ухмыльнулась.

— Конечно, вымышленное.

— Не думаю. Это ее настоящее имя, уверен. — Он медленно повернул голову к Шейле. — Ее зовут Женщина-тайна. Это правда. А сейчас отдайте мне бумагу, которая наверняка при вас.

Шейла кивнула и открыла сумочку. Она протянула конверт, Ален взял его и разорвал на мелкие кусочки, не открывая письмо и не читая его.

— Инцидент исчерпан, — заявил он присутствующим.

Шейла застегнула сумочку и сказала:

— Я рада. — Повернулась и пошла к двери.

Она сбежала по ступенькам вниз, быстрым шагом пересекла двор и подошла к машине. Она села в свой «форд», чувствуя, как ее тело начинает мелко дрожать. Но эта дрожь, понимала она, не от страха потерять Сокола Эдвина. Она дрожала сейчас от страха найти то, что она, сама того не подозревая, искала всю жизнь.

Наконец Шейла повернула ключ зажигания и отъехала от дома Ригби.

Питер ожидал ее возле ворот.

— Ну и как? Туго пришлось?

Шейла вышла из машины, он оценивающе причмокнул.

— Я думаю, против такой красотки никто не посмеет и слова сказать. Моя жена всегда говорила, что хороший костюм делает* женщину такой же независимой, как и счет в банке.

Шейла улыбнулась.

— Все обошлось.

— Видишь, Шейла, какой я мудрый.

Она снова кивнула, у нее не было сил говорить.

— Поставь машину, пожалуйста, а я пойду переоденусь. Сокол Эдвин меня уже заждался.

— Как всегда, — согласился Питер.

— Но я почти не опаздываю к нему.

— Я о другом. Он тебя ждет всегда.

— Ах вот ты о чем.

Шейла направилась к дому. Сейчас она хотела одного — упасть в кресло, в котором сидела перед поездкой к Ригби, и подумать, что произошло.

Может, позвонить Норме? Рассказать? Услышать, что она скажет? Но… разве Норма ей уже не сказала, что Шейла готова к переменам в личной жизни?

Шейла чувствовала, как начинает гореть кровь, она уже обжигает щеки. И Жерар Бертье — он ведь тоже говорил что-то о том человеке, о мужчине, которого ей в своих когтях принесет сокол.

Она засмеялась и упала в глубокое мягкое кресло. Шейла огляделась. Прежняя комната показалась другой, более просторной и светлой. Не плохо было бы, подумала она, переставить старую дядину мебель. Например, шкаф с книгами передвинуть к дальней стене, а на его место…

Она не успела додумать, оглушенная резким гудком машины.

— Кто там еще? — недовольным тоном проговорила она.

Но ее сердце тотчас ответило ей.

Это он.

Шейла не видела, что Ален Ригби едет за ней следом. Но она чувствовала. Она знала точно, что он боится ее потерять.

Знала она это и сейчас. Радовалась ли она такому открытию? Тому, что есть человек, который боится ее потерять? До сих пор она была той, которая всегда боялась кого-то потерять. Не потому ли она и теряла? Всех, одного за другим?

Шейла уже слышала, как по ступенькам поднимается Ален Ригби.

Она повернулась лицом к двери, чувствуя сильное напряжение во всем теле. Сейчас ей предстоит, знала она, дать ответ себе и ему не менее трудный, чем пришлось бы давать в суде, если бы до него дошло дело.

Шейла не закрыла за собой дверь, и Ален, дойдя до порога, остановился. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Шейла взглянула на него, увидела ветровку, которая по-прежнему была у него в руках, и захохотала.

Она смеялась и чувствовала, как облегчение снисходит на нее, как будто простая, знакомая вещь составляла сущность явившегося к ней мужчины. И ей будет легко говорить с ним.

— Я кажусь вам смешным? — спросил Ален, все еще не переступая порога. — Простите, Шейла, но я хотел убедиться, что вы никуда не пропали. Снова, — подчеркнул он, словно обвиняя ее в том, что тогда она пропала и тем самым огорчила его. Он энергично прошагал от открытой двери до ее кресла. — Я не хочу вас больше терять.

— Но я…

— Вы назвали меня человеком, который поступает нелогично. Я стараюсь…

Она засмеялась и покачала головой.

— Хорошо. Я вас прощаю. Но я смеюсь не над вашей нелогичностью. Я смеюсь… — Она снова захохотала. — Вы никак не расстанетесь, — Шейла кивнула на ветровку у него в руках, — со своей ветровкой.

Он озадаченно посмотрел на куртку, потом скомкал ее и бросил в открытое окно.

— Больше во мне ничего смешного нет?

Она потрясенно молчала.

Ален улыбнулся.

— Шейла, я так хочу, чтобы вам все во мне нравилось.

Она почувствовала, как ее щеки пылают.

— Но… почему?

— Я об этом расскажу вам после…

— Но я все-таки хочу узнать…

— Я открыт для вас, — заявил Ален Ригби.

— Мой Сокол Эдвин не… разорил вас?

Ален усмехнулся.

— Вы хотите узнать, застрахован ли был мой петушок? Конечно, Шейла. Я получу за него сполна.

— Значит, — она улыбнулась, — в таком случае, вы можете полюбить моего Сокола Эдвина?

— Да, и так же сильно, как любите его вы.

Она засмеялась.

— Откуда вы знаете?

— Я чувствую тех людей, которые любят птиц так же сильно, как я. А это значит… — Ален многозначительно посмотрел на Шейлу, — они так же сильно могут полюбить друг друга.

— Вы… слишком торопитесь, — пробормотала Шейла, чувствуя, как жар охватывает все тело.

— Я просто наверстываю упущенное время.

Эпилог

Был теплый день глубокой осени, когда из самой большой церкви городка Фортуна вышла пара. Молодые, а это были Ален Ригби и Шейла Ньюбери, стоили друг друга — высокая стройная женщина со светлыми волосами и подтянутый мужчина, выше ее на голову.

— У них будут очень рослые дочери, — шептал Жерар Бертье на ушко Норме Родд и смеялся.

— Я думаю, что и сыновья не подкачают, — ответила она французу, который очаровал ее с первой минуты знакомства.

— Это будет крепкий брак, — говорил он. — Они оба без ума от птиц.

Синди Ригби стояла рядом с Мэг, своей свекровью. Живот Синди заметно круглился под широким светлым платьем. Они с Алексом прилетели из Нью-Йорка, где поселились в его квартире. Ну конечно, они и речи не вели о том, чтобы жить отдельно друг от друга и ждать, пока Синди родит собачьи духи. Сейчас она собиралась родить девочку.

— Не-ет, это не простой брак. Это знаковый, — говорила она своей свекрови.

Мэг внимательно слушала, чтобы потом обо всем рассказать Полу, который вывихнул ногу, погнавшись за гусем-подранком.

— А в чем его знаковость? — допытывалась Мэг.

— Он подтверждает, что мы, женщины, становимся настоящими ловчими птицами.

Мэг с интересом посмотрела на невестку. Кому-кому, а ей хорошо известно то, о чем она говорит.

— А мужчины — самодовольными петушками, которых лихо когтят ловчие птицы?

Обе женщины засмеялись.

— Пусть будет так, если всем от этого хорошо, верно? — Мэг погладила Синди по плечу. — Я рада за всех вас.

— О, смотрите, Мэг, не пропустите. Вот это поцелу-уй. Раз… два… три…

— Тихо, — заметила Мэг. — Собьешься со счета.

А молодые рады стараться…

Content

Уинифред Леннокс
Вся ночь — полет

Пролог

Глава первая Искусство избегать боли

Глава вторая Жених в стиле хай-тек

Глава третья Заманчивый обман

Глава четвертая Переступить порог беды

Глава пятая Мечты о Соколе Эдвине

Глава шестая Чем опасны простые ответы

Глава седьмая Когда враг на веревочке, победа обеспечена

Глава восьмая Нежное пение амадин

Глава девятая «Я — тайна»

Глава десятая Правильно собрать мозаику

Глава одиннадцатая Сокровища вишневого шкафа

Глава двенадцатая Шоппинг как опасный путь к ониомании

Глава тринадцатая Золотой петушок Сокола Эдвина

Глава четырнадцатая Французские штучки и их хозяин

Глава пятнадцатая Сладкий запах победы

Глава шестнадцатая «Милый песик»

Глава семнадцатая Укол осы

Глава восемнадцатая Блузка с картинками

Глава девятнадцатая Чем заменить виагру

Глава двадцатая Счастье падения

Глава двадцать первая Какой вы, мистер Ригби?

Глава двадцать вторая Знакомая незнакомка

Эпилог