Юлия Латынина

Там, где меняют законы

Стальной Король

Глава первая Поминки по пикету

Столовая в этом здании не изменилась с советских времен: на кафельном полу стояли пластиковые, пожелтевшие от времени столики, и чтобы добраться до кассы, надо было отстоять шевеляющуюся и кашляющую очередь. На алюминиевых полках, вдоль которых двигалась очередь, чах салат из свежих огурцов бледно-синюшного цвета, щи капустные и куриные котлеты, обильно залитые соусом. Цветом соус напоминал боевой прикид омоновца и употреблялся с той же целью, а именно — для камуфляжа.

Денис Черяга, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры, опасливо обошел котлеты стороной и удовольствовался салатом и булочками. Свой трофей Черяга отнес к пластиковому столику близ окна, раздобыл бледную гнутую вилку времен пуска Саянского алюминиевого завода, и начал есть, задумчиво обозревая унылый пейзаж из московских крыш, просвечивающий через заросшее жиром окно столовой.

Денис Федорович был еще молодой человек, лет тридцати двух, немного ниже среднего роста и такой щуплый, что друзья в прокуратуре шутили насчет того, что тонкостью талии он мог бы поспорить с фотомоделью. Однако тонкие его запястья переходили в широкие не по размеру ладони, и костяшки длинных, аристократических пальцев были покрыты характерным мозолями человека, который часто лупит по груше и много отжимается на кентусах. Лицо у Дениса было обманчиво спокойное, с широкими скулами и твердым лошадиным подбородком, и васильковые глаза прятались за широкими стеклами очков. Это было лицо человека, занимающегося самым паршивым, что есть в человеческой природе — а именно этим занимался Черяга.

Денис Черяга специализировался на маньяках.

Так уж получилось, что первое дело молодого следователя было связано именно с подонком, душившим женщин в лесополосах вдоль железных дорог. Дело было неожиданно быстро раскрыто, Черягу заметили, и через несколько лет он, несмотря на молодость, был произведен в «важняки». Однако фронт работы остался прежним: начальство спешно высылало его туда, где обнаруживались изуродованные трупы женщин и подростков, и за свою недолгую карьеру Черяга навидался бессмысленной жестокости не меньше, чем если бы он провел все это время в Чечне или в Бейруте.

Напротив Черяги на стол шлепнулся поднос, заставленный целой кучей блюд, и басистый голос пророкотал:

— Привет, Данька! Ты, говорят, завтра в Чернореченск едешь?

Черяга поднял голову: рядом с ним разгружал свою жратву веселый и толстый Горчаков из соседнего отдела.

— Да. Завтра.

— Что — с Ахметовым?

Вот уже второй месяц по всей Руси Великой бастовали шахтеры, перекрывая железные дороги и приводя в отчаяние местные администрации, и Александра Ахметова во главе следственной бригады отправляли в Сибирь разобраться, куда же все-таки делись шахтерские деньги.

— Нет. Ты же знаешь мою специализацию, — усмехнулся Черяга, — какие там шахтеры! В отпуск на свадьбу. Брат женится.

— Брат? А я и не знал, что у тебя брат есть.

— А я и сам забыл.

— Что так?

— Двадцать лет парню, — сказал Черяга, — три года сидел, сначала как малолетка, а потом… В общем, год назад вышел.

— И чем же он сейчас… занимается?

— Не знаю. Мать клянется, что поумнел. Очень просит на свадьбу приехать.

— А на чем же ты поедешь? Там же дорога перекрыта.

— На машине. Мать просила плиту для новобрачных купить. Японскую. Они, здесь, в Москве, дешевле. Как раз в багажник влезет.

Горчаков поднял голову и заорал:

— Эй, Сашка! Иди сюда.

Через мгновение к обедающим подошел Александр Ахметов — тот самый следователь, которого посылали по душу шахтерских посредников.

— Ты когда в Чернореченск едешь?

— На следующей неделе, — сказал Ахметов, — раньше не получится.

— А вот он — завтра. На свадьбу.

— Очень приятно, Денис Федорович, — отозвался Ахметов, — вы если что услышите от местных, заходите к нам. Будем только рады.

— Да я в отпуск, — сказал Черяга, — и вообще я мало в этих делах разбираюсь.

— Все-таки заходите, — повторил равнодушно Ахметов.

* * *

Разумеется, никакая газовая плита не влезла бы в багажник «Жигулей» или какого-нибудь там «Москвича», причитающегося по рангу следователю с зарплатой, на которой не прокормишь даже кошку. Но в том-то и дело, что у Черяги была потрясающая тачка, не тачка, а мечта — новенький мерседес-внедорожник, пятисотый, темно-зеленый, с неброскими аристократическими обводами полуфургончика, столь же простенькими, как вечернее платье принцессы Дианы.

Не то чтобы Черяга был единственным следователем прокуратуры с такой лайбой — его сосед по кабинету Сеня Гочкис ездил аж на шестисотом «Мерсе», — но, в отличие от Сени Гочкиса, Черяга заработал свою тачку не тем, что обслуживал московские криминальные группировки.

Месяцев шесть назад на одной из московских дискотек пропала белокурая с длинными волосами девочка. Несмотря на то, что тело ее нигде не было найдено, дело поручили Черяге. Такая невиданная по нынешним временам прыть объяснялась двумя причинами: во-первых, в Москве пропали уже две белокурых с длинными волосами девочки, и свежие трупы обоих нашли через месяц, в каком состоянии — это даже Черяга предпочитал не вспоминать. Во-вторых, девочка была дочкой одного из металлургических королей России. Для розыска возможной жертвы была поднята на уши вся Москва, включая двух законных воров. Однако повезло Черяге: он нашел маньяка и он нашел девочку, на цепи в подвале, но живую.

Правда, следующие три месяца девочка провела в психиатрической клинике.

Через неделю после ареста маньяка придушили в тюрьме, а на следующий день после этого происшествия Черяга обнаружил у себя под окнами темно-зеленый внедорожник с трехлучевой звездой на капоте. Он даже попытался было отказаться от машины, но промышленник внятно ему объяснил, что ему с Черяги ничего не нужно, что он не бандит, не авторитет, а что если его заводам понадобится оправдываться насчет налогов — так не к же Черяге с его специализацией за этим обращаться!

Словом, роскошный внедорожник осталась у Черяги, вкупе с предложением звонить в любое время.

За шесть месяцев работы он еще ни разу не ломался, горючее для него стоило вдвое дешевле, и единственной повышенной строчкой расходов оказались гаишники: аристократический «Мерс» они тормозили впятеро чаще, чем пенсионную черягинскую «Шестерку».

* * *

Дорога до Чернореченска заняла почти три дня. Проворочавшись всю ночь в скверной челябинской гостинице, Черяга выехал в пять утра и вот уже семнадцать часов крутил баранку, останавливаясь только затем, чтобы справить нужду или по требованию гаишников.

Дорога, связывавшая Европу с Азией, была разбитая и серая, шириной в два ряда, и по обеим сторонам ее рабочие местных заводов продавали унитазы и надувные игрушки, выданные им на предприятии в счет зарплаты.

На границе области рыцарь с большой дороги, изучив его документы и сообразил, что денег с правоохранительного коллеги ему не содрать, философски полюбопытствовал:

— Вы куда направляетесь, Денис Федорович?

— В Чернореченск.

— Там дорога перекрыта.

— Мне-то что? Я на машине.

— Там автотрассу перекрыли тоже, — сказал гаишник.

— Давно?

— Да с утра.

— На въезде или на выезде?

— На въезде, — и гаишник с любопытством заглянул внутрь черягинской машины. Надо сказать, что «Мерс», груженый плитой, представлял собой довольно пикантное зрелище — все равно что позолоченная карета с гербами, внутри которой едет стог сена.

Километров за сто до Чернореченска дорога испортилась: небо стало черным и злым, как угольный пласт, верхушки деревьев затанцевали на ветру, выламываясь во все стороны, как стриптизерка у шеста, на разбитый асфальт упали первые крупные капли дождя.

Черяга поднял стекло и включил радио: комментаторы на все лады обсуждали очередную забастовку. Начальник Западносибирской железной дороги сказал, что убытки ее измеряются уже сорока миллионами рублей. Министр экономики Яков Уринсон заявил, что правительство не намерено идти на поводу у шахтеров. Директор соседнего Ахтарского металлургического комбината пожаловался, что еще четыре дня забастовки, и на заводе кончится кокс для коксовых батарей.

— Насколько это серьезно? — спросил комментатор, и директор ответил:

— Завод можно будет выбросить на свалку.

Голос у директора был молодой и нервный, и Черяга подивился странному в нем напряжению, угадываемому сквозь треск разрядов: Черяга был человек опытный, и нотки, которые он слышал в голосе директора, он привык слышать в голосе обвиняемых.

Комментатор еще чего-то спросил, но тут за взгорком моста показался Чернореченск, и Черяга выключил радио.

Дождь лупил по дороге прямой наводкой, в небе вспыхивали молнии — господь Бог развлекался концертом с цветомузыкой.

Обещанного пикета не было. У автобусной остановки жалась под козырьком кучка растерянных людей, да вдоль дороги стоял пяток милицейских «синеглазок» со включенными маячками. Маячки вертелись, как на дискотеке, выхватывая из темноты дорожное полотно, группу растерянных оперов и темную кучку одежды на асфальте, и Черяга принял было всполохи от фотоаппаратов за вспышки молний.

Черяга остановил машину и пошел к «синеглазкам».

— Вы куда, гражданин? — загородил ему путь молодой белобрысый сержант.

Черяга вынул свое удостоверение. Сержант изучил его, внимательно оглядел «Мерс» и взял под козырек. Черяга так и не понял, что послужило для сержанта более убедительным аргументом: удостоверение москвича или роскошная тачка.

— Что случилось? — спросил Черяга.

— А черт его знает, — растерянно ответил сержант.

Черяга прошел дальше. Кучка тряпья у разделительной полосы оказалась человеком: вокруг человека ползал эксперт с фотокамерой, другой опер держал над фотокамерой зонтик. Убитый был молодой еще парень, лет девятнадцати-двадцати. У него были мягкие русые волосы и синие зрачки, в которых отражались вспышки молний и фотокамеры. Шнурки кроссовок и отвороты джинс были изгвазданы глиной — где-то в эту ночь парень бродил по размокшей земле, но было это давно — подошвы кроссовок были чисто вытерты. Во лбу, как третий глаз, темнела аккуратная дырочка. По сравнению с трупами, с которыми приходилось общаться Черяге, он выглядел как первоклассница по сравнению с бомжем.

Кто-то тронул Черягу за плечо: следователь обернулся и увидел мужчину лет пятидесяти, в кожаной куртке, блестевшей под дождем. У мужчины был рыхлый красный нос и несчастные глаза алкоголика. На Черягу пахнуло дешевым винным духом.

— Вы кто такой? — сказал мужчина, и конец его вопроса потонул в раскате грома.

— Следователь Генпрокуратуры. — честно ответил Черяга. — Денис Черяга. В отпуск на свадьбу приехал.

— В Чернореченск?

— Да. А что случилось? Где пикет?

— Расстреляли пикет.

— Что?! — Черяге показалось, что он ослышался.

— Расстреляли пикет, — повторил человек в кожаной куртке, — подъехала тачка, высунулось дуло автомата, плеснули по пикету, развернулись и уехали.

— О Господи! — только и мог сказать Черяга, — и сколько…

— Два убитых, трое раненых. Да тут еще ни черта не ясно, что произошло, — вон, стоят голубчики, перепуганы до посинения.

— Кто? — не понял Черяга.

— Да пикетчики! Как дороги перекрывать, так ради бога, а теперь в штаны наложили, все разбежались, вон трое осталось, — и кожаная куртка ткнул туда, где под автобусным козырьком томилось несколько темных фигур.

— Кстати, — сказал мужчина, — Петраков, Ваня. Зам начальника городского УВД.

Черяга смотрел на дорогу, туда, где из неподвижной кучи тряпья глядело в небо белое лицо.

— А кого убили-то? — спросил Черяга.

— Да вон один, а второй в канаве.

— Не похож на шахтера.

— А?

— Не похож на шахтера, говорю: кроссовки фирменные и куртка дорогая.

Петраков повернул голову и позвал одного из сотрудников:

— Васька! Подь сюда.

Васька поспешно подкатился к начальству.

— Кто такие, установили?

— Тот, который в канаве — паспорта нет, по словам свидетелей, зовут Иваном Завражиным, а второй — вот паспорт.

И Васька вынул из кармана красную книжицу.

Черяга взял книжицу и раскрыл ее на первой странице. Там была фотография улыбающегося паренька и надпись: Черяга Вадим Федорович.

Денис долго смотрел в красную книжечку. Потом тихо прошел несколько метров и остановился над неподвижным телом в добротной кожаной куртке. Мертвые синие глаза глядели на мир удивленно и строго. В правой руке, неловко завернувшейся за спину, вдруг тускло блеснул ТТ: видимо, Вадим пытался отстреливаться или хотя бы вытащил ствол.

Денис опустился на колени в слегка розоватую лужу, щедро разведенную дождевой водой.

— Эй, Денис Федорыч! — позвал майор, — ты чего? Паспорт отдай! Или это знакомый?

Черяга поднял на майора васильковые глаза.

— Брат, — сказал Денис. — Знаете, мы не виделись десять лет. Я даже не узнал его.

* * *

Спустя час Черяга с Петраковым подъехали к зданию городского УВД. «Труповозка» за Вадимом так и не пришла, — как объяснил Петраков, не было бензина, и Денис с младшим лейтенантом в конце концов погрузили тело на заднее сиденье роскошного «Мерса», рядом с газовой плитой, предназначавшейся ему в подарок на свадьбу.

В здании еще горели окна: еще бы, ЧП! Вокруг окружающего его деревянного забора толклись журналисты: не так, чтобы толпой, но все же во вполне раздражающем количестве. При виде «Мерса» журналисты заволновались и защелкали фотовспышками.

Заслышав шум въехавшей в ворота машины, на крыльцо вышел дородный мужик предпенсионного возраста. Даже без полковничьих звездочек на накинутой поверх плеч форменной куртке в нем легко было угадать главное милицейское начальство.

— Привет, Ваня, — сказал человек, — отвезли?

— Да, Дмитрий Иваныч.

— А это кто? — кивнул на Черягу Дмитрий Иванович.

— Я брат Вадима, — сказал Денис.

Дмитрий Иванович очень внимательно окинул взглядом роскошный внедорожник.

— Что, яблочко от яблони недалеко падает? — спросил он.

— Денис Федорович — следователь Генпрокуратуры, — сказал Петраков, — важняк.

Черяга молча прошел в дверь.

Городское УВД помещалось в небольшом двухэтажном домике и выглядело весьма небогато: за входной дверью начинался длинный коридор. — не коридор скорее, а целый квадратный зал, с крашеным деревянным полом и цементными стенами, и в этот зал выходила целая куча дверей. Одна из них была широко распахнута, из дверного проема лился свет и слышался возбужденный голос.

Черяга подошел к двери.

Внутри, за письменным столом, сидел коренастый милиционер, а напротив его захлебывался рассказом мокрый человек в дырявых кроссовках. У человека были коричневые, почти черные руки, угольная пыль въелась в уголки его глаз, и если бы не сгорбленные плечи и скверная одежда, он был бы похож на гомосексуалиста с подведенными глазами.

— Значит, вы не помните номера машины? — спрашивал милиционер.

— Да он грязный был, номер, оно как было дело? Они подъехали, развернулись и полетели назад. И вдруг — с заднего сиденья высунулись и начали стрелять.

— Они в кого-нибудь целились?

Шахтер почесал огромной пятерней голову.

— Да кто ж их знает? — сказал шахтер.

— Вы можете предположить, кто был в джипе?

— Да утрешние, наверно, — сказал мужик.

— Какие утрешние?

— Утром ехал иномарка, такая крутая — круче, чем вареные яйца. Ну, мы ей загородили дорогу. Вылез из-за руля шофер, ряшка — во! — дайте, говорит, проехать. Ну, народ-то злой, а иномарка богатая, мы в нее стали всякой дрянью кидать. Шофер сел в машину, говорит: «Мы еще вернемся, козлы угольные». Развернулся и уехал.

— Номер иномарки запомнили?

— Я вам что, бухгалтер, — номера запоминать? — удивился шахтер.

— А марку?

— Да вроде «Мерседес».

Черяга вошел в кабинет.

— А убитые вам знакомы? — спросил он.

— Завражин-то? — через два дома жили. Он мне тридцать рублей должен остался. Уж не знаю, отдаст жена или нет.

— Другой убитый.

— А как его?

— Вадим Черяга. Молодой парень.

— А, это из спонсоров.

— Из каких спонсоров?

— Ну, ездили тут у нас, еду возили. Мы их всех спонсорами кличем.

— И много таких спонсоров?

— Да кто хочет, тот и приходит, — разъяснил шахтер, — люди приходят, кто кусок хлеба принесет, вечером бабка пришла с пирогом. Казаки муку возят, вон из городской администрации тоже машина приезжала, на железную дорогу.

— А Черяга от кого приехал?

— Мы что, знаем? Приехали «Жигули», вышли два парня, хлеб вынесли и колбасы два батона.

Шахтер замолчал, как будто припоминая.

— Ну точно, — сказал он, — вот как они колбасу доставали, так тут этот джип и подлетел. Мы еще на колбасу смотрели, а на джип — нет.

— И куда же делась «Шестерка»? — спросил Денис.

— Да бог с вами! Как стрельба началась, там второй парень внутри сидел — вдарил по газам и привет! Багажник не успел закрыть.

— Эта «Шестерка» раньше приезжала? — спросил Денис.

— Да вроде да.

— Черягу вы первый раз видели?

— Может, и видел, — неуверенно сказал шахтер, — да точно видел! Он еще с нами водку пил вчера. Невеста у него!

Зевнул и сказал:

— Вы чего нас-то задерживаете, а? Вы бы тех гадов задержали, которые по рабочему народу стреляют! А то сидят, директоров охраняют. А директора нашу кровь сосут!

— А что же вы тогда директоров-то не громите? — спросил Черяга, — вы бы не на рельсы ходили, а к особнякам.

— Ага! К особнякам! — сказал шахтер, — у них там бандиты и менты купленные. А на рельсах мы вроде как хозяева.

Денис вышел из комнаты, поманил за собой пальцем Петракова, который слушал весь диалог, прислонясь к косяку. Из кармана зам. начальника УВД торчала бутылка водки, и никто ему не делал замечания. Видимо, привыкли.

— Насчет утренней иномарки — это правда?

— Да, — сказал Петраков, — уже пятый человек то же рассказывает. Иномарка была крутая — видимо, «Мерседес», но некоторые говорят — БМВ. Номеров никто не запомнил…

— Не так много «Мерседесов» в городе, — с усмешкой сказал Черяга.

— Но номера были не наши. Ахтарские. Там народу втрое против нашего…

— А сколько километров до Ахтарска?

— Девяносто кеме… считай, сто.

— Вы что тут забыли, товарищ москвич? Журналистов нам мало?

Черяга обернулся. Позади него, широко расставив ноги, стоял человек с огромным брюхом и маленькими очками. Человек выглядел очень помятым. У него было помятое красное лицо, помятые форменные штиблеты, и даже полковничьи погоны на его кителе выглядели тоже помятыми. Судя по повадкам, полковник был начальником городского УВД.

— Я не журналист, — сказал Черяга. — Я следователь. И у меня убили брата.

— А ты знаешь, — спросил в упор помятый полковник, что твой брат за три месяца два раза привлекался — один раз за вымогательство, другой — за пьяную драку в ресторане?

— А что, это имеет значение? Его не поэтому убили.

— Не возил бы от братвы хлеб шахтерам, — вот и не убили бы.

— Я хотел бы помочь вам в расследовании, — сказал Черяга.

Начальник городского УВД широко улыбнулся.

— А пошел ты на хрен, москвич! — заявил он.

* * *

Звонок о расстреле пикета застиг чернореченского мэра Курочкина в самую неподходящую минуту: Курочкин, несмотря на мирное свое происхождение, — в советской жизни он был бухгалтером, а после того владел сетью магазинчиков, — страстно любил оружие, и не далее как сегодня вечером один из угольных бизнесменов обрадовал мэра заграничной игрушкой — Аграм–2000. У «Аграма» был красивый, на манер турецкой сабли изогнутый рожок, удобная пластиковая рукоять с выдавленными ложбинами для трех пальцев, и короткое тупое рыльце, приспособленное под мощный натовский девятимиллиметровый патрон.

Курочкин сначала вертел автомат в руках, а потом поспешил во двор, прицелился и выстрелил. «Аграм» стрелять не захотел, и Курочкин было разобиделся, но тут оказалось, что господин мэр спъяну просто не довел до конца рукоятку затвора, и подвижные части умного механизма автоматически блокировались.

Курочкин передернул затвор, и вскоре обширное мэрское подворье огласилось хриплым лаем автоматной очереди, так что встрепенулись и загавкали псы в соседних домах, а бдящие соседские охранники, наоборот, прислушались и тут же расслабились: опять товарищ мэр изволил пулять в нарисованного на стене Гайдара.

— От так! — приговаривал Курочкин, точными очередями, по два-три патрона, высаживая обойму в кирпичную стену, освещенную прожектором, — от так!

— Геннадий Владимирович! Вас срочно! — затеребил мэра охранник с трубкой в руке.

— Ну кто там? Алло!

Трубка зачавкала что-то непонятное, и на лице Курочкина изобразилось живейшее изумление.

— Двое? Насмерть? Сейчас буду!

Курочкин в возбуждении повернулся к своему заму:

— Ты представляешь, Анастасий! Какие-то бандиты пикет обстреляли! Двое мертвых, трое раненых, выяснишь, где живут, отвезешь семьям еду, собери передачу качественную, рыбку красную, вон, со стола возьми, чего не доели. И по триста рублей из фонда администрации… или нет, двести рублей отвезешь, нехай им хватит.

— А кто же стрелял-то? — с изумлением спросил зам.

— Найдем! Найдем и три шкуры сдерем!

И тут в кармашке у мэра зазвонил сотовый.

— Курочкин слушает.

— Про пикет слыхал?

— Кто говорит? — закричал Курочкин.

— Слушай сюда, харя. Не кончишь с забастовкой, следующая пуля будет для тебя, въехал?

— Кто говорит? — отчаянно возопил Курочкин, но трубку уже бросили.

— Твою мать! — сказал бледнеющий мэр.

Мир внезапно поблек, трехэтажная усадьба как-то съежилась в размерах, и даже заграничный пистолет-пулемет «Аграм» больше не казался символом преуспеяния, навроде золоченой шпаги французского аристократа, а напоминал о бренности бытия.

* * *

Было уже четыре часа утра, когда Денис Черяга подъехал на своем «Мерсе» к одноэтажному домику на окраине Чернореченска. Свет в домике еще горел: заслышав шум автомобиля, на крыльцо вышла сухонькая, маленькая женщина с седыми волосами и серыми большими глазами.

— Мама! — позвал Денис.

Женщина неверными шажками сошла с крыльца и ткнулась Денису под мышку.

— Дениска! — сказала она, — Дениска! А у нас несчастье.

— Я знаю, — проговорил Черяга.

Арина Николаевна горько заплакала.

Денис прошел в комнату и бросил на стол пластиковый пакет. В пакете были вещи из карманов Вадима: кошелек, ключи, записная книжка. Словом, все, не считая изъятого ТТ и обоймы к нему.

Комната была та самая, в которой он спал в детстве, — низенькая горница с деревянным полом и пружинной кроватью. Денису было лет двенадцать, когда в комнате прибавилась вторая кроватка, и в кроватке обосновался маленький плакучий сверточек — Вадим.

В детстве в комнате стоял большой шкаф с бельем и зеркало в деревянной раме. Дверца шкафа была постоянно закрыта, и по большим празникам мать открывала дверцу и доставала с верхней полки шоколадку. Шоколадок в это время в магазинах не было, и Денису казалось, что наверху шкафа есть необозримый запас сластей, но когда он наконец подобрал гвоздь и открыл дверцу, там была всего одна шоколадка.

Тогда же, в детстве, возле шкафа висела большая репродукция картины Айвазовского. На свадьбу родителям Дениса подарили огромную коробку конфет, а внутри коробки, поверх сластей, лежала эта репродукция. Коробку съели, а картинку повесили на стенку.

Теперь репродукции в комнате не было. В углу, около печки, стояла хорошая стереосистема. С флангов к черным динамикам примыкали две пустые бутылки из-под водки. Стены комнаты были оклеены плакатами с голыми девицами, а сбоку от шкафа красовался Сильвестр Сталлоне со станковым пулеметом наперевес.

Денис вывалил содержимое пластикового пакета на стол. Большой, дорогой по виду бумажник был пуст, если не считать двух десяток, — судя по всему, в ментовке успели вынуть деньги. Кроме мелочи, в бумажнике обнаружилась потертая фотография девушки и клочок бумажки с телефоном. Клочок был засунут в боковое отделение и потому уцелел. Номер был местный, пятизначный — 3–83–15. Девушка была очень хорошенькая: изящная головка на тонкой шейке, маленькие накрашенные губы и большие глаза, осененные сосновыми иглами ресниц.

Рядом с бумажником лежал сотовый телефон, связка ключей и записная книжка. Там же была и пачка сигарет. Сигареты были хорошие, «Кемел», но под дождем они размокли, и в ментовке на них не польстились. Ключей было штук пять или шесть, два, скорее всего, от «Девятки», которую Денис заметил во дворе, и еще ключ от двери с сейфовым замком. Сейфовых замков в доме не было. Ключ, наверное, был от квартиры невесты.

Записная книжка была истрепана до неприличия, фамилии в большей части записей не фигурировали, а все больше имена или клички. Прямо внутренней стороне обложки было записано и вовсе непонятное: «В. И». И шестизначный номер — 87 92 74. Шестизначных телефонов в Чернореченске не было. Шестизначные телефоны были в областном центре. Или в соседнем Ахтарске.

Денис сложил все вещи обратно в пакет и открыл дверцу шкафа. На полках вперемешку лежали чистые майки и грязные джинсы. В нижнем ящике, в котором Вадим с детства обожал прятать коробочки с жуками и тому подобные сокровища, обнаружилась жестяная коробка.

В коробке лежал небольшой пистолет сантиметров двадцати длиной, с деревянной рукоятью и надписью Tokagypt 58. Чуть поближе к рукояти, после заводского клейма, значилось: made in Hungary. Собственно, это был классический российский ТТ, бесплатно подаренный в порядке братской помощи строящему социализм венгерскому народу. В отличие от ТТ, венгерский его кузен имел удобный «кольтовский» предохранитель и калибр девять миллиметров. Явный братишка той волыны, которую три часа назад изъяли менты.

Денис понюхал ствол: из пистолета не стреляли по крайней мере несколько дней, и то спасибо.

Рядом со стволом лежала вещь менее серийная: самодельный кастет. Четыре литых кольца, к которым какой-то умелец припаял выкидной нож.

Денис тщательно вытер свои отпечатки пальцев на стволе и кастете, и запихал коробку обратно под тряпки.

Глава вторая Град Чернореченск и его обитатели

Проснулся Денис поздно. Круглое солнце светило сквозь застиранную кружевную занавеску: солнце было такое большое, а окошко такое маленькое, что солнце занимало половину окошка.

За печкой — а в комнату выходила задняя стена кухонной печки — громко играло радио, и под печкой лежал большой серо-белый кот. Черяга прислушался — радио громко обсуждало вчерашнее происшествие. Диктор возмущался бандитским произволом и цитировал слова профсоюзного лидера Валентина Луханова, произнесенные утром на митинге. Лидер сказал, что народ не запугаешь и что вчерашний расстрел — это дело рук спецслужб, служащих своим кремлевским хозяевам.

У стола, спиной к Денису, стояла девушка и копалась в пластиковом пакете с вещами Вадима. Денис даже не пошевелился, но, видимо, девушка что-то почувствовала и стремительно обернулась.

— Ой! Извините! — сказала она, — я… я ключи искала.

В жизни девушка была еще красивее, чем на фотографии. На ней был летний синий сарафан, не скрывающий ни точеных ножек, ни бархатных плеч. На узком смуглом личике красным пятном выделялись полные, слегка накрашенные губы, и только глаза девушки подкачали: синие круги вокруг них живо свидетельствовали, что девушка в эту ночь мало спала и много плакала.

Денис очень хорошо видел, что когда он проснулся, девушка держала в руке не ключи, а записную книжку. Он хотел об этом сказать, но горло у него почему-то пересохло, и он только глядел на девушку, раскрыв глаза и судорожно подобрав высунувшиеся из-под одеяла ноги с желтыми и, кажется, слишком давно стрижеными ногтями.

Она потупила глазки и несмело улыбнулась.

— Я — Ольга, — сказала она, — невеста Вадима. А вы — его брат? Который следователь?

Денис кивнул.

— Ой, да что же я тут стою! — встрепенулась девушка, — вам же одеться надо!

И выскочила вон.

Денис выбрался из постели и прошел на кухню. Мать его возилась у печки. Ольга уже стояла у обеденного стола и резала морковку, видимо для винигрета, и голова ее была опущена низко-низко. Некоторое время Денис слышал только стук ножа, а потом Ольга вскрикнула: острый шинковочный нож задел ее палец. И тут же плечи ее согнулись, она уткнулась носом в морковку и начала плакать.

— Олечка, что ты! — начала было его мать, но тут девушка в последний раз всхлипнула, пробормотала — «извините», — и вылетела в тамбур, туда, где рядом с чуланом располагался бревенчатый холодный сортир.

Арина Николаевна развела руками.

— Вот так, — сказала она, — жалко девочку. Она Ивановых дочка — знаешь, в третьем ряду жили, пока им квартиру не дали.

Денис смутно вспомнил Ивановых и крошечную семилетнюю девицу с косичками.

— А ты что не плачешь, мама?

Арина опустила глаза.

— Да я уже устала плакать. Когда в колонии был, плакала, когда домой пьяный приходил, плакала. Так я и знала, что с ним плохое будет.

— Там не в него стреляли, — сказал Денис, — там в пикет стреляли.

— Ну вот и тебе лучше, — проговорила Арина Николаевна, — ведь тебе же лучше, если твоего брата не в пьяной драке убили?

Дверь хлопнула, и в кухне опять показалась Олечка. Она уже успела привести себя в порядок и даже подкрасить бровки, и теперь глядела на Дениса устало и как-то жадно.

Пока Денис чистил зубы и одевался, женщины сготовили нехитрый завтрак. За стол сели в полном молчании.

— Там с работы звонили, пока ты спал, — сказал Арина Николаевна, — сказали, что все хлопоты берут на себя. Сказали, что похороны в среду в десять утра.

— А кто звонил? — спросил Денис.

— Не знаю. Они и не сказали.

— А где Вадим работал? — спросил Денис.

Оля как-то замялась, а Арина Николаевна ответила:

— В банке, охранником.

— Каком банке?

Арина Николаевна даже удивилась вопросу, а Оля пояснила:

— У нас Чернореченсксоцбанк самый крупный. Его все просто банком называют.

* * *

В далекие-далекие времена, когда на шее Дениса трепетали концы красного пионерского галстука, а шахтерам перед сменой бесплатно выдавали «тормозок» с толстым шматом сала, Чернореченск казался Денису огромным городом. Он простирался во все стороны от памятника Ленина перед горкомом и до мрачного бетонного забора завода номер 127, от новенького корпуса горбольщицы, за постройку которой на уроках благодарили партию, и до первых шахтоуправлений по Челябинскому шоссе, и чтобы пересечь весь город пешком, нужно было целых тридцать минут.

Теперь город похудел и ссохся, как ссыхается восьмидесятилетняя старушка. Не надо было быть врачом, чтобы поставить диагноз больному: город умирал.

Кроме шахт, в Чернореченске не было ничего.

То есть раньше здесь еще был машиностроительный завод номер 127, на котором делали дизельные подводные лодки. Трудно сказать, чем руководствовались светлые умы в Госплане, размещая завод подводных лодок на границе между казахскими степями и сибирскими равнинами. Наверное, соображениями секретности.

Впрочем, ходили слухи, что в шестидесятых местный секретарь горкома, бывший моряк, в лепешку расшибся, дабы пробить для города нужный родине оборонный завод, полагая, что вместе с оборонным заводом в город явятся колбаса и молодежь. Отдельным маловерам, намекавшим, что завод по производству подводных лодок за пять тысяч километров от любого моря строить невыгодно, заткнули рты. «Что значит невыгодно? — сурово вопросил секретарь горкома, — мы что, капиталисты с загнивающего Запада, дабы руководствоваться выгодой? Нам ничего не должно быть жалко для укрепления боеспособности Родины!»

И завод был выстроен, хотя, как уже было сказано, никакого водоема крупнее лужи на Щеклицком шоссе в городе не наблюдалось. Впрочем, лужа была большая и в сезон дождей в ней даже как-то утонул пьяный тракторист, вывалившийся на ходу из старенькой «Беларуси».

Сейчас завод, понятное дело, впал в кому. Подводные лодки ему как-то никто не заказывал, а возить из Сибири мини-балкеры или какие там морские посудины было накладно. Сунулась было на завод какая-то омская компания, возжелавшая наладить выпуск не то катеров, не то снегоходов, но директор, доворовывавший последние станки, завопил, что иностранные шпионы в лице омичей желают за копейку прибрать к рукам секретное военное производство и тем нанести непоправимый удар обороноспособности страны. Омичи и правда платили недорого, благо завод по производству подводных лодок в Сибири стоил примерно столько же, сколько завод по производству льда на Северном полюсе. В общем, после вопля директора омичей с позором выгнали, завод внесли в список неприватизируемых предприятий страгетического значения, и больше никто не мешал директору разворовывать его дальше.

Чернореченсксоцбанк располагался на главной площади города, напротив обкома партии, в новой своей инкарнацией называвшегося мэрией, и наискосок от здания «Чернореченскугля». На площади чернела толпа, и Черяга испугался было, не разгневанные ли это вкладчики — но тут же увидел, что толпа стоит подальше от банка и поближе к угольному концерну.

Перед зданием концерна стоял грузовик, из дощатого кузова надрывался человек.

— Мы не отступим перед провокациями Москвы и натовских спецслужб! — кричал человек — вечная память товарищам, павшим в борьбе за правое дело!

Новость о расстреле пикета, видимо, оставалась новостью номер один.

Но опытный взгляд Черяги уже заметил в ней некоторую удивительную странность — никто как будто не спешил называть виновников происшествия, хотя на первый взгляд это было несложно. Не так много «Мерседесов» с ахтарскими номерами имелось в распоряжении «новых русских», чтобы никто не мог вычислить, кто именно пригрозил пикетчикам «мы еще вернемся».

Черяга остановил машину прямо перед зданием банка.

Дом был трехэтажный, весь в завитушечках эркеров, ложных арок и стрельчатых окон. Еще в детстве дом этот всегда напоминал Черяге торт, усаженный кремовыми розочками. У торта была вполне заслуженная трудовая биография: он был выстроен в начале века местным купчиком, затем конфискован под ГубЧК, а после войны отдан горкому комсомола. Теперь торт сверкал новой бледно-голубой краской, и белые, высоко изогнутые брови эркеров как бы удивленно глядели на Дениса сверху вниз. Денис запер машину и прошел внутрь. Пятнистый охранник с автоматом заступил ему дорогу.

— Вы к кому?

Черяга вынул красную книжечку.

— У вас кто главный по безопасности?

Через пять минут к Черяге спустился высокий пожилой человек при галстуке и кобуре. Звали человека Аркадий Головатый. Головатый внимательно изучил черягинскую книжечку и поинтересовался:

— Вы Вадиму не родственник?

— Брат.

— Мои соболезнования.

Они вместе прошли в небольшой кабинет на втором этаже. Кабинет был хороший и светлый, и плотные шторы на окнах, несмотря на солнечный день, были задернуты, чтобы не давать бликов на вделанную в стену гроздь мониторов. Мониторы почему-то были выключены. В правом углу кабинета, близ стола, стоял пузатенький ребристый сейф. Показалось Черяге или нет — но Головатый кинул на сейф какой-то затравленный взгляд.

— Садитесь, — радушно сказал начальник охраны, и Черяга опустился в большое удобное кресло напротив стола.

Мониторы системы наблюдения вспыхнули на секунду, показывая пустой коридор банка и толпу на площади, и опять погасли. «Что-то у них барахлит система», — отметил Денис.

— Мой брат от вас шахтерам еду возил? — спросил Черяга.

— Нет, — удивился начальник охраны, — он четвертый месяц как ушел.

— Ушел? Отчего?

— Ну если точнее, его уволили. Вымогал у ларечницы деньги.

— И куда он ушел?

— Понятия не имею. Вы, конечно, брат и можете обидеться…

— Не обижусь.

— Он от нашего имени вымогал деньги.

Черяга помолчал.

— И что же вы с ним сделали?

— Не убили — и то скажи спасибо. Его счастье, что он только начинал. А то за такое и без яиц остаться можно. Дерьмо был ваш братец, Денис Федорович, и ваше счастье, что его вчера хлопнули, а не во время бандитской разборки. Потому что биографию он бы вам точно испортил — как же, важняк, а брат — в преступной группировке.

— Чьей?

— Я уже сказал — откуда я знаю?

В голосе начальника охраны неожиданно прорезалась истерическая нотка — так визжит басистая пила, натыкаясь на вросший в бревно гвоздь.

— А вы уверены, что стреляли именно по пикету? — спросил Черяга.

— А по чему же? По воробьям, что ли?

— Ну представьте себе, что стреляли по Вадиму, а пикет попался заодно.

— Да кому он сдался, — с досадой сказал Головатый, — тут вони от этого дела! Мэру уже из Москвы звонили, телефон оборвали. Кто будет так шестерку убирать — левой ногой через правое ухо?

— А кто стрелял в пикет?

— А я-то откуда знаю? Я начальник УВД или банк охраняю?

— Но говорят, туда днем подъезжал «Мерседес». Не так много таких машин в Ахтарске…

— А кто его знает, «Мереседес» или не «Мерседес». Там двадцать человек было, один говорит «Мерседес», другой «Вольво», третий «Пежо». Шахтеры что, в иномарках разбираются? «Мерседес» на слуху, вот они и говорят, — «Мерседес». А может, не «Мерседес». Может, «Ауди». А может, «Шкода», извините за неприличное слово…

— Ну, «Шкода» вряд ли…

— Согласен. Но факт остается фактом — любой ахтарский новый русский или авторитет мог вчера напороться на этот пикет. Вы думаете, в Ахтарске иномарок мало? Только у меткомбината — тридцать «Ауди». Ихний директор, Извольский, жутко кататься любит. Зальется по ушки — в тачку и в путь. Один гаишник его остановил и с работы вылетел. Теперь они так делают: все остальное движение блокируют, а тачка пьяного директора по осевой летит. Разобъется, так хоть в одиночку.

— Я его вчера по радио слышал, — сказал Черяга.

По радио директор Извольский вовсе не звучал, как человек, который рассекает по осевой. Он звучал, как человек, который катался по улицам — и расшибся насмерть.

Было ясно, что никаких животрепещущих фактов Черяге в этом кабинете не обломится, потому как господин Головатый из тех людей, кто относятся к фактам скупо, как Центробанк к золотовалютным резервам, и всегда предпочитают их хранить на донышке души или что у них там душу замещает. Черяга уже привстал, прощаясь, а потом вдруг неожиданно спросил:

— Аркадий Петрович, вы извините, что спрашиваю. Я отсюда пятнадцать лет назад уехал. Тогда, при советской власти, в городе куча собак была. Просто стаи повсюду бегали. А сегодня я ни одной собаки что-то не видел. Что с ними случилось?

— Съели собак, — сказал начальник охраны.

— Кто?!

— Как кто? Шахтеры. И сурков всех съели в степи.

Кабинет Головатого был расположен на втором этаже, сразу за длинной чередой дубовых дверей с табличками «председатель правления», «первый зам. председателя». Где-то сверху бесшумно дышал кондиционер, августовское солнце дробилось на свежепокрашенных стенах, и сквозь огромные окна площадь внизу и собравшийся не ней народ казались незначительной деталью пейзажа. Было крайне странно, что человек, ответственный за безопасность банка, не знает, к кому ушел его бывший охранник. По идее Головатый должен знать каждого братка в городе, и если он этого не знает — его пора выгонять за профнепригодность. Аркадий Головатый не производил впечатление профнепригодного человека.

Черяга медленно пошел к лестнице, разглядывая по дороге таблички.

— Дениска! Ты?

Черяга оглянулся. Из кабинета справа выглядывал полный сорокалетний мужчина с буйной шевелюрой и глазами цвета чернослива, прятавшимися за толстыми стеклами черепаховых очков.

Денис некоторое время стоял удивленно, а потом спросил:

— Кеша?

Иннокентий Стариков, более известный своим соученикам по 2-й городской школе как «попугай Кеша», рассмеялся и хлопнул Дениса по плечам.

— Каким ветром к нам занесло?

— В отпуск.

— И как же ты до нас добирался?

— На машине.

— Хорошая машина-то?

Денис молча ткнул в окно:

— Вон стоит.

Кеша молча уставился на темно-зеленый внедорожник, ожидавший хозяина на площадке у входа.

— Ну ты даешь! — сказал он с добродушной завистью. — Прямо как у Извольского.

— Что?

— У Извольского, директора Ахтарского металлургического, такая же тачка. Я даже думал — не он ли прикатил плакаться перед шахтерами? А это, оказывается, твой. Слушай, ты обедал?

— Нет.

— Пойдем, угощаю. У нас внизу отличная столовка.

Столовка внизу Чернореченсксоцбанка оказалась скорее уютным ресторанчом. В небольшом подвальчике тихо журчала музыка, на крытых скатертями столах стояли свежие букетики цветов, и официантки в коротких юбочках покачивали бедрами вполне соблазнительно.

При виде Кеши Старикова они вполне засуетились: видно, он занимал в банке немалый пост.

— Слушай, — спросил Стариков, — а ты вроде юридический кончал? Ты где сейчас работаешь?

— В Генпрокуратуре. Важняк.

Стариков едва не поперхнулся коньячком, и тут же усиленно задвигал ушами, видимо соображая, откуда у следователя-бюджетника джип такой же, что и у директора металлургического левиафана. Видимо, соображения Старикова оказались весьма для Дениса благоприятны, он просиял, залпом проглотил коньяк и хмыкнул:

— Надо же! То-то твой братишка говорил, что с тобой посоветуется.

— О чем?

Глаза Старикова сузились и стали как две смотровые щели:

— А он не посоветовался?

— Нет. Так о чем он должен был посоветоваться?

— Ну как о чем. Жалко парня. Отсидел на малолетке, вернулся — а тут капитализм ан фас и в полный рост. Куда ему податься? В верхи не берут с его биографией, а низам не платят. Сильно ему хотелось из этой помойки наверх выпрастаться, а его еще раз утопили.

— Это когда за рэкет чуть не посадили?

— Ну да.

— А что там случилось?

— Да я, извини, не безопасностью в банке занимаюсь. Но я так понимаю, что Вадик был приставлен к нам от определенных кругов, чрезвычайный и полномочный атташе при правительстве союзной страны. И нашему Головатому это надоело, и он устроил всю эту историю с ларьком и рэкетом.

— Подстроил?

— Зачем подстроил? Это некачественная работа — выдумывать, чего не было. Насколько я слышал, все имело место в самом натуральном виде: жалоба ларечницы, и доблестная операция по задержанию рэкетиров областным РУБОПом. Операция чрезвычайно неприятная для Вадима, ибо в ходе дальнейших разбирательств выяснилось, что имело место некоторое крысятничество, и что суммы, которые твой братец приносил определенным кругам, были несколько меньше тех сумм, которые взимались с торговцев.

— И на кого Вадим работал?

Тут Кеша, кажется, понял, что наговорил лишнего.

— Да слушай, — покраснел он, — откуда я знаю? Я зампред, а не следак, мое дело пассив с активом сводить.

Задумался и выудил из внутреннего кармана пиджака прямоугольничек визитки.

— На вот, возьми.

Тут официантка в юбочке размером с носовой платок принесла старым друзьям по глубокой тарелке душистой ухи и по двум востороносым пирожкам с блестящей от масла корочкой, и Кеша с увлечением начал хлебать уху.

— Ну, как тебе наш прифронтовой город? — спросил Стариков немного погодя, когда неприятный разговор об «определенных кругах» был забыт, и утерян, и заеден горячим пирожком с вязигой, — Кошмар! Палаточный городок, что твоя крымская бухта. Я свою семью в Испанию отослал, не дай бог, эти гаврики людей бить начнут.

— Не начнут, — сказал Черяга.

— Ты уверен?

— Я уже спрашивал, почему, мол, сидите на рельсах, а не громите посредников. А они мне отвечают, что посредников охраняют менты и бандиты.

— Но опять-таки, — указал Стариков, — зачем они сидят на рельсах? Чтобы власть разобралась с посредниками и особняками. Так какая разница, кто стекла бить будет — шахтеры или РУБОП?

— А что, тебе есть за что бить стекла? — спросил Черяга, — ты же вроде как банкир, а не посредник.

— Ах, Дениска! В нашем городе два сословия — те, кто добывает уголь, и те, кто его продает, и нет в Чернореченске ни копеечки, на которой бы не было угольной пыли. Будь то копеечка сиротская или бандитская.

— И как же ваш банк связан с угольщиками?

Попугай Кеша развел полными, белыми руками. На левом запястье сверкнули платиновым светом Vacheron Constantin.

— Счета «Чернореченскугля» мы держим? Мы. Опять же бюджетные счета… Виталий Афанасьевич!

Попугай Кеша даже привстал.

В полуподвальчик спускался важный мужчина в белом пиджаке и белых же брюках. Рядом с ним семенила крупная женщина в сиреневом костюме и с огромными золотыми серьгами в ушах. Третьим шел Головатый.

— Вот, Виталий Афанасьич, познакомьтесь, — сказал попугай Кеша, — мой бывший школьный приятель, а теперь следователь по особо важным, из генеральной прокуратуры, — Денис Черяга. Да ты, Данька, может, помнишь Витю Лагина — он с Ростовской улицы?

— Здравствуйте, — сказал Денис, вставая. По внезапно изменившейся суетливой манере Кеши он понял, что перед ним глава Чернореченсксоцбанка.

— А это Елена Сергеевна, наш главбух.

Елена Сергеевна качнула огромными серьгами и приятным баском спросила:

— И что же следователь делает в нашем банке?

— Я так понимаю, что вы приехали разбираться с угольными деньгами? — осведомился Виталий Афанасьевич.

— Они пусть сначала разберутся, кто кабель украл, — обиженно сказала главбух.

— Какой кабель? — спросил Денис.

— Да телефонный кабель, двести метров, — с неохотой ответил попугай Кеша, — врезались в асфальт и вытянули кабель.

— У нас тут самое распространенное преступление, — пояснил Виталий Афанасьевич, — кража цветных металлов. Кабели крадут, провода срезают, из шахт все что можно повытаскивали. На прошлой неделе двое шахтеров на этом деле поджарились…

— Есть нечего, вот и крадут, — сказал Денис.

— А почему им есть нечего? — спокойно полюбопытстовал Виталий Афанасьевич. — Почему мне есть чего, Кеше есть чего и всем, кто сидит в этом ресторане — есть чего есть? И почему за одно только, что я заработал себе на жизнь, те, кто не зарабатывают ничего, считают меня паразитом и тунеядцем?

— Так о кабеле, — спросил Денис, — когда его срезали?

— Вчера, — это сказал председатель правления банка.

— Тут не то плохо, что его срезали, — заявила бухгалтер, — а то, что к нему сигнализация была подключена. Представляете? Всю ночь банк стоял без охраны! А если бы кто-то залез?

Денис вспомнил неработающие мониторы в кабинете Головатого. Взглянул на заместителя по безопасности — и обомлел. Губы Головатого сжались, на щеках внезапно вспыхнул багровый румянец. Потом начальник службы безопасности лучезарно улыбнулся и сказал:

— Ну как же можно так говорить, Елена Сергеевна? Хранилище у нас защищено дополнительно, у входа охранники…

— А если кто-нибудь бы влез в кабинет? — возразила женщина. — В ваш сейф или вот к Виталию.

— Ну, слава богу, денег у меня в сейфе нет, — с равнодушной улыбкой сказал Виталий Лагин. И никто мой сейф не вскрывал.

Потом глаза его просияли, и он добавил:

— Кстати, Денис Федорович, — завтра вечером у нашего банка день рождения. Второй годик нам исполнился, уже зубки прорехались, ха-ха-ха! Милости просим пожаловать!

— Куда? — спросил Денис.

— Да ко мне домой. Вы знаете, сейчас время неспокойное, мы решили это событие громко не отмечать, так, в близком кругу… Алаховку знаете?

— Знаю, — несколько удивившись, сказал Денис.

— Ну, так вы до Алаховки доедьте, спросите, где дом Лагина, вам каждый покажет.

Выйдя из здания банка, Денис внимательно рассмотрел визитку, врученную ему попугаем Кешей. Визитка была напечатана на плотной розовой бумаге с золотой каймой. Аршинными синими буквами на визитке значилось: Иннокентий Иванович Стариков, первый заместитель председателя правления Чернореченсксоцбанка. Справа красовался герб вышеназванного банка. Герб изображал дракона, вцепившегося в кусок черного, поблескивающего на изломе угля. В целом визитка удивительно напоминала букет в стиле «бидермейер». На обратной стороне карточки значился нацарапанный Кешей сотовый телефон — 5–13–83. Если записать этот телефон наоборот, то получался как раз тот номер, который был нацарапан на клочке бумаги, засунутом в бумажник Вадима.

Городской главпочтамт располагался на проспекте Коновалова, в двух шагах от банка, и был сплошь оклеен старыми плакатами. Рекламы почти не было — никакой «Джонсон и Джонсон» не собирался терять деньги на то, чтобы уговаривать жителей нищего Чернореченска мыть головы именно его шампунем. «Джонсон и Джонсон» знал, что в Чернореченске все равно нет горячей воды. Наверное, если бы «Джонсон и Джонсон» разработал средство от вшей, он бы мог рекламировать его в Чернореченске. Но средства от вшей у западных компаний не было, и предложить бастующим шахтерам им было нечего.

Поэтому плакаты на главпочтамте расхваливали совершенно однотипный товар — кандидатов в губернаторы. Трое кандидатов были старые и мордастые, один — лет сорока. У сорокалетнего были пухлые порочные глаза и нос пятачком, он прижимал руку к большому нательному кресту и улыбался, как фарфоровый кот. Надпись под плакатом призывала голосовать за Михаила Никишина. Черяга почему-то отметил этот плакат и эту фамилия, — наверное, потому, что десять лет назад директора производственного объединения «Чернореченскуголь» тоже звали Никишиным.

Плакаты были старые, выборы прошли шесть месяцев назад, и кто-то содрал большую часть Никишинских плакатов. Улыбка Никишина осталась — она была намертво приклеена к старой облезлой штукатурке.

Денис зашел на почту, набрал код областного центра и номер, записанный на обложке записной книжки Вадика: 87 92 74. «Неправильно набран номер», — пожаловался автомат.

Денис повторил попытку, набрав код Ахарска. Телефон взяли немедленно, и приятный девичий голос произнес:

— Приемная Извольского. Слушаю.

Денис повесил трубку и вышел из кабинки.

* * *

Спустя два часа Денис Черяга остановил машину у железнодорожной станции «Чернореченск».

Станция была маленькая, одноэтажная, с загаженным перроном и туалетом типа «сортир», пристроенным к торцу. Пути были оголены и брошены, и разбитые посереди них палатки напоминали городок археологов, раскапывающих остатки древней цивилизации, погибшей вследствие каких-то невиданных катаклизмов. Во всю сторону полотна тянулся лозунг: «Ельцин, мы тебя поставили, мы тебя и снимем!» Чуть подальше густел митинг, и грузный человек поносил в матюгальник правительство.

Большая часть обитателей палаток на митинге не присутствовала — надоело. Денис спрыгнул на рельсы и подошел к трем мужичкам, старавшимся над буханкой хлеба возле старой, видавшей виды палатки.

— Привет, ребята, как жизнь? — спросил он, усаживаясь на рельс.

— А ты кто такой?

— А я следователь. Из Москвы. Будем тут расследовать, как уголь воруют.

— А как воруют? — обиженно сказал один из шахтеров, — вон, как ни придешь, всегда какой-нибудь грузовик стоит и грузится. Начальника смены спросишь, куда грузовик, а он с три короба наплетет.

— Они когда пласт-то мерят, они должны у забоя мерить, — поддакнул другой, — а они на метр отступят и мерят. Там, в глубине-то, пласт породой прижало, он сантиметров на пять уже.

— Ну и что? — спросил Черяга.

— А ты сам подумай, пласт девяносто сантиметров, и с этих девяноста сантиметров пять неучтенные. Тут не то что на грузовик, тут на вагон хватит.

— Вам сколько зарплаты не платили? — спросил Черяга.

— Мне восемь тысяч должны, — сказал один шахтер.

— А мне десять. Вон, у нас Ваське ничего не должны. Потому что дурак.

— Как — ничего не должны? — удивился Черяга.

— А у нас же магазин есть, — «Слава труду». Тоже шахтоуправлению принадлежит, а в нем в долг можно все забирать.

— Так хорошо же! — недоуменно сказал Черяга.

— Ага хорошо! На рынке буханка стоит два рубля, а в «Труде» четыре пятьдесят. Телевизор — вон, точно такой, в магазине стоит за три тысячи, а в «Труде» он шесть. Вон Васька купил телевизор в счет долга, а тот через месяц кончился. Самое дерьмо туда везут, в «Труд», и еще в очереди надо стоять.

— А кто этим «Трудом» заведует? — заинтересованно справился Черяга.

— Да все те же директора и заведуют. Во! Сынок Никишина.

— А что — Никишин до сих пор директор? — уточнил Черяга.

— А куда он денется?

— Ворье собачье, — сказал один из шахтеров, — как при советской власти над нами были, так и теперь. Мы для них быдло.

— Младший Никишин еще в губернаторы баллотировался, — усмехнулся один из шахтеров, — своровал наши деньги и весь город плакатами оклеил — аж три процента получил голосов!

— Во-во, три процента получил и лет получил тоже три, — добавил кто-то и пояснил, обращаясь к Черяге, — он ведь сидел, сыночек-то — три года.

— За что?

— За изнасилование.

— Они что делают? — добавил третий, — они нам выписывают зарплату, а потом говорят: ах извините, мы вам лишнее насчитали, мы у вас в следующем месяце вычтем. Ну что же! Соглашаешься, вычитают. А потом эти деньги куда деваются? Они же обратно из фонда заработной платы не возвращаются, их директора между собой делят.

Вокруг Черяги понемногу собиралась небольшая толпа, привлеченная свежим лицом и интересным разговором.

— Ты вон туда посмотри, — сказал Черяге один из новоприбывших.

Черяга посмотрел и ничего не увидел: за железнодорожными путями тянулась густая лесополоса.

— Рынок наш алафьевский знаешь? — спросил шахтер.

Черяга вспомнил, что за деревьями близ станции и вправду должен быть рынок.

— Каждый день там наркотой торгуют, — продолжал шахтер, — во! Все что хочешь можно купить, стакан «чернухи» — как стакан семечек!

— А кто торгует-то? — спросил Черяга.

— А кто их знает? Бандиты.

— А в пикет кто вчера стрелял?

— Говорят, спецслужбы, — сказал один из шахтеров. — Специальную бригаду из Москвы прислали, чтобы нас запугать.

— Какие спецслужбы! Бандиты стреляли, Никишин их нанял, чтобы мы разошлись!

— А вот и спецслужбы, сдохнуть если вру! И Лухан то же сегодня по радио сказал!

— Предатель твой Лухан рабочего класса, наймит директоров, точно тебе говорю!

— Ага! А то вы, коммуняки, не предатели! Семьдесят лет на нашей спине как сидели, так и сейчас сидите — вон Никишин, он что, без партбилета командовал?

Поднялся гвалт. Шахтеры обсуждали все сразу — и директоров, которые как помыкали ими при советской власти, так и помыкают сейчас, и спецназовцев, которых сегодня кто-то признал в двух крутых парнях, выходивших из местной гостиницы и садившихся в иномарку типа «Тойота королла» с московскими номерами; и кто-то порывался идти в гостиницу и бить их смертным боем, а кто-то возражал, что вряд ли спецназовцы были такие лопухи, что приехав в город, поселились в гостинице, потому что у спецназовцев должны быть явки, пароли и тайные квартиры. А потом все как-то замолкли, и один шахтер грустно сказал:

— У Завражина жена осталась и трое детей.

— А второй убитый, Черяга, — вы его знаете?

Шахтеры зашумели снова. Большая часть голосов склонялась к тому, что они Черяги не знают, но один, самый пожилой, заявил:

— Да нет, был тут паренек, от спонсоров хлеб возил.

— А от каких спонсоров?

— Да хрен их знает. Спросите у Лухана.

— А кто такой Лухан?

Шахтер ткнул пальцем поверх митинга, туда, где старался человек с мегафоном.

— Вон распинается. Босс наш профсоюзный.

* * *

Так получилось, что профсоюзный босс Валентин Луханов, долезший по шахтерским плечам аж до областной Думы, проморгал нынешние волнения. Не то чтобы вовсе: но дело в том, что волноваться шахтеры как будто не собирались. Однако в прошлую пятницу программа «Время» оповестила Россию, что с понедельника шахтеры Чернореченска приступают к бессрочной забастовке — наряду с уже бастовавшими братьями из Инты, Ростова и Анжеро-Судженска. Чернореченский профсоюз, доселе и не подозревавший о неминуемости забастовки, от такой вести, натурально, взволновался, а взволновавшись, в понедельник сел обсуждать вопрос о забастовке. Было решено объявить предупредительную двадцатичетырехчасовую стачку. Тем временем к профсоюзу подошли шахтеры, которые тоже смотрели в пятницу программу «Время», но Валентин Луханов со товарищи был занят важным делом: обсуждали внебюджетный фонд помощи горнякам и выйти к шахтерам не мог.

Важные дебаты были прерваны только ментами, которые ворвались в зал заседаний с криком, что обидевшиеся шахтеры идут к железной дороге; решение о стачке было настолько спонтанным, что со станции не успели предупредить машинистов электричек, и одна из них, вереща в полный голос, проскочила мимо рассыпавшегося во все стороны пикета.

Теперь Валентин Луханов старался оправдать шахтерское доверие и потому был настроен куда более агрессивно, нежели обычно.

— Нас не запугаешь! — громко говорил он с трибуны, — агенты Кремля и МВФ вчера расстреляли наших товарищей! Не дадим взять над собой верх акулам мирового империализма! Ура всеобщей стачке! Ура отставке правительства! Вперед, товарищи!

— Кукиш с маслом тебе товарищ, — раздалось из рядов, — ишь, ряшку наел.

Ряшка у Луханова была действительно наеденная, и наедена она была в ресторанах за чужой счет: но Луханов, как и подобает большому политику, не смутился чужой брани и закричал еще громче:

— Товарищи! Мне сегодня звонили уже несколько раз, и угрожали физической расправой, если мы не прекратим забастовку! И такие же звонки были мэру! Но нас не запугаешь! Да здравствует рабочая солидарность!

— Ура! — закричал кто-то тоненько.

Как уже было сказано, вследствие частых чиновных визитов пребывавшие на рельсах шахтеры пресытились зрелищами и выступлениями и большую часть времени мирно резались в карты, снисходя только к самым выдающимся артистам, предпочтительно из столицы — как-то г-ну Немцову или г-ну Сысуеву.

Луханов, понятное дело, к категории этих мастеров эстрады не принадлежал, и потому на его выступление собрались только те, кто был жгуче в нем заинтересован, а именно — представители Независимого профсоюза угольщиков. Эти радикальные потомки Троцкого и Кропоткина ненавидели всякий истеблишмент за одно только, что ни к какому истеблишменту не принадлежали, и с их точки зрения политических маргиналов товарищ Луханов был неотличим от того же господина Немцова. Кроме того, он занимал в сердцах рабочих место, на которое не без основания притязал вождь и наставник независимого профсоюза Коложечкин.

— Долой бандитских прислужников! — отклинкулся на Лухановский клич сам Коложечкин.

— Лухан, уходи! Лухан, уходи! — закричали люди снизу, мощно и дружно работая глотками, словно по палочке невидимого дирижера.

В Луханова полетел сор и тухлые помидоры.

— Это провокация! — закричал Луханов, — на помощь! Ребята! Наших бьют!

— Лухан, уходи!

Черная стена независимых профсоюзников быстро и грозно потеснила хлипкие ряды приближенных Луханова. Линия его сторонников внезапно прорвалась, и со всех сторон на трибуну полезли скособоченные рожи.

— А-а! — закричал Луханов, совершенно забыв человеческие слова и только понимая, что экспроприация экспроприаторов, о которой он так долго и часто рассуждал перед депутатами и журналистами, начинается почему-то с него, — убивают!

Один из соратников Луханова выхватил пушку, негромко чпокнул газовый выстрел, кто-то из шахтеров упал на колени, зажимая глаза. Хлипкий выстрел только больше озлобил нападавших: газовик выбили из рук охранника, он повалился на землю и тут же скрылся под грудой извивающихся тел. Кто-то подставил подножку Луханову, и профсоюзный лидер опрокинулся на помост. Далеко вверху мелькнуло небо с приклеенными к нему выхлопами облачков, и затем на фоне этого неба над Лухановым нарисовался огромный кулак какого-то озлобленного пролетария, с наколкой «Дуся», увенчивающей запястье, и с огромным кастетом, напоминающим стальной нарост на лапах киборга. Кулак стремительно приближался, рассекая воздух. Время замерло для Луханова. Он попытался было откатиться в сторону, но каким-то неисповедимым образом вместе со временем замедлились и его движения, и тело Луханова двигалось медленно-медленно, как тушка насаженного на крючок червяка.

Чья-то кроссовка врезала по руке с кастетом, обладатель руки, визжа, отшатнулся, и тут же его место заняла другая рожа, схлопотавшая коленом в пах. Сильные руки вздернули Луханова на ноги.

— Бежим! В темпе!

В разворачивающейся драке Луханов кинулся за нежданным спасителем. У самого выхода со станции наперевес было выскочил шахтер с монтировкой, но спаситель блокировал его руку, подсек и перекинул через себя: шахтер покатился в кювет, громко побрякивая о консервные банки и прочую дрянь, образовавшуюся в результате жизнедеятельности пикета.

Спаситель рванул дверцу темно-зеленого джипа, и Луханов с ходу запрыгнул внутрь.

Взвизгнули покрышки — кто-то из независимых вылетел джипу наперерез, но внедорожник не сбавлял скорости, пер напролом через канаву, и шахтер, не выдержав, откатился в сторону тем же молодецким приемом, которым лет десять назад в армии выкатывался из-под танка.

— Молодец! — одобрил хозяин джипа, — сразу видно, отличник боевой подготовки!

— В милицию! — закричал Луханов, — ради бога, в милицию! Это чудовищная провокация!

Водитель джипа проехал еще полкилометра, свернул к обочине и заглушил мотор.

— Милиция сама приедет, — сообщил он, — будем знакомы — Денис Черяга. Следователь Генпрокуратуры. Я тут, собственно, по угольным делам. Разбираться, как у вас воруют.

— Это у нас воруют? Это в Москве воруют, а не здесь, — сказал Луханов, — интересные вы люди! Сначала шахтерам денег не дают, а потом интересуются, куда они пропали.

Черяга помолчал, потом оборотился вправо. Там, за беленькими пятиэтажками и чахлыми от жары деревьями, ровным строем вздымались красные трехэтажные особнячки.

— Это чье? — спросил Черяга.

— Это? Миши Никишина. Сына директора.

— Вы сказали, что деньги шахтеров воруют в Москве. Как вы думаете, деньги, на которые был построен этот особняк, украли в Москве или в Чернореченске?

— Вы меня не так поняли, — запротестовал Луханов, — я хотел сказать, что вся эта система воровства начинается в Москве, а Никишин — мерзавец.

— А если конкретно?

— А?

— Чем он мерзавец-то?

Луханов поколебался.

— Ну, фирмы всякие подставные, — неуверенно протянул он. — Жена у Никишина Алина и фирма так же называется. Зарегестрирована за границей. Покупает уголь вдвое дешевле, чем на рынке, а в обмен закупает оборудование втрое дороже. Разница остается «Алине», а оборудование везут сюда. А что в шахту упало, то пропало. Никто не оценит, что там стоит в шахте, кроме тех, кто его туда ставил.

— А шахтеры как на все это реагируют?

— А что шахтеры? Шахтер вон, вечером со смены идет, непременно с собой ведерко чистого угля прихватит. Вот ему и кажется, что начальник смены ворует три ведра. А директор шахты, наверное, целых десять.

В глубине души Черяга не мог не согласиться с подобным выводом: шахтеры на него произвели примерно то же впечатление.

— А у вас документы про это есть?

— Кое-что найдется, — задумчиво проговорил Луханов.

— Покажете?

— Покажу, — согласился Луханов, — поехали в терком. Улица Мира, 5.

Джип уже выехал на мостик, когда Черяга спросил:

— А насчет того, что вам угрожали, — это правда?

— Я что, врать буду? — обиделся Луханов. — Раз пять звонили.

— И что говорили?

— Тексты примерно одинаковые: «Мы пикетчиков на шоссе сделали и тебя, гада, сделаем, если поезда не пойдут».

— И вы так легко к этому относитесь?

— Да я очень серьезно к этому отнесся, — сказал Луханов, — когда мне в два часа ночи прошипели в трубку, я сразу в милицию бросился звонить. А когда в течение трех часов мне еще два раза позвонили, и каждый раз разные голоса услужливо брали на себя ответственность за теракт — то я, извините, успокоился.

Луханов хмыкнул.

— На путях стоят тридцать поездов, в каждом поезде по шестьдесят вагонов, у каждого вагона хозяин кипятком писает от злости. Радио у нас все слушают, — я еще удивляюсь, что только пять человек позвонили.

Помолчал и добавил:

— Я так думаю, что это и из независимого профсоюза могли звонить. Чтобы поколебать мою преданность делу рабочего класса.

— А бандиты могли звонить? Местные, угольные?

Луханов подумал:

— Могли и они.

— А кто в городе крупные бандиты? — спросил Черяга.

— Да я откуда знаю? Негатив, наверное. Негатив был самый крупный, весь город держал, главный банк в городе держал — «Восточный», мэра на поводке водил.

— А я думал — Чернореченсксоцбанк самый крупный.

— Это теперь. А раньше «Восточный» был.

— И что с ним случилось?

— Обанкротился.

— Что так? Слишком много денег бандитам отстегивал?

— Да нет, я же вам говорю — он и был бандитский, Негатив в директорском кабинете ноги на стол клал. Говорят, что угольные директора положили в банк кучу денег. Левых. Ну, когда Негатив это увидел, у него слюни потекли, он эти деньги распихал по невозвратным кредитам и говорит директорам: извините, банк лопнул. Как-то никто к нему сильных претензий не предъявлял.

— А мэр?

— Мэр у нас теперь новый. Раньше у нас был Куманов. Сергей Витальевич. Ба-альшой друг Негатива. Засветился он с этим банком по полной программе, туда же еще вклады населения привлекались, Куманов аж по телевизору выступал и банк нахваливал, как водку «Кристалл». Ну, народ его только что на клочки не разодрал, когда банк накрылся.

— А новый мэр?

— Да он у нас сеть магазинов держал, все столбы плакатами предвыборными оклеил. Народ уж плевался-плевался, а кого выбирать-то? Два угольных генерала в мэры баллотируются и этот, Курочкин. Плюнули да проголосовали за Курочкина.

— А как Курочкин с Негативом?

— Да не очень. Когда выборы-то были, Негатив ему был заместо табуреточки, весомая поддержка. Деньги, наверно, давал. А как выборы кончились, Курочкин сказал табуреточке: спасибо, что постояла. А я уже наверх залез, мне тебя несподручно с собой тащить.

— И что же Негатив?

— А что Негатив? Негатив к этому времени увял. Директора на него злые, мэр на него злой, он свой кусок нахапал и сидит тихо. Да мэр с ним особо и не ссорился, они и за ручку здороваются, и на футбольный матч ходят вместе.

— А народ как к Негативу относится? Коль скоро он вкладчиков обворовал?

— Да что народ! Негатив вон в областное собрание баллотировался, по Малиновскому округу, там каждому пенсионеру в дом принесли пакет с заморской колбасой. Народ чавку раскрыл, 94 % проголосовали за Негатива. Он, Негатив, вообще щедрый. Рубль отнимет, копейкой непременно поделится. Кто сейчас забастовщиков кормит? Он, а не Крот с Чередой. Сам возит и казаков заставляет.

— А-а, — протянул Черяга, — так это его парня убили вчера? Который хлеб пикету возил?

— Да наверно его, — подумав, ответил Луханов. И прибавил: — Ой поймает Негатив этих козлов, надерет им задницы, не посмотрит, что спецслужбы!

— А зачем Негатив еду возил?

— Я знаю? Возил и возил. И мы брать ее будем, так и скажите в Москве — если нам не дает хлеба государство, мы будем брать его у бандитов. Потому что бандиты получаются человечней всяких чубайсов!

— А где я Негатива могу найти? — спросил Черяга.

Луханов пожал плечами.

— А бог его знает. Поищи в «Сирене». К вечеру.

Терком располагался в маленьком домике напротив обширного здания «Чернореченскугля». В приемной Луханова было пыльно и пусто, и престарелая секретарша играла на маломощном компьютере в «Тетрис». По просьбе Луханова секретарша вынесла Черяге красную папочку, завязанную тесемками, и они расстались.

* * *

Улица Коновалова, пересекавшая город с запада на восток, была названа так в честь начальника комсомольской стройки, прославленного залетным московским писакой Александром Панфеевым в романе «Черное золото». В романе изображалась борьба прогрессивного комсомольца-рабочего с инженером-ретроградом. Инженер-ретроград утверждал, что количество коксующегося угля в Чернореченске совершенно недостаточно, чтобы обеспечить нужды соседнего Ахтарского меткомбината, а без коксующихся углей чернореческие шахты себя не оправдывают. Рабочий же изобретал процесс, позволявший превратить энергетический уголь в коксующийся. В конце инженер оказывался вредителем, засланным японской разведкой для подрыва боеспособности советской родины, комсомолец становился начальником стройки, а коксохимический цех АМК весело поглощал состав за составом из Чернореченска.

Первого хозяина Чернореченска действительно звали Коновалов, но он бы не комсомольцем, а бывшим унтер-офицером, выросшим к 1929 году до начальника Чернолага. Чернореченск сооружали ссыльные кулаки и спецпереселенцы, они же вкалывали в шахтах, и во всем романе не было ни слова правды, кроме того, что в 1929 году чернореченский уголь был и вправду рентабелен — рабский труд ничего не стоил.

Ни при каком другом общественном строе рентабельным он быть не мог, а энергетический уголь в коксующийся переделывать не научились до сих пор. Самородок, это предлагавший, закончил свою жизнь там же, где и прочие вредители — в шахтах Чернолага.

Московский писатель Панфеев был превосходно осведомлен об истинном положении дел, и даже выезжал в Чернореченск для детального знакомства с натурой, но роман написал бойкий. Наверное, потому, что в шахтах Чернолага трудились его отец и брат. Говорят, что в качестве гонорара писатель попросил их освобождения, но к тому времени гонорар сдох от силикоза и был похоронен в одном из бесперспективных забоев — начальство использовало готовые дырки в земле заместо кладбища. Панфееву достались только деньги и Сталинская премия. Он долго пил, а потом сел за новый роман — о героических строителях соседнего Ахтарска.

Улица Коновалова начиналась от одноэтажного вокзала и шла через весь город с востока на запад. Вдоль улицы унылым караваном тянулись панельные пятиэтажки с чахлыми липами, выраставшими из чугунных решеток. Что-то удивило Черягу в облике города, и лишь проехав пол-улицы, он понял, в чем дело: ни на троттуаре, ни в скверике под домами, ни на проезжай части — нигде не было машин, и даже чернореченский трамвай, на котором он так любил кататься в детстве — даже трамвай прошел мимо него единственный раз, раскачиваясь и гремя облупленными железными боками.

Черяга остановил джип у дома с торцом, выложенным цветной мозаикой. На мозаике был изображены рабочий в шахтерской каске, девочка и солнце. Несколько лучей у солнца отвалились и лежали желтой пылью в скверике под домом.

Он поднялся на второй этаж, и через минуту позвонил в стальную дверь с сейфовым замком, установленную совсем недавно, судя по свежим порезам на стене. Это была квартира, в которой его брат последнее время жил вместе с Ольгой.

Дверь Ольга открыла без стука.

— О! Кто пришел! Дениска пришел, — сказала она.

Ольга была в коротком белом халатике и босиком. В руках у нее была бутылка водки. Ольга пошатнулась и хлопнула глазками.

Денис прошел в прихожую. Квартира была маленькая, однокомнатная, и в раскрытую дверь Денис видел чисто убранную кухню и пестрого попугая в клетке.

Ольга хлопнулась на диван, и коротенькие полы халата разлетелись.:

— Т-ты извини, Денисик, что я пьяная. У т-тебя жена есть?

— Нет, — промолвил Черяга.

— А у меня вот мужа нет. Был и сплыл. Алиментов требовать не с кого.

У Ольги были длинные, без единого волоска ножки, покрытые ровным загаром. Из-под завернувшегося халата были видны трусики, узенькие по нынешней моде и такие прозрачные, что Денис совершенно точно понял: лобок у Ольги выбрит тоже. Понял и смущенно отвел глаза.

— Почему вы не сказали, что Вадим ушел из банка?

Ольга расслабленно махнула рукой. Халатик сдвинулся, закрывая трусики. Черяга вдруг почувствовал, что ощущает нечто большее, чем положено ощущать в присутствии невесты покойного брата.

— Что там произошло, с вымогательством? — спросил Денис.

— Да какое вымогательство! — капризно сказала Ольга. — послали человека работать по рынку, одна торговка возьми и нажалуйся. Прискакал РУБОП, с великим шумом всех повязали, ну, и Вадик оказался крайний.

— Что значит — крайний?

— Сказал, что для себя собирал.

— А на самом деле для кого он собирал деньги?

Ольга пожала плечами.

— Я-то откуда знаю?

— Не валяй дурака. Для кого он собирал деньги? Для Негатива? Почему он тогда в банке охранником работал?

— Его Негатив поставил за банком смотреть, — сказала Ольга, — а банку это не очень-то нравилось.

Ольга вздохнула и зашевелилась на диванчике. Черяге почему-то некстати вспомнилось, что он не был с женщиной уже почти месяц — с тех пор, как полупьяная секретарша Никифорова зазвала его домой после вечеринки. У секретарши были тяжелые толстые ноги, и мясо на ее животе собиралось складками. Денис невольно позавидовал брату. Такие девушки, как Ольга, должны были быть манекенщицами или любовницами банкиров, и было совершенно невероятно, что одна из них была невесткой сопливого парня, вышвырнутого из банковских охранников и выбивавшего долги из торговцев на рынке.

— Кофе тебе сварить? — сказала Ольга.

— Свари.

Они пошли на кухню, и Денис молча смотрел, как девушка нагибается и ищет банку с кофейными зернами, и когда она подала ему ручную кофемолку, пальцы их на мгновение сплелись, и Денис дернулся, словно сунул руку в розетку под током.

Они воротились в гостиную, и Ольга поставила на столик перед диваном две фарфоровые чашечки, из которых вился тонкий дымок.

— Кем был Вадим у Негатива? Быком?

— До бригадира вырос, — сказала девушка, опустив глаза.

— И как… его звали?

Денис почему-то не смог заставить себя произнести слово «погоняло».

— Чиж.

Ольга маленькими глотками пила кофе, сидя спиной к окну, и яркий солнечный свет прорезывал насквозь ее халатик, превращая его в подобие нимба вокруг тонкой, как хрустальная ваза, фигурки. Ольга несмело улыбнулась ему, Денис поперхнулся кофе и поспешно отвел глаза.

— И зачем же Чиж звал меня на свадьбу? Братаном перед братками хвастаться или как?

— Он хотел, чтобы вы ему помогли.

— Чем?

— Не знаю. Уехать отсюда. Он — он не такой был, как все. Мы бы поженились и уехали! Он не хотел в этом дерьме сидеть!

— Так и начинать не надо было, — заметил Черяга.

— А?

— Его никто не заставлял на Негатива работать.

— А где еще? На шахте горбатиться, да? По восемь месяцев зарплату не получать и ждать, пока метан в штольне взорвется? Вам хорошо в своей Москве, там тысяча мест, где работать!

На глазах девушки выступили слезы. Она всхлипнула. Потом ухватила за горлышко бутылку и начала жадно пить. Черяга перехватил ее руку и отвел назад.

— Перестань! Ты и так пьяная!

Ольга выпустила бутылку и заревела в полный голос.

Растерянный Черяга сел рядом на диванчик и обнял ее за плечи.

— Ну успокойся, успокойся, — проговорил он.

— Тебе хоро-шо, — прорыдала Ольга, — ты в Москву уедешь, а мне куда?

Белый халатик сбился в сторону, и Черяга видел теперь тонкий, покрытый бархатным пушком живот и холмики не стесненных лифчиком грудей. Чувствуя, что происходит что-то не то, Черяга попытался отодвинуться, но в этот момент пальцы Ольги вцепились в него с неженской силой.

Горячие женские губы впились в его собственные, и Ольга повалилась на диван. Черяга упал сверху, с ужасом и восторгом ощущая под собой мягкое, податливое женское тело. Женские губы сместились куда-то вбок, нежный язычок защекотал у него за ухом. Черяга попытался отбиться, чувствуя, что, кажется, именно это называется изнасилованием, но тут его губы впились против своей воли в высокую белую грудь с темным пятнышком соска, и все, о чем думал Черяга час назад и даже минуту, было смыто из его памяти, как летний ливень смывает с запыленных улиц грязь и ненужный сор.

* * *

Было уже два часа дня, когда ахтарский предприниматель Ашот Григорян вышел из маленького офиса, располагавшегося позади принадлежащего ему магазинчика. Магазинчик Григоряна был расположен на редкость удобно, в том же здании, в котором располагался районное УВД, и поэтому никаких неприятностей с бандитами или налоговыми органами у Григоряна не возникало. В последний раз, когда новый и неопытный пожарный инспектор пришел проверять магазин и требовать денег во внебюджетный фонд «Пожарник», продавец в магазине вежливо объяснил инспектору, что к директору ему надо заходить с торца.

Инспектор зашел с торца и прочитал значащуюся там табличку, и больше в магазине его не видели. Григорян платил ментам гораздо меньше, чем «крыше», и благодаря этому удачному обстоятельству в короткое время заработал и на новую квартиру, и на новый «БМВ», который и посверкивал сейчас во дворе среди милицейских «канареек».

В магазине громко работало радио, и по радио представитель независимого шахтерского профсоюза называл вчерашний расстрел пикета «провокацией Москвы».

— Вот сволочи! — сказал зам Григоряна, — ведь до сих пор не нашли, кто это сделал! Как вы думаете, Ашот Вазгенович, найдут или не найдут?

Зам Григоряна считал, что его шеф знает ответы на все сложности жизни. Но Григорян ничего не ответил, и зам добавил:

— Вас там какой-то парень спрашивал, сказал, что в два подъедет.

Дверь офиса захлопнулась за Григоряном.

— Не в духе шеф, — констатировал продавец.

БМВ Григоряна стоял под самым окном офиса, и Григорян увидел, как к его машине подкатила белая с синим «шестерка». На «Шестерке» были чернореченские номера и надпись: «ГАИ», хотя ГАИ уже не было, а труженики свистка именовались новым труднопроизносимым сокращением из пяти букв. Из машины вышел невысокий коренастый парень в джинсах и вельветовой куртке.

Прошло минуты две, и в дверь кабинета Григоряна постучали.

— Кто там? — сказал директор.

Дверь отворилась, и на пороге показался все тот же коренастый гаишник. Закрыл дверь и прислонился к стене.

Мент улыбался, и от этой улыбки душа Григоряна ушла в пятки.

— А ведь я тебя засек, — сказал гаишник.

— Что?

— Это ты ехал на «БМВ» в Чернореченск. Туда и обратно.

— А что, в Чернореченск больше ездить нельзя? — спросил, холодея душой, Григорян.

Мент все так же ритмично двигал челюстью. Это был молодой еще гаишник, веснушчатый и вихрастый, с мордочкой, вострой, как у лисы.

— Ищут ведь тебя, — сказал гаишник, — ищут тачку, из которой облаяли пикет. Который потом расстреляли.

— Слушай, — сказал Григорян, — при чем тут я, а? Ну хорошо. Ну ехал я в Чернореченск. Ну обругал пикетчиков. Не приезжал я вечером, вот те крест, не приезжал! Да их до меня двадцать человек, наверно, обматерили.

— Но только у одного из этих двадцати был «БМВ», и только один сказал, что он еще вернется.

— Да злой я был! Ну что я? Я же не бандит.

Мент равнодушно жевал.

— А это ты в отделении будешь доказывать, бандит ты или не бандит. Вся область на ушах стоит, требует найти кто в пикет стрелял. Мне за бдительность повышение будет.

Мент поискал глазами вокруг, и его рука оплела горлышко коньячной бутылки, сидевшей в ящике.

— Хороший коньячок, а? — сказал мент, — можно?

— Лучше не этот, — заторопился Ашот, — вон, я сейчас принесу…

— Смотри-ка — у тебя и коньяк поддельный, а? Акцизные марки на коленке рисовал?

Ашот в ужасе закрыл глаза. Господи, ну зачем, зачем он выматерил этих шахтеров! Он не знал, смогут ли ему припаять убийство двух пикетчиков, — но что он, лицо кавказской национальности, послужит если не козлом отпущения, то дойной коровой для въедливых следователей — это было наверняка.

— Сколько? — спросил Ашот.

— Десять штук.

— Ты с ума сошел. У меня таких бабок нет.

— Ты мне не тыкай, черножопый, — с усмешкой сказал мент, — тебе что, десять кусков жалко? С тебя следователь пятьдесят сдерет, ты еще рад будешь отделаться.

В конце концов сошлись на трех тысячах сейчас, и еще трех — через неделю. Наглый гаишник прихватил ящик с коньяком и был таков.

* * *

Спустя час Черяга нетвердыми шагами покинул квартиру в девятиэтажном доме с выложенным мозаикой шахтером. На губах его виднелись следы от женской помады, и в ворот рубашки, если приглядеться, можно было заметить свежий засос чуть пониже шеи.

Мир изменился. Пустынная горбатая улица уходила, казалось, прямо в небо, деревья тихо шелестели, поздравляя Дениса, и водочные этикетки, поднятые ветром, кружились вокруг, как новогодние конфетти.

Рассудком Денис прекрасно понимал, что случилось. Девочке очень хотелось замуж. Девочке особенно хотелось замуж за приличного человека и москвича, и когда она увидела, что несостоявшийся деверь посматривает на нее масляным взглядом, она решила, что это — ее шанс.

По разным причинам у Черяги не очень ладились отношения с женщинами. Имя-отчество последней причины было Марина Сергеевна, и работала причина переводчицей в какой-то иностранной конторе. У Марины были серые глаза и длинные ножки, и они с Денисом подходили друг к другу как две половинки ореха, что не помешало Марине два месяца выселить Черягу из своей постели, едва на горизонте замаячил перманентный любовник — генеральный директор какого-то ООО с тыквообразным чревом и сексапильным кошельком.

Тривиальную измену ради денег Черяга бы еще пережил, но Марина сказала ему на прощанье: «Слушай, а с чего тебя любить? Тридцать два года мужику, а он до сих пор на жизнь заработать не может! Ты думаешь, я тебя из-за денег оставляю? А ты когда-нибудь такое слово слыхал — самореализация?»

Здесь, в богом и капитализмом проклятом Чернореченске, статус Черяги как москвича и важняка был достаточно высок, чтобы невеста брата уцепилась за него, как за тростинку.

Но какое это имело значение? Черяге было так хорошо, как не было хорошо никогда в жизни, и солнышко улыбалось ему с небес, и жизнь без сегодняшнего дня была как резиновая лодка, из которой сдули воздух и сунули в чулан, а сегодняшний день был как воздух, которым наполнили лодку и как река, по которой она плывет.

«А скажи, дружок, вы так же валялись бы на диванчике, если бы ты сказал ей, что живешь в однокомнатной конуре за кольцевой дорогой, и что ты ни разу в жизни не взял взятки?» — ехидно шепнул рассудок, пока Денис заводил магнитной карточкой темно-зеленый «Мерс». Но Денис цыкнул на рассудок, тот завилял хвостом и пошел прочь, как уходит из комнаты обиженный пес, изруганный за изодранную игрушку.

Черяга знал, что в жизни у него появилось что-то, чего никогда не было, как будто он был колесом, бесполезным и изломанным, с дыркой посередине, и вот в эту дыру вдруг просунули ось, и колесо завертелось весело и довольно.

* * *

Мелькнули внизу чахлые камыши, заплывшие консервными банками, мелкькнул покореженный забор почившего в бозе угольного НИИ, и вскоре внедорожник выскочил на мост, перекинутый через неширокую речку Осинку, — приток далекого Урала. Мост кончался прелюбопытным сооружением — на скалистом пятачке, вдающемся в реку, стоял огромный металлический человек ростом с семиэтажку. В одной руке металлический человек держал кирку, в другой нечто, неразличимое в связи с плохой видимостью. Но в хорошие дни нечто можно было идентифицировать как игрушечный завод — с трубами, цехами и газгольдерами.

В целом статуя производила неотразимое впечатление. Если бы динозавры возводили скульптуры, они бы бесспорно возвели нечто вроде этого.

Человек был окружен ремонтными лесами. Леса были оклеены объявлениями и афишами, и теперь человек с кайлом в руке рекламировал кандидатов в городскую Думу и жевательную резинку. Наверное, это был один из немногих шахтеров в городе, который сумел сменить профессию и устроиться рекламным агентом.

Шахтер-Полифем, некогда, как задумывалось, должен был стоять посереди зеленого сквера, окруженный белопанельными домами, светлыми магазинами и смеющимися ребятишками, обитающими на месте зловонной кучи бараков, украшавших левый берег Осинки с 30-х годов. Белопанельный микрорайон так и не родился на свет. На статую денег хватило, а на дома — нет. Вместо белопанельных домов левый берег зарос самовольной застройкой — балками, где люди жили по две-три семьи в жилище размером с вагончик, и весь этот пещерный город получил название Алаховка — темное название, неаппетитное, пахнувшее анашой, пьяными драками и слезами школьниц, которые слишком рано и слишком страшно переставали быть девушками…

Поэтому-то так и удивился Черяга, когда хозяин крупнейшего в городе банка предложил ему приехать в гости в Алаховку.

Во время оно предсовмина Косыгин, пролетая на вертолете над левым берегом реки Осинки, что текла чуть сбоку от города, кинул взгляд вниз и изрек: «А что же мне говорили, что плохо живут шахтеры? Хорошо живут шахтеры! Вон сколько гаражей!» Сопровождавший высокого вождя первый секретарь обкома не решился разъяснить, что то, что простирается внизу — это не гаражи. Косыгин еще раз окинул «гаражи» задумчивым оком и приказал их снести, как портящих пейзаж возле памятника.

Спустя двадцать лет мудрое указание Предсовмина было выполнено. Балки исчезли, и на месте их дивными белокирпичными кустами тянулись хоромы, окруженные высоким забором с колючей проволокой и только что не рвом, в котором плавали крокодилы, и металлический пролетарий парил над рекой на фоне белокаменных особняков новых хозяев жизни.

У самой реки, вжавшись спиной в камыши, стояло пять или шесть балков, сросшихся спинами и чудом уцелевших. Денис подъехал на джипе поближе к воде и увидел старуху, которая на мостках полоскала белье. Старуха обернулась на шум машины.

Засим старуха поступила очень странно. Она подхватила простыню, которую только что выжимала в ручье, и с этой простыней, перекрученной наподобие кнута, полетела навстречу Денису.

— Бабушка, — начал Денис.

Мокрая простыня шваркнула его по лицу. Денис, не ожидавший от бабки такой прыти, даже не успел посторониться. Бабка замахнулась снова, и Денис крепко, но вежливо перехватил ее локти. Бабка лягнулась и громко-громко завопила:

— Убивают!

Послышался скрип двери балка, кто-то выскочил на крыльцо, и мужской голос заорал:

— Отойди, убивец, сейчас стрелять буду!

Черяга оглянулся. У балка стоял дедок с бородой Санта-Клауса, и в руках его прыгало охотничье ружьишко. Тут бабка изловчилась как следует и пнула Дениса ногой. Вероятней всего, что бабке хотелось угодить в пах, но скрюченные артритом ноги не очень-то подымались, и в результате бабка попала супостату по коленной чашечке. Башмаки у бабки были тяжелые, с твердокаменной подошвой, и Денис, не ожидавший от бабульки такой прыти, вскрикнул — скорее от удивления, чем от боли, и выпустил женщину.

Сама же старушка, тяжко охнув и скрючившись в три погибели, села на землю и принялась причитать:

— Не уйдем! Режь, не уйдем!

Старик прицелился.

— Да вы что, с ума посходили? — заорал Денис, — я к вам спросить заехал!

— Знаем мы, — сурово отвечал старик, — зачем тут разъезжают на джипах!

— Да москвич я! — сказал Денис, — вон, номер у машины московский! Я спросить хотел — вы не знаете, где Лаптюк живет? Дима?

— А тебе он кто? — подозрительно спросил дедок.

— Да кореш, в одну школу ходили.

— Это кто Лаптюк? — спросил дедка бабку.

— А это который с пятого балка был, — сказала она, — феррум-купрум.

— Спекулянт твой Лаптюк, — сурово сказал дедок, — во, даже памятник засрал!

И сурово ткнул пальцем в обставленную лесами статую рабочего.

— Вам помочь? — участливо спросил Денис, наклоняясь к старухе, все еще сидевшей на земле.

— Да я уж сама как-нибудь, — сказала та, но тут же уцепилась птичьей лапкой за протянутую руку Черяги.

— А что случилось? — спросил тот, — чего вы так — с ружьем?

— Дак мы думали, вы из этих, — объяснила старуха, — из рэкета. Дом отбирать.

— А что, отбирали?

— У всех отбирали, — сказал дедок, подходя, — сначала съезжать велели, а потом по домам стали шастать. Грабить людей. Троих таких поймали, а их на следующий день милиция выпустила.

— А потом? — спросил Черяга.

— А потом сгорели балки-то.

— Как сгорели?

— А вот так. Эти, которых поймали, прикатили сюда на джипе, и говорят: ладно, по доброму не понимаете, будем разговаривать по-плохому. А в ту же ночь все и загорелось, с четырех концов. Вон, памятник закоптили, памятник чистить деньги нашлись.

— А пожарные? — спросил Черяга.

— А пожарные часов через пять приехали, — объяснил старик, — им тут долго ехать, до пожарной части пешочком пятнадцать минут, вот они обождали по приказу сверху и приехали. Мы-то у воды стоим рядочком, мы уцелели, а все остальное выгорело, что твой чернобыль.

— Жертвы были?

— Пятеро угорело. Колька Стахов угорел, в лежку пьяный был, а в шестом рядку дите сгорело двухмесячное.

— А компенсацию какую-нибудь выплатили? — спросил Черяга.

— Ага! Пять тыщ в зубы и иди гуляй, покупай себе новый дом. Тем, которые сами уехали, кооператив хоть по десять тыщ платил.

— Какой кооператив?

— Ну, который тут дома эти строит. «Аркос» называется.

— Это не кооператив строит, а банк, — возразила старушка. — Чернореченсксоцбанк.

— Нет кооператив строит, а банк ссуды дает, — со знанием дела сказал дедушка, — вот я бы тоже ссуду взял. Триста тыщ. долларами. Так ведь не дадут, а, парень?

— Не дадут, — сказал Черяга.

Он думал о том, что, возможно, брат его тоже был в числе тех, кто угрожал жителям балков и жег «дите двухмесячное».

— А куда же люди делись? — спросил Черяга.

— А кто куда. Кому квартиру дали, кто в деревню уехал. Кто в Москву сдернул, пять тыщ все-таки, прожить можно!

— Вон, Колька-то Тарасов из Москвы вернулся пешком, — сказала бабка, — на рельсы пошел, а оттуда его погнали: ты, говорят, бомж, нас телевидение приедет снимать, а у тебя одна кроссовка желтая, а другая черная, и обе правые. На рельсах-то хоть кормят, я вчера пошла, настоящей колбасы дали. Я ее уж шесть лет не пробовала-то, этой колбасы. Многие на рельсы ходят, чтобы поесть.

— Ты вот москвич, значит умный, — спросил старик, — ты скажи, куда нам написать? Мы уже и Ельцину писали, и в обком…

— В какой обком? — спросил Черяга.

— Ну обком он и есть обком, — ответил старик, — мы всегда про безобразия в обком писали.

Задумался и добавил:

— Не реагирует чего-то обком. Надо в ЦК написать.

* * *

Рекламный щит, прикрепленный на памятнике, гласил: «„ЗАО Купрум“ Купим Cu, Al, цветные металлы. Снежинская, 20. Вход с двора».

Спустя десять минут Черяга остановил свой «Мерс» на Снежинской, перед 5-й проходной бывшего завода подводных лодок. Ворота проходной были широко распахнуты, и надпись на воротах опять-таки извещала, что ЗАО «Купрум» покупает у населения алюминий и медь в неограниченных количествах.

В глубине двора, перед крыльцом конторы, стояли две иномарки: трехсотдвацатый «Мерс» и «Вольво», из раскрытого окошка конторы долетали возбужденные голоса.

У иномарок скучали двое громил характерной внешности. Вряд ли они приехали сюда продавать украденный из шахты провод.

Денис прошел мимо стриженых гоблинов внутрь. Склад, переделанный из бывшего штамповочного цеха, был огромен. Бетонный пол шириной с футбольное поле был завален мотками проволоки, деталями механизмов, и края его утопали в темноте, лишь слегка подвечиваемой чахоточными лучами солнца, кое-как пробиравшимися сквозь запыленные прорези окон. Посереди цеха стояли огромные напольные весы и школьная парта. Около весов толклись четверо: круглолицый, живой толстяк в грязных белых брюках и белой же рубашке, подхваченный под руки парочкой внушительных троллей в камуфляже, что-то энергично доказывал безукоризненно одетому джентльмену.

Присмотревшись, Денис узнал в джентльмене главу охраны Чернореченсксоцбанка — господина Головатого.

— Да не несли ко мне кабеля! — кричал толстяк, трепыхаясь в объятиях громил, — у них что, в голове протекает, чтобы ко мне кабель потырить! Можете хоть все проверить, вон, журнал посмотрите!

Тут Головатый оглянулся и увидел фигуру Черяги, вырисовывающуюся на светлом прямоугольнике входа.

— Добрый день, Аркадий Петрович, — сказал Черяга, — что, кабель свой ищете?

Головатый оглядел важняка с головы до ног.

— Чего надо, того и ищем, — сказал он, — пошли, ребята.

Тролли отпустили свою жертву и двинулись к выходу. Спустя несколько секунд послышался визг покрышек, и обе иномарки с бешеной скоростью выкатились из ворот склада.

Толстяк энергично сплюнул на бетонный пол.

— Тьфу! Не, ну надо же! Мало того, что морду бить, так еще и налоговой грозились! Вы ко мне?

— Дим, не узнаешь?

— О черт! — пробормотал толстяк, — Дениска?

— Он самый.

— Ты откуда взялся?

— Из Москвы.

Взгляд Димы Лаптюка пропутешествовал вдаль и наконец остановился на темно-зеленем «мерсе» с московскими номерами, припаркованном около склада.

— Ого! — сказал Дима, — ты, я гляжу, хорошо приподнялся. С братаном связь держишь?

— А он что, у тебя был?

— Да недельку назад навещал.

— Зачем?

— Мордой об стол клал. На предмет нерегулярной выплаты дани. Ты-то этим занимаешься? Или чем?

— Да как тебе сказать, — рассеянно сказал Черяга, поглядывая на собственный «Мерс», — так, кантуюсь помаленьку. А этот, который только что свалил — он правда налоговую может наслать?

— Он не он, а Негатива попросит. У них весь город в кулаке.

Димка задумался и вздохнул:

— Да мне если кто этот кабель принесет, я его сам повяжу и ребят позову. Уж если их так на этом кабеле заклинило…

* * *

Спустя двадцать минут Денис Черяга сидел в удобном кожаном кресле, в квартире Лаптюка, и хозяйка уже катила к обоим мужчинам столик на колесиках, полный всяческих закусок и напитков.

Квартира явно была куплена не на те гроши, что выдавали городские власти в качестве компенсации за сгоревший балок: это были хорошая четырехкомнатная квартира с балконом, евроремонтом, красивой женой и собакой-ризеншнауцером, и в самом центре города.

— Что, — спросил Черяга, — на особняк-то еще не нажил?

— Да строимся, — сказал Лаптюк. — Вон, плитку фирма сдуру везла по рельсам. Стоит теперь их вагон в пятидесяти километрах и кукует.

— Я гляжу, прибыльное это дело — торговать металлоломом.

— А что? Шахтеры, как припрет, задешево несут.

— И что ты делаешь, когда к тебе шахтер высоковольтный провод тащит? Ты что, не знаешь, где он его взял?

— А по-твоему, — усмехнулся Димка, — одни шахтеры этим занимаются? Знаешь, я когда еще начинал, как-то в газете объявление читаю: «Продаем магний. В треугольниках». Ну, у меня заказ на магний был, я созвонился и поехал. Правда, странно показалось — что значит «в треугольниках»? Ну, неважно. В треугольниках так в треугольниках. Хоть в октаэдрах. Может, форма такая. Приезжаю: стоит два вагона и все набиты стабилизаторами от баллистических ракет. А чего? Все правильно, треугольники.

Друзья еще выпили.

— И много ты Негативу платишь? — поинтересовался Денис.

— Сколько надо, столько и плачу.

— А в ментовку слабо пожаловаться?

— Ага! Чтобы Петраков эту жалобу тут же переправил вышестоящему начальству в лице Негатива?

— Так все схвачено?

— А что, плохо, что ли? Вон, в Ахтарске Премьер с Чердаком год выясняли, кто главный, люди как в Чечне жили, целые подъезды на воздух взлетали, война шла до последнего уцелевшего «Мерседеса». Что, лучше коммерсантам было?

— А почему такая альтернатива? Либо один бандит, либо много. А государству по-человечески платить не хочешь?

— Так с меня государство в три раза больше возьмет, чем Негатив. Спасибо, что есть бандиты, чтобы защищить меня от налоговой инспекции. У государства-то ум в жопе, они как даванут из меня налоги, тут же я им и останусь должен три шкуры. Негатив-то поумней, он знает, что если глушить рыбу динамитом, то в следующий раз рыбы не будет. Опять же — особых военных расходов у Негатива сейчас нет…

— А он откуда, Негатив?

— Авторитет. У нас тут Нусик был, вор в законе, хороший был старичок, в девяносто третьем помер от старости. Ну, местные повоевали немного, Негатив вроде как сильней всех оказался. Съездил в Москву, благословение получил и совсем заматерел. Положенец не положенец, а к ворам близкий. Нормальный мужик, только ментов очень не любит.

— Да эта публика вся ментов не любит.

— У Негатива — особое. Какая-то у него там заморочка с ментами на заре туманной юности вышла. Не то они его напрасно посадили, не то он так считает…

— А что мне тут рассказывали про сына Никишина, который в губернаторы баллотировался, — будто он сидел?

— А, было дело, — согласился Дима, — был у нас Миша Никишин кандидатом в губернаторы. Сколько денег выкинули — я прям не знаю! Все газеты скупали на корню, местные программы каждые пять минут рассказывали, как вот кандидат Никишин навестил свиноферму и поцеловал свинарок, как он навестил детский дом и каждому дитенку по конфете дал… Спичечная фабрика у нас есть — выпускали на спичках портреты Никишина и в гастрономах даром раздавали… Какие люди приезжали! Какие артисты! Один московский политик, из числа будущих кандидатов в президенты, сюда прикатил, две недели тут сидел. Он-то, конечно, не за бабки работал. Ему было интересно создать сплошной фронт сибирских губернаторов. Рейтинг у Миши был что твоя Эйфелева башня.

И вдруг за три до выборов — хрясь! Одна газетка, «Выбор Сибири», тиснула статеечку насчет того, что сын угольного директора Миша Никишин в девятнадцать лет сел за изнасилование. Хорошую такую статеечку, доказательную. И положили эту газетку в каждый ящик. И вот смотрит вечером избиратель программу, в которой Миша Никишин лобызается с детишками на фоне подаренных им компьютеров, а перед избирателем на столе газетка с фотографиями. Ха-арошие фотографии. Из следственного дела.

— И что на фотографиях?

— А ты сам догадайся. Чтобы сын угольного генерала загремел за изнасилование, это чего же натворить надо, а? Девочка на фотографиях. Которую попользовали и придушили. Ну, да он там не один был, папаша было устроил, что он как бы и в стороне стоял, только вот не повезло парню — у него группа крови редкая. Резус отрицательный. Ну и у девочки этой, которую вшестером распечатывали, нашли сперму, принадлежащую человечку с отрицательным резус-фактором.

— И долго он сидел?

— Пустяковинку. Год сидел, а дальше досрочно-примерное. Того прокурора, который его посадил, потом из области выжили. Ну так я к выборам возвращаюсь. Как народ про эту девочку прочитал, так никишинскому рейтингу полный звиздец пришел. Одна звезда московская здесь гостила, ей тоже газетку положили, она, ни слова ни говоря, концерт в пользу кандидата отменила — и в Москву.

— И что, раньше в области не знали, что Никишин сидел?

— А откуда? Сел, — ты погоди, ты когда из области уехал?

— В восемьдесят третьем.

— Ну вот! А он в восемьдесят втором сел. Ты же ничего об этой истории не слышал, а? Тогда судебных репортеров еще не развелось, папа скандал замял. Ну, какие-то слухи, конечно, ходили, да и знакомые у Никишина были весьма специфические. Но ты же наш народ знаешь: ну, сидел человек. Ну и здорово! Я сам сидел, и батя мой сидел, и вон братан сидит. Никому же не было известно, за что он у хозяина парился. У нас за бандита всякий проголосует, а вот за насильника — навряд ли. А ты газетку эту, кстати, хочешь? У меня сохранилась.

— Давай, — сказал Черяга.

Дима принялся рыться по полками и минут через пять вытащил пожелтевший, в пол-газетных листа «Выбор Сибири».

— Держи.

Черяга медленно рассматривал газету.

— А кстати, — спросил Черяга, — ты сказал, что у Никишина денег немеряно было. Чьи деньги-то были? Угольное лобби?

— Да может, и угольное. А я так слыхал, что общаковые деньги были. Во всяком случае, Негатив нам тут всем строго-настрого за Никишина велел голосовать.

Черяга даже поднял брови.

— Да ну? — сказал он недоверчиво, — это что бы бандиты насильника в губернаторы прочили? Он в лагере, часом, не чушкой был?

— Ну уж не паханом, это точно, — усмехнулся Дима, — а насчет бандюков ты не прав. Кого им губернатором ставить? Авторитета? Так ведь заборзеет немедленно. Ты представляешь себе — и менты под ним, и братва под ним? Шампунь и одеколон в одном флаконе. А Никишин — как раз человек удобный. Сызмальства привык под шконкой сидеть.

Черяга покачал головой.

— Да, веселая у вас была б жизнь. И кто же бандюкам сценарий испортил?

— А хрен его знает. Говорят, что Извольский.

— Это который директор Ахтарского металлургического?

— Ага. А может, и выше. Может, какой-нибудь другой кандидат в президенты не захотел единого фронта сибирских губернаторов. Лужков, например, или еще кто.

— Или ФСБ кандидат от общака не глянулся…

— Много чести, — сказал Дима, — я последний раз про ФСБ слышал, когда они одного моего приятеля приходили громить. Он, вишь, пейджинговую компанию соорудил, а телекоммуникации — это у нас делянка ФСБ. Так что за пейджинг они, конечно, удавятся, а вот губернатор от братков — это им по барабану.

Глава третья Народный депутат Негатив

Ресторан «Сирена» располагался в центре города, в двух кварталах от шахтоуправления. Каменные девы поддерживали вход, над которым странным ностальгическим воспоминанием сияла красноармейская пятиугольная звезда; в глубине ресторана царили роскошь и полумрак.

Бдительный швейцар, не пускавший в ресторан всякую шушеру, при виде новенького внедорожника с московскими номерами расслабился и бросился отворять перед Денисом тяжелую дверь.

Внутренность подвала была оформлена в виде огромной пещеры, и столики по бокам стояли в маленьких гротах для избранных. В дальнем конце пещеры возвышалась эстрада, а с эстрады лился настоящий ручеек, журчавший по скрепленным цементом камням и утекавший в сливное отверстие, замаскированное пластиковыми булыжниками.

Денис сел у стойки бара и заказал коктейль.

Публики в зале было еще не очень много: у самой эстрады сидела компания явно заезжих бизнесменов, да в самом углу глушил коньячок одутловатый мужичок лет сорока. У мужичка были каштановые волосы и приятное лицо с розовым носом, сильно напоминавшим пятачок, и странная, словно поролоновая улыбка. Это была та самая улыбка, которую Денис видел на плакатах, призывающих отдать свои голоса за Мишу Никишина.

Сквозь стеклянные двери был виден биллиардный зал. Несколько парней весьма характерной наружности и дежурный омоновец ходили с киями вокруг зеленого стола. Отношения между братками и омоновцем, судя по всему, были самые приятельские. Автомат омоновца стоял в углу.

Заурчала музыка, и на эстраду вышла девушка с точеной фигуркой и длинными льняными волосами. Кроме этих длинных волос, на ней были высокие сапожки и трусики весьма необычной конструкции: сверху резиночка, а снизу ничего. Судя по всему, единственным предназначением трусиков было — удерживать на месте зеленые бумажки, заправленные в них веселыми посетителями.

Это была Ольга.

Номер продолжался долго, очень долго, и музыке аккомпанировал одобрительный свист, а Миша Никишин со своей поролоновой улыбочкой вскочил со стула и полез на сцену обниматься. По счастью, он был слишком пьян, чтобы одолеть метровое возвышение, и явившийся откуда-то сбоку охранник цепко взял Никишина за ручку и отвел на место.

Потом Ольга убежала, кланяясь на ходу и виляя белой попкой, и на сцену выскочили три полуобнаженные грации. Черяга опустил глаза и увидел, что коктейль, который он не допил, течет со стойки бара на пол, а стакан из-под коктейля раздавлен, и с ладони его капают крупные красные капли. Денис уплатил за стакан и коктейль и прошел боковой дверью за сцену.

— Где Ольга? — спросил он первого подвернувшегося парнишки, и тот указал ему направо.

В крошечной комнатке на втором этаже было душно и накурено. Ольга застегивала на спине блестящее платье; другая девица, облаченная в трусики и бюстгальтер, деловито красила губы.

— Интересная у тебя работа, — сказал Черяга.

Девушка обернулась и залилась густой краской. Потом встряхнула волосами.

— А тебе какое дело? Перепихнулся разок и уже права качаешь?

— А Вадим знал?

Глаза Ольги зло сощурились.

— Рассказать тебе, где я с Вадимом познакомилась? На субботнике. Что такое субботник, знаешь, москвич, или тебе рассказать? Это когда нас бесплатно заставляют работать, на «крышу». А Вадим…

— Я уже понял. Пошли отсюда.

Денис взял девушку за руку и потащил к выходу.

В конце коридора путь ему заступил пухлый парень в пестрой рубашке, круглившейся на жирном теле.

— Ты куда?

— Дай пройти, — негромко сказал Денис.

— Заплати и проходи.

— Я за все, кажется заплатил, — сказал Денис, — и даже за выпивку, которую разбавляли водой из отстойника.

— За биксу заплати и проходи.

— Я брат Вадима.

— Но это не значит, что ты будешь спать с его девкой бесплатно.

Денис молча ударил парня в челюсть. Тот влетел спиной в стенку, сполз вниз и так и остался сидеть на заднице, растерянно хлопая глазами.

Из коридорчика выскочили еще двое: один постарше, с гнилыми зубами зэка, другой вчерашний школьник с крохотным револьверчиком. Зэчару Денис ударил коленом в живот, а мальчишке завернул руку и провел чистую подсечку: мальчишка полетел в одну сторону, ствол — в другую.

Когда Денис обернулся, в коридоре стояли уже трое: все три в одинаковом камуфляже и с автоматами АКСУ, баллистика которых, как известно, совершенно неприспособлена для стрельбы в городских и тем более в ресторанных условиях. Рожи у всех троих были ничего не выражающие. Если верить их нашивкам, Денис имел дело с местным ОМОНом, несущим, согласно совершенно законному контракту, функцию охраны важного народохозяйственного объекта.

Потом сплоченные ряды стражей порядка раздвинулись, и напротив Дениса оказался невысокий коренастый мужик лет сорока. Совершенно седые волосы его странно контрастировали с загорелым, почти черным лицом, и Денис вдруг сразу понял, кто перед ним и почему главный чернореченский бандит заработал такую странную кличку. Парень выглядел, как изображение на неотпечатанной фотопленке.

— Что за хипиш? — спросил Негатив.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Двое омоновцев заломили Денису руки, а третий стал охлопывать пленника в поисках оружия. Нащупал красную книжечку, вынул из кармана и вчитался.

— А он мент, — сказал удивленно омоновец.

— Черяга Денис Федорович, — прочитал Негатив. — Надо же. А мне Чиж не говорил, где у него братан старается. Ты что здесь потерял?

— Может, ты еще телевидение позовешь? — спросил Денис. — А то народу мало.

Негатив кивнул, и двое громил отпустили Черягу. Морщась и потирая зашибленный локоть, Денис поднялся за бандитом на второй этаж, туда, где за балюстрадой находился маленький кабинет.

Омоновцы отстали где-то по дороге, и, когда захлопнулась дверь, в кабинете оказались только пятеро: Черяга с Негативом да Ольга, которую привели охранники.

Негатив сел в кресло и посадил Ольгу себе на колени.

— Ну?

Ладонь, порезанная разбитым стаканом, начала потихоньку ныть, и Черяга вытер ее о джинсы.

— Кто убил моего брата?

Негатив развел руками.

— Ты что, ящик не смотришь? Там об этом только и базарят.

— По телевизору говорят, что приехал джип и расстрелял пикет.

— Ну значит так оно и было.

— Но вы же знаете, кто это сделал. Днем к пикету приезжала иномарка с ахтарскими номерами, «Мерс». Кто из ваших ахтарских коллег рассекает на «Мерсах»?

Рука Негатива забралась Ольге под платьице. Девушка сидела смирно, опустив долу глазки.

— Ты меня с кем-то спутал, мусорок. Я не справочная.

— Тебе что, совсем наплевать, что твоего человека убили?

Негатив поднял на мента глаза цвета бутылочного стекла.

— Не беспокойся. Те, кто его убили, за это ответят. Похороны в среду. Тебе сказали? Только лучше бы тебе на них не приходить, еще сфоткают не с тем контингентом.

— Почему вы подкармливали пикетчиков?

— А?

— Я спрашиваю, какая была вам выгода в том, что вы возили шахтерам еду?

Негатив развел руками.

— Никакой. Ты когда в метро рубль старушке бросаешь, у тебя какая от этого выгода?

— Я когда у вокзала парковался, — заметил Денис, — обратил внимание на кучу машин. Две «Тойоты», парочка «Девяток», даже один «Вольво» стоял. Это чьи тачки, если не секрет?

— А тебе какое дело?

— Странная у вас тут забастовка, — сказал Денис, — шахтеры с голодухи собак едят, а на забастовку кто-то на «Вольво» приезжает.

Негатив прищелкнул пальцами.

— Женька, — закричал он, — позови халдея! Пусть горячее несет!

— Ну хорошо, — сказал Денис, вставая, — спасибо за теплый и дружеский разговор. Пойдем, Ольга.

Рука бандита опустилась на плечо девушки. Пальцы с нестриженными ногтями глубоко впились в кожу.

— Никуда она не пойдет, — сказал Негатив.

Денис сжал кулаки.

— Я девочку отдавал Вадику, — пояснил Негатив, — Вадика нет, девочка опять наша.

— Ты, бандит!

— Фильтруй базар, важняк, — усмехнулся Негатив, — она у нас самая крутая девочка в городе. Полштуки ночь. Плати бабки и забирай товар.

Денис молча, без замаха, ударил бандита в челюсть. Стул под Негативом крякнул и опрокинулся на спинку, — и об этот-то стул запнулся один из телохранителей бандита, бросившийся на выручку. Другой, зэк с гнилыми зубами, выхватил было нож — но Денис ударил его носком ноги по запястью, нож полетел серебряной рыбкой в угол, и тут же, не меняя ноги, Денис влепил охраннику подъемом ноги по челюсти. Зэк ойкнул и обрушился на пол с грохотом, с которым пустая консервная банка падает в мусоропровод.

Второй охранник, вскочивший тем временем на ноги, попытался было ударить Дениса ногой в живот. Драться ногами он был не великий мастер, удар вышел медленный, и Денис без труда захватил его ногу и перевернул: охранник кувыркнулся в воздухе, что твой теннисный мячик, и на вираже въехал носом в пол.

Ольга растерянно жалась в углу.

В следующую секунду Денис боковым зрением увидел кулак Негатива в трех сантиметрах от своей челюсти. Денис нырнул вбок, уходя от удара, — и тут же Негатив въехал ему левой рукой под дых. Денис согнулся, ударяясь лицом об услужливо подставленное колено бандита. Дикая боль пронзила разбитые губы, Денис заполошно вскрикнул и отлетел назад, прямо в гостеприимные объятия набежавших в комнату братков.

Он стряхнул одного или двоих, но остальные вцепились в него мертвой хваткой, и через мгновение он стоял перед Негативом с заломленными локтями.

— Что, — сказал Негатив, — понравилась соска? Небось, уже успел перепихнуться? Разделяю и понимаю. Крайне вкусная бикса, особенно когда она тебе на флейте играет, а кореш ее в это время с другого конца нажаривает…

Денис дернулся, как мертвая лягушка, к лапке которой поднесли электрический провод. Чернореченский пахан стоял перед следователем где-то в метре, сжав кулаки и развернувшись в стойку, и глаза его блестели сумасшедшим светом, как две фары накатывающегося в ночи поезда. «Убьет!» — вдруг мелькнула дикая мысль, и тут же Денис понял, что мысль эта несообразна и нелепа, — даже самый крутой российский бандит не станет с первого захода и при куче свидетелей мочить важняка, который, по большому счету, и нахамить-то ему не успел. Если, конечно, у бандита не поехал шифер, — а Негатив вел себя нагло, и может статься, что шифер у него все-таки поехал, и тогда…

— Ах мы какой смелый, — пропел Негатив, — чуть что не по нам, и мы по морде… прям как у себя в кабинете… А нас никто не обидит, мы мусор московский… так?

Движение бандита было таким стремительным, что сначала по комнате разнесся глухой стук удара, а потом — звук запоздало хлопнувших друг о друга складок ткани. Денис застонал и сделал попытку прикрыть руками пах, — а именно туда пришелся удар начищенного ботинка.

— Чего, Денис Федорыч, — усмехнулся безумными глазами Негатив, — яичек жалко? Только он положил глаз на наших баб, а тут ему, понимаешь, раз — и все его хозяйство через мясокрутку.

Зеленые и крупные, как девятимиллиметровый патрон зрачки Негатива смотрели прямо сквозь Дениса, не мигая.

— Заявление будешь писать? Ну, пиши…

Он придвинулся вплотную к полумертвому от боли Денису и с силой всадил ему кулак под ребра. Денис охнул и обвис на руках державших его бандитов.

— Вот тебе еще материал для заявы, — сказал Негатив.

Второй удар бандита пришелся под ложечку, Денис согнулся и тут же заработал коленом под подбородок.

— И еще!

В следующую секунду Денис оттолкнулся ногами от пола, используя державших его бандитов как точку опоры. Соединенный удар обех ног пришелся Негативу в грудь. Бандит мячиком отлетел к стене.

Денис приземлился на обе ноги, аккуратно перехватил руку оторопевшего противника и перекинул его через себя. Тут же один из быков с силой вломил ногой по коленной чашечке, Денис, охнув, присел и краем глаза заметил занесенный кулак и тускло блеснувшую рукоять ТТ.

Затем мир взорвался белым светом и перекосился, как картинка на экране неисправного телевизора, вздыбившийся паркет хлестнул Дениса по лицу, и после этого в голове Дениса отключили изображение и звук.

* * *

Когда Денис очнулся, была еще ночь. Он лежал как-то чрезвычайно неудобно, в спину словно упиралось донышко разбитой бутылки, и далеко-далеко вверху сверкали крошечные звезды, похожие на осколки лобового стекла, вылетевшего на черный асфальт при встречном столкновении.

Вокруг чрезвычайно воняло.

Денис пошарил за спиной и в самом деле вытащил разбитую бутылку, только не донышко, а носик. Он помотал головой и понял, что лежит в мусорном контейнере напротив ресторана «Сирена».

Денис перевернулся и стал смотреть в черный небосвод. В душе было пусто, словно ее вскрыли, как консервную банку, и ложкой выгребли просроченное содержимое.

Где-то хлопнула дверь, и над контейнером нарисовался тощий парнишка с ведром, полным рыбных очистков. Парнишка во все глаза глядел на окровавленного человека в баке.

— Ну что уставился, — сказал Денис, — помоги выбраться.

Парнишка поставил ведро и протянул ему руку.

* * *

Кто сказал, что обкомовский распределитель умер? Кто сказал, что минуло время бесплатной колбасы, выделемой передовым участникам битвы за светлое будущее человечества, и отныне все и везде можно купить только за деньги? А рестораны, казино и девочки, дивные девочки с тонкими опытными пальчиками и гладко выбритым лобком, — в каком ресторане с мэра или губернатора возьмут деньги?

Так, или примерно так, должен был думать мэр города Чернореченска Геннадий Курочкин, спускаясь с крыльца ресторана «Сирена» в самом превосходном расположении духа.

Ввиду присущей ему застенчивости господин Курочкин вышел из кабака через задний ход, не желая смущать своей особой какого-нибудь припозднившегося шахтера или иного отброса общества, который мог бы заинтересоваться: а на какие такие шиши гуляет мэр города в самом дорогом бандитском кабаке, и не эти ли самые шиши были направлены в город в помощь бедствующим шахтерам? Хотя, как уже сказано, мэру все было предоставлено бесплатно, не считая рулетки в задних комнатах, да и с рулеткой дело обошлось. Мэр просадил не больше тысячи долларов, а что такое тысяча долларов в наши дни для мэра, господа?

Не далее как вчера господин Курочкин подписал распоряжение о введении какого-то нового налога, называлось — налог на содержание футбольной команды, а поскольку футбольной команды в городе отродясь не было, налог шел прямиком во внебюджетный фонд города. А фонд этот мэр не без веских на то оснований рассматривал как свой собственный карман.

Ночь была дивная — теплая августовская ночь, и звезды с небес перемигивались со сверкающей вывеской «Сирены», далеко-далеко, на разъезде, гудел безутешный тепловоз на перегороженном шахтерами пути, и из распахнутых окон крутого кабака орал на весь мир Майкл Джексон.

Авто мэра мягко подъехало к самым ступеням ресторана, и телохранитель Курочкина, обогнув патрона, предупредительно распахнул заднюю тонированную дверцу.

В следующую секунду раздался легкий шум, словно кто-то открыл бутылку с шампанским, и Курочкин увидел, как его телохранитель согнулся напополам и медленно-медленно осел на троттуар.

Дверца авто распахнулась, и из нее выскочил человек в черной маске. Охранник попытался было подняться, но черный человек ударил его обеими ладонями по ушам, охранник повозился и окончательно затих.

В два прыжка человек достиг парализованного от страха мэра и врезал ему наотмашь, так, что тот отлетел к стене, как несомый ветром тополиный пух.

— Тебе сказали, чтобы прекратил стачку? — справился неизвестный, деловито тыча мэра мордой в асфальт. — Тебе сказали, что с тобой то же будет, что с пикетчиками? Сказали, а?

Мэр только хныкал и пускал слюни.

Налетчик рывком поднял Курочкина на ноги.

Тем времем из машины появился второй бандит, тот, который играл роль шофера. Он был в кожаной куртке и джинсах, и шерстяной шапочке с прорезями, сквозь которые блестели дьявольским огнем глаза.

Бандит подошел к мэру, распятому в мощных лапах своего сообщника, и сказал:

— Поехали. С тобой кое-кто поговорить хочет.

Мэра подхватили под руки и потащили к автомобилю. В следующую секунду за спиной Шерстяной Шапочки вырос третий. Он вылез из роскошного темно-зеленого внедорожника, припаркованного на самом углу пятачка, и мэр поначалу было решил, что третий тоже заодно с похитителями.

Но третий, вместо того, чтобы начать мучать мэра электрошокером, или зажигалкой, или иным предметом, произведенным народным хозяйством в целях повышения благосостояния трудящихся, взял Шерстяную шапочку за плечо, развернул к себе и молча нанес такой удар в челюсть, что злоумышленник покатился по ступеням, точно сбитая камнем груша.

Другой бандит выпустил мэра и полез было за стволом, но рука неожиданного спасителя провернулась в воздухе, пистолет, выбитый блоком, блеснул рукоятью и отлетел куда-то прочь. Бандит выбросил вперед ногу — и не попал, а новоприбывший, напротив, очень ловко угодил ему в ту развилку, из которой растут ноги.

В следующую секунду мэр краем глаза заметил, как первый из злоумышленников выхватывает из-за пояса бесчувственного телохранителя ТТ и вскидывает руку.

Незнакомец сшиб мэра и покатился с ним за ближайший мусорный бак: что-то дзинькнуло, свистнуло, и перекрывая грохот музыки, в ночной тиши завизжали колеса трогающегося с места «Ауди».

— Рвем когти! — закричал один из злоумышенников, и другой белкой рванулся из-под забора, запрыгивая в пятящийся задом автомобиль.

Телохранитель мэра вяло зашевелился, а потом со стоном сел и принялся ощупывать свой затылок.

* * *

Спустя час Денис Черяга сидел в широких креслах в кабинете мэра. Для градоначальника голодающего Чернореченска служебное обиталище Курочкина выглядело довольно неплохо: жемчужно-серые стены, хрустальная лампа и длинный стол для заседаний, обставленный покойными кожаными креслами.

Городское УВД набилось в кабинет в огромных количествах. Начальство развило бешеную деятельность: в городе был объявлен план «перехват», никаких результатов, разумеется, не давший. Машину мэра нашли через полчаса: она плавала кверху брюхом в Осинке, — злоумышенники въехали на машине на мост, пятый год строящийся через реку, и оттуда, со строящегося моста, ее и спихнули.

Нашли и шофера, валявшегося неподалеку от «Сирены» без сознания. Прибежал выразить соболезнования сильно набравшийся Константин Никишин, директор «Чернореченскугля», набились откуда-то два почти трезвых корреспондента, и господин мэр сказал в микрофон:

— Я расцениваю покушение как провокацию со стороны московских спецслужб. На городскую администрацию давят, потому что она поддерживает справедливые требования шахтеров и не желает идти на поводу грязных чиновников из Москвы, пытающихся нашими руками потушить тот пожар, которые они зажгли своей безответственной экономической политикой.

Руки мэра слегка дрожали, и свет фотовспышек дробился в золотом кольце с одиноким бериллом — камнем, приносящим владельцу счастье. Отчего-то мэр очень любил это кольцо и всегда таскал его на пальце.

Черяга потихоньку открыл дверь и вышел в темный коридор.

На фоне черного квадрата окна красным тлел кончик сигареты. Черяга подошел поближе. Зам начальника городского УВД, Ваня Петраков, курил в полном одиночестве. Из кармана Петракова торчала бутылка водки, и судя по запаху, доносившемуся от мента, большая часть бутылки уже была употреблена в дело.

— Ну что, спаситель, — спросил Петраков, — чего оторвался от коллектива?

Черяга не ответил.

Город за окном казался мертвым: улицы с погасшими фонарями были погружены во тьму, и редкие квадраты освещенных окошек были похожи на прорехи в огромном черном холсте.

— Слушай, насчет московских агентов, это он серьезно? — спросил Черяга.

— А ты как считаешь?

— Не справился бы я со спецагентами, — усмехнулся Черяга. — Уделал бы меня спецагент одной левой. Да еще после драки.

— Какой драки? — спросил Петраков.

Черяга помолчал. Петраков с новым интересом оглядел собеседника, задержался взглядом на стремительно вспухающем фингале под глазом заезжего москвича, вздохнул и сказал:

— Как-то так меня смущает, что во всей этой истории единственными пострадавшими были шофер и охранник. А наш дорогой мэр отделался больше моральным потрясением. Если, конечно, он потрясся.

— Вы хотите сказать, что это была инсценировка? Но зачем?

— Ну… приедет в город комиссия, начнет выяснять, кто виноват. Нагрянет к шахтерам, шахтеры начнут орать: «Директор — сволочь, мэр — негодяй». Комиссия что, разбираться будет? Ей кость надо народу кинуть, она директора снимет, а мэру велит подать в отставку. А теперь что комиссия услышит? «Мэр — наш заступник, его москвичи чуть за нас не убили!» Ради таких лестных слов можно и с синяком под глазом походить.

Петраков вытащил из кармана бутылку и, не скрываясь, стал пить из горлышка. Черяга хотел было прочитать ему краткую лекцию о вреде алкоголя, но потом передумал и тихо пошел вниз по мраморной лестнице с пустой нишей, где когда-то стоял бюст певца Чернореченска Панфеева, осененный переходящим красным знаменем.

* * *

— Денис! Дениска! Проснись!

Черяга невнятно забурчал и открыл глаза.

Он лежал дома, в покойной перине, такой огромной, что можно было утонуть в ней целиком, — и перина эта мягко обволакивала все синяки и ушибы, заработанные им вчера как при выяснении отношений с Негативом, так и в драке с неизвестными злоумышленниками, покушавшимися на мэра.

— Дениска! Вставай! Там за тобой от мэра приехали!

Денис окончательно проснулся и перевернулся на спину.

Мать трясла его и будила, и рядом в проеме двери с ноги на ногу переминался здоровый бугай-шофер.

Водитель повез Черяги, противу ожидания, не в мэрию, а к трехэтажному кирпичному особняку в Алаховке. По документам особняк принадлежал дочери мэра Курочкина, учившийся в настоящий момент в Калифорнии. Каким образом девятнадцатилетняя дочка заработала деньги на трехэтажный особняк, документы умалчивали.

По пути Черяга проехал мимо единственной городской гостиницы, расположенной на левом берегу Осинки. Возле гостиницы стояла толпа людей со знаменами и лозунгами. Судя по содержанию лозунгов, толпа требовала выдачи московских спецагентов, которые ночью устроили покушение на дорогого ей мэра. Черяга вспомнил, что вчера мэра на рельсах крыли почем свет стоит и подивился изменчивости людских настроений.

Городской глава принял своего ночного спасителя на просторном балконе с видом на Осинку и металлического болвана. Плетеный стол на балконе был уставлен яствами, подобающими скорее не завтраку, а ланчу, и был городской глава не один, — рядом намазывал красной икрой свежую булочку товарищ Луханов, храбрый деятель профсоюзного движения.

Не успел Денис поразмыслить над тем, что в сем гостеприимном месте делает вожак рабочего класса, как Луханов отставил свой бутерброд, вскочил с удивительной для его веса поспешностью и закричал:

— Денис Федорович! Вы представляете — у меня вчера обстреляли окна!

— Когда? — осведомился Денис.

— Ночью! Через час после того, как пытались похититить Геннадия Владимировича!

— И что — вы полагаете, это как-то связано?

— И думать нечего! Есть люди, которые заинтересованы в том, чтобы шахтеры прекратили забастовку. Люди, которые звонили нам с Геннадием и угрожали!

— Но ведь вчера вы не думали, что вам звонили те же самые люди, которые расстреляли пикет, — возразил Черяга, — вы даже, помнится, винили в этом независимый профсоюз.

— Сразу после обстрела мне опять позвонили, — сказал Луханов, — и сказали, что в следующий раз стрелять будут из гранатомета, если я не прекращу забастовки.

Мэр воздел руки.

— Как будто я или Валентин Юрьич можем прекратить забастовку!

Потом спохватился.

— Да вы садитесь за стол, Денис Федорыч! Позавтракаем, чем бог послал.

Бог послал мэру Чернореченска значительно больше, чем он послал шахтерам, и на некоторое время за столом воцарилась тишина, прерываемая лишь звуком ожесточенно жующих челюстей, — трое взрослых мужчин поглощали свежие кусочки белого хлеба, увенчанные черной икрой да белой рыбой, да хрустели огурчиками.

— А вам, Геннадий Владимирович, звонили тоже? — полюбопытствовал Денис, отправляя в рот хрустящую корейскую капусту.

— Да, несколько раз. Мужской голос. Антиопределитель номера…

— Когда звонили первый раз?

— Через два часа после расстрел пикета.

— Вы никого не известили?

Мэр пожал плечами.

— Я очень испугался, но утром мне позвонили еще раз, а потом еще. И каждый раз это были все новые голоса, которые брали ответственность на себя и угрожали выдрать мне яйца, если забастовка не кончится. К обеду мне уже хотелось смеяться. В конце концов, на дороге скопилось тридцать семь поездов, свыше четырехсот вагонов, — считайте, двести фирм и предприятий ждут свой товар. Все они готовы эту забастовку зубами загрызть. Любой из этих фирмачей мог решить, что это классная возможность — лишний раз попугать шахтеров. Авось да выгорит. Мне позвонили раз восемь.

— И среди восьми фальшивых звонов затесался один настоящий?

Мэр кивнул.

— Вы можете предполагать, от кого был настоящий?

— Тут и думать нечего, — заявил мэр, — это дело рук Извольского.

— Кого?

— Ахтарский металлургический комбинат.

— А, тот самый директор, который любит сам сидеть за рулем?

— Да.

— Он связан с бандитами?

— У него действительно отчаянная ситуация, Денис Федорович. Когда у него кончится кокс, заводу конец.

— И какие признаки того, что это Извольский?

— Помилуйте, он мне раз пять звонил. Требовал послать городской ОМОН для расправы с шахтерами. Последний раз заявил, что… н-да, как бы вам сказать… Если бы в России проводился чемпионат по матюгам, Железный Славик непременно бы вышел в финал… в общем, смысл был такой, что если демонстрацию не разгонят, я еще об этом пожалею.

— А почему вы считаете, что во вчерашней истории не мог быть замешан Негатив?

— Ему-то что в забастовке? — удивился мэр.

— Ну как же. Негатив связан с директорами шахт. Директорам шахт забастовка угрожает потерей работы, комиссиями из Москвы и даже уголовным преследованием. Разве они не могли попросить Негатива пугнуть шахтеров?

— И застрелить при этом собственного солдата?

Черяга промолчал. Относительно смерти Вадика у него уже сложилось смутное, но весьма неприятное для Негатива мнение. Было у Черяги такое чувство, что Негатив особенно не жалел, что Ольга из невесты так и не стала женой.

— Денис Федорович, — сказал мэр, — поверьте моему опыту местного жителя. То, что вы говорите — это неправильно. Понимаете, наши шахты убыточные. Без государственной дотации они существовать не смогут. А дотацию без забастовки не выбьешь. Поэтому в конечном итоге даже директор заинтересован в забастовках.

— Но Никишина снимут из-за забастовки!

— Ну и что? Снимут и опять поставят. Его уже три раза снимали. Снять-то его снимут, а деньги он получит.

Черяга исподлобья взглянул на профсоюзного лидера. «Так вот почему ты так хорошо ладишь с директорами», — подумал он про себя.

— Ну хорошо. А почему именно Извольский, а не сами железнодорожники? У них убытки уже за сколько перевалили?

— За сорок миллионов.

— Так почему не они?

Луханов и мэр видимо замялись.

— А что железнодорожники? Им это только выгодно, — вдруг брякнул мэр.

— Пикет выгоден? — Изумился Черяга, — вы же сами говорите, что тридцать поездов у города стоят.

— Тридцать стоят, а тридцать прошли по обходной ветке. Как вы думаете, на каком основании одни стоят, а другие идут?

Черяга подумал:

— Взятки, что ли, дают?

Мэр усмехнулся:

— Ну можно сказать, что и взятки.

А Луханов неожиданно прибавил:

— Компания есть такая — «Карго-полис».

— Простите?

— Вы когда груз везете, — спросил Луханов, — вы с кем договор о перевозке заключаете?

— С железной дорогой.

— Ну да. Можете и с железной дорогой. Но вот что характерно — если вы везете, к примеру, уголь железной дорогой, то до границы России вы его довезете за пятнадцать долларов тонна. Тариф такой. А фирма «Карго-полис» довезет его вам за пять долларов тонна. Так с кем вы заключите контракт?

— С «Карго-полисом», — ответил Черяга. — Пусть он везет.

— Ну, «Карго-полис» грузов не возит, — улыбнулся Луханов, — он просто продает вам свой тариф. За двенадцать — тринадцать долларов. Все равно дешевле.

Черяга ошеломился.

— То есть «Карго-полис» ничего не возит, но с каждой провезенной по дороге тонны имеет 6 долларов? — спросил он.

— Вы необыкновенно точно уловили суть процесса, — сказал Луханов. Остается добавить, что акционерами этой конторы являются высшие чиновники министерства путей сообщения, — и вам станет ясен источник необыкновенных привилегий фирмы «Карго-полис, лтд», зарегестированной на острове Мэн — центре российских железнодорожных перевозок.

— Так все-таки почему забастовка МПС на пользу? — спросил Черяга.

— Ну не то чтобы именно МПС, — сказал профсоюзный босс, — но вот как вы думаете: если есть два вагона, и один из них принадлежит неизвестно кому, а другой фирме «Карго-полис», и при этом на железной дороге давка, потому что вагоны могут ехать только по обходному пути, то который из вагонов из-за забастовки будет стоять, а который поедет?

— Вагон «Карго-полиса», — сказал Черяга.

— А может «Карго-полис» по этому случаю увеличить ставки втрое и вчетверо?

Черяга кивнул.

— Вот видите, — сказал Луханов, — как все складывается, — обычно «Карго-полис» выигрывает на том, что продает тариф втрое дешевле. А сейчас он продает тариф втрое дороже, а возит столько же, потому что если кто не везет «Карго-полисом», то ему скажут: «Извини, парень. Твой груз в тупике до конца забастовки. А все обходные дороги забиты».

Черяга рассеянно прихлебывал чай. Иногда он был рад, что занимается маньяками. А не работниками МПС, к примеру. Оба его собеседника наблюдали за ним с видимым беспокойством.

— А к Извольскому кокс не может приехать по обходному пути? — спросил Денис.

— В том-то и дело, что нет. По обходному пути можно ехать в Омск или Красноярск. А Ахтарск у нас в тупике. Извольский не может ни получить кокса, ни вывезти продукцию.

И мэр Чернореченска для удобства изобразил на салфетке две параллельные линии путей и отогнутый, как большой палец, ахтарский тупик.

— Ну хорошо, — сказал Денис, — предположим, что с пикетом так невежливо обошелся именно Извольский. Но почему он вздумал давить на вас?

Луханов развел руками.

— Ну как же, — я один из организаторов забастовки…

— Но ведь вы, Геннадий Владимирович, — вы не организатор забастовки? — и Денис вежливо повернулся к мэру.

— Я… не… — мэр неожиданно смутился.

— Город конечно получит выгоду от забастовки, — пришел на помощь Луханов, — если шахтерам заплатят зарплату, то подоходный налог с этой зарплаты пойдет в городской бюджет. А если подоходный налог пойдет в бюджет, то Геннадий сможет выдасть деньги врачам и учителям.

— Понятно, — сказал Денис, — вы, господин мэр, за забастовку, потому что забастовка поможет наполнить местный бюджет?

— Это Извольский может так считать, — запротестовал мэр, — я не могу полностью разделять требования рабочих. Но когда Извольский звонит мне и требует разогнать пикетчиков, я конечно не буду этого делать, потому что я сочувствую рабочим. Они добиваются справедливых целей, но беззаконными методами.

— Очень великодушная формулировка, — усмехнулся Черяга. — Но чем же я могу вам помочь?

— Съездите в Ахтарск. Поговорите с Извольским. Пригрозите ему чем-нибудь, в конце концов!

— А почему я?

— А кто еще? Негатив? Он, наверное, с удовольствием принялся бы за разборку. Но вы, наверное, как представитель Генпрокуратуры, не хотите, чтобы мы обращались к бандиту?.

— А милиция?

— Лучшие представители местной милиции состоят на службе у Негатива, — ответил мэр, — худших туда не берут. Наша милиция, конечно, годится для того, чтобы собирать дань с ларечников и шмонать пьяных, но это все, для чего она годится.

— Все, что от вас требуется, — вмешался Луханов, — это всего лишь объяснить Извольскому, что Москва в курсе его фокусов. Вы в данном случае — представитель федеральных властей.

— Я в отпуске.

— Вот именно. Поэтому вы как бы и представитель, и не представитель. Вы можете действовать как лицо официальное, когда нужна официальность, и как лицо неофициальное, когда она вредна. Вы очень удачная кандидатура, Денис Федорович. К тому же — ведь вы бы хотели посмотреть в глаза человеку, который приказал застрелить вашего брата?

Денис пристально посмотрел на мэра.

— Да, конечно, — сказал он меланхолично, — я очень хочу посмотреть в глаза человеку, по приказу которого убили моего брата.

Глава четвертая Великий герцог Ахтарский

В былые времена Ахтарск и Чернореченск ничем не отличались друг от друга: оба были ударными комсомольскими стройками, возводимыми с помощью заключенных; в обоих центральная улица называлась улицей Ленина и по обе ее стороны тянулись одинаковые панельные девятиэтажки, с торцами, украшенными кирпичной мозаикой на темы труда и мира. Дома эти были предметом зависти обитателей балков и вечным источником мучений для тех, кто в них жил.

Даже литературная их судьба была одинаково завидной.

Чернореченск воспел в своем двухтомном романе маститый прозаик Панфеев. Ахтарску пламенный певец революции Владимир Маяковский посвятил стихотворение про город-сад. Правда, сада в городе так и не построили: вместо сада комбинат окружали невзрачные пятиэтажки и гигантские лужи, в одной из которых, по местному преданию, затонул «БелАЗ».

Разве что воздух в Ахтарске был заведомо хуже чернореченского и состоял из равных частей формальдегида, диоксида азота, серного газа и окиси углерода. А количество мышьяка в атмосфере сводило с ума стоматологов: предписанные дозы мышьяка, положенные в зуб, не убивали нерва из-за привычки горожан к данному химическому элементу.

Денис посещал Ахтарск первый и последний раз в возрасте пятнадцати лет, будучи призван на областную математическую олимпиаду, и посещение это укрепило его в уверенности, что все города Союза выглядят одинаково. Сейчас он с изумлением заметил великую разницу. Чернореченск, казалось, так и застыл в сонной неподвижности с семидесятых годов. Город только разрушался — сыпались наличники с рассохшихся окон, ползли вширь трещины на мостовой, памятник Шахтеру на окраине потемнел под дождями, и на фоне этого всеобщего запустения ярко и бесстыдно выделялись черепичные крыши господской слободы за рекой да ресторан «Сирена».

Не то Ахтарск.

Рыночная экономика пошла городу явно на пользу: вдоль улиц тянулись пестрые вывески, здание школы, в которой семнадцать лет назад проходила областная олимпиада, сверкало свежей краской, и на месте снесенных балков опять-таки кипела стройка. Только строили не коттеджи для директоров, а три здоровенных тринадцатиэтажных хоромины улучшенной планировки, таких высоких, что верхние этажи, казалось, уходили за висящий над городом смог.

На траверзе Юргичей, в пяти километрах от Ахтарска, Черягу подрезал такой же темно-зеленый внедорожник, — за спущенным стелком мелькнул холодный властный профиль человека в жемчужно-сером костюме, на Дениса плеснуло волной громкой классической музыки. Водитель в «Мерсе» был один — но вслед за ним со свистом пролетели две черных «Бехи», которым для полного антуража не хватало только пулемета на крыше.

Денис вспомнил, что у Вячеслава Извольского, директора Ахтарского металлургического, такой же «Мерс», и невольно покачал головой: тяжелая тачка делала почти что полтораста километров по дороге, ремонтировавшейся в последний раз вскоре после завоевания Ермаком Сибири. Да и то Ермак до здешних мест не дошел.

Денис невольно вспомнил то, что слышал о Вячеславе Аркадьевиче Извольском.

Извольский был человек еще молодой, — ему едва стукнуло тридцать четыре года. Он взлетел на заводской небосклон стремительно, и как всегда при столь стремительном взлете, дело не обошлось без кидалова.

Предыдуший директор, начинавший еще чуть не во времена Маяковского, правил комбинатом, как своей вотчиной, с семидесятого года. Он знал всех в Москве и в области, выбивал в Госплане гигантские кредиты на переоборудование завода, парился в бане с первым секретарем обкома, кормил рабочих мясом с собственных подсобных хозяйств, и только в одном Крыму выстроил два пансионата: «Металлург» и «Кузнец». С началом перестройки этот зубр социализма растерялся и захлопал глазами. Все детские садики, которые он так любовно строил и содержал, вцепились мертвой хваткой в баланс комбината и потянули его на дно. Подсобные хозяйства оказались убыточными, крымские пансионаты конфисковали, первый секретарь обкома слетел за сочувствие ГКЧП и на его место водворился новоназначенный демократ с непонятным титулом «губернатор». Подоспела приватизация, и зубр не знал, что делать.

Тогда-то к нему подкатился молодой Славик Извольский. Извольский трудился на комбинате с шестнадцати лет, заработал комсомольской работой путевку в Плехановку, и в 1990 году с триумфом вернулся в Сибирь начальником цеха и секретарем партячейки. Слава Извольский объяснил, что надо было делать, и вышло так: надо было учредить фирму, которая торговала бы ахтарским металлом. Завод продавал бы фирме металл за полцены, фирма продавала бы его за рубеж за полную стоимость, а на разницу в ценах фирма скупала бы у рабочих акции приватизированного предприятия.

Сказано — сделано. Учредили фирму и во главе ее поставили, разумеется, умницу Извольского. Генеральный директор завода, воспитанный в строгих социалистических правилах и нет-нет да поминавший 37-й год, забрал себе в фирме двадцать пять процентов, а остальные отдал Извольскому. Никакого греха директор в этом не видел, так как был в городе царь и бог, — а если очередной ГКЧП победит и начнет разбираться, кто там как скупает российские предприятия, то вот он, Извольский, козел отпущения.

Дела у фирмы, названной «АМК-инвест», шли хорошо: денег у нее было много, а у рабочих денег было, наоборот, мало, так как тех бабок, которые фирма платила заводу за металл с полугодовой задержкой, на зарплату не хватало. А так как денег на зарплату не хватало, рабочие с охотой продавали фирме акции, и получали за них те самые деньги, которые должны были получить в качестве зарплаты.

Так продолжалось года полтора, до очередного акционерного собрания, на котором на должность директора было выдвинуто две кандидатуры: старый директор и господин Слава Извольский. Вторая кандидатура была, разумеется, чистой формальностью, потому что как это так: не переизбрать директора, который вот уже двадцать лет всем в городе командует? Это все равно что не переизбрать товарища Ким Чен Ира.

И вот приходит день собрания, и все рабочие в зале радостно голосуют за старого и любимого вождя — а директором избирают Славу Извольского.

Потому что восемьдесят акций АМК принадлежит фирме «АМК-инвест», а семьдесят пять процентов «АМК-инвеста» принадлежит Славе Извольскому, и «АМК-инвест» голосует за то, чтобы директором комбината был Вячеслав Извольский.

Директор разинул было рот — но Извольский сунул ему в разинутый рот миллион баксов и намекнул, что миллион баксов в кармане вещь более приятная, чем пуля от «макарки». Директор, поразмыслив, с такой позицией согласился и даже остался на заводе в роли свадебного генерала — председателя Совета директоров.

За несколько лет, проведенных у руля третьего по величине российского металлургического комбината, тридцатилетний Извольский прославился по области своими выходками. Он импортировал красавицу-жену из Петербурга и развелся с ней через шесть месяцев. Он швырялся телефонами в секретарш, и чтобы ему было сподручней это делать, потребовал удлинить телефонный провод. Во время аварии на пятой домне, когда сошел с рельс и опрокинулся чугуноковш, груженый тремястами пятьюдесятью тоннами жидкого чугуна, он работал вместе с пожарниками, изгваздав изысканный костюм от Версаче и изрядно обгорев. Великорусским матерным Вячеслав Извольский овладел в таком совершенстве, что, будучи как-то спрошен об экономической политики правительства, он умудрился эту политику охрактеризовать совершенно исчерпывающе и с захватывающими анатомическими подробностями, но в областной телепрограмме всю данную Извольским характеристику пришлось заменить сопранным писком.

Последним достижением Вячеслава Извольского стало личное участие в ралли «Париж-Дакар». Извольский со своим штурманом уже благополучно добрался до Хартума, где его и настигло известие о том, что Европейский банк реконструкции и развития и американский Эксимбанк отказываются выделить его заводу уже почти просватанный кредит для сооружения второго по величине в Европе прокатного стана.

Извольский плюнул на ралли, купил в ближайшем duty free хороший костюм и спешно вылетел в Лондон. Ботинки он купить забыл и потому явился на встречу в ЕБРР в прекрасном кашемировом костюме за тысячу долларов и потрепанных, как у панка, кроссовках. На банкиров это произвело незабываемое впечатление, и переговоры о кредите возобновились к выгоде Извольского.

К этому времени Вячеслав Извольский заработал себе массу прозвищ. Наиболее распространенными были Великий Герцог, Железный Славик и Сляб.

* * *

К старому пятиэтажному зданию заводоуправления был приделан сверкающий стеклянный козырек, и оттого здание неуловимо напоминало бабу в кокошнике и в джинсах. Площадка возле заводоуправления была заставлена «Жигулями» и «Волгами», столь резко контрастировавшими с пустыми улицами Чернореченска. Перед самым стеклянным входом красно-белые столбики очерчивали стоянку для избранных: на стоянке рядком торчали служебные «Ауди» комбината, и там же стояли две «Бехи» с темно-зеленим «Мерсом», столь нагло подрезавшим Дениса у Юргичей.

Денис медленно катился вдоль рядов автомобилей, ища место для парковки. Внезапно он затормозил: у самого входа в заводоуправления стояла беленькая «Тойота королла», и садился в эту «Тойоту» ни кто иной, как добрый друг детства Иннокентий Стариков. Попугай Кеша. Первый зам Чернореченсксоцбанка.

Черяга замер. Белая «Тойота королла» неслышно завелась и скользнула от троттуара быстро и плавно, как акула скользит в сонной воде.

Ну что тут, в самом деле, такого необычного? Почему бы заместителю председателя главного чернореченского банка не навестить директора крупнейшего предприятия в соседнем городе?

Особенно если учесть, что банк держит счета угольщиков, и забастовка ему по этой причине не особенно нравится. А меткомбинат страдает от блокады железнодорожных путей, и забастовка ему опять-таки не по душе.

Пока Денис пялил глаза вослед другу детства, освободившееся после «Тойоты» место тут же занял чей-то «Москвич». «Ну прямо как на Старой площади!» — выругался про себя Денис.

В конце концов он пристроил машину напротив засаженного настурциями газона и прошел под козырек. У стеклянной двери скучала охранница с автоматом, проводившая удостоверение Черяги равнодушными глазами. На втором этаже секьюрити была не в пример прилежней: за аркой металлоискателя дежурили два омоновца, объяснившие Черяге, что ему нужен пропуск, а для пропуска необходимо позвонить секретарше Извольского.

Черяга пожал плечами и потянулся к телефону, который стоял тут же на тумбочке близ металлоискателя, но омоновец убрал телефон и объяснил:

— Это служебный. Идите звоните снизу.

Внизу, как помнил Черяга, стояли телефоны-автоматы, и жетонов для автоматов у Черяги не было.

Денис цапнул телефон и возмутился:

— Я сотрудник прокуратуры!

— А я сотрудник милиции, — гордо парировал омоновец.

И неизвестно, чем бы кончилась их перепалка, если бы в этот момент роскошная, светлого дерева дверь в дальнем конце коридора не отворилась, и в ней не показался тот самый человек в светлом костюме, который обогнал Черягу у Юргичей.

— Вячеслав Аркадьевич! — закричал Черяга.

Человек подошел к арке металлоискателя. За ним, как плотвички за щукой, побежали двое помошников с листочками в руках.

— Что такое? — спросил Извольский.

Ему было едва за тридцать, но из-за привычки к власти и к хорошей пище он выглядел куда старше: круглое и белое, как яичная скорлупа, лицо венчало заплывшие жиром плечи, и весь облик Извольского удивительно отвечал неофициально заработанной им кличке: Сляб.

— Вот, рвется к вам, — почтительно объяснил охранник, подавая Извольскому красную книжечку. Извольский прочел удостоверение, кивнул и отрывисто сказал:

— Проходите.

Кабинет Извольского был пуст и огромен: дубовый стол, заваленный бумагами, изгибался наподобие подковы, и с одной стороны к нему был приставлен столик поменьше, для посетителей.

Извольский, впрочем, к столу не пошел, а расположился в одном из мягких кожаных кресел, окружавших низенький кофейный столик в углу, бросив на ходу заскочившей в кабинет секретарше:

— Вера, сообрази нам чего-нибудь.

Черяга опустился в другое кресло.

— Вы по поводу забастовки? — спросил Извольский.

Черяга понял, что директор завода слышал о комиссии из Генеральной прокуратуры, и решил не уточнять, что сам он в комиссию не входит.

— Да, — сказал Черяга.

— С местной прокуратурой общались?

— Нет, — ничуть не покривив душой, сказал Денис.

— Я слыхал, что ваше начальство нашим прокурором Овсянниковым не довольно. Его действиями по забастовке.

— А вы?

Извольский осклабился, и его полное лицо удивительно напомнило Черяге кенгурятник джипа.

— Я — недоволен, — сказал Извольский, как отрубил. — Видите ли, Денис Федорович, убытки моего завода от этой забастовки составляют уже пятнадцать миллионов долларов. А когда я заявил прокурору Овсянникову, что собираюсь подать на шахтеров в суд, он в ответ пообещал разобраться с моим заводом. На предмет приватизации.

— В общем-то моего коллегу можно понять, — сказал Черяга, — обстановка на грани взрыва, а ваш иск…

— А вы знаете, — перебил москвича Извольский — что Овсянников — свояк гендиректора «Чернореченскугля»? А его сын возглавляет фирму, которая получила от предыдушей администрации квоты на вывоз угля из России?

— Какие квоты?

— Квоты для оплаты региональной программы сотрудничества с фирмой «Лира». Фирма нам поставила оборудование на двести миллионов долларов. Для молокозаводов и прочих народохозяйственных объектов. Под гарантию федерального правительства. Чтобы оплатить оборудование, администрация вывозила через частные фирмы причитающийся ей в качестве налогов уголь. Вывезли на четыреста миллионов долларов, и все они за рубежом пропали. Оборудование поставлено. Лежит под кустом и гниет, и использовать его решительно невозможно, потому что оборудование это было сделано только что не в прошлом веке. Итого имеем: четыреста миллионов на чьих-то счетах, списанные станки, проданные России по сумасшедшей цене, и долг России за эти станки в количестве двухсот миллионов долларов. Долг, который будем выплачивать все мы — вы, я, и мой завод. Вы думаете, эту штуку без ведома прокурора Овсянникова провернули? Или, если уж на то пошло, без ведома губернатора?

— А у вас документы по этому поводу есть? — спросил Черяга.

— Документы, — есть, — ответил Извольский. — Документы есть совершенно официальные. Есть договора с «Лирой», есть постановления губенатора о квотах, жалобы «Лиры» на неоплату продукции, и проверки по этому поводу были. Не раз. Последняя проверка областного КРУ аж две недели назад закончилась. Ничего, знаете ли, не нашли.

— Понятно. И поэтому, не имея возможности действовать законными методами, вы прибегли к незаконным?

— Что вы имеете в виду?

— Расстрел пикета.

— С чего вы взяли, что я имею к этому отношение?

— Это не я так считаю, а чернореченский мэр. Он мне заявил, что на него напали ваши подручные бандиты.

— Бред собачий, — сказал Извольский, — никто на него не нападал. Наверняка рекламу себе устроил. Если на него нападали, почему его не убили?

— На него напали, — сказал Черяга, — хотели его убить или напугать, я не знаю, но на него вчера напали. И охранника его покалечили.

Извольский пожал полными плечами.

— А вы знаете, что в этого мэра стреляли еще два месяца назад, когда ни о каких пикетах не было речи? Тоже я? Вы хоть знаете, что такое чернореченский мэр? У него раньше была сеть магазинов, «Арика», так когда он к власти пришел, все эти магазины льготный кредит от городской администрации получили. Курочкин держал четверть торговли в городе, а теперь держит четыре четверти. Знаете, сколько народу его из-за этого хочет загасить? Кстати, с этим кредитом областная прокуратура тоже пробовала разбираться. И тоже, представьте себе, ничего не нашла.

— Спасибо за информацию насчет мэра, — согласился Денис, отметивший про себя, как быстро Извольский, поначалу утверждавший, что покушения на мэра вовсе не было, сменил линию защиты, — но проблема в том, что киллеры рассуждали с ним как раз о забастовке.

— И что? Это, извините, называется алиби. Кто убил мэра? «А вон те, которые против забастовки».

— И опять же-таки. Мэра еще не убили. И он сам полагает, что дело в забастовке.

— Он полагает? — расхохотался директор. — Это он вам, извиняюсь, очки втирал. Простите, запамятовал, как вас зовут?

— Денис.

— Так вот, Денис, у меня с господином Курочкиным отношения исторически не сложились. Мы не сошлись характерами на почве одного внесенного господами Курочкиным и Лухановым — это местный профсоюзный босс — законопроекта, каковой законопроект преполагал обложить металлургические предприятия области пятипроцентным налогом с выручки на нужды шахтеров.

— Они что — депутаты областного собрания?

— И они депутаты, и я депутат, и мне кучу денег пришлось потратить на то, чтобы этот закон зарубили.

— А шахтеры как же?

— Вы знаете, Денис, я плачу налоги. Я плачу тридцать пять процентов от прибыли. Четыре процента выручки. Двадцать процентов НДС. У меня нет лишних денег, которые я мог бы взять и отдать шахтерам. А у правительства нет других денег, кроме тех, которые оно взяло у меня и всех остальных.

Пухлые щеки Извольского порозовели. Крупные пальцы сжались в кулак. Директор по прозвищу Сляб явно сел на своего любимого конька. Голос его креп и ширился, и даже испуганные телефоны в кабинете замолчали, слушая любимого начальника.

— Если я правильно помню, — насмешливо продолжал Извольский, — то предприятие — это такая штука, которая зарабатывает деньги. А здешние шахты — неприбыльны. Толстый пласт — три метра — прибылен, добыча открытым способом — прибыльна, коксующийся уголь — прибылен. А в Чернореченске уголь энергетический, пласт восемьдесят сантиметров, а добыча в шахте, в которую только спускаться надо три часа. Понимаете — кончилось время угля. Наступило время газа. Потому что газ — это такая штука, что взял, проткнул дырку в земле, вставил трубу — по трубе свистит. А уголь зубами грызть надо.

— Так что же — пусть люди подыхают?

— А вы знаете, лет этак пять тысяч назад люди делали орудия из кремня. А не из металла. Вы вот представьте себе какое-нибудь доисторическое племя, и вылезает один бородатый в шкурах против другого бородатого в шкурах, и говорит: «Вот Вася делает теперь орудия из бронзы, а я — из камня. И у меня работы по этому поводу нет. Пусть Вася возьмет половину своего заработка и отдает мне, в качестве компенсации». Если бы наши предки так рассуждали, где бы мы были сейчас? А все в том же каменном веке. Так почему мы ведем себя глупее дикарей? Почему мы спонсируем каменные орудия за счет железных? Сейчас, здесь, в области — дешевле обогревать дома газом, а не углем! А мы этот уголь еще куда-то везти хотим!

Что такое субсидии угольщикам? Это деньги, которые украли у тех, кто работает хорошо, и отдали тем, кто работает плохо. Сидит каждый угольный директор и думает: чем хуже я буду работать, тем больше мне дадут денег.

Кому это выгодно? Тому, кто распределяет деньги. И по какой-то причине половина этих денег по дороге пропадает. В результате я загибаюсь от налогов, шахтеры загибаются от бедности, а чиновники жиреют. Только попросишь сократить субсидии, сразу вой: вы бедных шахтеров ограбили! Вы их работы собираетесь лишить!

А у меня второй год лежит проект нового прокатного стана. И если бы десятую часть того, что я в налогах заплатил, мне бы оставили — я бы этот стан выстроил. И работало бы на нем три тысячи человек. Пожалуйста, все шахтеры, которым восемь месяцев не платят — приходите ко мне и работайте на новом стане. И получайте тысячу баксов в зубы. Нет, так не пойдет. Мы у тебя деньги на прокатный стан заберем, девять десятых сами сожрем, а десятую часть отдадим шахтерам. А потом шахтеры от голода устроят забастовку, твой завод не получит кокса, батареи накроются, и завод можно будет закрыть. Ни стана, ни завода, ни шахтеров. Вот логика! Вот полет мысли! Вот экономическая прозорливость!

Пронзительный писк телефона прервал поток директорского красноречия. Извольский схватил трубку.

— А? Да?

И, немного погодя:

— Нет, не могу! Занят! Пусть ждет в предбаннике!

Шваркнул трубку на стол и вдруг неожиданно вынул из стола красную пластиковую папку.

— Держите!

— Что это?

— Документы по программе «Лира».

Денис заинтересованно листал страницы. Папка была пухлой и толстой, и документы в ней, как с первого взгляда заметил Денис, были отборные, как зимняя клубника в дорогом супермаркете. Такие документы могли бы сделать карьеру любого следователя, — ежели ему будет приказано изобличить угольных воров.

— Да потом посмотрите, — нетерпеливо сказал Извольский. — А по поводу этого закона в помощь шахтерам, который предлагали мэр и Луханов. От этого закона мой завод бы подох, а шахтерам, будьте уверены, ни копейки бы ни перепало. Что в областной бюджет попало, то пропало. А отличительной чертой законопроекта было поступление денег даже не в бюджет, а во внебюджетный фонд, руководил которым, вы будете смеяться, все тот же господин Луханов. Защитник интересов рабочего класса. Кстати, сейчас вопрос о фонде снова всплыл.

Денис перелистнул очередной контракт, сколотый степлером, и с удивлением обнаружил, что не все в папке занимали документы. Внизу под бумагами лежал прозрачный пластиковый пакет, а в этом пакете лежали увесистые пачки долларов. Их было ровно десять штук, видимо, по десять тысяч каждая, и семь из них лежало внизу, а три выпирали сверху. Денис открыл рот и уставился на Извольского.

— Берите-берите, — сказал директор, — это все ваше.

Денис пожал плечами и выложил пластиковый пакет с долларами на стол Извольскому.

Извольский сглотнул и вдруг неожиданно сказал:

— Черяга. Денис. Мне откуда-то ваша фамилия знакома.

— У меня брата позавчера убили, — ответил Денис, — когда стреляли по пикету. Вадима.

Каменное лицо Извольского ничуть не изменилось.

— Приношу соболезнования, — сказал он, — только я этого не делал. Там, говорят, какие-то отморозки подъезжали на «Бехе»…

— «Бехе» или «Мерсе» с ахтарскими номерами, — подтвердил Денис, — почему бы вам не отдать приказ их отыскать?

— Отдать приказ? Я руковожу заводом, а не УВД.

— В самом деле? Но судя по рассказам о том, как гаишники перекрывают для вас трассу, вы руководите в городе очень многим. В том числе и УВД.

— Отдай папку, — сказал Извольский.

— Что?

— Папку с «Лирой» отдай, твою…! Я не затем за эти документы платил, чтобы копия лежала на столе чернореченских бандитов!

Кровь бросилась Черяге в лицо.

И неизвестно, что бы он ответил директору, если бы в этот момент дверь кабинета не распахнулась, и на пороге не показалось новое действующее лицо: крепкий парень лет тридцати с кошачьей походкой борца и крутыми, как круг пошехонского сыра, плечами.

— Ну че ты меня в предбаннике маринуешь? — сказал парень, — я тебе кто, мэр?

Извольский отчаянно взглянул на следователя и густо покраснел. Смотреть на краснеющего Извольского было так же удивительно, как смотреть на краснеющего гепарда.

— Всего хорошего, — сказал Черяга, вставая, — вы, Вячеслав Аркадьевич, кажется, сказали, что с урками не водитесь. Сей субъект, очевидно, является плодом моего собственного воображения. Имею честь оставить вас наедине с моей галлюцинацией.

И прежде, чем Извольский успел опомниться, вышел из кабинета, сжимая в руках красную папку.

* * *

Едва за следователем захлопнулась дверь, Извольский в бешенстве обернулся к новому посетителю и заорал:

— Я сказал — подождать в приемной? Если я говорю — ждать в приемной, ты будешь ждать в приемной! И мэр будет ждать в приемной! И представитель президента будет ждать в приемной — понял?

Водянистый взгляд новоприбывшего смерил директора с ног до головы.

— Понял, — сказал он, — а только вчера ко мне Кунак приходил. Предъяву делал.

— Какой такой Кунак?

— От Негатива. Зачем, спрашивает, Чижа завалили?

— Какого Чижа? — с досадой сказал Извольский.

— Вчера двоих загасили, забыл? Один шахтер, а другой Чиж — бригадир Кунака. Он пикетчикам рубон вез.

— А я тут при чем? Я тебя что, людей Негатива убивать просил?

— Да не кипишуй! Кто же знал, что он под хлеборезку сунется… В общем, недовольны ребята. На разбор зовут.

— Это твои проблемы.

— Что значит — мои? Мне, что ли, эта забастовка мешает?

— Слушай, Премьер! Ты мне обещал, что пикетчиков к завтрашнему утру не будет? Обещал? — спросил Извольский. — Где твои обещания — в заднице?

— Ну значит так, — усмехнулся Премьер, поднимаясь, — будет разбор, я скажу, что все в норме, перед Негативем извинюсь, а с Чижом косяк на тебе.

— Что значит — на мне? Его кто убил? Я?

— Заказывал — ты. Я тебя защищать не буду. Ты меня за лоха держишь. Сначала подписал на пикетчиков, а теперь — в кусты?

Лицо Извольского побледнело от ярости.

— Я ни в какие кусты не лезу, ясно? Ты мне обещал снять пикеты — ты их снимешь. А если ты меня сдашь своим коллегам по цеху, то мне Могутуев знаешь как давно предлагает холку тебе намять?

Могутуев был начальник городского УВД.

— И как же я пикеты сниму? — спросил Премьер.

— Это твои проблемы. Я тебя не спрашиваю, как мне сталь прокатывать?

Премьер пожал плечами и вышел из кабинета.

* * *

Спустя пять минут после ухода Премьера на столе Извольского замигала лампочка селектора, и тонкий голосок секретарши сказал:

— Вячеслав Аркадьевич! К вам Мисин!

Мисин был владельцем магазина компьютерной техники и школьным приятелем Извольского. Деньги на обзаведение он получил от карманного заводского банка.

— Я занят! — сказал Извольский, но в эту минуту дверь кабинета распахнулась, и Мисин показался на пороге. Был он растрепан и изумлен, и глаза его за черепаховыми очками готовы, казалось, были наполниться слезами.

— Ну что такое? — с досадой спросил гендиректор.

— Слава! Ко мне пришли ребята Премьера, сказали, что я им должен!

— Извини, Сашок, — сказал Извольский, — ты со своими долгами разбирайся сам.

— Да не в том смысле должен! Сказали, что мне надо им платить! Все на нашей улице платят — и мне положено!

Извольский мгновение помолчал.

— Слушай, а при чем тут я?

— Но я же… я же никогда не платил! Ты — моя крыша!

Лицо Извольского ничего не выражало.

— Ты что-то перепутал, — сказал он, — я директор завода, а не охранного предприятия.

Мисин несколько секунд молчал. Глаза его растерянно мигали.

— Значит, это правда? — спросил наконец Мисин.

— Что?

— Что ты нанял Премьера разогнать шахтеров? А за услугу отплатил нами… всеми нами…

Рука Извольского легла на перемигивающийся огоньками селектор.

— Ты сам уйдешь? — спросил директор, — или мне охранников позвать?

Мисин поднял глаза на школьного приятеля. Извольскому было нелегко выдержать этот взгляд. Но от выдержал.

— Зря ты это делаешь, Слава, — тихо сказал Мисин, — зря ты связываешься с братвой. Они тебя до костей сожрут. Они тебе еще Никишина не забыли.

Повернулся и вышел из кабинета.

* * *

Шикарный кабинет директора комбината находился в торце недлинного просторного коридора. Справа и слева шли кабинеты замов. У самого конца коридора табличка возвещала: «П. Е.Чаганин — председатель совета директоров».

Это был кабинет бывшего генерального директора комбината, ныне оставленного на заводе приживальщиком.

Черяга подумал и вошел внутрь.

В приемной Чаганина сидела такая же хорошенькая секретарша и мурлыкал такой же мощный компьютер. Разница была только в том, что в приемной Извольского стояла очередь, как за колбасой, а в приемной Чаганина не было ни одного человека. Секретарша, казалось, была настолько удивлена появлением Черяги, что выпустила из рук мышку, и из компьютера тут же донесся чей-то громогласный вопль.

— Ну вот, — с упреком сказала секретарша, глядя на нежданного посетителя, — опять меня убили.

— А можно поговорить с Петром Евграфовичем? — спросил Черяга, не представляясь.

— А его здесь нет. Он на Воронина.

— На Воронина — это другой офис?

— Да нет, дома он.

Черяга украдкой взглянул на часы: была половина двенадцатого.

— И сегодня он не появится?

— Да вряд ли, — пожала плечами секретарша, — или передать чего?

— Не надо. Я позже зайду, — промолвил Черяга и вышел из пустого предбанника, чем-то неловимо напоминавшего склеп.

Спустя двадцать минут темно-зеленый «Мерс» остановился у автобусной остановки на улице Воронина. Улица, на беду Черяги, оказалась длинной и застроенной сплошь девятиэтажками, и Черяга даже пожалел, что, не желая привлекать к себе внимание, не спросил адреса бывшего генерального.

На остановке двое мальцов в драных штанах пили из горлышка кока-колу, да толкся пожилой пенсионер с сеткой.

— Эй, ребята, — Черяга высунул голову из «Мерса», — а где здесь Чаганин живет?

Молодое поколение ничего про Чаганина не знало, а пенсионер тут же откликнулся:

— А прямо и в подворотню, сынок, сразу за магазином «Молоко». Он со мной в соседнем доме.

Черяга галантно предложил подвезти пенсионера, и тот опасливо взгромоздился в его автомобиль. В сетке жалобно звякнула бутылка кефира.

— Как жизнь, дел? — полюбопытстовал Черяга, — пенсию не задерживают?

— Да так, — сказал пенсионер, — которая российская, ту задерживают, а надбавку заводскую платят.

— А велика ли надбавка?

— Пятьсот рублей.

— А вы с завода?

— Да тут все с завода, милый.

— А что, Петр Евграфыч хороший директор был? — полюбопытствовал Черяга.

— О! Это не директор был, а золото! По всем цехам пройдет, у кого что и как расспросит! Вот, помню, в семьдесят четвертом году…

И старик пустился в рассказ о том, как в семьдесят четвертом году директор лично вручил его цеху переходящее красное знамя и как при этом билось сердце рабочих, исполненных чувства своего высокого предназначения.

— А новый — Извольский? — спросил Черяга, — вы его еще застали?

— А что новый! — с визгливой обидой сказал старик, — молодой еще. Глупый. Наглый. Тридцать четыре года мужику, а завод уже ему принадлежит. Почему ему, а не мне?

Черяга помолчал.

— А добавку к пенсии кто начал платить — Петр Евграфыч или Извольский? — спросил он.

— Да что добавка! На миллион украл, а на грош делится, — с обидой ответил старик.

Бывший директор Ахтарского металлургического комбината Петр Евграфович Чаганин жил на четвертом этаже обыкновенной заводской девятиэтажки, в подъезде с выкрученной лампочкой и за дверью, обитой видавшим виды дерматином.

Черяга долго и безуспешно давил на кнопку звонка. Если бы не телевизор, который громко орал за дверью, он бы решил, что в квартире никого нет. Наконец Денис, отчаявшись, забарабанил в дверь. Телевизор щелкнул и умолк, за дверью послышалось шарканье шлепанцев, и женский голос спросил:

— Вам кого?

Денис поднес к дверному глазку раскрытое удостоверение.

— Я бы хотел поговорить с Петром Евграфовичем.

Дверь распахнулась на ширину цепочки, из-за цепочки вылезла старческая рука, и зацапала удостоверение.

Через минуту цепочка была снята.

— Проходите, проходите, — сказала полная седая женщина в пестром бесформенном платье, обвязанном фартуком.

Тут же Денис был введен в уютную гостиную, обставленную в типичном стиле 70-х годов: польская хельга во всю стену, в хельге — горки хрусталя и посуды, покойные кресла и журнальный столик, на котором стояли конфеты, чай и коньяк.

В креслах сидели двое: высокий сухой старик в тренировочном костюме и шлепанцах, и другой, в чопорном черном костюме — явный гость.

— Присаживайтесь, Денис Федорович, — проговорил старик в шлепанцах, будем знакомы, я Петр Евграфович, а вот это Миша Селиверстов, зашел на чаек, между прочим — бывший первый секретарь горкома, прошу любить и жаловать. Так какими же судьбами московскую прокуратуру занесло в наш изъеденный смогом край?

— Забастовка, — объяснил Черяга, — разбираемся, куда деньги угольщиков делись.

— Ну, это вы у угольщиков и спрашивайте, — рассмеялся Чаганин.

— Вы слышали, что вчера обстреляли пикет, а потом чуть не убили чернореченского мэра?

— Там еще, кажется, профсоюз обстреляли?

— Мэр уверен, что это было сделано по приказу Извольского.

— А, вот откуда ноги растут! А что Слава?

— Утверждает, что чернореченский мэр воспользовался случаем, чтобы свести с ним счеты, а стреляли в мэра из-за его жадности.

Глаза Чаганина вдруг молодо взблеснули, и Черяга понял, что этого человека еще рано записывать в пассив.

— Так зачем же вы пожаловали ко мне, молодой человек?

— Спросить, кто говорит правду — мэр или Извольский.

— Да тут и спрашивать нечего, — заявил бывший секретарь горкома, — Сляб сам бандит! Он знаете, кого поставил мэром Ахтарска? Своего зама и поставил, фальсифицировал выборы и мне угрожал, чтобы я снял кандидатуру…

— Да будет! — досадливо отмахнулся бывший генеральный, — ты шесть процентов собрал, кому ты нужен был — угрожать?

И замолчал.

— Петр Евграфович, — осторожно сказал Черяга, — если Извольский стрелял в пикет, то он же ведь не сам это делал? Значит, у него должны быть прочные связи в этих кругах? Вот когда вас убрали с поста генерального — вам угрожали?

— Да ему… — вскинулся было опять бывший секретарь горкома.

— Помолчи!

В комнате наступила тишина. Было слышно, как за стенкой, на кухне играет радио и скворчит поспевающая к ужину картошка. Чаганин мелкими стариковскими глоточками пил чай.

— Нет, мне не угрожали, — сказал Чаганин, — то есть звонки и все прочее было, но, по правде говоря, я сам парочку таких звонков организовал — Извольскому. Слава человек чистый, без криминала. Никто за ним никогда не стоял и с бандитами он связываться не хотел. И зачем ему, скажите на милость, бандиты, если все гаишники в городе ездят на машинах, подаренных комбинатом и прокуратуру за счет АМК отремонтировали?

Чаганин помолчал и снова отхлебнул чаю.

— Вы про историю с Никишиным слыхали? — спросил он.

— Это которого братки губернатором хотели сделать?

— Ну да. Ведь это Слава его вылил в канализацию. Очень качественно и навсегда. Согласитесь, после этого ему с братками как-то не с руки было дружить, а?

Черяга промолчал.

— Есть у нас один человек по кличке Премьер, — сказал бывший директор, — негласный хозяин группы фирм «Доверие». Комбинату он несколько раз помогал, когда надо было выбивать долги за тридевять земель. Еще при мне помогал. Когда меня с комбината попросили, Премьер мне предлагал помощь. Мол, давай возьмем Сляба, посадим на цепь и будет держать до тех пор, пока он не подпишет бумажку о том, что половину этой своей фирмочки он продал. Только вот такой интересный момент — продать эту долю Извольский должен был не мне, а Премьеру.

— То есть Премьер хотел воспользоваться раздором на комбинате, чтобы заполучить его для себя? — уточнил Черяга.

— Ну, для себя или для братвы, я не разбирался, — сказал бывший генеральный, — а только Премьер уже тогда был человек серьезный и отомстить я Славе мог по полной программе. Но вы знаете, я старый человек, и я, наверное, воспитан в дурных социалистических принципах и прочей отжившей дряни — но мне как-то жутко показалось, что пятый по величине в мире металлургический комбинат будет работать на общак. В общем, я отказался.

— А Извольский? Он об этом знает?

— Я ему об этом рассказал.

— И какие у него были после этого отношения с Премьером?

— Нормальные. Премьер ему поклялся, что ничего такого не было, и что это я придумал для того, чтобы разжалобить Славу. Мол, мне от его жалости лишняя копейка перепадет.

— И Извольский ему поверил?

— Поверил не поверил, а деньги на милицию стал давать. Он, Премьер, и потом на Славу работал, но дальше приемной Слава его не пускал. Так, заместо собачки держал: туфли там принести или долг просроченный выбить. И если бы Премьер захотел что-нибудь учудить, — то вот он городской прокурор и прочие выкормыши, которые у завода клянчут подачки, и пришлось бы Премьеру лицезреть небо в квадратик.

— А почему вы в прошедшем времени говорите?

— А потому что вхожу я три дня назад в кабинет Славы, и сидит там Премьер и ноги на столе держит. И я спрашиваю: «В чем дело?», и Слава мне рассказывает длинную историю о том, как на Октябрьской железной дороге местное начальство арестовало вагон с оцинкованным рулоном за неуплату долга дороге, и как Премьер будет с этим разбираться.

— И?

— Он меня совсем уже за дурака держит, — с обидой сказал бывший генеральный, — было это дело с Октябрьской дорогой и разобрались с ним за неделю до этого. По телефону и вполне культурно, Славик даже матюгнулся не больше пяти раз.

— И о чем же говорили Извольский с Премьером, если не о дороге и не о стали?

Старый гендиректор развел руками.

— Делайте выводы сами, — сказал он.

— Премьеру — лет тридцать, волосы цвета соломы, походка борца и кожа плохо загорает?

Гендиректор кивнул.

— Я не специалист в металлургии. Это правда, что если вам не привезут кокс, то завод можно будет закрыть?

— Да. Коксовая батарея — это непрерывное производство. Если кокс не вынуть вовремя из печи, получится «козел». После этого всю печку можно выбрасывать.

— Хорошо. А разве Извольский не может обратиться к губернатору? Разве без завода бюджет области выживет?

— У нас шахтерская область. У губернатора избиратели шахтеры и он не допустит, чтобы с их головы упал хоть волос.

— Если Извольский поручил Премьеру разогнать пикетчиков, то Премьер с этого что-нибудь получит? Например, власть его на заводе возрастет?

Бывший гендиректор задумался.

— Вряд ли, — наконец сказал он. — Ну, подстрелили парочку шахтеров, — это что, по нынешним временам большая услуга? Слава никогда ни с кем властью не делился и начинать не намерен.

— Петя, — подал голос сбоку бывший первый секретарь обкома, — если человек так интересуется Премьером, может, ты позвонишь Володьке?

Черяга вопросительно взглянул на бывшего генерального.

— Володя Калягин, бывший зам начальника городского угрозыска, — пояснил Чаганин, — не вся, знаете ли, ментовка была должна исключительно Извольскому. — Если хотите, позвоню.

Черяга, разумеется, хотел, и через пять минут было условлено: они встречаются в пол-третьего, на центральной площади у памятника Маяковскому; Черяга, взглянув на часы, обнаружил, что ему пора уходить. Тем более, что о географии Ахтарска он имел весьма смутное представление.

Чаганин вышел проводить его в прихожую. У него были неверные старческие шажки, и Черяга вдруг заметил, что руки старого гендиректора слегка дрожат.

— А кстати, — внезапно спросил Чаганин, — у вас нет брата?

Черяга замер.

— Я видел молодого человека, похожего на вас, в приемной Извольского. У меня, знаете ли, хороший глаз — на заводе десять тысяч рабочих и я почти всех помнил в лицо.

Черяга вытащил из бумажника фотографию Вадима.

— Он?

— Да. Только он был в черной куртке и волосы не такие длинные. Я, признаться, принял его за одну из шестерок Премьера. Он ваш брат?

— Его застрелили позавчера, — ответил Черяга. — Мы не виделись десять лет.

Петр Евграфович задумчиво сощурился.

— Ах вот оно что… — пробормотал он.

— А какое у Вадима было дело к Извольскому?

— Вот уж, поверьте, не знаю. Я захожу в приемную — сидит бритая бошка в кожаной куртке. Просто запомнилось. Может, он и не был у Извольского. Может, он охранял кого-то, кто к Извольскому явился. Хотя… так по виду он не бычок был. Глаза у него были поумнее, чем у простого колотушки.

* * *

Жизнь на центральной улице Ахтарска била ключом. Памятник на площади был окружен плотными рядами лотков, и веселые толстые бабы торговали с лотков мороженым, пончиками и корейской капустой.

Чуть поодаль начинался базар. Стены рынка были увешаны дешевыми бельгийскими коврами, и от этого рынок напоминал средневековый замок, прихорошившийся к приезду императора. Перед рынком на десятки метров тянулись столы и диваны, аккуратно задернутые целлофаном. Целлофан блестел на солнце, и гортанные худые азербайджанцы прохаживались вокруг диванов и зазывали покупателей, и веселые трамваи, дзынькающие вдоль площади были с ног до головы расписаны рекламой «Стиморола» и группы фирм «Доверие».

Двадцатиметровый Маяковский, певец города-сада, стоял посередине площади, и воздетая его рука указывала путь торговкам и хачикам. Выглядел Владимир Владимирович несколько удивленно.

Денис включил радио.

Российские акции в очередной раз подешевели на пятнадцать процентов. В газете «Лос-анджелес таймс» была напечатана статья, объясняющая выгоды девальвации российского рубля. Вчера неизвестными хулиганами был избит мэр города Чернореченска Геннадий Курочкин. Мэр города известен своими симпатиями к шахтерским забастовкам и категорическим отказом применять силу против пикетчиков, требующих у правительства честной выплаты заработанных им денег. В конце недели ожидается прибытие в город Чернореченск вице-премьера Ивана Володарчука.

Кто-то постучал по приспущенному стеклу «Мерса». Черяга оглянулся и увидел человека лет сорока, с жилистыми волосатыми запястьями, выпирающими из летней рубашки, и бледным, слегка испитым лицом. Для бывшего мента Калягин выглядел очень неплохо: свободные брюки-слаксы, короткая стрижка и кожаная куртка явно не турецкого извода. Из кармашка куртки торчало ушко мобильного телефона.

— Ты Черяга? — спросил человек.

Денис кивнул.

— Я Калягин.

Бывший мент легко запрыгнул во внедорожник.

— Ишь ты! — не удержался он от добродушного вздоха, проводя заскорузлым пальцем по безукоризненно ограненному металлу, — почти как у Извольского!

— Почти? — удивился Черяга, — почему почти? У него тоже «Мерс».

— У него не «Мерс», а «Брабус», — наставительно заметил Калягин.

— Что?

— Фирма такая немецкая. Берет «Мерсы»-внедорожники, раздевает их, форсирует двигатель, ставит салон со всякими наворотами, работает только по индивидуальному заказу. Ты если присмотришься к его тачке, то увидишь: у нее сзади звезда, а вместо «Мерседес» написано «Брабус».

— И сколько же такая тачка стоит?

— Поллимона. Не меньше. В зависимости от наворотов.

— И какие же у Извольского навороты?

Калягин оскалил белые зубы.

— Ты его тачку видел? Приглядись. У всех «брабусов» низкая подвеска. Предполагается, что если человек машину за поллимона покупает, то по оврагам он ездить не будет. А у Сляба «Брабус» как на ходулях. Я видел, как он на нем через трамвайные пути сигал. Опять же — анатомические кресла, кондиционер какой-то особый, спутниковая система ориентирования…

— А разве она не запрещена в России? — удивился Черяга и тут же сам понял, что сморозил глупость.

— Ладно, черт с ним, с «Брабусом», — махнул рукой Калягин, — ты же меня не о тачке Извольского позвал спрашивать?

— Кто такой Премьер? Спортсмен? Вор?

— Спортсмен. Но воров уважает. У нас тут раньше Кича был, цеховиков тряс еще при советской власти. Как начался весь этот бардак, народились спортсмены, пошли разборы, Кичу какие-то отморозки застрелили. А Премьер стал на место Кичи. Он тут порядок наводил.

— И как?

— Круто. Подъезжает отморозок к кафе, по нему из автомата, половина в отморозка, а другая — в девочку в соседнем киоске. Мину в подъезде к батарее привязал, знаешь, прямо как в анекдоте: «Вот вам сто штук, вы должны убрать человека, который проживает в доме номер пять в подъезде…» «Спасибо, подъезд можно не называть». Батарея в клочья, человека посекло как в мясорубке, и еще двоим попало.

— А как он на заводе оказался?

— В девяносто третьем бардак был на комбинате — не приведи господи. Сейчас Сляб сидит и ворует, так он централизованно ворует и с умом. А четыре года назад тащил каждый начальник цеха. Петр Евграфыч — золотой души человек, а со всеми ними справиться он не мог. А как ты понимаешь, если каждый начальник цеха обносит завод через маленькую фирмочку, то эту фирмочку бандиты непременно захавают.

— И как же Извольский все это ликвидировал?

— Да не без нашей помощи, — угрюмо промолвил Калягин.

— Что-то ты этим не горд.

— А чего горд? Я тогда замначальника угро был. Вызывает меня к себе Сляб и говорит: поставь Премьера раком. Я как нельзя рад: в тот же вечер налетели на их хату, всех на пол положили, оружия изъяли, что твой Монблан. Проходит две недели — Сляб с Премьером помирились, а вечером меня цап двое и привозят к Премьеру в офис фирмы «Доверие». Тот самый, где мы только что интерьер описывали. «Ну что, — говорит Премьер, — довякался? Ща мы тебе яйца пообрываем». Яиц не пообрывали, а ночь в подвале продержали и хлебало начистили. Наутро выпустили, я бегом в угро, зубы на ходу выплевываю, а в угро приказ: за превышение полномочий слить в опера.

Калягин хмыкнул:

— Ну, по правде говоря, надавали мы им по шеям вполне зубодробительно — так ведь бандиты же! Плюнул я и ушел в охранный бизнес.

— И как бизнес?

— Да ничего. Не всем же городом Премьер владеет. У Сляба негласная такая политика — разделяй и властвуй. Видел на трамвае надпись — «Федерация дзюдо города Ахтарска»? Это мы будем.

Черяга видел на трамваях только рекламу группы фирм «Доверие». Наверное, это у местных крутых была такая мода — украшать надписями трамваи. Дворяне со шпагами украшали гербами собственные кареты, а братки и социально близкие им элементы — общественные трамваи. Областная, так сказать, мода.

— А Негатив что за человек? Чернореченский? — спросил Черяга.

— О, этот будет штука посильнее «Фауста» Гёте. Не чета Премьеру. Мамонт. А Премьер — так, щеночек.

— А отчего такая разница?

Калягин развел руками.

— Марксизм в школе проходил? Про базис и надстройку?

— Ну, проходил.

— Ну вот. Производство у нас базис, а бандиты, в качестве правящего класса, у нас надстройка. Ахтарский металлургический у нас гигант. Семнадцать тысяч тонн в день. Двести миллионов чистой прибыли в год. И так как деньги эти, понятное дело, запрятаны так, что налогов с них не платится, то употребляет их Извольский на всякие другие более полезные мероприятия.

— Покупку компромата… — сквозь зубы усмехнулся Черяга.

— Ну, компромат это семечки, от него баланс не похудеет. Я так понимаю, что основные статьи, — это финансирование губернаторских выборов. Или дополнительные гарантии рабочим.

— Или финансирование милиции…

— Вот тут ты зришь в корень. Оно посмотри как получается? Милиция у нас подчиняется центру? Центру. И деньги на ее содержание должен давать федеральный центр. И вот сидит князь Извольский и думает: на хрена это я буду платить центру налоги, чтобы он на мои деньги платил милиции, которая о меня же будет лязгать зубами? Лучше я буду давать милиции деньги напрямую. От оно так и происходит. Денег Извольский в бюджет не платит, а платит во внебюджетный фонд содействия ахтарской ментовке. Ты там был?

— Нет.

— Зайди. Замечательное зрелище! Полы паркетные, потолки подвесные, «обезьянник», правда, весь заблеван, но это уж таково свойство «обезьянника», что быть ему заблеваным от сотворения мира и до страшного суда.

— Так возвращаясь к базису и надстройке, — терпеливо сказал Черяга.

— А! У Извольского деньги есть. Он их зарабатывает. Он все в этом городе оплачивает: начиная от мэра и кончая последним сержантиком из ментовки. Он всему хозяин. По всему по этому Премьер — это так, незначительная часть городского ланшафта. Так, страховочный тросик. Если у Извольского кто-то в Калининграде уведет прокат и не расплатится, местная ментовка по этому поводу будет вполне бесполезна. А Премьер по своим каналам наведет порядок.

— А в Чернореченске денег нет?

— В Чернореченске денег, которые заработали, нет. В Чернореченске есть только деньги, которые украли. Или выпросили. Или вынули из кармана рабочих. По той простой причине, что если работать с умом, то меткомбинат приносит прибыль. А угольная шахта в городе Чернореченске приносит только убытки, хоть ты пупок наизнанку выверни. И что из этого следует?

— Что у вас бандиты слуги, а в Чернореченске — хозяева.

— Именно так. Бандит на чем растет и множится? На тех деньгах, которые сперли. На незаконных деньгах. Помнишь, что я тебе сказал про маленькие фирмочки по экспорту? Когда у нас каждый начальник цеха продавал металл, у нас были сто фирмочек, и все эти фирмочки платили Премьеру. Потом стадия феодальной раздробленности кончилась, началась эпоха абсолютизма, и абсолютный монарх Извольский стал Премьеру не по зубам. А королевство чернореченское по-прежнему пребывает в состоянии феодальной раздробленности. Кто такой директор «Чернореченскугля» Никишин? Никто. Потому что у него ворует каждый начальник шахтоуправления, а то и каждый бригадир. А там, где воруют все, но по-мелкому, у стаи воров обязательно образуется вожак.

— А мне сказали, что Негатив сдал позиции. Банк отдал, с мэром поссорился.

Калягин почесал голову.

— Навряд ли. Я так соображаю, что Негатив понял, что для здоровья полезней стушеваться. Это, кстати, легко выяснить.

— Как?

— У них с предыдущим мэром заморочка была. Называлась — фонд содействия малому бизнесу. И отдельный был городской налог, который надо было в этот фонд платить, не то полпроцента, не то процент с выручки. И что характерно — везде налоги собирает налоговая инспекция, и никто их особенно горячо платить не торопится. А этот налог собирали мальчики Негатива. Прям так и ходили, с налоговиками под ручку. Добровольная группа содействия сбору налогов. Кто не спрятался, я не виноват!

— А дальше?

— А дальше налог шел в вышеозначенный фонд. А вышеозначенный фонд раздавал кредиты различным организациям. Характерной чертой кредитов было то, что ни один из них не было возвращен. Что не мешало фонду раздавать деньги дальше, в том числе и тем самым фирмам, которые уже пару-тройку раз кредит не вернули. Догадайся с трех раз, кому принадлежали фирмы?

— Негативу?

— Правильно! Чувствуешь могучую поступь прогресса и социальной эволюции? У вас там, в Москве, все по старинке, приходит «крыша», требует бабки. Так сказать, стадия собирательства и охоты. А у нас в области народ уже перешел к более высокоорганизованному подходу. На «крышу» с горя и ОМОН можно натравить. А какой ОМОН ты натравишь на налоговую инспекцию, собирающуся утвержденный и во всех отношениях законный налог?

— И этот налог — он сейчас действует?

Калягин развел руками.

— Извини, не следил. Вернешься в Чернореченск, расспросишь. И сам понимаешь — если налог еще действует, то все рассказы насчет того, что Негатива пригасили — лапша на уши.

В кармашке Калягина коротко провякал телефон, и бывший мент, извинившись, взял трубку. Выслушал сказанное, коротко дакнул, потом взглянул на часы.

— Все, — сказал Калягин, — пора закругляться. Волка ноги кормят.

— Тебя не подвезти?

— Вон мои сидят, — ткнул пальцем куда-то вбок Калягин.

В зеркальце заднего вида Черяга углядел черную «Беху» с затенененными стеклами.

Калягин вышел из «Мерса», и тут же дверца БМВ предупредительно распахнулась, и рядом с ней словно из воздуха нарисовались два крепких мальчика.

Бывший мент обошел капот внедорожника и внезапно наклонился к Черягау.

— Последний вопрос на засыпку, — сказал Калягин, — ты как думаешь, если Извольский отдаст нашей ментовке серьезный приказ, — не просто указивку или там пожелание, а настоящий, зубодробительный — она его послушается или нет?

— Конечно, послушается.

— А вот и нет.

— Но ее же Извольский содержит, а не центр.

— Ага. Славик ей деньги дает. По его милости славный сын сопредельного тувинского народа Александр Могутуев сидит в шикарном кабинете и ездит на «Мазде». И Могутуев всегда готов услужить директору в пределах города. Но вот снимает и назначает начальников по-прежнему нищий центр. Или, в некоторых случаях, нищая область. И поэтому, если Слава Извольский захочет от ментовки одно, а наш свет-губернатор захочет другое, то я, как бывший мент, тебе ручаюсь, — ментовка послушается не богатого директора, а нищего губернатора. Чао! Номер мой знаешь — если что надо, звони прямо на трубку.

Спустя мгновение «БМВ-семерка» сорвалась с места.

Черяга еще некоторое время сидел в машине, разглядывая каменного Маяковского посереди базара. Потом завел двигатель и медленно-медленно тронулся в путь за важным трамваем, украшенным надписью: «Федерация дзюдо города Ахтарска».

* * *

В Чернореченск Денис вернулся к пяти вечера. Город был тих и пустынен, и пожелтевшие липы тревожно шелестели вдоль улиц в ожидании дождя. На крыльце городского УВД докуривал сигарету замначальника — Петраков. От Петракова по-прежнему пахло водкой, но не смертельно.

— Привет, — сказал Денис, вылезая из машины.

— А, спаситель мэра от верной смерти! Как жизнь?

— Да какое от смерти, надавали бы ему по шее и все. Закурить найдется?

Петраков протянул ему пачку «Явы».

Некоторое время они курили молча, вдыхая свежеющий перед грозой воздух, а потом Черяга спросил:

— «Беху»-то не нашли, из которой пикет обругали?

— Нет.

— Слушай, быть такого не может. Я сегодня ездил в Ахтарск, так там на каждый километр по гаишнику в засаде. Чует мое сердце, что такая сердитая «Беха» без превышения скорости идти не могла, а потому недреманное око гаишника либо остановило ее, либо засекло.

— А черт его знает. Может, и засекли. Может, сейчас этот гаишник сидит на своей информации и думает, как бы ее поденежнее обернуть.

— Так вы ее хоть искали?

Петраков сплюнул.

— И без нее дел хватает. Вон, за шахтерами глаз да глаз. Недавно к ним бомж какой-то забрел, есть просил и власть ругал, а тут корреспондент, как на грех, этого бомжа снимать начал: мол, вот как плохо шахтеры зовут. А бомж, что характерно, хоть и голодный, но пьяный, и вши между пальцев ползают. Шахтеры как подхватились: «Провокация! Провокация!» В том смысле, что им этого бомжа нарочно подкинули, чтобы потом снять и показать — что за отребье шахтеры.

— И что с бомжом было?

— Да чуть насмерть не забили, хорошо, мы его оттащить успели. А то потом бы тоже провокация была: «Агенты спецслужб в наших рядах забили бомжа».

Тут где-то в глубине зазвонил телефон, и вскоре донесся звонкий голос дежурного:

— Вас, Иван Петрович! Головатый!

Петраков с Черягой вошли внутрь. Петраков немного поговорил по телефону в дежурке, бросил трубку и раздраженно сказал:

— Только этих мне еще не хватало!

— А что такое?

— Да банк! У них двести метров телефонного кабеля помылили, так мало того, что сами бегают как муравьи, еще и нас на уши поставили: проверить все точки, где цветные металлы берут.

— Проверили?

— Проверить-то проверили, но пока ничего не нашли. Тоже мне, нашли беду!

— А у них ничего, кроме кабеля, не поперли? — спросил Черяга.

— Совесть у них поперли вместе с кабелем.

— Я слышал, что у них с этим кабелем сигнализация отключилась. Может, они думают, что кабель украли для отвода глаз, а на самом деле хотели отключить сигнализацию?

— Если у них чего и украли, об этом они не говорили, — сказал Петраков.

В коридоре УВД пахло плохим табаком и свежим дезинфектантом, и по давно не беленому потолку ползла трещина.

— На дело брата можно посмотреть? — спросил Черяга.

— А?

— Ну, когда он ларек наехал, вы же дело завели.

— Тришкин! — закричал Петраков во весь голос. Из кабинета в конце коридора высунулась вихрастая голова.

— Ась, Петрович? — сказала голова.

— Тришкин, возьми человека и покажи ему дело Чижа. И вообще чего попросит, то и покажи. Он у нас теперь спаситель мэра. И это — сходи в киоск, пузырек возьми.

— Пьешь ты много, — сказал Черяга.

— Не т-твое дело, — ответил Петраков.

— А начальник твой не пьет.

— Начальник у меня сволочь с толстой шкурой, — отозвался мент, — потому и не пьет.

— А ты?

— А я сволочь с т-тонкой шкурой, — пробормотал Петраков.

Бутылку из близлежащего киоска доставил не Тришкин, а сам хозяин киоска, причем в четырех экземплярах. Разумеется, забесплатно.

* * *

Дело Черяги Вадима Федоровича, 1977 года рождения, открывалось заявлением, написанным мелким женским почерком на вырванном из тетрадки листке.

В заявлении рассказывалось, что трое молодых людей, неизвестных автору, вломились к ней в палатку и, учинив там разгром, требовали денег. Сумма получалась для провинциальной торговки нехилая — двадцать тонн баксов. Когда же денег не было получено, у заявительницы Кирохиной пропала маленькая дочка, а троица громил позвонила ей еще раз и предупредила, что если через два дня вся сумма целиком не будет выплачена, то и дочку она получит по частям.

Заявительница Кирохина всплакнула и поехала в областной центр искать управу на крокодилов; управа нашлась в лице РУБОПа. РУБОП выдал ей деньги, на котором ультрафиолетом было начертано: «вымогатели», и, когда добрый молодец Вадим Черяга явился в магазинчик за деньгами, РУБОП положил его на пол с причитающейся случаю бранью, автоматами и пинками по почкам. После чего Вадим Черяга по кличке Чиж немедленно раскололся на предмет местонахождения девочки и остальных двух злоумышенников; злоумышенников повязали, девочку, целую и невредимую, вернули рыдающей от счастья родительнице. Все трое оглоедов оказались охранниками «Чернореченсксоцбанка».

Засим взятые с поличным оглоеды начали давать показания. Вадим Черяга показал, что двадцать тысяч — это кредит, который заявительница должна «Чернореченсксоцбанку», и что эти деньги велел им собрать начальник отдела безопасности г-н Головатый, и что когда он сказали Головатому, что бабок нема, тот отозвался: «Нема, так с вас взыщем».

РУБОП нанес визит господину Головатому, начальнику службы безопасности банка, и председателю правления Лагину. Лагин и Головатый в один голос сказали, что никакого такого кредита не выдавали и никаких таких слов тем более не произносили. Господин Головатый тут же предъявил рубоповцамприказ об увольнении трех сотрудников: Черяги Вадима, Черяковского Николая и Ряшкина Антона, и мечтательно сказал: «Ах, если бы эта сволочь попалась мне в руки…» Областной газете, которая со слов рубоповцев облаяла «Чернореченсксоцбанк», этакими методами добивающийся погашения ссуд, пригрозили иском, и газета взяла свои слова обратно и разразилась полутораполосной статьей во славу «Чернореченсксоцбанка».

Черяковский Николай и Ряшкин Антон заявили, что ничего такого о ссуде не слыхали, и что все их действия были чистой воды самодеятельностью; Вадим Черяга взял свои показания обратно.

Всем троим светила зона за бандитизм и вымогательство, но тут с делом начали происходить вовсе уж загадочные вещи. Дело передали из области в городской УВД; злоумышленники две недели сидели без допросов в городском СИЗО, а потом начали показывать нечто уж совсем научно-фантастическое: насчет, мол, того, что никакого вымогательства не было, а была любовная связь между г-ном Черягой и заявительницей, каковая заявительница после очередной ссоры и устроила любовнику подлянку в виде засады РУБОПа. Деньги-де у нее никто не вымогал, а она сама вызвалась дать их Вадиму в качестве ссуды. Что же девочки, — то девочку, видите ли, друзья Вадима отвезли отдохнуть на дачу. Заботливые такие друзья попались.

Вадима с дружками выпустили через месяц после задержания. Безо всякой статьи.

Денис переписал адреса обоих вадимовых подельников, вернул дело дежурному и покинул здание УВД.

* * *

Спустя час Денис остановил машину у Балаковского рынка.

Рынок в этом месте существовал еще со времен войны, и Денис помнил, как в детстве он с ребятами, раскрыв глаза, любовался залежами азербайджанских персиков и влажно-сверкающего чернослива. Уголь тогда еще не стал из черного золота черной дырой бюджета, шахтеры жили хорошо, а оборонщики еще лучше, и городской рынок был — полная чаша. Высшим шиком среди мальчишек считалось тогда свистнуть с лотка персик или гранат и сбежать под гортанные крики черноволосых продавцов.

Теперь разросшийся вдаль и вширь рынок выглядел как сад, пораженный паршой. Большинство киосков были закрыты. Под длинными деревянными козырьками маялись редкие «челноки» с китайскими кроссовками и продавцы видеокассет.

Возле входа на рынок сидела одинокая тетка с гладиолусами, и тут же располагался строительный вагончик, на котором ярко-красными буквами было написано: «Перекуси!»

Денис поднялся в вагончик.

Внутри вагончика было чисто и пустынно. За стойкой стояла толстая женщина лет сорока. Позади нее громоздилась батарея сомнительных бутылок, и над прилавком, уставленным булочками и салатами, висела клетка с огромным жовто-блакитным попугаем. Увидев посетителя, попугай встрепенулся и сказал:

— Прривет! Ррасполагайтесь. Есть боррщ, есть вторрое.

— И что же у тебя на второе? — спросил Денис.

— Сар-рдельки с гар-рниром, — сообщил попугай.

— Обалдеть, — сказал Денис, глядя на попугая, — ну давайте борщ и сардельку.

— Потррясающий боррщ! — сказал попугай.

— Борща нет, — сообщила девушка за стойкой, внося поправку в меню от попугая.

— Ну давайте второе, — сказал Денис.

— Не забудьте пр-ро десер-рт! — гордо сказал попугай.

— А почему борща нет? Съели?

— Да и не готовили, — с грустью сказала девушка.

— А что так?

— А кто есть-то будет? Шахтеры на рельсах сидят, зубы на полке держат. Вот как придут из Москвы деньги, сварим борщ.

— А у вас разве шахтеры обедают? — спросил Денис.

— Нет, челноки. А на что ларечник будет есть, если шахтер у него ничего не купил? А шахтеры сейчас все на Калиновской покупают. В счет долга по заработной плате.

— Это где в два раза дороже продают?

— Да кабы только дороже! — сказала девушка. — Им муку завезла, так мало того, что мука по четыре рубля, а на рынке по два — так еще и с жучками вся.

— А где мне Кирохину найти? — спросил Денис.

— А на что вам?

Денис, вместо ответа, взмахнул служебными корочками, предусмотрительно их не раскрывая. Ему как-то не очень хотелось, чтобы владелица вагончика увидела в удостоверении фамилию «Черяга».

— Да уехала она, четыре месяца как уехала. Вон ее ларек стоял, второй справа…

Девушка задумалась, а потом добавила:

— А может, и не уехала. Может, убили. Тут банковские эти ребятки ходили и хвастали, что вот мол Кирохина пропала и с вами то же будет. Только я все-таки думаю, что она уехала. Если б убили — труп бы оставили. Для образования общественности. Как ворону.

— Какую ворону? — не понял Черяга.

— Ну знаете, раньше если вороны клевали урожай, — крестьянин парочку убивал и обязательно в назидание другим оставлял.

— А что с ней все-таки произошло? — спросил Черяга.

— Да что? Проторговалась! Купила в Греции шуб, а тут бац — людям зарплаты не платят. Ну, они и перестали покупать. А шубы-то — не чулки, не во всякую погоду оденешь. Как зарплату выплатили, люди побежали на рынок, а на дворе уже апрель. Никому шубы не нужны. А тем временем кредит в банк надо возвращать. Она побежала по рынку, кто, мол, может денег в долг одолжить? А кто ж одолжит — весь рынок на мели сидит?

— Значит, она брала все-таки деньги у банка в кредит? Двадцать тысяч долларов? — уточнил Черяга.

— Какое двадцать! Десять тысяч, на месяц и по тридцать процентов! Весь рынок так берет.

— Не дорого?

— Зато «крыше» платить не надо. Это у нас все знают. Если сам торгуешь, придут ребята Негатива и задницу оторвут, а если деньги берешь в «Чернореченсксоцбанке», то эти тридцать процентов все налоги включают, и черные и белые: ни бандит к тебе не подойдет, ни санинспектор.

— Так чего же она жаловаться сунулась?

— Так она и не сунулась бы, если бы эти оглоеды девочку не увезли! Девочку вернули, она тут еще денька три продрожала и свалила в неизвестном направлении.

— А почему же банк не взял ответственность за себя? Так мол и так, ребята превысили полномочия, но дама задолжала нам двадцать тонн, вот и документ соответствующий.

— А кто их знает. Может, кто-то там ребят решил подсидеть. А я так думаю, что им очень эти кредитные договоры светить не хотелось. Пошли бы вопросики, отчего человек под такие обалденные проценты денежку брал.

Черяга доел сардельку, оказавшуюся вполне съедобной, и выпил большой стакан нежно-сиреневого компота.

— А скажите, — спросил он, — у вас при прежнем мэре был налог в фонд малого предпринимательства. Он сохранился?

— Конечно. Это кто же налог-то уже введенный отменит?

— Спасибо за информацию, — сказал Черяга.

— Пр-росим заходить. Будем р-рады, — прокричал ему в спину попугай.

Глава пятая Московские завязки

Тридцатичетырехлетний Геннадий Извольский, баловень судьбы и князь над пятым по величине в мире металлургическим комбинатом, разговаривал по телефону с председателем правления крупного российского банка.

Отношения Извольского с банком никак нельзя было назвать приязненными. Банк владел небольшим (меньше пяти процентов) пакетом акций АМК, приобретенным при прежнем директоре, и, разумеется, хотел купить побольше.

Желание банка было настолько горячим, что он даже готов был ради этого достать деньги для строительства прокатного стана, о котором уже упоминалось. Разумеется, речь шла не о том, чтобы дать заводу кредит, поскольку любой российский банк, инвестирующий деньги в производство, рискует удостоится самых недоуменных взглядов и вообще выглядит неприлично, как человек, пожаловавший на званый вечер в плавках. К тому же, если российский банк будет давать деньги предприятиям, ему не хватит денег на взятки.

Поэтому речь шла не о том, чтобы кредитовать завод, а о том, чтобы благодаря своим связям в правительстве и на рынке капитала добиться кредита от иностранных банков.

И, действительно, под благотворным влиянием банка «Ивеко», Европейский банк реконструкции и развития выделил было Ахтарскому меткомбинату триста миллионов долларов для строительства нового прокатного стана.

Извольский обрадовался настолько, что даже готов был продать московскому банку часть акций завода, но тут выяснилось, что представления Извольского о кредите и представления банка о кредите несколько не совпадают.

По мысли Извольского, деньги получал завод и использовал их на строительство стана. По мысли банка, деньги должны были быть положены в банк «Ивеко» и использованы на затыкание дыр, образовавшихся в балансе банка в результате несколько вольнодумной кредитной политики. За то, что банк «Ивеко» получил возможность использовать выданный заводу кредит, Извольский должен был отдать банку в залог контрольный пакет акций завода. При этом было ясно, что, с одной стороны, банк всегда найдет предлог заводу денег не дать, а с другой стороны, если прокатный стан не будет построен, то контрольный пакет отойдет в собственность банка.

К тому же выяснилось, что кредит выделен револьверный. Это означало, что второй транш кредита, в тридцать миллионов долларов, будет выдан заводу только после того, как завод вернет первый — тоже в тридцать миллионов долларов. Проще говоря, по сути оказывалось, что завод берет не триста миллионов долларов, а тридцать, платит проценты за эти тридцать миллионов как за триста и за то, что банк присвоит себе эти деньги, завод еще должен отдать банку контрольный пакет акций.

Наверное, московским банкирам эта сделка казалась совершенно безупречной, но Извольскому она пришлась не сильно по душе.

Последняя встреча Вячеслава Извольского с банком (в лице вице-президента оного), кончилась тем, что банкира из здания комбината выволокли под белы ручки двое ментов, а другие менты, в предбаннике, арестовали охранника банкира за незаконное ношение оружия. Охранник залетел на пятнадцать суток, и вице-президент был водворен в самолет в полном одиночестве. Вице-президент очень переживал и чувствовал себя без охраны, как без трусов.

После этого «Ивеко» сделал все, чтобы сорвать получение комбинатом кредита и почти преуспел.

После этого филиал банка «Ивеко» в столице области был обстрелян из гранатомета.

После этого Ахтарский металлургический комбинат был вызван на комиссию по сбору налогов, где ему пригрозили банкротством.

Вернувшись с вышеупомянутой комиссии, носившей несколько претенциозное название ВЧК, Вячеслав Извольский глотнул валидола в гостинице, отыскал председателя правления банка «Ивеко» в модном казино «Ройяль» и в присутствии охранников надавал банкиру по морде. Десять лет назад гендиректор по прозвищу Сляб был боксером-перворазрядником, и чавку банкиру он расквасил весьма качественно, прежде чем поразевавшая рты охрана отреагировала на столь неподобающее рукоприкладство. Руководство казино рвало на себе волосы от позора. Банкир уехал чинить нос в швейцарскую клинику. В отсутствии банкира ВЧК простила комбинату долги, а возглавлявший заседание вице-премьер Володарчук мотивировал свое решение так: «Я завтра еду в Германию, мне что, с Кинкелем с опухшей рожей встречаться?» И никакие ссылки на то, что у Извольского в результате всей свалки вывихнута правая рука, не помогли. «А если он меня одной левой?» — страдальчески вопросил вице-премьер.

Итак, в восемнадцать ноль-ноль Вячеславу Извольскому позвонил председатель правления банка «Ивеко».

— Мы готовы вернуться к вопросу о покупке акций завода, — сказал невидимый собеседник из московского своего кабинета.

— Хрен ты в сраку получишь, а не акции, — заявил Извольский. По правде говоря, вместо слова «хрен» он употребил другое, более короткое.

Собеседник помолчал, а потом ответил:

— Я боюсь, что хрен в это самое место получите вы. Когда станут коксовые батареи. Ведь у вас кокса осталось на три дня?

— За три дня многое чего может случиться.

— Если мы достигнем принципиальной договоренности о продаже акций, — сказал москвич, — то я могу вам гарантировать, что правительство перечислит шахтерам требуемые ими деньги. И они уйдут с рельс.

— А если не достигнем? — спросил Извольский.

— В таком случае, боюсь, наше правительство проявит принципиальность и не пойдет на поводу у кучки безответственных забастовщиков.

— А пошел ты на… — сказал Вячеслав Извольский и бросил трубку.

* * *

Николай Черяковский, подельщик Вадима, жил на улице Белой в одноэтажном бараке, длинном, как железнодорожный состав. Барак был разделен забором на три части. Перед бараком росла смородина и кабачки, и на грядке с капустой трудилась хорошенькая девушка.

При виде темно-зеленого внедорожника, притормозившего напротив забора, девушка оглянулась и стала отряхивать руки и платье.

— Сударыня, — церемонно осведомился Черяга, — а где бы мне найти Колю?

— А вы кто такой? — сказала она.

— А я Чижа брат.

— Не знала, что у Чижа брат есть.

Черяга вынул паспорт и вручил его девушке через забор. Девушка изучила паспорт внимательно, словно на пограничном контроле.

— Везет же, — сказала она, — прописка московская. Нету Коли. С дежурства не приходил.

— А где он дежурит?

— Как где? В банке.

— А я думал, его вместе с Чижом выгнали.

— Выгнать-то выгнали, а потом обратно взяли. И Антоху взяли.

— А Чижа чего не взяли?

Девушка пожала плечами.

— А чего ему? Он у Негатива близким стал.

— А как Коля с Чижом — не поссорились?

— Да чего поссорились, — вздохнула девушка, — как закладывали вместе, так и…. А вы пьете?

— Не очень. А когда братана-то завалили, кто за рулем сидел?

— Да Антоха и сидел! Представляете? Приходит утром Коля с дежурства, весь белый, и рассказывает: «Во дела! Слышала, пикет замочили? Чиж с Антохой повезли колбасу рабочим, как началась стрельба, Антоха по газам и уехал в натуре. Дружбана бросил! Да ему за это дело яйца оборвать мало».

— Оборвали?

— Что?

— Ну, Негатив Антохе яйца оборвал, чтобы неповадно было подельников бросать?

— Да вроде нет.

— А вы сказали, Коля в ту ночь дежурил в банке. Он один дежурил или нет?

— Они вдвоем всегда дежурят, на пару с Чаном.

— А Чан — это кто?

— Владимир… не знаю, как фамилия.

— А живет где?

— На Парковой, в самом конце, такой желтый домишко. А номера я не помню Просто мимо проезжали. Вы если к нему поедете, спросите, где Коля. Хоть позвонил бы!

* * *

Желтый домишко на Парковой насчитывал аж два этажа и в этой части города смотрелся как небоскреб. Перед домишком был палисадничек, а перед палисадничком — огромная лужа. По краю лужи размещалась скамеечка, на которой потребляли пиво два представителя пролетариата, временно покинувших рабочее место на рельсах.

Черяга осведомился у пролетариата, где ему найти Володю и, получив ответ, поднялся на второй этаж.

Деревянная дверь квартиры банковского охранника была слегка приоткрыта, и перед дверью сидела кошка и восторженно нюхала доносящиеся оттуда ароматы. При виде Черяги кошка подняла хвост и слиняла.

Черяга осторожно побарабанил пальцами по двери: тихо.

Черяга постучал еще громче. Никакого ответа.

Черяга нажал на ручку двери и вошел внутрь.

Однокомнатная квартира была вся заставлена бутылками. Запах давно не мытого туалета мешался с вонью протухшей селедки. Черяга переступил через разбитое зеркало, валявшееся прямо в коридоре, и вошел в кухню.

В крошечной кухоньке, между раковиной, уставленной немытой посудой, и обеденным столом, сидел человек. Он сидел на полу, вытянув ноги и прислонившись спиной к батарее. Рожа его и куртка были обильно заляпаны кровью, и Черяга понял, что перед ним покойник. Главной отличительной приметой покойника были разные носки: один красный, другой коричневый, и оба с дыркой на пятке.

В этот момент покойник открыл глаза и хрипло сказал:

— Дай водки.

Черяга сходил в ванную, отыскал там полотенце, менее вонючее, чем прочие, и намочил его холодной водой. Вернувшись в кухню, Черяга присел на корточки и принялся обтирать рожу Чана. Рожа была раскрашена не хуже жестовского подноса.

— Кто тебя так? — спросил Денис.

— А ты кто такой?

— Брат Чижа. Москвич. Так кто тебя?

— Голова. Шеф наш. Совсем подвинулся на своем кабеле.

— Каком кабеле?

— Который позавчера возле банка сперли. А я что? Я чего видел? Я спал, как на партсобрании.

— На дежурстве спал?

— А чего вдвоем дежурить? Мы с Колькой посидели, культурно пузырек раздавили, ну, я и задремал как-то.

— А Колька не спал?

— Да вроде нет, — сказал Чан.

— Ментовку вызвать?

— Ты что, по жизни пришибленный? Мне твоя ментовка, как хрен опущенному. Водяры дай. В холодильнике есть.

Денис послушно распахнул холодильник, но водки там не нашел. По правде говоря, в холодильнике вообще ничего не было, кроме древней пачки сметаны и белой бахромы сосулек, свисающих с морозилки.

— Нету водки, — сообщил Денис.

— А, козлы! — изрек Чан, — ну ладно, по роже они мне навешали, а зачем водку-то увели? А у тебя, кореш, в натуре, запасца нет?

— Не, — сказал Денис, — что было, употребил.

— То-то от тебя одеколоном пахнет, — глубокомысленно изрек Чан.

Денис не стал разочаровывать бедолагу и объяснять ему, что одеколоном от него пахнет вовсе не потому, что он одеколон пил.

— А что, Голова, — он в натуре такой крутой, что за провод задницу отдерет? — полюбопытстовал Денис.

— Да не, он так, ничего мужик и перед Негативом шестерка, — сказал Чан, — а тут взъелся до не могу. Ну прям не кабель из банка у него потырили, а хрен из штанов.

С этими словами Чан сделал попытку подняться, но ввиду легких телесных повреждений, а также общего расстройства организма, вызванного значительным превышением нормы алкоголя в крови, поскреб ногами по полу и остался, где был.

— Слышь, Чан, — спросил Денис, — а Негатив Премьеру предъяву делал? За моего братана?

— Кунак делал, — сказал Чан, — на завтра стрелку забили.

— Где?

Чан икнул. Черяга повторил вопрос.

— Забыл, е-мое, — сказал Чан. — А тебя что, не звали?

— А стрелка-то мирная? — задумчиво спросил Денис.

— Да не поцапаются! Премьера-то тоже Князь на город ставил, в один общак платят. Премьер живет по понятиям… Слышь, братан, сгоняй за зельем? Душа не встает…

— Я сгоняю, — пообещал Денис, — а ты мне вот что скажи: неужто мой братан и впрямь в эту Ольгу так втрескался? Не побрезговал?

— Олька Барыня девка умная, — сказал Чан, — она у Негатива два месяца жила, как сыр в масле каталась, пока он ее на чужой скалке не застукал…

— И что ж? Негатив к брату не ревновал?

— Кого ревновать-от? Мокрощелку? — Чан громко икнул, — так вона их как ос в гнезде… Западло давалку-то ревновать будет…

Когда, через пятнадцать минут, Черяга вернулся в квартиру с четырьмя бутылками самой мерзкой бормотухи, которая только нашлась в ближайшем ларьке, новый его знакомый похрапывал, окончательно свалившись под стол. Ноги в разных носках сиротливо торчали из-под длинной скатерти. Черяга осторожно сгрузил рядом с Чаном бутылки и вышел.

Если, не дай бог, Чан проснется до завтрашнего полудня, то первым предметом, который предстанет пред его ясные очи, станет батарея поллитровок из комка. Вряд ли Чан успеет протрезветь настолько, чтобы поведать коллегам о визите московского братана. Если же в пятирублевых бутылках окажется метиловый спирт или еще какой антифриз, — что ж. Что-то подсказывало следователю по особо важным делам Денису Черяге, что чрезвычайных угрызений совести по поводу преждевременной кончины некоего Володи по кличке Чан он испытывать не будет.

* * *

Около шести вечера в приемной Извольского, по обыкновению задерживавшегося на комбинате допоздна, запищал селектор, и приятный голос секретарши сказал:

— Это лидер шахтерского профсоюза. Депутат Луханов.

Извольский взял трубку.

— Здравствуйте, Вячеслав Аркадьевич, — услышал он, — я бы хотел встретиться.

— Зачем?

— Повторить свое предложение. Я же понимаю, насколько вы влиятельный человек в области. И насколько велико ваше влияние на депутатов ЗАКСа. Я повторяю свое предложение — как только ЗАКС проголосует за дополнительный налог и внебюджетный фонд шахтерам, мы снимем людей с рельс.

Извольский вместо ответа швырнул трубку на место.

На том конце провода профсоюзный босс Валентин Луханов аккуратно положил трубку и улыбнулся. Он вовсе не был уверен, что ему удастся снять людей с рельс раньше, чем они захотят. Но Извольскому знать это было не обязательно.

* * *

Был уже вечер, когда внедорожник Дениса снова остановился на проспекте Коновалова у девятиэтажки с облупившимся шахтером из мозаики. Денис долго сидел в машине, подкидывая на руке связку доставшихся от брата ключей, и убеждал себя, что он приехал только затем, чтобы возвратить Ольге ключи от ее дома.

Наконец вздохнул, улыбнулся и полез из машины.

Ольги в квартире не было; сейфовый ключ и вправду подошел к ее двери, Денис повернул его и прошел внутрь.

Однокомнатная квартирка все так же сверкала непривычной для шлюхи чистотой; мебель везде была отполирована, столик у окна был накрыт белоснежной синтетической скатертью. На маленькой тумбочке стояла фотография Вадика.

Денис поставил чайник на плиту и приготовился ждать.

Ждал он недолго: спустя минут десять в дверь кто-то заскребся. Осторожно ступая ногами в одних носках, Денис подошел к двери и посмотрел в глазок. Спустя мгновение он открыл дверь.

На пороге стояла девочка лет десяти, в платьице со спущенными колготками и красными цыпками на лице. В руках девочка держала полосатую кошку. Увидев незнакомого мужика, девочка не испугалась, а спросила:

— А тетя Оля дома?

— Ты откуда, пузырь?

— А я из пятой квартиры, — сказала девочка, — у меня мамка пьяная, мне нельзя домой. Мамка, когда пьяная, убить может. Меня и Маньку. Во, — и девочка доверчиво подняла руку, на которой темнел огромный сизо-черный синяк.

— Заходи, — сказал Денис.

— А вы со мной ничего не сделаете? — подозрительно спросила девочка.

Денис поперхнулся.

— Ничего, — проговорил он, — я из милиции.

— Ну и что, что из милиции, — сказала девочка, — вон дядя Саша из восьмой квартиры тоже из милиции. Так когда Дюкин бабки ему не хотел отдавать, он его ножом пырнул, и ничего за это дяде Саше не было, а Дюкина посадили.

— А Дюкин — это кто?

— Он у остановки ларек держал. Он дяде Саше платил за охрану.

— Я из московской милиции, — сказал Денис, — хочешь, удостоверение покажу?

Девочка, ничего не ответив, переступила с ножки на ножку и вошла в квартиру. Вероятно, слова про московскую милицию показались ей достаточной гарантией. Вероятно, она считала, что в Москве милиционеры не рэкетируют ларечников и не ставят их на перо.

Денис поставил для девочки чай, а кошке налил молока в блюдечко. Девочка забилась в кухне в самый дальний кончик дивана: видимо, Денис все-таки не внушал ей безграничного доверия.

— И часто ты к Ольге ходишь? — спросил Денис.

— Часто, — сказала девочка, — тетя Оля добрая и всегда едой кормит.

— Ты хочешь есть?

— Ага, — сказала девочка.

Денис разогрел борщ, оставленный в холодильнике, и сварил макароны.

Девочка сожрала все, подчистую, как голодный щеночек, потом тихонько рыгнула и спросила:

— Можно я пойду поиграю? У тети Оли в комнате игрушки есть.

Денис насторожился: какие такие игрушки могли быть у безмужней шлюхи? Но игрушки оказались самые настоящие: детский конструктор, кукла Барби и еще какая-то старая игра, где надо было бросать шарик и двигаться по клеточкам на карте. Денис понял, что Ольга купил игрушки для девочки.

— А ты здесь Вадима видела? — спросил Денис.

— Видела, — сказала девочка, — он плохой. Когда он приходит, тетя Оля меня из квартиры выпроваживает. Он сказал: «Ну чего ты с этой шмакодявкой возишься? У нас скоро свои будут».

В это мгновенье в прихожей щелкнул замок. Денис вышел из комнаты и увидел Ольгу: она снимала туфельки на высоких каблуках. Увидев Дениса, девушка замерла и на мгновение опустила глаза, а потом вдруг опять подняла их и улыбнулась ему заученной белозубой улыбкой.

— Что, — сказала Ольга, — за вещами брата пришел? Посмотреть, не зажала ли чего?

Дверь из комнаты отворилась, и оттуда выползла девочка с куклой в руках.

— Тетя Оля пришла! — сказала девочка.

Заученная улыбка слетела с путаны. Ольга прижала девочку к себе.

— Что с тобой, Лиза, — спросила она, — опять мама пьяная? Есть хочешь?

Ольга гладила девочку по волосам, на лице ее бродила какая-то грустная и очень женская улыбка.

— Есть хочешь?

— Нет, — сказала Лиза, — мы с Манькой пойдем погуляем. Правда, Маня?

Кошка выскочила откуда-то из кухни и побежала к девочке.

— Куклу с собой возьми, — предложил Денис.

— Куклу нельзя, — сказала Лиза, — куклу мамка отберет и пропьет.

Дверь за девочкой захлопнулась.

На лицо Ольги вновь вернулась приклеенная улыбка, видимо усвоенная ею перед всяким мужиком, и она танцующей походкой прошла из прихожей в комнату. Бедро ее слегка задело Дениса.

Ольга села на диван и раскинула руки. На ней была черная кожаная юбочка, такая короткая, словно шить ее пришлось из конской уздечки, и синяя безрукавка с большим вырезом. В вырезе виднелись серебряный крестик и холмики грудей, не стесненных никаким лифчиком. Многие женщины, скинув каблуки, сразу становятся как-то короче, но ножки у Ольги оставались длинные и тонкие.

— Ну что, — сказала Ольга, — еще захотелось? Бери, вот она я.

Девушка поднялась с дивана гибким движением и принялась расстегивать кофточку.

— Перестань, — сказал Денис.

— А что стесняешься? Брата Чижа отоварю бесплатно.

Ольга стояла совсем рядом. Денис чувствовал ее дыханье и видел, как бьется голубая жилка у шеи.

— Где будем? — осведомилась Ольга, — на диванчике или на столе? Вадим, знаешь, очень любил, подпятить к столу и отодрать. Аж синяки потом поперечные оставались. Больше он только минет любил. У тебя как, вкусы братние?

Голубая кофточка полетела на пол. Ольга положила руки ему на бедра и прижалась всем телом.

— Прекрати! — заорал Денис.

— Да ладно, я же сказала — для бандитов и членов их семей бесплатно.

Денис отвесил девушке хорошую оплеуху, такую, что она отлетела на диван и там и замерла. Денис нагнулся и поднял с ковра синюю кофточку.

— Прикройся, — сказал он. И вышел в кухню.

Спустя минут пять Денис вернулся обратно в комнату. Ольга всхлипывала на диване, сжавшись в комочек. Синяя кофточка была застегнута на неправильные пуговицы.

Денис сел рядом.

— Ну поплакали и успокоились, — сказал он, — я тебя, знаешь ли, не съем.

Ольга положила голову ему на плечо.

— Из-звини, — сказала она, всхлипывая, — тебе из-за меня досталось. А я как последняя дура…

— Ну тебе тоже досталось, — проговорил Денис.

— Негатив, он сволочь, — хлюпнула носом девушка, — отодрал во все дырки, утром ходить не могла. А потом по кругу пустил. Они еще гоготали, мол, давай принесем мента из помойки, пусть тоже поучаствует… Слава богу, не принесли..

— А мне показалось, что Негатив к тебе неравнодушен, — сказал Денис.

— Ну да. Как коза к капусте. Сожрет и выплюнет. И так каждый раз.

Теплое, гибкое тело вздрагивало бок о бок с Денисом.

— Господи, ну что ж такое? — сказала Ольга, — вышла бы замуж, уехали бы отсюда, нарожали детей…

— Слушай, — спросил Черяга, — а Вадим позавчера ночью с тобой был или нет?

Показалось ему или нет: Ольга чуть заметно напряглась.

— Мы в Карманном были, вместе.

— Это санаторий банковский?

— Как же, — сказала Ольга, — банковский. По большим праздникам туда банк пускают…

— И кто же там отдыхал?

— Да все были. Негатив был с пацанами. Я там тоже была, но вроде как с Вадимом.

Денис подумал.

— И во сколько Вадим явился в Карманное?

— Я на часы не глядела. К полуночи, наверно.

— А до этого ты его не видела?

— Нет.

— А где он был?

— Откуда я знаю?

— Ну, хорошо, вот он явился в Карманное. Пьянка в самом разгаре. Все оттягиваются. С чего он шахтеров кормить поехал?

— Негатив велел.

Ольга помолчала и добавила:

— Все нажрались, а потом Кабан возьми и скажи, что вот мол мы жрем, а шахтеры стоят голодные. Ну, Негатив прослезился, и велит, — сходите на кухню, возьмите чего попроще и айда к пролетариату.

— А почему он именно Вадима послал? Что, шестерок не хватало?

Ольга зло усмехнулась:

— Почему-почему? Перепихнуться со мной захотелось. При Вадиме-то вроде как неудобно.

— Какие дела у Вадима были с Извольским?

Ольга даже на мгновенье перестала всхлипывать.

— Откуда я знаю?

— Не ври. Ты должна была знать. У Вадима записан телефон Извольского.

— Ну и что?

— На какие такие шиши бригадир Негатива собирался отсюда вырваться? Зачем он меня в Чернореченск звал? О чем он хотел советоваться?

Ольга села на диване, схватила с тумбочки расческу и начала причесываться.

— Не знаю я ничего, — сказала девушка.

— Не знаешь? Тогда я тебе скажу. Извольский очень не любит угольщиков. Угольную мафию вообще и здешнего мэра в частности. Он не верит, что кто-либо из местных органов будет расследовать угольные безобразия. Он не верит, что это сделают толстозадые московские следователи. Господин Извольский посчитал, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих и начал скупать по всей области компромат на угольщиков. Купил документы про контракт с «Лирой». Купил еще какую-то чепуховину. И тут Вадим предложил ему еще кое-какие бумаги.

— Ничего Вадим ему не предлагал! Он под Негативом ходил! Какие у Негатива документы? График работ, что ли? В семнадцать ноль-ноль подложить гранату к ларьку Иванова, в восемнадцать ноль-ноль выбить зубы у Сидорова?

— А я и не говорю, что это были документы о Негативе. Это были банковские документы. О деятельности «Чернореченсксоцбанка», из которого Вадима выгнали четыре месяца назад. А поскольку в «Чернореченсксоцбанке» держит счета местная администрация, и поскольку именно в него приходят шахтерские деньги, — я полагаю, что это были документы о том, как распределяется правительственная помощь шахтерам. Я угадал?

— Дай мне бабок, — сказала Ольга.

— Что?

— Бабок дай. Пятьсот баксов. Уеду я отсюда! Уж в Москве вашей я лучше прокормлюсь. Там хоть не одни бандиты до девок ходят.

— У меня нет столько денег, — чистосердечно ответил Черяга.

— У Вадика в лопатнике было полтонны баксов. Я точно знаю.

— Ты извини, Оля, но мне его «лопатник» вернули из ментовки пустым. Двадцать рублей в нем было. С копейками.

— А, ну да. Зажрали, сволочи.

Денис встал.

— Если ты хочешь, — сказал он, — я тебя в Москву отвезу. Когда обратно поеду. Но для этого ты мне должна сказать: где документы, которые Вадим украл из банка?

Ольга вскочила. Белые зубки сверкнули.

— Пошел вон, мусор, — как разъяренная кошка, зашипела она.

— Ольга! Это просто опасно, неужели ты не понима…

В Дениса шлепнулась диванная подушка, заглушив последние слова.

— Да прекрати ты!

— Убирайся! — закричала Ольга, изо всей силы толкая Дениса в грудь, — убирайся! Ну! Ничего я не знаю! Ни хрена Вадик не брал! Слышишь!

Руки у Ольги были неожиданно сильные. Денис еле успел выскочить в коридор, пока его физиономию не располосовали длинные накрашенные ногти. Ольга распахнула дверь, и куртка Дениса полетела вниз по грязной лестнице, мараясь о ступени и шелестя ключами.

— Чтобы духу твоего здесь не было, мусор! — орала Ольга.

Вверх по лестнице поднимались два пятнадцатилетних пацана. Они с большим интересом прислушивались к скандалу и с еще большим интересом проводили взглядом куртку Дениса. Один из подростков сделал движение, намереваясь куртку поймать, но она проскочила мимо. Подростки переглянулись и начали спускаться за курткой.

Денис скатился кубарем по лестнице, подхватил куртку и взглянул вверх. Дверь Ольгиной квартиры с лязгом захлопнулась. Денис погрозил подросткам и начал спускаться во двор, туда, где его ожидал верный и не впадающий в истерики «мерс».

Денис включил радио и услышал, что к бастующим шахтерам на рельсах присоединились учителя, третий месяц не получающие заработной платы.

* * *

Генеральный директор Ахтарского металлургического комбината господин Извольский показывал потенциальным иностранным партнерам место, где должен быть построен новый прокатный стан, второй по мощности в Европе, когда на стройплощадку, вздымая клубы пыли, выкатился черный «Мерс».

Извольский извинился, сделал знак заму, чтобы тот занимал гостей, и подошел к новоприбывшему. Они некоторое время говорили тихо и быстро, а потом Премьер что-то сказал, и Извольский повысил голос:

— Меня? Меня на разборку?

Премьер развел руками.

— Так Негатив предъяву выставил!

— Я не буду разбираться за то, — сказал Извольский, — в чем я не виноват. И не буду помогать человеку, который мне ничем не помог.

— Как это не помог, — возмутился Премьер, — да мы за тебя третий день мазу тянем. Мы за тебя, можно сказать, пупок рвем, а ты вот на столько уважения не имеешь…

— Вот что, — холодно проговорил Извольский, — я не бандит, ясно? Я директор. Я директор в этой богом проклятой стране, и если для того, чтобы ко мне пришел кокс, я должен нанимать бандитов, я их нанимаю. Если мне нужен международный рынок капитала, я нанимаю аудиторов, а если мне нужен кокс, я нанимаю бандитов. И чтобы я историй о том, что меня зовут на разборку, не слышал. Понял? Я не сплю в канаве, не обедаю в забегаловках, не хожу на работу в джинсах и не езжу на стрелки. Ясно?

— Это ты чего-то недопонял, директор, — сказал Премьер. — Ты меня на это дело подписал, а теперь в кусты. Не выйдет. Или ты едешь завтра со своей охраной, или я сегодня иду к Луханову. И ему говорю: так мол и так, это Сляб на шахтеров наезжал, но больше не будет. Въехал?

— Где эта… это… будет? — с явным отвращением процедил Извольский.

— Знаешь Вычугаевку?

Извольский кивнул.

Вычугаевская была покинутой шахтой где-то на полпути между двумя городами.

— Одиннадцать, у шахтоуправления, — сказал Премьер.

— Хорошо.

Черный «Мерс» развернулся и уехал. Генеральный директор вернулся к иностранной делегации во главе с представителем Европейского банка реконструкции и развития. Представитель жил в Москве третий год, но по-русски знал только «спасибо» и «икра».

— Что случилось? — осведомился представитель через переводчика.

— Ничего. Это так, один человек из отдела безопасности, — ответил гендиректор.

— This is just a man from the securities department[1] [1], — объяснил переводчик, и представитель ЕБРР широко улыбнулся.

— Oh! I must meet him[2], — сказал банкир.

* * *

Крутые тачки начали съезжаться к роскошному трехэтажному особняку, записанному главой Чернореченсксоцбанка Виталием Лагиным на имя матери-пенсионерки, к восьми вечера. В девять, когда в особняк явился Денис, веселье было уже в самом разгаре.

Обширный зал на втором этаже был полон гостей. Приглашенные выплескивались на застеленные коврами лестницы и в открытые двери балконов.

На столе, уставленном разноцветной едой, возвышался торт размером с угольный отвал, и пухлый человек с детской улыбкой расстреливал этот торт из бутылки с шампанским. Черяга пригляделся и узнал в человеке Мишу Никишина, опущенного Извольским из кандидатов в губернаторы. По обеим бокам угольного сынка восторженно визжали дамочки.

На балконе, в водовороте лиц, Денис заметил белые волосы и легкий летний костюм народного депутата по кличке Негатив. Люди вились вокруг народного депутата, как мелкие спутники вокруг Сатурна, сливались в широкое и неразличимое кольцо. Чуть меньшая свита сопровождала председателя «Чернореченсксоцбанка» Лагина, виновника торжества. Третье место уверенно держал мэр Чернореченска.

Заметив Черягу, Лагин приветственно взмахнул рукой, и сразу несколько голов повернулось к Денису, а две стоявшие рядом дамочки вдруг ожили и соблазнительно взмах нули ресницами.

Черяга стоял у входа, медленно обводя глазами зал. Он искал профсоюзного босса господин Луханова. У него было к Луханову довольно много вопросов, и самый простой был такой: почему в бумагах, которые профсоюзный босс ему передал, не было ни строчки компромата на угольных директоров?

То есть единственное, что там было — это история про фирму «Алина», но история, судя по всему, была знаменитая и даже пропечатанная в «Ахтарской правде» с подачи гендиректора Извольского. Поэтому газетные вырезки про «Алину» в досье Луханова были. И еще были кое-какие вырезки из местных газетенок, напечатанных на старой бумаге, и утверждавших, что жиды сгубили России и истинная фамилия Никишина — не Никишин, а Рабинович. И все. И больше ничего. Спрашивается, почему директор АМК Извольский умеет добыть компромат на соседних шахтеров, а профсоюзный босс Луханов, который в результате забастовки может возглавить крупнейший внебюджетный фонд области, предоставил прокуратуре только треп газетный?

Кто-то тронул Дениса за плечо, Черяга обернулся и увидел мэра.

— Можно вас ненадолго? — проговорил тот.

Денис побыстрее проглотил кусок осетрины, поставил тарелку обратно и поспешил вслед за мэром.

Они вышли на открытую террасу и спустились по ней в сад. Среди изобильных цветов торчали тонкие прутики деревьев, и в центре сада было устроено озеро и какое-то непонятное сооружение из кирпича. Возле сооружения были раскиданы булыжники и стояли носилки с цементом, и Черяга сообразил, что герр директор занимается возведением уединенного грота.

— Вы были в Ахтарске? — полувопросительно, полуутвердительно спросил мэр.

Черяга кивнул.

— И что говорит Извольский?

— Извольский говорит, что угольщики — не пенсионеры, и должны жить на свои деньги, а не на чужие.

— Я не об этом! Я по поводу стрельбы…

— Это сделал Премьер. По приказу Извольского.

— Он вам так и сказал?

— Нет.

Черяга помолчал и добавил:

— Вообще-то это не очень похоже на Извольского, а, Геннадий Владимирович? Он ведь не любит действовать через бандитов. Я вообще так понимаю, что его любимое оружие — это органы. По крайней мере, судя по истории со льготными кредитами.

— Какими кредитами?

— Которые вы предоставили из городского бюджета принадлежащей вам сети магазинов. Кстати, господин гендиректор мне намекнул, что защита вам шахтерских пикетов носит не совсем платонический характер. В том смысле, что чем больше они будут бастовать, тем больше правительство выделит денег угольщикам, а чем больше правительство выделит денег угольщикам, тем больше денег будет в городском бюджете, а чем больше денег будет в городском бюджете, тем больше льготных кредитов вы сможете дать собственным магазинам.

Курочкин даже не покраснел.

— Вы должны на него подействовать, — сказал мэр, — вы понимаете? Вы представитель Москвы, следователь Генеральной прокуратуры. Он должен понять, что это позиция федеральной власти, что никто не допустит беззаконных расстрелов людей, которые всего-навсего просят, чтобы правительство отдало причитающиеся им деньги!

— Я в отпуске, — сказал Черяга, — я не выражаю точку зрения генеральной прокуратуры.

— Вадим Федорович! Но ведь Извольскому это знать не обязательно, а? А что касается того, что вы в отпуске, так ведь неурочную работу можно компенсировать. А? Я думаю — ну, тысяч двадцать? Не рублей, разумеется…

Черяге усмехнулся, вспомнив сто тысяч долларов в пластиковой прозрачной папочке. Ему захотелось сказать, что противник мэра оценил услуги следователя впятеро дороже. Но вместо этого Денис промолчал, и мэр истолковал его молчание не совсем верно:

— Ну хорошо, полтинник. А? Вы должны напугать Извольского, вы не понимаете, насколько это серьезно…

— О чем шепчетесь?

Денис поднял голову. Рядом, на фоне сверкающего огнями дома, стоял темный силуэт: белые волосы и загорелое, невидимое в темноте лицо.

— А, Александр Ильич, — приветливо сказал мэр, — мы вот тут с Денисом Федоровичем обсуждаем вопрос об ахтарском директоре.

— А пошел бы ты отсюда, — негромко и безо всякой интонации сказал Негатив. Руки он по-прежнему держал в карманах, и все его легкий, худощавый силуэт напоминал изготовившуюся для прыжка кошку.

— Я? — переспросил мэр.

— Ну не барсук же.

Мэр откашлялся.

— Я, пожалуй, пойду, — известил он Дениса.

И бочком-бочком заспешил к выходу из сада.

Негатив сел на его место. Денис не шевелился и молчал. Из раскрытых окон дома отдыха то и дело доносились взрывы смеха, и где-то в расселинах будущего грота стрекотал кузнечик. Они просидели так минуты две, потом Негатив потянулся к карману и достал оттуда тускло взблеснувший крошечный револьвер. Денис напрягся, но тут же на конце револьвера вспыхнуло голубое газовое пламя, осветив загорелые руки и белые манжеты бандита, сколотые сверкнувшей в лунном свете запонкой.

Негатив зажег сигарету и спросил:

— Куришь?

— Нет.

— А я на зоне начал.

И они опять замолчали. От Негатива слегка, но все-таки попахивало спиртным. Денис испытывал большое желание набить морду человеку, вчера приказавшему выкинуть его в мусорный бачок.

— Ты на Ольгу-то зря глаз положил, — сказал Негатив, — это такая девка, охомутает тебя как Вадика. Глазом не успеешь моргнуть, как вместе в Москву укатите.

И опять Денис заметил в словах бандита некую странность. Негатив говорил так, как будто Ольга была для него отдельным живым существом, со своим характером и своими закидонами. Хозяину города по идее вообще не полагалось считать, будто у ресторанной шлюхи может быть характер, — не говоря уже о том, чтобы отличать характер одной от характера другой.

Веселые крики из дома сменились залихватской музыкой.

— Знаешь, откуда у меня погоняло? — спросил Негатив.

— Из-за волос?

— Да. А знаешь, где я такие волосы заработал?

Черяга помолчал.

— На зоне. Я туда в девятнадцать лет попал. Знаешь, за что?

— Да уж наверно не за пятерку по географии.

— Я спортсмен был. Боксер. Гулял как-то вечером с девушкой. Навстречу три мусорка. Сильно поддатых. Увидели Настю, все обслюнявились. Подошли, говорят — проверка паспортного режима. Ни у меня, ни у Насти паспортов нет. Мусора цап Настю и говорят: «Идем, соска, в отделение, мы тебя сейчас там оприходуем». А я? А ты, парень, иди, пока по почкам не навешали. Там и без тебя мужиков хватит.

Негатив замолчал. Потом продолжил:

— Ну, я в кулаки, а они меня втроем сапогами. Настя успела убежать. А мне предъявили хулиганское нападение на работников милиции при исполнении служебных обязанностей. Мол, подлетел к троим в пьяном виде и нагло бился почками об их сапоги. Теперь понял, почему я красных не люблю?

Черяга чуть пошевелился.

— А чего жы ты со мной разговариваешь?

— Хочу — и разговариваю. Ты братан Чижа. Слабо завтра со мной поехать?

— Куда?

— На стрелку. Ты же хотел с теми, кто братана завалил, разобраться?

Черяга помолчал.

— Не стремно с собой мента на стрелку брать? — наконец спросил он.

— Не дрейфь. Там твои коллеги будут.

— А стрельба будет?

— Да на хрен мне тебя брать на стрельбу, — с досадой сказал Негатив, — у меня что, своих солдат нет? Побазарим и разойдемся, ты мне и нужен-то, чтобы стрельбы не было, кто в московского следака шмалять будет? Ну так как — пойдешь?

— Я не так привык разбираться.

Негатив встал.

— А как? — закричал он, — как? Ты Извольскому что ли, повестку пошлешь? Да он эту повестку тебе в зад засунет. У них там не ментовка — бордель, он начальника ГУВД минет попросит сделать, тот сей момент отсосет!

Денис некоторое время молчал.

— Ну что ж, — поеду.

Негатив поднялся и исчез в растворенной двери дома.

Денис посидел немного, вглядываясь в кирпичный чертеж грота и слушая музыку из раскрытых окон. Иногда музыка умолкала, и тогда, если очень прислушаться, слышен был другой звук — у станции кто-то громко-громко кричал в матюгальник, и в вечернем воздухе до треэтажных особняков за кирпичной стеной долетало слабое: «…азворовали Россию…» «..мерть капиталистам».

Денис вздохнул и пошел к трехэтажному дому.

Внутри было по-прежнему весело. Негатив стоял на ступенях, ведущих в гостиную, окруженный целой кучкой паразитов. Со своими белыми волосами он напоминал кусок мокрого сахара, к которому сбежались муравьи. Последним в кучке стоял начальник городского УВД, полковник Зуев.

Денис прошел мимо в раскрытую дверь гостиной. И тут же услышал чей-то отчаянный вопль и звон разбитого стекла.

Посереди приемного зала, под роскошной люстрой, стоял неудачливый кандадат в губернаторы и сын генерального директора Мишенька Никишин. У ног его валялся разлетевшийся на тысячу кусков стакан. Перед ним, блестя настороженными глазами, возвышался мэр. Мэр осторожно пятился, пока не уперся задницей в праздничный стол. После этого он остановился и жалобно принялся обводить очами толпу. Он очень напоминал прикованную к скале красавицу, которая ждет, что сейчас толпу зрителей растолкает спещащий ей на помощь рыцарь. Но с рыцарями в толпе был дефицит.

— Ты-ты! сукин сын! — сказал Никишин, поводя в стельку пьяными очами, — ты деньги отдашь или нет?

И обернулся к аудитории.

— Вы представляете? Он у меня водку взял и второй месяц не платит.

— Как же я заплачу? — сказал мэр, — ее никто не пьет, все самогон пьют. Вот придут из Москвы деньги, заплачу.

— Врешь ты, — проговорил Никишин, — вот у Кунака все расхватали. Что, по-твоему, «чернуху» покупают, а водку нет?

Мэр отчаянно оглянулся вокруг, заметил Зуева и Черягу и побледел еще больше. Полковник Зуев отвел глаза.

— Ты, фуфел меченый, — сказал Курочкин, — попридержи язык!

Никишин вместо ответа жутко ощерился. Длинные его пальцы сомкнулись на спинке стула. Бывший кандидат в губернаторы схватил стул и от души им размахнулся, целясь в градоначальника. По счастию, Никишин был пьян выше глаз, и координация движений у него была не лучше, чем у амебы.

Курочкин проворно отступил в сторону. Стул свистнул в воздухе и обрушился на ни в чем неповинный торт, где и застрял всеми четырьмя ножками.

Дамы завизжали. Гендиректорский отпрыск шагнул вперед и попытался извлечь стул из произведения чернореченских кондитеров. Но стул завяз и не желал вылезать наружу. Курочкин шарахнулся к толпе и проворно перебирал присутствующих руками, словно надеясь выскочить наружу. Но люди прижимались друг к другу, как планки новенького забора, и задние ряды напирали на передние, чтобы получше разглядеть аттракцион.

Никишин схватил полупустую бутылку с коньяком и шваркнул ее о стол. Останки бутылки и коньяка полетели во все стороны, а в руке смазливого сорокалетнего поросенка осталось горлышко, увенчанное терновым венцом стеклянных шипов. Никишин поднял над головой «розочку», как кинжал, и устремился на мэра.

Тот отчаянно боднулся о толпу. Люди наконец подались, и мэр полетел сквозь расступающийся живой коридор, набирая ускорение, что твоя СС–20. Никишин погнался за ним. Денис выступил вперед и схватил директорского отпрыска за воздетую руку с членовредительским орудием. Тот рыпнулся было, но в этот момент из толпы вынырнул Негатив. Бандит молча перехватил вторую руку директорского сынка.

Никишин забился, как рыба в сачке, Негатив выпустил Никишина, затем молниеносно воздел обе руки и ударил буйного сподвижника обеими ладонями чуть пониже ушей. Никишин обмяк, словно в нем выключили зажигание, и свалился на пол.

Черяга оглянулся. Начальник городского УВД полковник Зуев смылся бесследно — судя по всему, решив не вмешиваться в столь деликатную драку.

Негатив наклонился к Никишину, распростертому на полу, подобно увядшей ботве, и пошарил в его карманах. В правом кармане обнаружился толстый «лопатник». Бандит раскрыл кошелек. Деньги он не удостоил внимания, а вот из бокового кармана извлек маленький целлофановый квадратик с белым порошком внутри.

Шагнул к балкону, изодрал целлофан и вытяс содержимое на влажно блеснувшую далеко внизу клумбу.

— И чего это они не поделили? — спросил Черяга, остановившись в метре за спиной бандита.

— Так. Маленький эпизод деловой жизни города Чернореченска, — мрачно сказал Негатив. Он обернулся, и черные его глаза насмешливо и нагло уставились на следака, как бы издеваясь: «А что же ты не спрашиваешь, откуда порошок? И что ты ухом не повел, когда Никишин кричал, что вот-де анашу у Кунака покупают, а водку — нет. Иль ты не знаешь, что Кунак — мой человек?»

Денис опустил глаза, развернулся и молча прошел в гостиную.

Людская лужица уже шумела по-прежнему, гости сползались к столу, и Денис быстро заметил еще одного нужного ему человека — Попугая Кешу.

Заместитель председатель «Чернореченсксоцбанка» стоял в самой стратегически выгодной позиции — рядом с блюдом осетрины. Из стопки пластмассовых тарелок, стоявших на столе, попугай Кеша выбрал самую обширную, и щедро наложил на нее все, что послал Бог гостям банка. Теперь Кеша, повернувшись лицом к гостям и уткнув чавку в тарелку, поглощал ее содержимое со страшной скоростью.

Это был плохой знак.

Когда какой-нибудь журналист, или литератор, или тому подобный санкюлот нажирается на званом банкете, это еще простительно — в конце концов, когда санкюлоту еще обломится икорка под пятизвездочный коньячок? Когда же икорку с треском употребляет зампред крупнейшего в городе банка, само собой напрашивается подозрение: или зампред скуповат, или держит его руководство в черном теле, или, наконец, он как-то подсознательно чувствует преходящее свое положение и стремится откушать икорки впрок.

Денис подождал, пока тарелка Старикова опустела, и тронул школьного приятеля за рукав.

— У меня есть к тебе дело, — сказал Черяга.

— Ну?

— Отойдем.

Стариков еще раз совершил круг почета вокруг стола, заново наполнив тарелку, и оба школьных приятеля вышли на маленький балкон, опоясывавший внушительное обиталище Лагина. Далеко-далеко внизу лежал темный город, и на фоне серебрящейся реки вздымался обставленный лесами памятник шахтеру.

— Ну? — спросил Стариков, цепляя кокетливой вилочкой обильно нафаршированное икрой яйцо.

— Зачем ты ездил к Извольскому? — спросил Черяга.

— Что?

— Я видел твою машину сегодня на площадке перед заводом. Ты предлагал ему бумаги, которые для тебя украл мой брат?

— Ты что, пьян? — отшатнулся от Черяги Стариков.

— Слушай, Кеша, мой брат был бандит, а не банкир. Он был очень обижен на ваш банк и он был готов устроить ему любую подлянку, но только кто-нибудь из высокопоставленных людей в банке мог разъяснить ему про бумаги.

— Какая подлянка? Какие бумаги?

— Которые он передал тебе в Квадратном, ночью, через час после того как он их украл и за час до того, как его убили.

— Да у тебя в голове все схемы полетели! Какие у тебя доказательства?

— У меня нет доказательств, — сказал Черяга. — Если бы я был в Москве, я бы мог задержать тебя и обыскать твою квартиру, но я не в Москве. Но вот что характерно — вашему шефу Головатому особых доказательств не нужно. Ты знаешь, что он весь город поставил на уши, чтобы ему нашли тех, кто увел кабель? На кабель ему, конечно, плевать, но он полагает, что если в банке пропадает кабель и отключается сигнализация, и в ту же ночь из банка пропадают важные бумаги, то это совпадение не случайно. И он хочет выйти на бумаги через кабель. Как ты думаешь, сколько ты проживешь после того, как я скажу, что в записной книжке моего брата почему-то накорябан твой сотовый?

— Не может быть…

— Может. И что всего интереснее — твой телефон 5 –13–83. А у брата он почему-то записан наоборот — 3 — 83–15. Я проверил — в городе ни один телефон с «тройки» не начинается. С чего это Вадику вздумалось играть в конспирацию, а?

Стариков побледнел так, что это было заметно даже в темноте.

— Но… пролепетал он.

— По приказу Извольского убили моего брата, — сказал Черяга, — и я намерен разобраться с Извольским сам. Понял? Или ты отдаешь мне документы, или я зову Негатива.

— Да я не был в Квадратном, — сказал попугай Кеша.

— Что?!

— Вот те крест, Денис, когда я приехал в Квадратное, Вадика там уже не было! Спроси, кого хочешь, я туда уже после стрельбы приехал!

Денис открыл рот и закрыл его.

Дверь на балкон растворилась, и в ней показался достопочтенный вождь профсоюзного движения господин Владимир Луханов. Господин Луханов имел сбоку хорошенькую девицу лет шестнадцати и был видимо пьян. В силу своего общественного призвания господин Луханов не имел возможности проживать в трехэтажных особняках и напиваться каждый день до усрачки, поэтому, когда имелась возможность пожрать на халяву у сильных мира сего, господин Луханов эту возможность использовал на двести процентов с хвостиком.

— Привет прокуратуре, — сказал господин Луханов, — в-вы были у Извольского?

— Да. Господин Извольский утверждает, что мэру навешали по шее из-за рынка и прочих коммерческих дел. А еще господин Извольский недвусмысленно дал понять, что у вас есть своя выгода в забастовке. Я имею в виду организацию фонда, распоряжающегося внебюджетной помощью шахтерам.

— Фонд, — это правильно, — сказал Луханов, — организуем фонд. Но неужели вы думаете, что мы украдем из него деньги? Неужели вы думаете, что я способен украсть хоть копейку народных денег?

На балконе появилась еще одна парочка: глава «Чернореченсксоцбанка» и Негатив.

— Денис Федорович! — сказал Луханов, — вы знакомы? Позвольте вас познакомить, народный депутат Фадарин Александр Ильич, уважаемый в городе предприниматель… А это, так сказать…

Луханов не договорил. Его внезапно бросило вперед, и он как-то нелепо взмахнул рюмкой, чтобы удержаться. На белом пиджаке народного защитника расцвело большое красное пятно.

— Ну вот, обрызгался, — недоуменно сказал Луханов, глядя на испорченную манишку. В следующую секунду новая пуля, выпущенная из снайперской винтовки, рассадила ему голову.

Луханов как-то нелепо загреб ногами и сделал шаг назад. Грузное тело шмякнулось о перила, те подломились, и профсоюзный лидер полетел вниз, на темную влажную землю.

— Черт! Мои розы! — сказал директор «Чернореченсксоцбанка».

Черяга оглянулся.

— Памятник! — закричал Черяга, — стреляли с памятника!

— Убью! — заорал Негатив, перекрывая начавшийся визг, — пасть порву за Вальку! Ну сука, Сляб — берегись!

Черяга был прав — стреляли с величественного памятника шахтеру, возвышавшегося на три этажа над всеми новорусскими дачками, — точнее, с окружавших памятник лесов. Разумеется, к тому времени, когда молодцы Негатива и ментовка подоспели к подножию последнего, киллера и след простыл, и только отпечатки «мишленов» на влажной приречной глине свидетельствовали о том, что три минуты назад отсюда кто-то быстренько убрался.

Когда суматоха улеглась, и Черяга попытался отыскать своего школьного приятеля Старикова — оказалось, что тот давно и заблаговременно смылся.

У выхода Черягу ждал злой и въерошенный Негатив.

— Ну что, следак, — окликнул он, — не раздумал насчет завтрашнего?

— Не раздумал, — ответил Черяга.

Во рту у него был горький привкус. В разговоре с ним Извольский назвал профсоюзного лидера одним из корыстных зачинщиков забастовки и предложил следователю документы, которые могли этого лидера уничтожить. Черяга отказался плясать под дудку Извольского, и через несколько часов профсоюзный лидер был уничтожен другим способом…

* * *

Видный чернореченский предприниматель Александр Фадарин по кличке Негатив уехал из опустевшей виллы позже всех. Было уже заполночь, когда Негатив в сопровождении прикрывавших его пацанов сбежал по ступенькам и нырнул в длинный черный «БМВ», на переднем сиденьи которого ждал босса Кунак.

Автомобиль мягко перевалился через приступочек у ворот и полетел по тихим и темным улицам Чернореченска.

— Куда следак поехал, проследили? — спросил Негатив.

— К соске он поехал, на Коновалова.

Негатив на мгновение закусил губу.

— Ты зачем следака на стрелку позвал? — спросил Кунак.

Негатив помолчал.

— Есть такое мнение, — усмехнулся Негатив тяжело, — что не очень мирная будет разборка. Совсем Сляб оборзел…

— Что ж, — валить их будем?

Негатив помолчал.

— Думаю я, что большого кипиша не будет, а вот со следаком нашим что-то случится. Неровен час, шмальнет в него кто-то из премьерских ребят.

Кунак вздрогнул.

— Что-то круто ты заворачиваешь, Сашок…

— Что, очко играет? — осклабился Негатив. — Не может такая стрелка быть мирной, понимаешь? А чем своих людей класть, так лучше фраерка со стороны положить.

— Крыша у тебя поехала из-за мокрощелки, — сказал Кунак, — Чего ты важняка под пули пихаешь? Оттого, что он с соской трахнулся? Честное слово, не спались Чиж так по-глупому, давно бы уже на тебя ребята думали…

Негатив дико глянул на своего друга.

* * *

Было около девяти утра, когда серебристый «лендкрузер» подкатил к девятиэтажному дому с осыпающимся мозаичным шахтером, и Денис сошел вниз в сопровождении Кунака и бритого качка. Следователь плюхнулся на заднее сиденье джипа рядом с Негативом, и «лендкрузер» сорвался с места и полетел к Челябинскому шоссе.

Негатив искоса оглядел своего спутника. Выглядел следак неважно — осунувшееся лицо и круги под глазами. То ли долго разбирался с Ольгой, то ли чувствовал что…

— Ствол есть? — спросил Негатив.

Денис неожиданно вместо ответа вынул из-за пояса венгерский ТТ.

Негатив забрал у него машинку, досадливо повертел в руках и бросил под сиденье.

— Это разве волына? — спросил он, — ты бы еще китаезу взял… Держи.

И протянул Денису черный «Хеклер-Кох». Денис замешкался на секунду, принимая ствол. А что, если эта машинка уже где-нибудь спалилась? С другой стороны, кто сказал, что венгерский ТТ, найденный у брата, не утратил свою девственность в каком-нибудь мокром деле? Хотя вряд ли — Вадим не стал бы хранить мокрый ствол у себя дома.

Происходящее все меньше и меньше нравилось Денису. Какого черта Негатив, который только что чуть не загасил следака, вдруг вздумал звать его на стрелку? Ну это, в общем-то, было понятно. Увидел шикарный «Мерс», решил, что следак по жизни крутой и что неплохо будет попугать им ахтарских братков. У вас, мол, жопа хитрая, а у нас вон какой хрен с винтом. Но одно дело — мирная стрелка, на которой следак-тяжеловес будет базарить за своего брата, а другое — запутка, образовавшаяся после смерти Луханова. Оно, конечно, не факт, что Луханова замочили с подачи Извольского, может, на него кто зуб имел и подсуетился в надежде, что все спишут на ахтарскую братву — а только трудно это будет доказать через два часа. Зачем теперь Негативу Денис? И сам вмажется по уши, и Негативу только в нагрузку будет — стремное это дело, стрельба при важняке, даже ссученном…

Денис ожидал, что после смерти Луханова Негатив сам заявит, что теперь ему следак на разборке не к чему. Однако — не заявил, и даже наоборот, с издевкой осведомился: ну как, и теперь едешь? В смысле — что, очко заиграло? Бабки выбивать за брата был согласен ехать, а когда непонятки начались — в кусты?

И такая издевка была при этом в глазах бандита, что Денис не выдержал, сказал: «поеду», и теперь ругал себя последними словами.

Кавалькада до блеска вымытых джипов вылетела из города и пошла по Ахтарскому шоссе под сто сорок кеме в час.

Негатив сидел молча, куря сигарету за сигаретой и время от времени посматривая на сидящего рядом Дениса.

Нет, ничего следак не подозревает, не понял он, зачем он нужен на стрелке, и чей трупешник предъявят в Москве как доказательство того, что директор Извольский совсем оборзел. А до иных, тонких раскладов ему как зайцу до луны…

— А как ты думаешь, — неожиданно встрял в мысли Негатива сидящий рядом следак, — за что убили Луханова?

Негатив вздрогнул при звуках его голоса. Он уже подсознательно считал этого человека покойником.

— Вот приедешь и поинтересуешься, — ответил бандит.

— Он мне, знаешь ли, досье дал на угольных директоров.

Негатив удивленно повернул голову:

— Досье? Ты что, считаешь, он что-то там накопал?

— В том-то и дело, что нет, — усмехнулся Черяга. — Это не досье. Это подборка вырезок из газет. Причем половина вырезок вообще не имеет к фактам никакого отношения. Просто ругань в адрес угольных директоров, проклятия в адрес жидомасонского правительства и длинные генеалогические изыскания, долженствующие доказать, что директор Никишин должен зваться Ааронсоном, а директор Зайцев — Ривкиным.

— И что тебя смущает?

— Просто странно. Профсоюзный босс, защитник рабочего класса, и прочая и прочая. Он должен быть заинтересован в том, чтобы утопить директоров с головой. А он заезжему следаку вместо документов сплавляет вырезки из газеты «Отмороженный большевик». А потом выясняется, что этот самый профсоюзный босс протаскивал через ЗАКС новый налог на нужды шахтеров, и распоряжаться этим налогом должен был он.

Негатив насмешливо посмотрел на собеседника. Можно было бы, конечно, и не отвечать на вопрос покойника, а с другой стороны — почему бы и не ответить? От покойника большого вреда не будет…

— Он и так распоряжался, — сказал Негатив.

— Чем?

— А я в этом рублю слабо. Договорчик он подписал с мэром нашим, что когда бюджетные деньги в город приходят, идут они в фонд трудоустройства шахтеров или что-то в этом роде…

— А фонд возглавлял Луханов?

— Ну не Извольский же… Знаешь, есть такая мудрая заповедь: не стреляй по собрату из рогатки, если он в ответ может пальнуть из гранатомета. Ну, сдал бы тебе Лухан угольных директоров. А они в ответ бы откопали, что половина денег этого самого фонда пошла на закупку компьютеров для теркома. Ты в теркоме был?

— Был.

— Сколько ты там компьютеров видел?

— Один, по-моему. И тот старый.

— Ну вот. Возникает вопрос — куда бабки делись? Зачем в старое дерьмо кипяток лить? Чтоб опять завоняло?

Негатив помолчал, потом добавил:

— Но, конечно, этот новый налог, это самое главное. Большой был кусок. Не знаю, пройдет ли теперь…

Денис закусил губу.

Все было ясно. Все было просто и незатейливо, как схема дорожно-транспортного происшествия. Генеральный директор Извольский решил покончить с забастовкой и нанял Премьера, чтобы тот пострелял пикетчиков. Когда пикетчики не рассосались, Премьер по приказу Извольского малость начистил рожу мэру. Когда и это не помогло, был убит человек, извлекавший из забастовки личную выгоду. Так убивают ради назидания. Так предупреждают всех, кто заинтересован в пикете — убирайтесь подальше, или с вами будет то же. Интересно, что сейчас происходит на рельсах? Они выехали из города слишком рано, а радио включать перед серьезным разговором никто не стал.

Словом, картина вырисовывается незамысловатая, диагноз сомнению не подлежит.

Вот только одно не вписывается в эту картину — смерть Вадима Черяги. Конечно, жизнь состоит из совпадений, и кто сказал, что бригадир Негатива не мог попасться под случайный плевок из автомата Калашникова? Но когда именно этот бригадир сидел в приемной Извольского, когда именно он мог ограбить в ту ночь «Чернореченсксоцбанк», когда именно он собирался жениться на шлюшке, которую его босс явно хотел и столь же явно презирал… Это уже не совпадения. Это уже система.

Тогда что произошло? Кто велел убрать Вадима?

Извольский? Но зачем? Вадим еще не отдал ему документов, не успел. И к тому же — как Извольский или Премьер могли знать, что Вадима пошлют к пикетчикам?

Попугай Кеша, его явный соучастник по ограблению, дабы не делиться нажитым? Можно представить себе такую возможность, что Кеша в сговоре с Негативом, и что Негативу хотелось иметь компромат на родимый и, возможно, обманывающий хозяина Чернореченсксоцбанк, — но зачем тогда Кеша ездил к Извольскому? Голову ему морочил? Второй экземпляр хотел продать, уже от себя лично?

Или Вадима убрал Негатив? Это он мог запросто, чтобы Ольга оставалась под боком, — но ведь Негатив-то никак не мог знать, что пикет обстреляют! И опять же, ему стоило приказать, и Вадим посадил бы Ольгу в тачку и привез к Негативу, перевязанную ленточкой. Или — не привез бы?

В голове Дениса что-то смутно забрезжило, но тут джип плавно замедлил ход.

— Что там? — недовольно спросил Негатив.

— Дорогу чинят, — сказал водитель.

Денис приспустил стекло и высунул голову наружу.

Впереди, в доброй сотне метров, возились люди в желтых светоотражающих робах и громадный асфальтовый каток. Каток занимал полдороги, и на оставшейся половине машины сбились в кучу и двигались медленно, как очередь в столовой.

Последним перед джипами оказался старый лиазовский автобус, хромой от спущенной пневмоподушки и непрестанно пукающий черным гадким дымом.

Джипы возмущенно загавкали, но сделать было ничего нельзя — с одной стороны дороги тянулась глухая бетонная стена, а с другой — фундаментальнейшее болото, и водители продолжали двигаться дальше с неторопливостью телег. Взмокший гаишник в голубенькой форме пропускал то ту, то другую колонну.

— Опоздаем, мля! — сказал Негатив.

Колонна снова двинулась, автобус впереди громко рыгнул задницей, поровнялся с катком и заглох.

Браток, сидевший за баранкой переднего джипа, отчаянно засигналил. Автобус дернулся, из недр его изверглось черное облачко, подобное спорам созревшего гриба-дождевика, он продвинулся на полметра и застыл опять. Водитель выскочил из автобуса и побежал к задней стенке, туда, где у ветхой машины расплагался мотор. Размахивая руками и изображая величайшее отчаяние, водитель распахнул дверцу и принялся в моторе копаться.

Негатив дернул ртом. Опоздывать на стрелку было не по понятиям: опоздавшая сторона автоматически получала штрафные очки.

— Скиньте эту телегу в кювет, — приказал Негатив.

Кунак выскочил из машины, что-то гаркая в рацию. Двери джипов распахнулись, и пяток стриженых качков выпрыгнули на жаркий свеженасыпанный асфальт. Пробежав мимо кучки остолбеневших рабочих в оранжевых робах, один из гоблинов подскочил к водителю катка и заорал:

— Заворачивай технику!

Водитель только таращил изумленные глаза.

Качок, распалившийся от безнаказанности, выхватил из-под куртки АКСУ и ткнул стволом в водителя катка:

— Вали в болото, кому говорят!

Водитель задергал рычагами, каток глухо заворчал и покатился вперед, на бандита.

Меж тем на второй полосе, у застрявшего автобуса, тоже происходили достойные внимания события.

Двое быков подлетели к дверям древней колымаги. Один походя отпихнул суетящегося у мотора водителя. Кунак впрыгнул в салон с автоматом наперевес и провозгласил:

— Конечная остановка. С вещами на выход!

— Не торопись, бычара, — ответили ему, и в следующую секунду в бок Кунаку ощутимо ткнулся АК–74. Кунак скосил глаза и увидел, что беседует ни с кем иным, как с начальником ахтарского СОБРа. С сидений автобуса вскакивали пригнувшиеся до поры парни в камуфляже.

— Твою мать! — только и успел сказать Кунак, прежде чем его сбили с ног и прижали к грязному заплеванному полу.

Из автобуса раздался длинный разбойничий свист, и мирная сцена дорожных работ вдруг преобразилась.

Рабочие в желтых оранжевых робах побросали лопаты и выхватили из-под просторных своих балахонов стволы. Дорога внезапно наполнилась личностями в пятнистом камуфляже, перемахивавшими через борта ремонтного грузовика.

В мгновение ока дверцы «Лендкрузера», в котором сидели Денис с Негативом, были вывернуты с корнем. Сильные руки выволокли следака и швырнули мордой об асфальт. Самое разумное в такой ситуации было не шевелиться, что Денис и сделал. Но это ему не помогло: чей-то сапог въехал ему сзади между широко расставленными ногами, Денис вскрикнул от боли и тут же получил прикладом в висок. От удара асфальт покрылся мелкими светящимися точечками и вдруг растворился, как кусок сахара в горячем чае, и Денис рухнул куда-то сквозь дорогу и почву в бездонную черноту.

* * *

Машины Премьера вот уже второй час стояли перед покинутым шахтоуправлением: ни чернореченских бандитов, ни ахтарского директора видно не было.

Наконец заблеял радиотелефон Премьера: звонил один из нижних ахтарских ментов, купленных им по случаю. Премьер выслушал то, что сказал ему телефон, и побледнел от бешенства.

— Ну, Сляб, — сказал Премьер, — ну хрен сопливый, ты у меня получишь!

* * *

Очнулся Денис уже в том самом пердючем автобусе, который перекрыл джипам дорогу. Он сидел у заднего выхода, на полу, и его левая рука была пристегнута к стальному поручню, а правая — к запястью Кунака. Лицо у Кунака выглядело так, словно кто-то сунул братка носом в миксер.

Над Денисом скалой возвышался пятнистый парень в шерстяной маске с прорезями для глаз, и таких шерстяных в автобусе было не меньше двадцати человек. Собственно, только один из ментов щеголял без головного убора, и это был майор Серебряков, начальник ахтарского СОБРа.

В автобусе шла перекличка населения, и хотя у присутствующих паспорта поголовно отсутствовали, Серебрякова это явно не смущало.

— Ну что, Кролик, — говорил он, обращаясь к парню слева от Кунака, — хорошо отдохнул на Канарах?

— Да уж получше чем здесь, — огрызнулся Кролик.

Спустя полчаса вся чернореченская делегация доехала до двухэтажного домика, который городской УВД делил с магазином бытовой техники. Бандитов из автобуса выводили гуськом. Закоцанные «быки» напоминали гирлянду из пляшущих человечков, вроде тех, что вешают на новогоднюю елку.

На крыльце городского УВД бандитов ждали двое: начальник милиции Александр Могутуев и генеральный директор Ахтарского меткомбината Вячеслав Извольский. С флангов директора прикрывали два амбала. Взгляд Извольского пропутешествовал по колонне пленников, скользнул по Негативу и наконец задержался на Денисе Черяге. Денис опустил глаза.

— Ты извини, Негатив, — послышался бархатный голос Извольского, — У меня в одиннадцать встреча с делегацией ЕБРР, не было у меня времени в Вычугаевку съездить. Вот я вас и решил сюда пригласить.

— Это тебе с рук не сойдет, — спокойно сказал Негатив. Он дышал тяжело, как бык после случки, и левой рукой невольно прижимал бок, в который от души саданули шнурованным омоновским сапогом.

Извольский неторопливо повернул голову. В своем дорогом костюме и легком плаще он ужасно напоминал удава, высматривающего себе жертву из шеренги скованных наручниками кроликов.

— А-а, Денис Федорович, — протянул он, глядя в глаза Черяге, — как же так? Вы, по-видимому, совсем не дорожите своей работой? Наверное, мало зарабатываете, несмотря на новенький внедорожник?

Черяга спокойно посмотрел в глаза гендиректору.

— Мой брат был дерьмо, — негромко сказал Черяга. — Но ты его убил не за то, что он был дерьмо. А потому, что ты дерьмо сам. К Луханову это тоже относится.

Улыбка Извольского была как улыбка медведя. Медведь вообще, как известно, не улыбается. Он только показывает зубы.

Потом Извольский размахнулся и со страшной силой влепил Черяге кулаком под солнечное сплетение. От оседлой жизни Извольский потерял былую легкость и технику, и в других условиях Денис мог бы легко уйти от удара. Но Дениса уже как следует избили, и вдобавок он был прикован наручниками к омоновцу в маске. Под ложечкой разорвалась страшная боль, и Денису показалось, что под ребра ему въехало не иначе как двутавровой стальной балкой производства Ахтарского металлургического комбината. Он коротко хрипнул и упал на колени. Новый удар — на этот раз носком черного, тщательно начищенного ботинка, — пришелся под подбородок. У Дениса сперло дых, он на миг потерял сознание, но очнулся почти сразу, упираясь глазами в бетонный поребрик троттуара, густо заплеванный и забросанный всякой дрянью, не поместившейся в переполенной чугунной урне, украшавшей собой вход в ментовку.

Омоновец, к которому он был пристегнут, повел рукой, и Дениса рыбкой развернуло на асфальте. Следак приподнялся и глянул в холодые и голубые, как раствор медного купороса, глаза директора. Вот такие же глаза, наверное, были у средневекового барона, когда он приказывал отрезать уши у чужого посла, или затравить его собаками…

— Ты что делаешь? — прохрипел Денис, — ты кого бьешь?

— Что? — поднял брови Извольский, — парень, по-моему, бредит. Саша, я его что, пальцем тронул?

Начальник Ахтарского УВД Александр Могутуев, красивый, пожилой тувинец, явно не въехал в ситуацию. Все, что он понял, — это что Сляб ни с того ни сего накинулся на одного из закоцанных подручных Негатива, — крепкого тридцатилетнего качка, правда, почему-то в скромном прикиде и без короткой бандитской стрижки.

— Не, — равнодушно сказал Могутуев, — ничуть вы его не тронули. Упал человек и мордой своей побился о ваши ботинки.

— Не стоило бы вам, Вячеслав Аркадьевич, бить человека из генпрокуратуры, — подал голос со стороны Негатив.

Великий герцог Ахтарский надменно оглядел корчившегося у его ног следака.

— Не думаю, Денис Федорыч, что ты останешься работать в прокуратуре, — сказал Извольский. — Разве что дворником.

Извольский быстро что-то проговорил на ухо начальнику УВД и сошел с крыльца. Через мгновение темно-зеленый «Брабус», сопровождаемый двумя «БМВ», уносил его на встречу с иностранными банкирами.

* * *

Бандитов стали набивать в обезьянник, а наиболее важных персон отцепили и повели в кабинет начальника УВД. Важными персонами оказались Негатив с Кунаком, а третьим в этой компании оказался Денис. Видимо, он был сочтен важным человеком потому, что его выделил кулак Извольского.

— Какие люди! — сказал начальник УВД полковник Могутуев, когда троицу ввели в его кабинет, — ну ты посмотри, сам Негатив в гости пожаловал. Как, Негатив, бок не очень болит?

Негатив ничего не ответил.

— А тебе за что досталось? — полюбопытствовал полковник, кивнув на Дениса.

— Я брат Вадима Черяги, — ответил Денис.

— А-а! Это из-за которого стрелку забили? Погоняло-то у тебя какое?

— Нету у меня клички, — с тихой ненавистью ответил Денис.

— И откуда ты такой без погоняла?

— Из Москвы.

— Ну! Работаешь где, или так — простой советский безработный с сотовым телефоном и «мерседесом»?

— Работал.

— А почему в прошедшем времени?

— В Генеральной прокуратуре я работаю. Следователем по особо важным.

Могутуев протяжно присвистнул.

— Лешка, — позвал он, приоткрыв дверь, пойди глянь кто с Негативом на терку приехал!

Черяга опустил голову. О том, как в ментовке относятся к прокуратуре, он был осведомлен прекрасно, и не сомневался, что ахтарские менты из чистой классовой ненависти накатают на него в Москву не то что телегу, а целый товарный состав. Не говоря уже о том, что Вячеслав Извольский наверняка оставил специальное указание по этому поводу.

Вихрастая лешкина голова просунулась в дверь.

— Ты посмотри, какая у нас тут благообразная компания собралась, — насмешливо сказал начальник УВД, — президент ТОО «Снежинка», председатель благотворительного фонда «Закон и порядок», и даже, представь себе, важняк из Москвы.

— Это кто важняк?

— А вот он. Братан ихнего бригадира.

Глаза Лешки пропутешествовали по комнате и остановились на мятом человеке в вельветовой куртке и со стремительно зреющей дулей под глазом.

— Да, — сказал Лешка, — недолго ему в следаках ходить. Тебя как звать-то, следак?

— Денис Черяга, — это ответил начальник УВД.

— Черяга? Это не ты который Шичина поймал?

— Ну я.

— Твою мать, — сказал растроганно начальник УВД, — что ж ты подставился-то?

Негатив поднял голову:

— А кто такой Шичин? — подозрительно осведомился он.

— Да это не твоей части, Негатив, не бзди! Мальчиков господин Шичин любил, шестерых оприходовал отверточкой, да?

— Шестерых насмерть, — сказал Черяга, — и еще троих не дорезал.

Могутуев взглянул в глаза московскому следаку и тут же быстро отвел взгляд.

— Эх, во что же ты вляпался, Денис Федорович! — скорбно произнес он.

В следующую секунду дверь кабинета отворилась, и в ней показался не кто иной, как Премьер собственной персоной. Негатив дернулся, как на электрическом стуле.

— С-сука, — зашипел из угла Кунак.

Премьер даже не обернулся. Он подошел к полковнику Могутуеву так близко, что тот невольно сделал шаг назад, отступая на дистанцию, нарушение которой наше подсознание невольно трактует как агрессию или излишнюю близость. Бандитстоял, чуть покачиваясь на пружинящих ногах, и легкий летний пиджак не скрывал припухлости кобуры под плечом.

— Выпусти братву, — негромко сказал Премьер.

— Да ты что? — изумился Могутуев, — ты не пьян часом, Миша?

— Я ментов за меня мои зубы чистить не просил, — проговорил Премьер.

— Слушай, — сказал полковник, — а шел бы ты отсюда. Не ты здесь командуешь, въехал? А сказать кто?

Премьер все так же покачивался.

— Ты за что их повязал? — спросил Премьер.

— За ношение оружия, понял?

Все так же улыбаясь, Премьер потянулся. Пиджак бандита полетел на лавку. Начальник ахтарского УВД растерянно уставился на чуть потрепанную рыжую кобуру под плечом Премьера. Тот молча извлек оттуда «беретту», — большую, плоскую и серебристую, как рыба камбала.

— Может, меня тоже возьмешь, начальник? — негромко сказал Премьер.

— Ты, Миша, не шути, — нервно проговорил полковник Могутуев.

Премьер поманил его пальцем. Могутуев сделал шаг вперед: и тут же оказался схваченным за жиденький милицейский галстук.

— Ты меня барабаном перед братвой выставил, понял? — вкрадчиво сказал председатель совета директоров группы «Доверие». — Понял? Ты думаешь, городом Сляб заведует?

Бандит повернулся кругом кабинета.

— Ты думаешь, он тебе компьютер купил, и уже здесь главный? А как тебе, мент, глянется, если в городе каждую хату обнесут? Или на улицах в прохожих начнут шмалять? А? У тебя же ведь раскрываемость упадет. Начальство задолбит. А если я к лоточникам, которые тебе дань платят, пожалую? Воевать будем? А?

Начальник горУВД побледнел. Ему вовсе не улыбалось видеть, как бандиты чинят по всему городу беспредел. Он уже знал о паре таких историй, когда вор, контролирующий регион, обиделся на главного мента, и мента в результате снимали из-за плохих показателей и с тайным напутствием преемнику: «Консенсус надо уметь находить!»

— Как же я их освобожу? — спросил полковник Могутуев. — Не положено.

— А они же у нас чернореченские, — объяснил Премьер, — вот за ними сейчас родная ментовка и подъедет. Сдашь коллегам и все делов.

— А стволы?

— И стволы сдашь, документ в документ, нечего добру пропадать.

Полковник Могутуев сглотнул.

— Я, — сказал он, — я должен посоветоваться.

— С кем? С Слябом? Пошло зерно с индюком базарить! Нечего тебе Слябу звонить, ты лучше ему потом растолкуй, что ему за сегодняший стук обломится..

* * *

Майор Петраков, замначальника Чернореченского УВД, прикатил на серенькой «Десятке» через полтора часа.

— Вы на чем их в Чернореченск повезете? — не сдержался ахтарский мент, когда ухмыляющихся бандитов стали один за другим выводить на крыльцо.

— А на их же тачках и повезем, — отвечал благодушно Петраков, — садись, Негатив.

Могучая спина бандита исчезла в «тойоте лендкрузере». Молоденький сержант за рулем настороженно завертел головой.

— Ты смотри, — раздался веселый голос Негатива, — пять часов тачка простояла у ментовки, а приемник уже скоммуниздили!

Премьер молча стоял на крыльце здания УВД, наблюдая, как чернореченских бандитов грузят в тачки. Черные иномарки, набитые его людьми, перекрыли оба конца переулка.

Наконец последняя дверца была закрыта, колеса взвизгнули, и странный кортеж тронулся.

— Эй, следак, — спросил Негатив, — как тебя Сляб? Не зашиб?

Денис сглотнул. Хозяин Ахтарска бил его не больней, чем те же омоновцы, месившие задержанных прямо у автобуса долго и старательно. Но обидней было не в пример.

— Ничего, — отозвался Денис, — зубы целы, а рожа сама зарастет.

— Не, ну чудак! Борзой в натуре! Не директор, а отморозок!

В десяти километрах от города машина Премьера помигала поворотником и свернула к обочине. «Лендкрузер» остановился следом за ней. Петраков с извиняющей улыбкой обернулся к Негативу с Черягой и расстегнул на них наручники.

— Слушай, Саша, — спросил Петраков авторитета, — ты нас не выручишь?

— А что такое?

— Да послезавтра вице-премьер приезжает. Володарчук. Звонили из Москвы, визжали, чтобы охрана была. Не дай бог, помнут на рельсах, потом костей не соберешь. А у нас ты сам знаешь какая экипировка, да еще и в отпусках половина. Ты не одолжишь ребяток?

— Одолжу, — сказал Негатив.

Негатив вышел и пересел в машину Премьера.

Они беседовали минут десять, потом дверца «Мерса» отворилась, и из нее вылез Премьер. Он запрыгнул на заднее сиденье «Лендкрузера» и попросил Петракова:

— Слышь, пойди подыши воздухом.

Майор вышел из машины. Черяга и ахтарский бандит остались одни. Премьер полез куда-то за пазуху и вытащил оттуда плотный белый конверт.

— Извини, — сказал он, — что с братаном так получилось.

Белый конверт лег Черяге на колени. Денис отогнул белую полоску — внутри были баксы. Две пачки по десять тысяч. Положитель, за неделю стачки Денис мог бы заработать больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Денис вернул конверт.

— Что, мало? — спросил Премьер.

— Вполне достаточно, — ответил Денис, — брат мой больше и не стоил.

— А тогда в чем дело?

— Статья была такая в «правде Ярослава», — сказал Денис, — выкуп родственникам за убитого. И у германцев такой закон был. Вира назывался. Вергельд. А вот в наш УК статью про выкуп за убийство забыли включить.

— А ты что, по УК живешь? — оскалил белые зубы Премьер.

— Да вот такое дело, — сказал Денис, — вся страна живет по средневековой «правде», а я по нашему УК.

Премьер пожал плечами.

— Ну живи, пока живой, — сказал он и вылез из машины, засовывая белый конверт в карман пиджака.

* * *

Покончив с банкирами, ланчем и сплавив делегацию налоговиков к своим замам, Вячеслав Извольский остался в кабинете один. «Черяга, черяга», — задумчиво пробормотал директор. Где-то он слышал эту фамилию. Кто-то называл ему имя этого мерзавца, который осмелился ездить на стрелки с бандитами…

Извольский набрал сотовый номер.

— Олежек? Это ты? Ты где сейчас?

— В Лондоне, — недовольно ответил собеседник.

Извольский говорил с одним из собратьев по цеху.

— Олежек, — сказал Извольский, помнишь, я от тебя фамилию слышал — Черяга?

— Было такое.

— Что это за человек?

— Чудак-человек, — сказал собеседник, — дочку мою спас. Следователь из фильма шестидесятых годов про советскую милицию. Не хотел бы я иметь с ним дела, если бы он служил в налоговой.

— Если он такой честный, — усмехнулся Извольский, — откуда у него «Мерс» за восемьдесят тонн?

— «Мерс» ему я подарил, — сказал собеседник. — Очень брать не хотел, гордость, мля, его заела.

— Какая гордость? — сказал Извольский, — он работает на наших угольных бандитов. Брат у него шестерил на местного пахана.

— Не думаю, — последовал холодный ответ из туманного Альбиона, — этот человек не работает ни на кого, кроме матушки России. Он уверен, что она ще не вмэрла.

Извольский попрощался с собеседником и набрал номер начальника местного УВД.

— Как там ваш улов? — спросил директор.

Трубка закрякала ему что-то в ухо, и по мере того, как она говорила, лицо Извольского становилось все белей и белей — и наконец совсем побледнело от бешенства.

— Что значит Премьер? — спросил Извольский. — Что значит от губернатора звонили? Тебе зарплату кто платит — я или губернатор?

Извиняющиеся звуки в трубке.

— Ты их догоняешь и арестовываешь, — холодно сказал Извольский. — Понял? Или все будут знать, что ты за бабки отпустил бандитов. Или ты работаешь на меня, или ты не работаешь нигде!

* * *

Александр Могутуев, начальник ахтарского УВД, положил трубку и недоуменно поглядел на своего зама.

— Сляб звонил, — сказал он растерянно. — Требует этих… догнать.

— Можно и догнать, — ответил равнодушно заместитель.

— Мне же губернатор голову оторвет! А Премьер такой танец с саблями устроит…

— Тогда не догоняй.

— Меня же Сляб в конвертер вместо чугуна выльет!

— Тогда догоняй, — рассудил заместитель.

— Да что ж делать-то! — горестно возопил мент.

— Давай выпьем, — сказал заместитель.

Это была хорошая идея. Спустя час оба милиционера сидели в кабинете и распевали веселые песни. Окно кабинета было отворено, и прохожие, поспешая мимо, ускоряли шаг. «Опять пьяных полный обезьянник набрали», — думали прохожие.

Ни о какой погоне за отпущенной братвой, естественно, не могло быть и речи.

* * *

Вячеслав Извольский, директор Ахтарского металлургического комбината, заканчивал селекторное совещание с начальниками цехов, когда в его кабинет вошел человек по кличке Премьер.

Походка Премьера была развинченной и наглой, и длинные обезьяньи руки были небрежно засунуты в карманы светлых габардиновых брюк.

— Ты во что вляпался, представляешь? — грубо сказал Премьер. Верхняя его губа обнажила в улыбке крупные акульи зубы.

Извольский дал отбой и выключил селектор.

— Я директор, а не бандит, — сказал Извольский, — и у меня свои способы разговора с вашим братом. Если собака охраняет мой дом, то я ее кормлю, а если она взбесилась и начала на меня лаять, я вызываю ветслужбу, понятно?

— Ты не въехал, — сказал Премьер, — это ты бешеная собака, понял? Тебя, коммерсанта, как человека, на стрелку звали. А ты наплевал на понятия. И меня подставил! Мне Негатив предъяву делает, — это, мол, я ментовке настучал.

Извольский побледнел от бешенства.

— На хрен вообще весь этот фейерверк? — продолжал Премьер, — ну, завалили по твоей вине пацана. Так ведь не нарочно же! Разобрались бы, как люди, парню красная цена двадцать кусков, выложили бы бабки и разбежались бы!

— Пацана убили по твоей вине, — сказал Извольский, — я тебе его не заказывал, понятно? Я заказывал, чтобы шахтеров на рельсах не было, а не чтобы пацан в гробу лежал!

— Ну и разъяснил бы это популярно! Ты пацана не заказывал, я не от себя по пикету шмалял. Несчастный случай, господа-товарищи. За несчастный случай платят штраф. У тебя что, на штраф не хватает?

— Ты сам уберешься или мне охрану вызвать? — спросил Извольский, — и кстати, если ты еще раз к Мисину подойдешь, ментовка тебя за жабры возьмет, понятно?

— Не понял, — сказал Премьер, — а Лухан? А Чиж?

— При чем здесь Луханов? — спросил Извольский.

— При том, что его вчера грохнули. И люди, которые его грохнули, могут дать показания.

— Меня не интересуют их показания, — ответил директор, — я тебе никого не заказывал. Я тебе рассказал про мой разговор с Лухановым. Какие из него ты сделал выводы, это твое дело. Но запомни, я никого убивать не просил. Я тебя просил одно — помочь мне решить вопрос с шахтерами. Ты его решил? Нет. Чего ты мне мозги моешь?

— Вопрос с шахтерами, — сказал Премьер, — это вопрос с мэром Чернореченска. Понятно? С бабок, которые в бюджет упадут, половина будет его. А другую половину он людям отдаст, а они на эти бабки его водку в его магазинах купят!

— Вон, — сказал Извольский.

Премьер скользнул к двери кабинета.

— Да ради бога, фраерок. А Мисин мой, понял? Ты меня в дерьмо перед людьми втравил, я Мисиным с Негативом расплачиваться буду, въехал?

И вор исчез в двустворчатых дубовых дверях.

Извольский посидел немного, затем придвинул к себе белый советского вида телефон, особняком стоявший на столе. Как и у большинства директоров крупных предприятий, у Извольского был свой московский номер, по которому он мог позвонить в столицу, минуя межгород. Эта мелкая радость экономила комбинату около семи миллионов рублей в год.

Прямой номер, который набрал Вячеслав Аркадьевич, принадлежал бывшему сокурскнику Извольского, ныне — замминистра финансов. Они были почти друзьями — настолько, насколько позволительно дружить двум одиноким волкам, подхваченным горным селем, именуемым постсоветской экономикой.

— Привет, Кирилл, — сказал Извольский, — как жизнь?

— Собачья жизнь, — донеслось по линии.

Связь была старая и странная — каждое слово Извольского словно рождало эхо, которое носилось по проводам от Москвы туда и обратно. Подслушать линию могли все, кому не лень. Правда, все, кому не лень, давно уже ничего не слушали. Они просто покупали сооветствующие записи у ФСБ, поскольку ФСБ, в целях обеспечения национальной безопасности, обязала все телекоммуникационные компании установить при АТС оборудование, позволяющее органам снимать с проводов любую информацию, буде они этого пожелают. Трудно сказать, насколько это решение способствовало национальной безопасности, но что для всех заинтересованных лиц оно значительно удешевило расходы на прослушку, в этом сомнений не было. Какой дурак, спрашивается, будет тратить бешеные бабки на противозаконное оборудование, если можно просто купить соотвествующего майора или капитана, причем и те и другие, в отличие от оборудования, продавались по демпинговым ценам?

— Слушай, Киря, — спросил Извольский, — государство собирается нашим шахтерам платить?

— А при чем тут государство? — холодно сказал замминистра. — Все свои долги перед шахтерами государство закрыло. Это единственная отрасль, которая дотируется из бюджета. И это единственная бюджетная статья, которая выполнена не на семьдесят процентов, как полагается по секвестру, а на сто.

— Не надо мне врать, а? — сказал Извольский, — половина долгов шахтерам — это долги энергетиков, а половина долгов энергетикам — это государство. В нашей области военные задолжали за свет четыреста миллионов. Еще двести миллионов задолжало МВД. А долг по зарплате — пятьсот миллионов рублей. Если вы перечислите эти деньги военным, а военные перечислят их прямо энергетикам, а энергетики — прямо шахтерам, то шахтеры уйдут с рельс.

— Ну что ты как в детском саду, Слава! Ваши энергетики в бюджет должны три миллиарда! Если военные перечислят деньги энергетикам, то эти деньги будут списаны в налоги!

— Так не списывайте их! Переведите шахтерам!

— Слушай, ты понимаешь, какое в стране финансовое положение? Нам надо до конца года погасить сто девять миллиардов рублей долга. Налоги вы не платите. Международные финансовые организации дали тридцать семь миллиардов рублей. Нам надо взять откуда-то еще семьдесят два миллиарда. А тут ты предлагаешь платить шантажистам.

Извольский хотел сказать, что он потому и не платит налоги, что они пойдут на покрытие чужого семидесятимиллиардого долга, но этого не сказал, а вместо того спросил:

— Понятно. Значит, вам надо заплатить семьдесят ярдов, и шахтеры — та самая курица, которая выпила воду из мельницы.

— Правительство не пойдет на поводу у шантажистов.

— Тогда разгоните их. У меня завод гибнет, Слава, ты понимаешь что мой завод через три дня покойник?

Далекий московский собеседник помолчал.

— Слава, — сказал он, — ты знаешь, мне очень неприятно тебе это говорить. Но если бы ты продал акции завода «Ивеко», то, банк, возможно, нашел бы способ прокредитовать государство. А мы бы заплатили из этих денег военным. Понимаешь, это не мои слова. Но люди просто знали, что ты мне позвонишь…

Извольский бросил трубку.

* * *

Спустя десять минут Вячеслав Извольский вышел во двор комбината. Черная директорская «ауди» уже стояла у крыльца, и тихо урчала, подобно огромной довольной кошке. По узким дорожкам комбината Извольский ездил с шофером, после того, как еще в бытность замом Чаганина едва не задавил трех рабочих и вдребезги разнес свой первый внедорожник о трубопровод, тянувшийся вдоль дороги.

Скандал замяли, то, что осталось от внедорожника, сгребли лопатами и вывезли по частям на свалку, но все на комбинате знали, что зам остался жив, а завод — цел только потому, что по трубе, которую напрочь рассадил Извольский, шла вода, а не газ и не кислород. Сам Извольский отделался легкими ушибами, а Чаганин поразмыслил и издал приказ, каковым запрещал своему заму передвижение по комбинату иначе как при шофере. Злые языки уверяли, что впоследствии Чаганин крайне о приказе сожалел.

— В пятый цех, — сказал Извольский, садясь в машину.

Было роскошное сибирское лето. Огромная — в тысячу гектаров — территория комбината утопала в зелени, и черные связки труб, змеившихся вдоль дороги, ныряли меж высоких сосен и кедров. Машина летела по асфальту, словно в огромном саду. Если приглядеться, было видно, что пышная зелень кое-где тронута нехорошей желтизной, — но все же с недавних пор экологическая ситуация на комбинате была отнюдь не столь плоха, как время от времени принимались орать разные зашкаленные активисты, и раза в два лучше, чем в Нижнем Тагиле или, к примеру, на Мечеле.

Как ни парадоксально — но изнутри комбинат был единственным зеленым местом в пыльном, закованном в крошащийся асфальт городе.

Но Вячеслав Извольский не замечал ни буйства зелени, ни египетской красоты газгольдеров, пирамидами возносящимися над придорожным лесом. Перед его глазами стоял мертвый завод. Застывающий в летке металл и замершие на катках слябы, закопченная домна номер пять, бесполезная, как гигантская матрешка, и мертворожденные руины шестого цеха — цеха с самым большим в мире прокатным станом.

И очереди безработных в городе-покойнике.

Какое дело Вячеславу Извольскому до этих безработных?

Разве не он скупал у них акции за гроши, намеренно задерживая зарплату? Разве не он, когда бывший директор стал плакать и напоминать об элементарной верности, ответил: «Если тебе нужна верность — пойди заведи себе пуделя»?

Вячеслав Извольский стоил сейчас полмиллиарда долларов. У него была вилла в Ницце, квартира в Париже и куча денег на банковском счету в Швейцарии. Он мог продать завод банку «Ивеко», получить эти полмиллиарда, и свалить за границу.

Странное дело — в эту минуту Вячеслав Извольский, которого не без основания считали эгоистом и подлецом, словом — законченным удачливым бизнесменом, ни минуты не думал о собственной безопасности. Только о пустой литейке и немного — о безработных литейщиках.

Черная «Ауди» Извольского остановилась у ворот цеха горячего проката.

Начальник цеха сказал, что валки прокатного стана уже ни к черту не годятся, цех было пора закрывать на профилактический ремонт, и гендиректор своими глазами хотел посмотеть на состояние валков.

Извольский вошел внутрь. Цех был почти безлюден — в пяти шагах от Извольского тянулась полуторакилометровая лента стана. Далеко-далеко, в семистах метрах, на ролики с грохотом выкатился вишневого цвета сляб, и полетел над валками, стремительно удлиняясь и вытягиваясь, как щупальце спрута. За ним мгновенно наливалось красным светом и тут же гасло тело дорожки. За прозрачной стеной по раскаленной стали били потоки воды, фонтаны пара взлетали к потолку. Горячий, парной лист снова вылетел на волю в трех метрах от гендиректора, скользнул в щель и начал где-то внизу наматываться на огромную бобину.

Начальник смены, заметивший гендиректора, уже шел ему навстречу и кричал что-то, неслышное в грохоте механизмов. Потом лицо его вытянулось, и он ткнул рукой в направлении выхода.

Извольский оглянулся. Шофер «Ауди» с исказившимся лицом жал на руль, но шум прокатного стана видимо заглушал сигналы. Потом «Ауди» сорвалась с места и поехала прямо в ворота цеха.

Она не успела доехать. Одна из шин беззвучно разорвалась, стекло осыпалось, и «Ауди», закрутившуюся волчком, шваркнуло о ребро ворот. В следующую секунду в квадрате светлого воздуха появились двое, в черных масках и с автоматами в руках.

Горячекатанный лист кончился. Край бывшего сляба исчез с прокатного стана и с разрывающим уши грохотом завертелся на бобине.

Автоматчики начали стрелять. Грохот незакрепленного стального листа, бьющегося об опоры, заглушал слабый голос «калашникова». Извольский видел, как стальные пули высекают искры о дымящийся конвейер, приподнятый на полметра над полом цеха.

Над станом вздыбилась невысокая полутораметровая лесенка, — и по этой-то лесенке бросился Извольский. Лесенка вдруг показалась бесконечной, уже на той стороне стана что-то, не то пуля, не то жар от проката, — обожгло руку, Извольский понял, что следующая пуля будет в него, и разжал ладони. Еле слышная очередь пронеслась где-то надо головой, а потом Извольский начал падать мимо лесенки, вниз, в яму, мимо старых пультов и трехметровых рулонов с парящим прокатом. Он страшно ударился, что-то хрустнуло, и Извольский, взвизгнув от боли, упал на грязный, пахнущий свежей сталью пол.

Новая порция проката пролетела через валки и заспешила к бобинам. Автоматчик бросился вслед за директором. Он был легче и сильнее Извольского и поэтому не полез на лесенку, а перепрыгнул через метровое препятствие. То ли он никогда не был на меткомбинате, то ли был увлечен азартом, естественным для вооруженного человека, преследующего человека безоружного, — а только уже в прыжке он сориентировался и понял, что с той стороны стана — не ровный пол, а глубокая четырехметровая яма.

Киллер извернулся в воздухе и приземлился прямо на вибрирующую ленту проката. Этого не стоило делать. Возможно, автоматчика ввел в заблуждение серый цвет прошедшего через тонны воды металла, — но даже сейчас, в самом конце дорожки, температура листа составляла не меньше восьмисот градусов. Это было в полтора раза меньше прежней температуры сляба. Но это было на сто градусов больше температуры костра, на котором сожгли Коперника. От толчка киллер упал на колени. Его брюки вспыхнули, словно облитые бензином. Киллер дико закричал, но грохот стана заглушил его крики, как только что глушил выстрелы. Киллер попытался спрыгнуть, но не успел. Серая дымящаяся лента въехала под валки, расплющивающие двадцатисантиметровый сляб в тонкую ленту шестнадцати миллиметров толщиной. Крик киллера оборвался.

Его коллега в ужасе бросил автомат и кинулся наутек.

Извольский, в яме, поднял голову. Выстрелов не было видно. Со всех сторон к яме сбегались рабочие. На огромную бобину вместе со стальным листом наматывалось что-то полужидкое, метров двадцать длиной. Отвратительно пахло горелой человечиной, и с бобины на Извольского упало несколько капель вареной крови.

Извольский попытался подняться, и нога в щиколотке отозвалась острой болью. В голове мелькнула дикая и какая-то совершенно неконгруэнтная мысль: «Интересно, испорчен рулон или нет?»

Потом Извольский согнулся пополам, и утренние блинчики с кофе неудержимо поперли из него наружу.

* * *

Вернувшись вечером домой, Денис обнаружил, что в комнате его беззастенчиво и нагло рылись.

Неизвестные воры не прельстились ни телевизором, ни новой японской плитой, ни мешком с сахаром — обычным объектом вожделений обнищавших чернореченцев.

В комнате было перевернуто все — даже подушки разлетелись перьями по деревянному полу. Вряд ли незваные визитеры нашли, что искали, иначе разгром прервался бы на половине. Впрочем, тремястами рублями, лежавшими в верхнем ящике стола, гости не пренебрегли.

Можно было, конечно, предположить, что в комнате рылись бандиты. И что Негатив нарочно взял его с собой на стрелку, чтобы его люди без помех обыскали хату Чижа. Но с другой стороны, такое дело не поручишь первому встречному, а все близкие люди Негатива уехали в Вычугаевку вместе с ним. Кто же, получается, рылся?

Денис рассеянно пнул выпотрошенный, как курица, ящик стола, и вышел в огород. Вечернее солнце каталось в небе, как яичный желток на раскаленной сковородке, просторный, сплошь картошкой засаженный огород был окаймлен редкими сливами и яблонями.

За забором сухонькая соседка полола репку.

— Агафья Никитишна! — окликнул ее Денис.

Женщина поднялась и некоторое время изучала его недоуменно.

— Это кто? — спросила она, — неужто Дениска?

— Я самый. Агафья Никитишна, вы давно в огороде?

— Да уж с самого утра, — сказала женщина. — Сейчас сушь такая, — вот, утром поливала, потом…

— Вы не знаете, — перебил Денис, — мать куда ушла?

— А в церковь, сынок.

— Какую? Разве здесь церковь есть?

— А в Ахтарске тамошний директор храм возвел, — с трепетом в голосе объяснила соседка, — вот она и пошла свечку за Вадика ставить. Все тебе хотела сказать, а ты, вишь, дома не ночевал.

— И когда она уехала?

— А автобус-то в восемь утра ходит, а обратный в девять вечера, вот она и уехала.

— А пока ее не было, к нам домой кто-нибудь приходил?

— Да вроде кто-то толокся, большой такой, черный…

— Один?

— Один.

— Вы его не знаете?

— Да я его и не рассматривала, — сказала соседка.

Денис подумал.

— А скажите, — спросил он, — когда этот человек приходил, Жулик лаял?

— Да нет, — покачала головой Агафья, — так, гавкнул пару раз и примолк. Он у вас вообще-то брехучий. Но отходчивый.

Денис кивнул и пошел с огорода.

* * *

Темно-зеленый «Мерс» Дениса Черяги выехал на площадь перед «Чернореченсксоцбанком». Площадь была пуста и усыпана мелким невзрачным сором, среди которого время от времени попадалась пестрая обертка от «Сникерса» или «Баунти». Среди бычков и битых бутылок «Сникерс» смотрелся как Снегурочка среди бомжей. У людей, собиравшихся на площади, не было денег даже на «Сникерсы», и можно было быть уверенными, что пеструю заграничную обертку бросили люди или из банка, или из мэрии.

Черяга справился у охранника и узнал, что зампред банка Иннокентий Стариков сегодня на работе не появлялся. Дома Кеши опять-таки не было, и сотовый телефон его прилежно информировал о том, что абонент находится вне зоны приема сигнала. Очень может быть, что Кеша вообще уехал из Чернореченска.

Черяга завел двигатель, включил заднюю передачу и медленно тронулся с площади. Он ехал в направлении загородного пансионата «Квадратное», того самого, в котором в ночь накануне убийства веселился его брат, и в который попугай Кеша приехал уже после смерти Вадика.

Дорога быстро выскочила из города и полетела вдоль подсыхающей от ливня степи.

Черяга ехал очень медленно, внимательно вглядываясь в следы на обочине.

От большой засухи, случившейся в этом году, степь была высушена и вытоптана, желтые былинки торчали не больше чем на десять сантиметров от поверхности почвы, и даже внезапный ливень, хлынувший третьего дни, уже впитался в землю без остатка.

Километрах в пяти за городом Черяга внезапно притормозил.

Грунтовая дорога в этом месте сворачивала к старой шахте. Шахта «Ударник» была заброшена еще в тридцатых годах: пласт скоро кончился, шахта оказалась неудачной. Начальство Чернолага приспособило дырку в земле под общую могилу, и с тех пор и до нынешнего времени «Ударник» пользовался жуткой славой. Денис помнил, как вместе с мальчишками ходил к шахте ночью, чтобы побеседовать с мертвецами.

Дорога к шахте давно заросла и мало чем отличалась от окружающей степи: и вот на этой-то заросшей дороге Денис ясно различил глубоко врезавшиеся в почву следы грузовика.

Денис съехал в степь и медленно покатился на приличном расстоянии от старой дороги, время от времени выходя и изучая следы.

Грузовик был небольшой, явно «Газон», и проезжал по степи дважды и оба раза — во время дождя или сразу после. Если грузовик чего-то и вез к шахте, то было это не особенно тяжелым — следы туда и обратно впечатались в почву с примерно равной силой. При выезде на дорогу грузовик забуксовал, и под него подложили несколько досок, но потом доски кто-то забрал.

Рядом со следами грузовика, частично их перекрывая, были видны следы легковушки. Легковушка была здесь в ту же самую мокрую ночь, и, судя по тому, что она смогла проехать по степи, это была «Нивка». Обута «Нивка» была приметно, — на двух передних колесах стояла старая лысая резина с едва заметным ромбовидным рисунком протектора, на двух задних шины были новенькие, но с тем же рисунком.

На этом следы не кончались. На следующее утро или около того, когда степь еще не просохла, к шахте проехала третья машина. Это была дорогая иномарка с низкой посадкой и новенькими мишленовскими протекторами. Брюхо иномарки кое-где содрало клочки травы, и человек, сидевший в этой машине, наверное, был очень испуган или очень торопился — не всякий хозяин «Ауди» или «Мазды» будет пробираться в тумане по раскисшей степи. Можно было бы подождать пару часов — и степь бы подсохла. Или пройтись пешком.

Через полкилометра водитель иномарки все-таки сдался: машина въехала на бугорок и там и осталась, а водитель направился к шахте пешком: следы его на порыжевшей земле были видны довольно хорошо.

Устье шахты было невероятно старое, с деревянными бортами, и совершенно неглубокое: каждую порцию людей, которых туда бросали, присыпали песочком, и дно находилось метрах в пятидесяти. В детстве Денис два раза лазил в «Ударник» на веревке.

Денис нашел в машине фонарик и буксировочный трос. Трос он хорошенько зацепил за какой-то железный полурассыпавшийся штырь. Фонарик сунул в карман и начал спускаться.

Деревянная обшивка клети полностью истлела и сыпалась вниз, как зола из печки. Со дна шахты дышало сыростью и песком. Воды, как ни странно, не было — видимо, она просочилась сквозь песок и кости и ушла в нижние горизонты, да и место было не низинное.

Буксировочный трос кончился довольно быстро. Денис уперся ногой в петлю и посветил вниз фонариком. Дно шахты, в недальней темноте, было покрыто песочком, и на этом дне поблескивал влажной чешуей свежий кабель.

Оригинальные воры воровали электрический кабель у «Чернореченсксоцбанка» — сперли и кинули в заброшенную шахту. Не мудрено, что господин Головатый до сих пор их не может найти, хотя старается так, словно не общественный кабель потырили, а его личный хрен.

Вылезти наружу было непросто. Денис уронил фонарик и весь перемазался в древесной трухе. Укладывая трос в багажник, Денис заметил, что его «Мерс» тоже оставил следы. Не на высохшей степи, а на запыленной площадке перед шахтой.

Что тут делали грузовик с «Нивкой», Денису было вполне понятно.

А вот чем занималась субтильная иномарка?

Денис подумал немного и направился к старому бараку, тянувшемуся через степь метрах в пятидесяти от шахты. Дорога от барака до шахты была мощена камнями, сквозь которые пробивалась трава, и Денис никак не мог судить, проходил тут кто-нибудь во время дождя или нет.

Барак был одного возраста с шахтой и употреблялся для содержания спецконтингента: после ликвидации Чернолага барак отдали колхозу под загон для скота. Колхоз барак немного подновил, и оттого здание дожило до нынешних дней.

Крыша барака рухнула внутрь, стены сверху поросли желтой иссохшейся травой. Посереди комнаты с рухнувшими перегородками красовалась глубокая сурчиная нора, а над норой, вытянув лапки, стоял сурок. Было удивительно, что сурка еще не поймали и не съели.

Денис подмигнул байбаку, тот опомнился и дернул в нору.

Денис подошел к задней стене барака, присел и осторожно нажал рукой на первое снизу бревнышко. Бревнышко неожиданно подалось, открывая глубокую и влажную щель в фундаменте. Щель, наверное, была зэковской захоронкой, в которую добытчики черного золота прятали от шмона свои нехитрые припасы. Щель эту разведал в детстве сам Денис, и знали о ней немногие — Ваня Салкин, который сейчас жил где-то в солнечном Казахстане, да его младший брат Вадик, да зампред «Чернореченсксоцбанка» по прозвищу попугай Кеша.

Денис сунул руку в щель. Захоронка была совершенно пуста.

* * *

Загородный дом отдыха «Квадратное», состоявший на балансе «Чернореченсксоцбанка», ничуть не напоминал те облезлые объекты соцсферы, некогда принадлежавшие заводам, фабрикам и министерствам, а ныне мирно догнивающие вокруг городов и весей России.

Бетонный забор вокруг «Квадратного» был обтянут новенькой колючей проволокой, с железных врат свисал глазок фотокамеры, и у проходной будки «Квадратного» молчаливо и неподкупно высились два омоновца с автоматами.

На стоянке перед домом отдыха грустил черный «Опель», а в «Опеле» сидел зам. начальника УВД — Петраков. Он был, по обыкновению, пьян. Денис, сопровождаемый бдительными взглядами охранников, зарулил на стоянку и подошел к Петракову.

— Привет, — осклабился мент, — далеко путь держишь?

— Так, мимо ехал, — сообщил Денис. — А ты что тут делаешь?

— А у меня спецзадание, — сказал Петраков, — Никишина не пускать. Чтобы он никого опять по роже не двинул.

На сиденье рядом с Петраковым лежала бутылка водки, и у Черяги было такое чувство, что этой бутылке недолго придется лежать с полным горлышком.

— У нас Миша Никишин вообще оригинальный человек, — продолжал мент, — Он когда дом строил, свою старую мебель на помойку выкинул. А мебель неплохая была, тут же набежали шахтеры и стали по домам растаскивать. Так Миша ужасно оскорбился. Приказал воров посадить. А все остальное сжечь.

— И посадили?

— На пятнадцать суток, — сказал Петраков.

— И как же они к тебе после этого?

— А что ко мне? — усмехнулся зам. начальника УВД. — Благодарили. Я им из дома суп носил. А они суп последний раз из крапивы варили. Так что когда погромы начнутся, меня побъют в последнюю очередь. Супчик припомнят.

И Петраков сграбастал бутылку с сиденья. Пил он быстро, маленькими глоткам, и бутылка вздрагивала в его слегка трясущихся руках.

— Что ж ты с этого места не уходишь? — спросил москвич.

— А куда уходить-то? Самому суп из крапивы есть? Да и потом, знаешь — уж лучше я на этом месте, чем последняя сволочь. Я хоть… супчик принесу.

— Почему Извольский велел убрать Луханова? — спросил Черяга.

— По дурости.

— А кого надо было?

— Не скажу, — процедил сквозь зубы Петраков. Он был сильно пьян, но от долгой привычки владел собой хорошо.

— Почему?

— За Лухановым не хочу. Опротивел он мне еще при жизни. Ну я понимаю, если кто вор и ворует. Профессия у него такая. А этот мало того, что ворует, так еще и в грудь себя бьет. «Я, — грит, — за народ». Ты хоть в грудь себя не бей! А он не может. Если не бить в грудь, так и красть будет нечем.

— А при чем тут ты?

— Мы все тут при чем, — заявил Петраков, — ясно? И ты при чем. У меня «Опель», а у тебя «Мерс». Ты «Мерс» на свою зарплату покупал? А теперь на нашем материале хочешь себе карьеру сделать? В Москве ты начальника округа побоишься тронуть, а здесь ты готов хоть на мэра наехать? Молодец против овец…

Петраков замолчал и внезапно спросил:

— Ты мимо вокзала проезжал?

— Нет. А что?

— Там ОМОН стоит.

— Как — ОМОН?

— А так. Поставили вчера опосля истории с Луханом. По личному распоряжению господина мэра.

— Т…ты хочешь сказать — что Извольский своего добился? Что шахтеров сгоняют с рельс?

— С чего ты взял, что шахтеров сгоняют с рельс?

— Ну как же… ОМОН…

Петраков сумасшедше осклабился.

— ОМОН, мой дорогой, поставлен на рельсах затем, чтобы охранять и защищать товарищей пикетчиков от всех мыслимых и немыслимых опасностей. Потому как расстрел товарища Луханова произвел на наш доблестный и храбрый пролетариат совершенно неожиданное действие, и вышеупомянутый пролетариат драпанул с рельс в невероятном количестве. Но как только товарищ мэр гарантировал бастующим полную неприкосновенность, плотные ряды пролетариата тут же снова сомкнулись…

В голове Дениса что-то смутно забрезжило: так мертвый и заржавевший мотор, воткнутый в розетку, потихоньку и со скрипом начинает проворачиваться. Он раскрыл было рот, — но в этот миг у ворот быстро затормозил серебристый «Лендкрузер», и на пыльную землю вслед за своими ребяками выпрыгнул Негатив.

— Ты чего здесь стоишь, как бедный родственник? — сказал Негатив, подходя к следаку, — заходи, коли пришел.

— А это твой дом?

— Банковский, — ответил Негатив. — Да ты заходи, здесь все дома мои.

Денис дождался, пока вор сел обратно в «БМВ» и проехал сквозь ворота усадьбы, а затем долго стоял, опершись на капот и вдыхая вечереющий воздух. С Петраковым они больше не разговаривали. В дом отдыха проехали еще две или три машины, исключительно с братвой, и затем — белый микроавтобус с девочками.

В микроавтобусе Ольги не было, но минут через пять после приезда микроавтобуса из ворот особняка выехал темно-синий «Форд», — и через полчаса вернулся с девушкой.

Предчувствия Дениса, подсказывавшие, что ему не стоит идти в особняк, вполне оправдались во втором часу ночи: треснул одинокий выстрел, вылетело окно, и до Дениса донесся пьяный гам и женские крики. Гулянка, судя по всему, в бывшем горкомовском доме отдыха шла еще та. Не хватало только, чтобы в родное ведомство отписали, что следователь прокуратуры Денис Черяга не только ездит с ворами на стрелки, но и гуляет ночи напропалую в бандитском притоне.

Денис сидел у ограды до трех ночи, ожидая Ольгу, а в три часа охранники шуганули-таки его, и он уехал.

* * *

Константин Лоскутников по кличке Премьер обедал в излюбленном ресторане в окружении немногочисленных, но хорошо сплоченных друзей, когда официант доложил, что его ждут снаружи.

Премьер спустился и увидел у дверей ресторана темно-зеленый «Брабус» Извольского в сопровождении черного «БМВ». Извольский сидел на заднем сиденьи «Брабуса», и это было весьма удивительно. Потому что если Извольский ездил с водителем, то тогда он ездил на представительском седане, а если он ехал на «Брабусе», то за рулем был он сам.

Впрочем, присутствие Извольского на заднем сиденьи объяснялось довольно просто: нога директора была замотана белым бинтом, а костюм выглядел так, словно его пропустили через стан холодного проката.

— Установили личность парня, который в меня стрелял, — сказал Извольский.

— Это который сварился?

— От того, который сварился, остался миллиметровый слой между листами, — ровным голосом произнес Извольский, — там не то что отпечатки пальцев, там из ДНК горячий прокат получился. Нет, другой. Некто Александр Хмаров, шестьдесят девятого года рождения, место жительства — город Чернореченск. Его задержали на шоссе.

— И что же он сказал?

— Он ничего не сказал. Но этот человек — личный охранник мэра.

— Я тебе объяснял?

— Я понял.

— И что же ты от меня хочешь?

— Око за око, а за зуб — два зуба, — сказал директор.

— А что я с этого буду иметь?

— Мисина. Как мы и договаривались.

— Э нет. Мисина я уже имею. Мисин — за пикетчиков. Это как с трусиками на базаре. Проданный товар возврату и обмену не подлежит.

— Сто штук — устроит?

Премьер усмехнулся.

— Я не киллер с Украины.

— Двести.

— Четверть «Стилвейл».

Steelwhale, Ltd была одна из фирм, продававших ахтарский металл за рубеж. Зарегестирована «Стилвейл» была на Каймановых островах, и единственным ее владельцем был Извольский.

Извольский колебался мгновение.

— Это не цена мэра, — сказал Извольский. — Это цена забастовки. Ты снимаешь шахтеров с рельс, и получаешь четверть «Стилвейл».

— Согласен, — сказал Премьер.

— И ты снимаешь их до четвертого числа. В противном случае, как ты понимаешь, «Стилвейл» будет значительно дешевле бумаги, на которой напечатан его устав.

— По рукам, — отозвался бандит.

Премьер вылез из машины. Та помигала левым поворотником и плавно отчалила от тротуара. Следом за ней, как гончая за медведем, отвалила «БМВ». Было странно видеть джип Извольского, еле ползущий по улице Ахтарска. Меньше ста километров в час Извольский никогда и нигде не ездил.

* * *

Трехэтажный дом Вячеслава Извольского располагался за двадцать километров от Ахтарска на берегу чистой песчаной реки. Десять лет назад в этом месте был реликтовый парк, и местные гринписовцы до сих пор не могли забыть директору устройства в этом месте вип-поселка. Но по мысли Извольского, его дом замечательно смотрелся на взгорке, окруженном телекамерами и реликтовыми пихтами.

Широкую асфальтированную дорогу к поселку тоже выстроил комбинат, а деньги, которые на это пошли, Извольский сумел списать как налоги в дорожный фонд.

Сначала Извольский хотел построить на взгорке церковь, но потом передумал и построил особняк для себя. А особняк для бога выстроили у съезда с Челябинского шоссе, и хотя купола церкви возвышались на пятьдесят метров, дом Извольского из-за взгорка был самый высокий в поселке.

Вернувшись домой, Вячеслав Извольский вызвал к себе директора по финансам. Это было нетрудно — дома их стояли рядом.

Директору по финансам было пятьдесят лет, он был сколь безынициативен, столь и исполнителен, и вдобавок предан Извольскому как тот самый пудель, которого он посоветовал завести предыдущему директору.

— Миша, — спросил Извольский, — у нас контракты со «Стилвейл» до какого месяца подписаны?

— До октября.

— Отлично. Знаешь что — зарегестрируй еще одну фирму.

— Где?

— Да где угодно. Давай в Ирландии.

— А что будет со «Стилвейл»?

Извольский развел руками.

— Просто предосторожность, нелишняя в смутные времена. Кстати, какой уставной капитал «Стилвейл»?

— Двадцать долларов США.

Извольский осклабился про себя. Премьер не захотел гасить забастовщиков за двести тысяч долларов. Посмотрим, что он скажет, когда подойдет октябрь, кончатся контракты со «Стилвейл», и комбинат примется сливать металл через другой оффшор. Господин Премьер обнаружит, что отказался от двухсот тысяч долларов в пользу двадцати. Роскошный бизнес. Это отучит бандитов соревноваться умом с директорами. Их место у параши.

* * *

Похороны Вадима состоялись на следующее утро и были сравнительно скромными. Его отпевали в той самой церкви, которую построил Извольский, и кроме чернореченской братвы, на них никого не было. Ольга, в черном, плакала рядом с его матерью, и возле гроба со скорбным лицом стоял Негатив. Денис не остался на поминки, а взял мать и поехал домой.

Спустя два часа после похорон машина Черяги остановилась на улице Белой. Барак, где жил Николай Черяковский, подельник Вадима, все так же тянулся подобно гигантской гусенице, и женщина в тренировочном костьюме все также трудилась на грядке с кабачками.

— А чего Коли не было на похоронах? — спросил Черяга.

Женщина обернулся. Она и вчера-то не показалась Денису красавицей, а сегодня она и вовсе выглядела, как царевна-лягушка. До своего превращения в царевну.

— Нету Коли, — сказала она.

Голос ее был как у замороженного палтуса, и Черяга как-то сразу понял, что речь идет не о том, что Коли нет дома, а об отсуствии куда более фундаментальном и необратимом.

— А что с ним? — спросил Черяга.

— Ты что, не знаешь, вчера в Извольского стреляли?

— Ну.

— Ну и! Одного взяли, а другой Коля был!

Краем глаза Черяга увидел, как заворачивает за угол красивая белая «Вольво». Он не помнил этой «Вольво» на похоронах, но можно было поручиться, что это были люди Негатива. В разоренном углем городе просто не было других иномарок, кроме бандитских. Если уж говорить начистоту, в нем вообще почти не было машин.

Черяга кивнул женщине, сел в машину и отвалил от тротуара как раз тогда, когда беленькая «Вольво» остановилась посереди улицы.

* * *

Генеральный директор Ахтарского меткомбината Вячеслав Извольский принимал в своем кабинете начальника ахтарского УВД — Александра Могутуева, — красивого, добродушного тувинца с черными глазами проницательными глазами, от которых веером разбегались ранние морщинки.

— Сегодня я выступал перед рабочими комбината, — сказал Извольский.

Могутуев кивнул. Выступление транслировалось по местному радио в прямом эфире, и Могутуеву уже звонили из области по поводу этого выступления и того, что началось потом.

— Рабочие, — продолжал Извольский, — вполне представляют себе, чем обернутся нынешние убытки комбината. Они приняли решение завтра выехать к месту пикета. Комбинат обеспечивает их автобусами. Вы должны обеспечить их охраной.

Начальник УВД медленно покачал головой.

— Я не могу этого сделать, Вячеслав Аркадьевич, — сказал он.

Холодные голубые глаза Извольского смотрели прямо сквозь мента.

— Что?!

— Вы… вы призываете людей к кровопролитию! Это будет бойня.

— Бойня будет в этом городе, — сказал Извольский, — когда станут домны и десять тысяч человек окажутся на улице.

Могутуев покачал головой.

— Извините, Вячеслав Аркадьевич. Чернореченская милиция не допустит ваших автобусов в город.

— Поэтому мне и нужен ты, в качестве сопровождения.

— Мне уже звонили из области по поводу вашей затеи. Предлагали усилить чернореченский ОМОН.

— Вот как? — поднял брови Извольский, — я так правильно понимаю, что у нас в пикетах стоят не все, а избранные? Что шахтерам можно требовать от правительства денег, которые они не заработали, а металлургам нельзя требовать от шахтеров заработать то, что нам причитается?

— У нас шахтерская область, Вячеслав Аркадьевич, — объяснил Могутуев. — А вашим рабочим и так все завидуют. Говорят, что на комбинате по тысяче баксов можно получить.

— Так ты обеспечишь движение колонны до Чернореченска?

— Нет, — ответил полковник.

— В таком случае можешь писать рапорт об отставке, — сказал Извольский.

— Вы не мой начальник!

— Ты напиши своему начальнику, — процедил директор, — а я уж постараюсь, чтобы он его подписал.

* * *

Мэра Чернореченска застрелили днем. Киллер поджидал его в кафе напротив служебного крыльца мэрии. Крыльцо располагалось в узеньком переулочке, выходящем на главную улицу города.

Курочкин покинул свой кабинет около трех часов дня и пешком пошел в кафе, где с некоторых пор обедал регулярно и, разумеется, бесплатно.

Первый выстрел сразил охранника мэра. Второй был не так точен — Курочкин бросился бежать, и пуля угодила ему в ляжку. Курочкин упал на колени и быстро-быстро пополз к концу переулка. Следующий выстрел угодил в живот, но Курочкин уже выполз на улицу Ленина и там повалился у закрытого ларька. Киллер неспешно прошел мимо своей жертвы и на мгновенье нагнулся, но контрольного выстрела делать не стал: видимо, клиент показался ему уже дохлым.

Спустя некоторое время Курочкин очнулся и громко за стонал, и трое ребят, проходивших мимо него, заметили:

— Во мужик нажрался!

Охранник Курочкина лежал в переулке, и его совсем не было видно. Потом Курочкин перестал стонать, и когда наконец кто-то заметил, что из-под нажравшегося мужичка тянется темная дорожка, из мэра уже вытекло больше двух литров крови.

Курочкин умер спустя два часа на операционном столе, не приходя в сознание.

Глава шестая Высокие гости

В пять часов вечера в город приехал вице-премьер Володарчук. Разноцветная колонна из «Ауди» и джипов пролетела по городским улицам, аккуратно уставленным всеми, какие нашлись, гаишиками и ментами.

На привокзальной площади цепь из ментов и крепких ребят Негатива сдерживала толпу, рвущуюся посмотреть на живого вице-премьера.

Вице-премьер взбежал на импровизированную трибуну. Серый его плащ развевался за ним, как крылья. Толпа гудела реактивным истребителем.

— Зар-пла-ту! — закричала толпа. — Зар-пла-ту!

— Ребята! — закричал вице-премьер, — я только приехал…

Голос его совершенно терялся в толпе, и стоящий рядом с охранниками вице-премьера Негатив поспешно подал ему матюгальник.

— Ребята! — начал московский гость снова, — я только что приехал и сразу к вам! От вас поеду на шахту, а потом будем разбираться, куда делись шахтерские деньги! Обещаю вам к вечеру приехать и все доложить!

Толпа что-то неразборчиво закричала.

— Что — переспросил вице-премьер, — какие спецслужбы?

— Мэр города умер час назад, — прошептал ему на ухо взволнованный помошник, — застрелили и, представляете? Оттяпали палец.

— Мы отомстим за смерть наших ребят, — донеслось из рядов. Это кричал представитель независимого профсоюза.

Вице-премьер поднял руку:

— Во всем разберемся, — сказал он.

В толпе началось движение, и дюжие молодцы начали прокладывать в ней проход для высокопоставленных лиц: толпа напирала, из нее, как пузыри из булькающего супа, вылетали разрозненные крики, какой-то старичок прорвался вперед всех и закричал, что ему не дали квартиры. Московский гость, не слушая старичка, запрыгнул в машину, и та немедленно отъехала.

* * *

Приземистый, крашеный желтым кран медленно катился по рельсам, пролегавшим вдоль конвертеров в ККЦ № 1. В красном клюве крана парили два контейнера с металлоломом, каждый по семьдесят пять тонн.

Над конвертером контейнеры застыли и наклонились, и металлолом посыпался из них в ненасытную прорву. Кран покатился дальше. Вячеслав Извольский неспешно шагнул с рельс, контейнеры проехали сверху, в лицо гендиректору посыпалась серая крупная пыль, белоснежные рубашки сопровождавших его охранников мгновенно покрылись серыми и черными точками.

За краном неспешно поплыл трехсотпятидесятитонный чугуноковш, похожий на горшок-переросток. Ковш остановился у первого конвертера и начал медленно наклоняться. Оттуда, где стоял Извольский, струи металла видно не было, но над конвертером взметнулось красное с желтым пламя, затанцевало, как юбка на ветру, кривляясь и строя рожицы. Ковш наклонялся все больше и больше, пока не достиг горизонтального положения, пламя уже стояло стеной, на закопченном боку ковша плясали сумасшедшие отсветы.

Извольский отступил на несколько шагов, к другой стене конвертера. Тонны кислорода и газа рванулись в десятиметровый бочонок, сверху вздыбилось желтое пламя, загудело, как взлетающий самолет, из круглой дыры посереди конвертера вырвался и затанцевал перед лицом гендиректора желтый протуберанец.

Полтора месяца назад первый конвертер лопнул.

Это случилось спустя два дня после ремонта. Ремонтировали систему охлаждения, и отремонтировали не так — вода из труб спустя несколько плавок попала в конвертер. Начались хлопки, оболочку конвертера разорвало, как бумажный мешочек, трое рабочих, побежавших смотреть, что происходит, обварились на месте и умерли в больнице, — хреновый ремонт влетел комбинату в два миллиарда рублей.

Цех был застрахован, страховка полностью перекрывала ущерб, но московский банк, через который переводились ежемесячные взносы страховщикам, задержал платеж на три дня. И в эти самые дни и случилась авария. Теперь страховщики с радостью козыряли неполученным взносом и отказывались возмещать убытки, банк трусливо жался в сторонке, а страховщики нагло утверждали, что-де комбинат подделал платежки и передал деньги в банк уже после случившейся аварии.

Словом, со страховщиками предстояла долгая и скверная разборка, которая еще месяц назад целиком занимала ум Вячеслава Извольского, а сейчас совершенно отступила на второй план. Извольский бы про нее и не вспомнил, если бы вместе с вице-премьером в городе не прилетал президент страховой компании. Страховщику, видно, хотелось использовать правительственного чиновника как арбитражного судью, и Извольский пошел взглянуть собственными глазами, как живет ККЦ после аварии.

Один из охранников тронул гендиректора за рукав и показал пальцем куда-то вниз. Извольский оглянулся. По лесенке к конвертеру поднимался Премьер. Премьер был в белой рубашке и белых брюках — самая правильная одежда, чтобы рассекать по меткомбинату — и в руке бандита болтался небольшой «дипломат». За Премьером поспешала тройка бритых лбов.

Премьер добрался до конца лесенки и щелкнул пальцами. Один из лбов поспешно подал ему банку с пивом.

— Пивка хочешь? — спросил бандит.

Он ловко подцепил банку за колечко, выдрал донце и принялся жадно пить. Извольский с еле заметным презрением кивнул, и другую банку подали ему.

Пиво было действительно вкусной и холодное, и в двух шагах от ревущего конвертера оно оказалось неожиданно кстати.

— Ты сюда пришел, чтобы принести мне «Будвайзер», — спросил Извольский, — или как?

— У меня не только пиво, — ответил Премьер, — у меня и закуска.

С этими словами он распахнул «дипломат». Портфель был совершенно пуст и выстлан изнутри газеткою. На этой-то газетке, посередине, и лежал одинокий указательный палец с толстым перстнем, украшенным камнем бериллом — камнем, приносящим счастье владельцу.

Извольский закашлялся. Пиво брызнуло ему на рубашку.

— Ты просил — я сделал, — сказал Премьер.

— А забастовка?

— А забастовка продолжится, — ответил бандит.

Извольскому показалось, что он ослышался.

— Что? — спросил гендиректор.

Грохот с третьего конвертера заглушил следующие слова бандита, и если их кто-нибудь и слышал, то только генеральный директор Извольский.

Новое облако пыли обдало всех, кто находился на площадке, Премьер дернулся, смахивая с белой рубашки крапинки копоти, и тут же крапинки расплылись в безобразные серые полосы. Премьер схватился за поручень и мгновенно отдернул руку: ладонь была вся в черной саже.

Премьер поморщился и продолжал говорить. Гендиректор слушал его, и на неподвижное лицо Извольского летела пыль и шлак. Но странное дело — чем больше пыли покрывало лицо директора, тем белее становились его щеки и губы. «Хорошо, что шумно, — мелькнула вдруг в уме Извольского шальная мысль, — никакой микрофон не запишет».

Грохот затих, и Извольский сказал:

— Тогда убери его.

— Нет, — сказал Премьер.

Он передал страшный дипломат одному из быков и сунул руки в карманы, и штанины его белых брюк немедленно украсились черной каймой.

— Ты слишком далеко зашел, чтобы повернуть, — сказал Извольский.

Премьер улыбался. У него была очень грязная улыбка.

— Я слишком далеко зашел в семьдесят девятом, — сказал Премьер. — Когда сел. Впервые. А сегодня слишком далеко зашел ты. На тебе четыре трупа, фраерок. Включая областного депутата и мэра.

— Я смотрю, ты настоящий бессеребреник, Премьер, — отозвался Извольский. — Из-за одного человека ты готов отказаться от трети экспорта комбината.

Премьер обнажил белые зубы, и они почти сразу же стали покрываться шлаком.

— Этот твой «Стилвейл» хорошая штука, — сказал бандит, — но «Стилвейл» — это всего лишь болотная кочка, а комбинат — это комбинат. Вдруг с твоей фирмешкой что-то случится? Вдруг начнется другая фирмешка, и экспорт уже пойдет через нее? Давай сделаем надежней — ты передашь мне блокирующий пакет комбината. А я сниму шахтеров с рельс.

— Это слишком высокая цена за одного человека, — ответил Извольский, — особенно за человека, которого никто не зовет по имени-отчеству.

— Ты что-то недопонял, — покачал головой Премьер, — когда ты обещал мне «Стилвейл» — ты обещал мне треть доходов комбината. Теперь я прошу меньше — я прошу четверть. И ты вдруг упираешься рогом. С чего бы это? Или ты не собирался отдавать мне эту треть? Кинуть меня хотел?

Извольский осклабился.

— Ты меня разводить вздумал? — спросил директор, — неделю ты рассказываешь мне о том, что забастовка будет снята назавтра. И каждое завтра ты приходишь и рассказываешь о том, почему у тебя не вышло на этот раз и почему тебе нужно еще немножко баксов. Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

— Ну?

— Ты мне напоминаешь строительную компанию. Из числа тех, которые обещают дом за два доллара. Ты платишь два доллара, а потом оказывается, что для дома этого мало, и надо доплатить еще два. И еще десять. И еще сто. И еще тысячу. И самое интересное, что происходит в конце, — ты все равно не получаешь дома. А тот парень, который обещал дом за два доллара, пропадает со всеми твоими деньгами.

Извольский почти кричал и надвигался на бандита. Тот потихоньку отступал к краю площадки. Поручень врезался в белый пиджак Премьера, оставляя на нем черную полосу, Премьер оглянулся вниз и на мгновение заметил какие-то машины, ворочающиеся в далекой непроглядной темноте. «А ведь отсюда лететь этажей пять будет», — мелькнуло в уме бандита.

— Извини, браток, — сказал Премьер, — когда было по два доллара, все думали, что ты платишь за «Жигули». А выяснилось, что платить надо за ракетный крейсер.

— Вон с территории моего завода, — сказал Извольский.

— Твой сраный завод, — заверил Премьер, — издохнет послезавтра. А ты и того раньше. Ты думаешь, если тебя мэр не пристрелил, ты у нас бронированый? Да я даже сам руки марать не буду, я просто намекну о чем ты меня сейчас попросил…

— Ты сам уйдешь, — спросил Извольский, — или тебя мимо лесенки спустить? Учти, высота двадцать семь метров.

— Я сам уйду, — улыбнулся Премьер, — и я даже подожду твоего звонка. До полуночи. А после этого — уж извини. Буду считать, что ты меня со «Стилвейлом» кинул. Я не лох, знаешь ли, чтобы меня кидали.

Подхватил чемодачик и быстро затопал вниз по лестнице. Перемазанная свита кинулась за ним.

В двадцати метрах от Извольского тяжелая кубышка конвертера наклонилась, и из нее стал хлестать раскаленный металл. Гендиректор закрыл глаза, и на миг ему представилось, что он уже умер и стоит перед котлом в аду. «Кто сказал, что грешников варят в котлах, — пронеслось в голове, — наверное, в аду тоже есть технический прогресс и сейчас их варят в конвертерах. Триста пятьдесят тонн душ зараз. Экономия расходных материалов и времени».

* * *

Приезд вице-премьера наделал понятного шума. Расписание его менялось, уточнялось, еще раз менялось, и в конце концов было оговорено, что Володарчук явится в город около семи вечера и сразу проследует к одной из шахт. Как самую близкую к городу и относительно пристойную, выбрали шахту «Октябрьская».

В шахтроуправлении быстро вымели двор, а в зале совещаний устроили угощение. Долго совещались, какой стол накрывать: роскошный, в стиле «для гостей ничего не жалко», или наоборот, взывающий к состраданию, в стиле «подайте нам на трансферт». Пока наконец кто-то не сообразил, что Володарчук будет лететь четыре часа на рейсовом самолете, потому что правительственные самолеты для вице-премьеров отменили, и еще час будет ехать из Ахтарска, и что за это время от так проголодается, что при виде бутербродов с сыром и докторской колбасы может разобидеться не на шутку: про вице-премьера было известно, что поесть он не дурак.

Был дан приказ обустроить роскошный закусон, к шахтоуправлению стали съезжаться грузовички с севрюгой, с икрой, с сочащимися медом туркменскими дынями, как вдруг пронесся слух, что вице-премьер летит-таки на не рейсовом самолете, а на самолете МЧС, и стало быть, в самолете он будет изучать документы и жрать, жрать, жрать, и стол в шахтоуправлении с ужрачки покажется ему пиром во время чумы, и он немедленно бросит: «Вон как шикуете, а денег просите!» Уже такие случаи бывали.

Бросились стол разгружать, встал вопрос, куда деть сверхплановую жратву, гендиректор Никишин велел отдать ее журналистам, третий час ошивавшимся в шахтоуправлении в ожидании его высочества, — авось, хоть хорошо потом напишут.

Но потом самолет приземлился в Ахтарске, люди вице-премьера расселись по машинам, предоставленным меткомбинатом, колонна с мигалками и свистом пролетела мимо вытянувшихся в струнку постовых, заворачивавших прочь все смертные автомобили, — и тут по сотовой связи донесли ужасную вещь: вице-премьер как вошел в самолет после заседания правительства, так лег на кушеточку и продрых все четыре часа, включая взлет и посадку.

Что хочет человек после того, как он весь день провел на заседании, а потом четыре часа спал? Правильно, он хочет есть.

Кинулись проверять, что осталось из высокопоставленной жратвы, но журналюги, понятное дело, подмели все подчистую (да еще и написали потом, скоты поганые, что в голодающем Чернореченске их кормили икрой).

У гендиректора Никишина чуть не случился припадок, городское хозяйство из-за преждевременного истечения полномочий мэра было парализовано, и Негатив взял дело в свои цепкие грабки, приказав владельцу ресторана «Золотая падь» разбиться, но доставить в «Октябрьскую» к восьми часам приличную жрачку, угрожая в противном случае оторвать ему яйца и приделать вместо них ручку от сковородки.

Не сносить бы повару своих яиц, но, по счастью, московский гость нарушил порядок следования и заехал первым делом к забастовщикам, а уже оттуда помчался к шахте.

Ровно в восемь он вошел в зал заседаний, где проворными жуками-водомерками носились официанты, расставляя последние блюда, и удовлетворенно потер руки, обозревая раскинувшийся перед ним натюрморт.

— Наше фирменное блюдо, — услужливо сказал директор Никишин, вручая московскому визитеру мельхиоровое блюдо, на котором в позе сфинкса возлежал молочный поросенок, фаршированный трюфелями и черносливом.

Фирменным блюдом Чернореченска давно была собака, жареная в духовке, но вице-премьер не стал вникать в такие тонкости, а с удовлетворением набросился на еду.

Встречать вице-премьера съехались все сколько-нибудь видные в округе люди: директора шахт, главы районных администраций, и прочая мелкая знать, и даже руководитель оборонного завода по выпуску подводных лодок. В углу комнаты, неторопливо пережевывая невзрачную булочку с мясом и обводя присутствующих ленивыми питоньими глазами, стоял Негатив.

Руководитель завода с непостижимым проворством пробрался до самой вице-премьерской особы и принялся доказывать необходимость возрождения славных традиций подводного кораблестроения в Сибири. Поскольку инвесторы в это дело явно вкладываться не собирались, возрождать кораблестроение предполагалось за счет средств государственного бюджета.

Вице-премьер кушал молочного поросенка и никак не прерывал экономических мечтаний гендиректора, а когда тот расхрабрился и попросил для завода тридцать миллионов рублей, коротко ответил:

— Нет.

— Почему? — ожалобился директор.

— Разворуете, — ответил вице-премьер.

Затем обернулся к сопровождавшей его толпе, слетевшейся со всей области, и произнес:

— Мы все в Москве знаем, как у вас тут углем торгуют! Я всех посредников лично по именам знаю! Да-да, и вот тебя конкретно!

Толпа расступилась вокруг того человека, на которого вице-премьер показывал пальцем. Это был Михаил Ракитников, главврач городского роддома, который к продаже угля имел не больше отношения, чем к огранке алмазов. Ракитников потупился и понурил глаза, и его движение было истолковано вице-премьером как признание вины.

Все собравшиеся ожидали, что вице-премьер, покушав, начнет с ними общаться, однако вышло иначе — московский гость заявил, что намерен спуститься в шахту.

Процедура эта занимала ровно три часа, и гендиректор Чернореченскугля принялся было вице-премьера отговаривать, но тот посмотрел не допускающим возражений взглядом и заявил, что хочет познакомиться с жизнью шахтеров и экономикой города.

Володарчук должен был уехать из города ночью, и три часа в зале заседаний, несомненно, дали бы вице-премьеру больше сведений об экономике Чернореченска, нежели пребывание в шахте, но вице-премьер думал о телевидении и забастовщиках, и он понимал, как хорошо прозвучит с экрана известие о том, что член правительства, приехал в город всего на полдня, все-таки нашел время побывать в шахте.

* * *

Олечка Иванова стояла перед зеркалом в своей квартире в черных ажурных чулках и черных же трусиках и внимательно разглядывала свой живот. Она была такой же стройной, как и месяц назад — еще ничего не было заметно. Ничего не будет заметно еще два-три месяца.

Ольге было очень страшно. «Ты должна это сделать, — сказала она себе, — не ради себя, а ради него».

Девушка стала собираться. В черную сумочку полетели ключи от дома, права — на всякий случай, косметичка и любимая красная расческа. Туда же — пачка презерватитвов, кошелек и тоненький флакончик с надписью «Ношпа». На самом деле во флакончике был клофелин, которым Ольга никогда еще не пользовалась, но который было нетрудно достать у подруг и даже в аптеке.

Ольга еще раз оглядела себя в зеркало. Она вспомнила, как три недели назад пожилой рыхлый мужик в дорогом костюме глядел на нее из первого ряда «Сирены», и как Вадик сказал ей, показывая потом на мужика: «А это, кстати, как раз попугай Кеша». Попугай Кеша потом еще несколько раз приходил в «Сирену», и каждый раз глядел на нее одинаково. Сейчас Ольга корила себя за то, что не завела с ним знакомства. Но тогда это могло взбесить Вадика, да и опасно было. Ничего. Кеша очень правильно на нее смотрел.

А может, бросить все? Но что тогда? Тогда — нищета, вечная скука в пыльном Чернореченске, ранние морщины, жизнь без детей и с мужиками. Отец Ольги умер в пятьдесят от силикоза, мама — в сорок от цирроза печени. Она же не хочет умереть от цирроза печени? Она же не хочет, чтобы через год или два хозяин «Сирены» сказал ей, что у нее уже слишком дряблые груди, чтобы раздеваться перед публикой?

«Смелее, — подумала Ольга. — Все люди деляться на сволочей и дураков. Ты же не хочешь быть дурой?»

Ольга подумала и бросила в сумочку напоследок короткий самодельный револьверчик — старый подарок Негатива.

Такси в Чернореченске давно вымерли с голодухи, но какой-то частник на проржавевшей «Копеечке» довез Ольгу до шахтоуправления за двадцать рублей.

Не удержался напоследок, и, глядя на точеную фигурку в черной кружевной юбочке, добавил:

— И кого ж ты, кисонька, цеплять собралась? Никак самого Володарчука? Может, меня обслужишь?

— Дрочи в штаны, дед, — сказала Ольга, — бесплатней выйдет.

Вся площадка перед шахтоуправлением была забита машинами, там же стояла парочка автобусов, и идти по растрескавшемуся бетону на высоких каблуках было трудно.

Парочка охранников, стоявших в проходе, одобрительно засвистела при виде Ольги:

— Деточка! Ты не к нам ли?

Охранникам Ольга грубить не стала, а только смерила их царственным взглядом, взмахнула наклеенными ресницами и прошла мимо, небрежно сунув в руку первому десятку.

На ее счастье, она оказалась не одна такая. Многие городские девицы сообразили, что набившиеся в шахтоуправление гости заскучают без эскорта, и Ольгу окликнуло сразу два или три девичьих голоса:

— Олечка, привет!

— Еще в Москву не уехала?

— Только, Олечка, чур, Володарчук мой! Такая душка!

И девицы, собравшись в кружом, принялись обсуждать сексуальные достоинства вице-премьера Володарчука, о которых каждая из них имела крайне определенное, но, увы, не подкрепленное никаким личными впечатлениями мнение.

* * *

Зампред «Чернореченсксоцбанка» Кеша Стариков вышел из-под козырька шахтоуправления один. Он приехал сюда в надежде встретиться с Извольским, но опоздал — директор меткомбината хоть и добрался до Чернореченска на час после вице-премьера, однако тут же оказался в числе ближней свиты его высочества, вместе с теми, кто поехали с ним в забой.

Теперь Кеша не знал, радоваться этому или огорчаться. Попугай Кеша был разумный человек, который всегда гордился тем, что думает о собственной голове там, где другие думают о чужих деньгах, и ему казалось, что за последнее время в Чернореченске убили слишком многих людей.

С другой стороны, глупо было сидеть на капитале и не пускать его в ход. Компромат — это самая высокодоходная ценная бумага в России. Но, с другой стороны, эта ценная бумага подвержена риску девальвации больше других. Кому, извиняюсь, теперь нужен… ну, скажем, компромат на Большакова?

Девушку Кеша Стариков заметил сразу.

Она стояла около шахтоуправления, поставив обтянутую ажурным чулком ножку на высокий бетонный бортик, так, что крошечная юбочка открывала прекрасный вид на шелковые трусики. Месяцев шесть назад она приезжала по вызову к нему домой; девочка была экстра-класса, Кеша ее запомнил и как-то хотел вызвать опять, но ему сказали, что Олечка сегодня занята. «А завтра?» — спросил Кеша. «И завтра» — ответили ему. Несколько раз Кеша видел ее в «Сирене», где она танцевала нагишом, но сразу после танца девочка спускалась к более высокопоставленным особам, нежели он сам, и Кеше приходилось довольстоваться более скромными птичками.

Попугай Кеша остановился и принялся откровенно разглядывать шелковые трусики и прозрачную кофточку, блестящую под электрическим фонарем.

— Подвезешь? — спросила девушка.

Ладони Кеши мгновенно вспотели.

— Конечно, — сказал Кеша.

Ольга очаровательно улыбнулась ему. Н-да, у красавца, кажется, даже галстук на нее встал. Все шло по плану.

* * *

Дениса Черяги не было среди приглашенных на торжество по случаю прибытия московского гостя, но он без труда прошел в шахтоуправление, сунув охраннику свое удостоверение. Охранник принял его за следака из вице-премьерской свиты и пропустил без слов.

К этому времени Володарчука в шахтоуправлении уже не было, а церемония встречи в отстутствие главного героя стала стремительно превращаться в заурядную попойку.

Автобус с журналистами уехал в гостиницу, в зале крутились несколько девиц, в слишком коротких юбках, чтобы их можно было принять за журналисток.

Посереди пустого бетонного коридора, с бокалом в руке, стоял председатель правления «Чернореченсксоцбанка», господин Виталий Лагин.

— Добрый вечер, Виталий Афанасьевич, — приветствовал его Денис, — как там ваш кабель?

— А?

— Помните, у вас третьего дни кабель украли. Не нашли?

— Ой, да какой кабель, — поморщился Лагин, — тут такой бардак… А кабель, кстати, нашли. Сегодня утром.

— И где же?

— Да это Головатый искал, не помню… Замели двоих каких-то работяг, они, естественно, отпираются, уверяют, что нашли кабель в стволе заброшенной шахты…

Денис невольно почувствовал безмерное уважение к русскому народу. Вот это да! Какие-то дуболомы действительно умудрились отыскать кабель если не на дне моря-окияна, то — в не менее диком месте. Да как им в голову взбрело заглянуть в ствол «Ударника?» И ведь там с высоты ничего не видно! Эх, если бы русский народ с той же ретивостью искал, где заработать, вместо того, чтобы искать, где что плохо лежит!

— Да, — сказал Денис с насмешкой, — он очень усердно искал, ваш охранник, куда дели кабель. Просто землю носом рыл.

— Он всегда такой исполнительный, — рассеянно заметил Лагин.

«А ведь ты, голубчик, пожалуй, не приказывал ему землю носом рыть», — отметил про себя Денис.

— А Кеша где? — спросил Денис, — что-то я его среди гостей не вижу.

— Да он уже уехал, — отозвался Лагин, — девицу какую-то подцепил и уехал.

Это было плохо. Если Головатый нашел работяг, то он нашел и шахту, где лежал кабель. А если он нашел шахту, он увидел там следы «Тойоты», точно с той же резиной, что у попугая Кеши…

Денис развернулся и побежал к выходу.

* * *

Машину попугай Кеша вел нежно, как колясочку с ребенком, объезжая многочисленные выбоины и бережно переваливаясь через трещины, избороздившие чело чернореченского асфальта.

Наконец через полчаса плосконосая «Тойота королла» остановилась у девятиэтажки на проспекте Коновалова: отдельного особняка попугай Кеша еще не нажил.

Пыхтя и напевая что-то под нос, Стариков поднялся по заплеванной лестнице на пятый этаж. Ольга робко шла за ним.

Двери в квартиру Старикова можно было распознать сразу: двери были железные, обтянутые ярко-рыжей кожей и с глазком посередине, напоминавшим око египетского бога Ра. Дверей было две — Стариков занимал соседние, соединенные между собой квартиры, но на Ольгу это особого впечатления не произвело. Квартиры в этом доме были маленькие и двухкомнатные.

Кеша, пыхтя, отпер дверь, скинул башмаки и жизнерадостно устремился на кухню.

— Кисонька, проходи! — проворковал он.

Ольга, притворив дверь, пошла за ним. Кеша, с бутылкой в руках, уже возился при буфете. Завидев Ольгу, он ухватил бутылку одной рукой, девушку — другой, и так, прижимая ее, и вплыл в гостиную.

— Обрати внимание, кисонька, на вид, — проворковал Кеша, — дивный вид из окна на Осинку и лесные просторы…

Голос Кеши замер.

Широкая гостиная Кеши, переделанная сразу из двух соединенных комнат, была обставлена со вкусом, который был бы изысканным, ежели б у ее хозяина было побольше денег.

Пол был занятут строгим серым ковролином. Вдоль стен стояло несколько шкафов с книгами, сохранившимися с тех дней, когда Иннокентий Стариков был простым инженером. На кожаном диване перед телевизором валялись детские игрушки — дочка попугая Кеши отдыхала с мамой в Испании, подальше от злобных шахтеров и голодных бюджетников.

В кресле рядом с диваном, развалясь, сидел седовласый представительный мужчина. На коленях он нянчил небольшой автомат, вдвое прибавивший в росте из-за навинченного глушителя. Глушитель был толстый и прямой и диаметром точь-в-точь как батон черкизовской копченой колбасы. Это был начальник охраны Чернореченсксоцбанка, Аркадий Головатый.

— Заходите, ребятки, — кивнул Головатый.

— К-как ты вошел? — спросил попугай Кеша.

— Секреты профессии, — осклабился Головатый. — Если ты забыл, птичка моя, то это банк ставил тебе твои противоугонные двери. Согласись, это вполне разумная мера предосторожности, чтобы начальник охраны банка имел в таком разе дубликаты ключей. А вдруг ты, голуба, когда-нибудь на работу не явишься? Или угоришь? Надо же быть рядом какой-то сострадательной душе, чтобы впустить скорую?

— Или самому вломиться, — угрюмо сказал Кеша.

Головатый лучезарно улыбнулся.

— Ну право, ты же не подозреваешь меня в вульгарном стремлении спереть фамильное серебро, которого у тебя нет?. Или, скажем, те двадцать тысяч долларов, которые ты получил от ОАО «Формика» за предоставленную ОАО ссуду на покупку лекарств, каковую ссуду ОАО проело и улетучилось в неизведанном направлении? Тем более что и доллары-то у тебя в мешке не лежат, а лежат на книжке в Ахтарске в Сбербанке…

Ольга стояла, окаменев. Она пыталась припомнить, запер ли Кеша наружную дверь в квартиру. Кажется, нет. Он просто прикрыл ее и устремился на кухню. Но, может быть, дверь запиралась автоматически? Скорее всего. Но Ольга не слышала щелчка.

Кеша беспокойно дернулся.

— Бог с ними, с двадцатью штуками, — усмехаясь, продолжал Головатый, — мелочи жизни, а? Всегда приберегал их в качестве предпоследнего аргумента, буде случится какой спор с тобой, но вот не пришлось воспользоваться. Только вот третьего дни ты уже не двадцать штук спер, а?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь. О тебе и твоем подельнике Чиже. Который для тебя грабанул мой сейф.

— Это бред какой-то, — сиплым голосом сказал Кеша.

— Отнюдь. Не забывай, что Чиж не мог проникнуть в банк, просто обесточив сигнализацию. Ему еще нужен был подельник из охраны. В тот день дежурили двое: Черяковский и Чан. Чан напился и мирно дрых. А Черяковский, к твоему сведению, сразу принялся колоться…

Попугай Кеша побледнел.

— Но этого быть не может! — сказал он, — Черяковский… он мертв! Он стрелял в ахтарского гендиректора.

Головатый медленно покачал головой.

— От человека, стрелявшего в ахтарского гендиректора, остался неполный компот хромосом. Конечно, если бы этот товарищ принадлежал к царскому семейству или был еще какой важной особой, возможно, наше государство и нашло бы деньги аттрибутировать слой тканей полпальца толщиной. Но что характерно, никто этим заниматься не стал и не станет. Так что в некоторых кругах посовещались и решили, что будет очень удачно назвать этого человечка Черяковским. Что же касается подлинного Черяка, то он умер несколько позже и мучился значительно дольше, и представь себе, что хотя он был на редкость немузыкальным парнем, он пел перед смертью что твой Шаляпин.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — прошелестел одними губами Стариков.

— О папке, которую Чиж свистнул из моего сейфа. По твоему наущению.

— Это бред.

— Брось, птичка попугай. Чиж ни хрена не знал об этой папке. Потому что он ней никто не знал. А догадаться о ее существовании мог только тот, кто что-то смыслил в банковских проводках. И еще — однажды ты видел, как я копирую документы по «Мирте». И так как у тебя на сей счет рыло было тоже в пуху, ты догадался, зачем я это делаю. И потом еще одна маленькая деталь. Знаешь какая?

Стариков молчал. Ольге показалось, что где-то на лестничной площадке хлопнула дверь. Ну и что? Даже если попугай Кеша оставил дверь незапертой, — кто вздумает в нее ломиться?

— Бабки. Товарищ Черяк, будучи человеком опасливым, никак не хотел пускать Чижа в здание под честное слово. Он потребовал с него две штуки баксов. Чиж поколебался и баксы принес. Но ты меня извини — Чиж был хоть и бандюк, а денег у него было шиш. Он ездил на служебной, так сказать, машине, жрал только за чужой счет, и даже ствол у него был служебный. Ему было просто неоткуда взять две штуки баксов.

— Две? — растерянно спросил Стариков, — он мне сказал — три.

Головатый расхохотался.

— Ну вот! Узнаю чисто российское взаимодоверие к партнерам. И вообще — ты думаешь, Чиж с тобой бы поделился? Посмотри на Олечку рядом с тобой. Обрати внимание, что девочка не протестует и не плачет, а стоит, аки жена Лота, и слушает нас очень внимательно. Вот с кем Чиж делился. И вот кто был неустанным движителем всего проекта. Потому что Чиж, упокой Господь его грешную душу, был мелким бандитом и членовредителем, и выше сигарет «Мальборо» и тачки по имени «Мерседес» его мечты не воспаряли. Правда, Олечка?

Ольга молчала. Руки ее слегла дрожали, фарфоровое личико совсем побледнело. Краем глаза она смотрела на бледный, почти незаметный в освещенной гостиной лучик света, который шел из прихожей. Ей показалось, что лучик становится шире. Сквозняк?

— А Олечка у нас душа возвышенная и домовитая. Она знала, что уедет на эти деньги в Москву. Купит квартиру, заведет с любимым деток. Ведь хотелось деток, Олечка, а? Ведь у тебя, наверное, и сейчас в кармашке клофелинчик или иное средство для успокоения мужика? Ведь ты сюда не затем пришла, чтобы любовью заниматься? Подсыпала бы тебе порошочек в вино, дай бог, что не излишнюю дозу, и ошмонала бы всю квартиру за милую душу….

Головатый переменил позу, ухмыльнулся и новым, деловым голосом сказал:

— Так где документы?

Попугай Кеша молчал.

— Иннокентий, не серди меня. У тебя дома звуконепроницаемые стены и громкий телевизор. Тебе так или иначе придется ответить на этот вопрос.

— Давай договоримся, — сказал Кеша, — напополам.

— Что? — брови Головатого недоуменно сдвинулись, — ты, жалкий изменник, предлагаешь мне, верному служащему банка, долю в награбленном?

— Никакой ты не верный служащий, — сказал Кеша, — ты эту папку собирал затем же, зачем я. Если Лагин узнает, что она у тебя есть, он тут же тебя и пришьет… И по этой же причине ты тут один. Была бы эта папка законного происхождения, вас бы было тут двадцать человек, начиная с Негатива. И врешь ты все насчет Черяка — не мог ты его пытать, по той же причине…

Головатый ослепительно улыбнулся.

— Видишь ли, на мое счастье Черяк был совершенно не в курсе того, что Вадик потырил из сейфа. И когда Негатив, со свойственной ему проницательностью, обратил внимание на чрезмерно лихорадочные поиски кабеля, — мне удалось объяснить Негативу, что свистнуты были вульгарные баксы, в количестве двухсот тонн, о месторасположении каковых баксов Чиж был осведомлен еще со времени его пребывания в штате Чернореченсксоцбанка.

— А откуда у тебя двести тонн баксов?

Головатый развел руками.

— А это не мои. Это ясак для Негатива. Который Чиж некогда носил Негативу по частям… Согласись, я не мог пропустить такой счастливый случай — баксов нет, а потырил их Чиж.

Ольга сжала зубки. Господи! Если уж Головатый открыто признается, что он скрысил у Негатива деньги — значит, в живых он никого оставлять не собирается.

— Где папка? — процедил Головатый.

— Слушай, нас тут двое, ты же нас обоих не замочишь? Есть покупатель — Извольский, есть виноватый — Чиж, когда бумаги всплывут, все решат, что их Чиж украл. А если ты нас убьешь, то кто угодно смекнет, что Чиж тут не при чем… Тебя же из-под земли выроют…

— А я на Луну улечу, — сказал Головатый, — как мистер Армстронг. И чует мое сердце, что через неделю здесь такое начнется, что всем участникам спектакля станет не до моей скромной персоны. Прав ты, Кеша — надо отсюда уносить ноги, пока комиссии не понаехали…

Ольга скосила глаза. Дверь в прихожую определенно приоткрывалась.

В следующую секунду пистолет в руках Головатого чихнул раз и другой. Из двери в коридор полетели щепки. Дверь распахнулась, и в комнату кубарем вкатился Черяга. «ТТ» в его руках бухнул основательно, на манер отбойного молотка. Головатый выстрелил еще раз, целясь следователю в живот. В этот момент Черяга кувыркнулся, и пуля, слегка оцарапав палец, ударила в пистолет.

Черяга вскрикнул и выронил ствол. Тот заскользил по серому ковролину по направлению к Кеше.

Банкир растерянно смотрел на «ТТ», в замедленном вальсе кружащийся по ковру. Потом почти инстинктивно нагнулся, как нагибается всякий мужчина при виде бесхозного оружия.

У начальника охраны банка «Чернореченсксоцбанка» были плохие нервы. Если бы у него были хорошие нервы, ему следовало бы подумать о том, что попугай Кеша сроду не брал в руки оружия страшнее рогатки, и даже если он возьмет в руки ствол, он не станет самым опасным человеком в этой комнате.

Но Головатого учили стрелять сначала, а думать потом, и ему некогда было рассуждать о сравнительном стрелковом мастерстве Кеши. Все, что он видел, — это трое человек против него одного в заставленной мебелью двадцатиметровой комнате и вальсирующий по полу венгерский «ТТ» со снятым предохранителем.

Головатый нажал на курок. Кеша отлетел к столу и недоуменно поднес руку к животу. Рубашка на животе быстро намокала красным.

Ольга сунула руку в свою крошечную сумочку. Глаза Головатого недоуменно повернулись в ее сторону. Ольга выстрелила — раз и другой. Первая пуля пролетела мимо, разбив стеклянную дверцу хельги и учинив настоящий погром среди стоявших за ней хрустальных ваз. Вторая попала точно в шею.

Головатый загреб ногами и сел на паркет.

Черяга выбил ствол из его руки и наклонился над начальником охраны. В лицо ему брызнула кровь: из перезанной пулей артерии бил настоящий фонтанчик, словно из проколотого садового шланга. Потом воду где-то выключили, и фонтанчик понемногу угас.

— Блин, — растерянно сказала Ольга, — сумочку испортила.

Головатый лежал на ковре, неестественно запрокинув голову, и глаза его стремительно стекленели.

— Денис….

Голос был похож на неисправную магнитофонную запись.

Черяга оглянулся и подошел к своему старому другу. Тот сидел, привалившись к ножке стула, и зажимал руками живот.

— Дениска, — сказал попугай Кеша, — в кухне. За Генисом. Код один и три тройки. Меньше ста штук не проси.

Глаза его закатились, и он обмяк.

Черяга нащупал жилку на шее и стал считать. Пульс становился все реже и реже, а потом и вовсе затих. Черяга посидел на корточках, а потом прошел на кухню.

Кухня в квартире зампреда «Чернореченсксоцбанка» была огромная и навороченная до крайности: бывшая шестиметровая кухонька была объединена с жилой комнатой соседней квартиры: полоска кафеля, выложенная вдоль сверкающих агрегатов, плавно переходила в кедровый пол, на котором расположился огромный обеденный стол в обрамленнии резных стульев.

Ольга растерянно металась от посудомоечной машины к огромному бошевскому холодильнику.

— Что такое Генис? — жалобно спросила она, — это марка или фритюрница какая?

Черяга обозрел кафельно-кедровый пейзаж и уверенным шагом направился к вытяжному шкафу. Справа от шкафа стояла полочка с книгами, и одна из книг называлась: «А. Генис. П. Вайль. Секреты русской кухни». Черяга вспрыгнул на стол и снял книги, а затем и самое полочку.

— Дай нож, — велел он.

Ольга подала снизу нож.

Черяга примерился и поддел ножом тонкую, едва различимую черту, проходившую поперек обоев как раз там, где висела полочка. Стена подалась, в ней открылся маленький прямоугольник, и в нем — стальная поверхность потайного сейфа. Черяга набрал комбинацию, один — три — три — три, — размышляя про себя, что комбинация может быть неправильная или еще что, и как бы ему вместо бумаг не заполучить в лицо полный заряд дроби или чего покрепче. Но все обошлось. Дверца сейфа распахнулась, Черяга запустил внутрь руку и вытащил синюю, с белыми тесемочками папку. Папка была плотно завязана, сверху был приклеен чистый лист бумаги и на нем красным фломастером был написан восклицательный знак.

Черяга повернулся и замер.

С пола кухни на него сверху вниз глядела Ольга, и в руках у Ольги был крошечный и самодельный, сколь мог судить Черяга, револьверчик. Два патрона из него уже было выпущено, оставалось еще три. Как Черяга мог убедиться, стреляла Ольга неплохо. Даже если и печалилась потом об испорченной сумочке.

— У тебя что, крыша поехала? — сказал Черяга.

— Ты что будешь делать с этими бумагами? — спросила Ольга.

Черяга осторожно пошевелился.

— Не двигайся, — взвизгнула девушка.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Денис, — вот он я, неподвижный, как статуя командора и с папкой в руках вместо шпаги.

— Ты что сделаешь с бумагами? — повторила Ольга.

— Ты знаешь, — сказал Черяга, — я в них еще не заглядывал, но первоночально у меня сложилось такое впечатление, что они имеют прямое отношение к судьбе угольных денег. Насколько я понимаю, угольные деньги пилили самые разные люди. И вожак профсоюза. И мэр. Но так как мэра убили, а бумаги своей ценности не потеряли, я полагаю, что они связаны с теми, кто еще остался в живых. То есть с Негативом. Завтра в Чернореченск приезжает группа наших следователей. Они будут рады изучить эти бумаги.

— И сколько тебе государство за них заплатит? — спросила Ольга.

— Ах, Оля! Оно мне зарплату бы регулярно платило, и то я бы счастлив был.

— Тогда зачем ты их задаром отдашь?

— Ты знаешь, Оля, у меня такая работа. И потом мне кажется, что способ употребления чернореченскими властями бюджетных денег, и тот факт, что мне не всегда выплачивают зарплату, — эти две вещи как-то связаны между собой. Несколько опосредованно, но связаны.

— Продай их Извольскому, — сказала Ольга. — Ты слышал, что сказал попугай? Тебе сто кусков дадут.

Черяга покачал головой.

— Извини, Олечка, — сказал он, — ты знаешь, я как-то совершенно не представляю себя в роли человека, который приходит к Извольскому и предлагает продать ему бумаги. А в противном случае их-де купит Негатив.

— Я могу пойти к Извольскому, — деревянным голосом сказала Ольга. — Я поделюсь с тобой. Пожалуйста.

Денис улыбнулся как можно спокойней.

— Нет, Олечка.

— Тогда я тебя убью, — сказала Ольга.

— Из-за денег?

На лице девушки появилось странное выражение — выражение воробьихи, защищающей свое гнездо.

— Ты не понимаешь, — сказала Ольга, — мне нужны деньги. Я беременна.

— От кого?

— Не знаю. Мне все равно. Понял? — мне все равно, кто из вас, похотливых кобелей, отец этого ребенка. Но я хочу, чтоб он жил. Я хочу, чтобы он жил не так, как я, ясно?

— И на котором ты месяце? — спросил Черяга.

— На третьем. Пустячок. Можно сделать аборт. Эти… — Ольга усмехнулась белыми-белыми зубами, — потребуют от меня аборта. Скажут, если уж ты, сука, по глупости залетела, то будь добра исправься и приведи себя в рабочее состояние. А я не хочу аборта, понял? И мужа не хочу. Вы мне все осточертели. Я ребенка хочу. Тебе карьеру надо сделать, да? Ну как же, принесешь документы, попадешь в наградные списки. А мне плевать на твою карьеру.

Черяга пошевелился.

— Стоять! — закричала девушка. Она была близка к истерике, и Денис подивился, что она до сих пор так хорошо держалась. — Ты думаешь, я что у Извольского попрошу? Квартиру и работу. У него куча связей. Пусть позвонит куда-нибудь и устроит секретаршей. Думаешь, он не поймет? Думаешь, он…

Черяга спрыгнул с кухонного столика. Оглушительно грохнул выстрел, кроша дорогой розоватый кафель. В следующую секунду Денис вывернул руку Ольги и швырнул девушку на пол. Папка спланировала под диван и забилась там в угол.

Ольга, придавленная его телом, билась и кусалась, а потом уткнулась лицом в розовый, мягкий как снег ковер, и заплакала.

Денис заткнул за пояс ольгин самопальный «бульдог», зацепил со стола горсть салфеток и прошел в гостиную. Там, по здравом размышлении, он взял салфеточкой «хеклер-кох» и подтолкнул его поближе к Головатому. Самодельный «бульдог» он тщательно протер и вложил его в безвольно провисшую руку попугая Кеши. Рукоять у револьверчика была деревянная, отпечатки пальцев на ней должны были оставаться плохо, но рисковать Денис не хотел. Свой собственный, — вернее, доставшийся от брата «ТТ» — Денис подобрал и сунул за пояс.

В таком виде картина скоротечного огневого конфликта обретала подобающую ясность. Правда, оставались еще две пули от «ТТ», застрявшие в стене по ту сторону хельги. И внимательный специалист мог удивиться, по какой причине покойный Головатый сначала стрелял не в своего убийцу, а через дверь в прихожую. В ту самую дверь, из-за которой вылетели пули «ТТ». Но что-то подсказывало Денису, что местная ментовка не будет столь дотошно исследовать картину происшествия. Он вернулся на кухню.

Ольга по-прежнему лежала на ковре, и плечи ее вздрагивали. Все так же пользуясь салфеткой, Денис отвернул кран, и налил Ольге холодной воды. Зубы девушки стучали о край стакана.

Денис запрыгнул на столик, тщательно протер сейф внутри и снаружи, поставил обратно полочку и книги. В сейфе лежала еще пачка долларов, толстая и перевязанная красной ленточкой. Денис взял доллары и кинул их на колени Ольге. Та жадно схватилась за деньги.

— Ты где отпечатки оставила? — спросил Денис.

— На дверях, — механически ответила девушка.

Это было плохо. Он тоже оставил отпечатки на гладкой стальной ручке двери, и в ментовке могло не понравиться, что ручку после двух покойников, перестрелявших друг друга, кто-то протер. А с другой стороны — ну и что?

Сейчас перед чернореченскими ментами имеется классический по своей простоте случай: два сотрудника банка повздорили и в запарке перестреляли друг друга. Ну бывает с банкирами. Спрашивается, если сын гендиректора «Чернореченскугля» может при всех на вечеринке охаживать стулом мэра, то почему два сотрудника банка не могут в расстройстве чувств употребить друг друга?

Какой опер в своем уме захочет менять это приятную картину на два «висяка», ведущие к ухудшению показателей и увеличению количества выволочек?

Денис вытер ручки и вернулся в кухню. Ольга сидела на полу, расставив ноги, и пересчитывала деньги. Рядом с ней стоял недопитый стакан воды.

Денис вымыл стакан, вытер его полотенцем и поставил обратно на полку. Все — тщательно следя за своими пальчиками и касаясь поверхностей только через полотенце.

— Пошли, — сказал Денис.

— Давай обыщем квартиру, — проговорила Ольга, — у него еще должны быть бабки.

— Хорошего понемножку. Радуйся, что сюда ментовка уже не приехала.

* * *

Было уже девять вечера, когда Денис Черяга, в свежем костюме и с дипломатом в руке, подошел к зданию «Чернореченскугля». Возле здания клубилась небольшая толпа, в основном из шахтеров, и площадь вокруг была уставлена вперемешку милицейскими канарейками и дорогими иномарками, частью с ахтарскими номерами. Во главе колонны стоял «Брабус»-красавец с кожаными сиденьями и отделанным красным деревом салоном.

Черяга вдруг сообразил, что вице-премьер прилетел в ахтарский аэропорт, и часть машин, скорее всего, выделял комбинат. И коль скоро тачка Извольского здесь, то и сам он неподалеку. Вряд ли директор одолжил свою любимицу вице-премьеру и устоял от искушения сесть на соседнее сиденье.

В холле «Чернореченскугля» дремал, упершись дулом автомата в колонну, старый охранник. При виде Дениса он встрепенулся и спросил:

— Вы куда?

Денис показал книжечку Генпрокуратуры.

— Коллеги с вице-премьером приехали, — сказал Денис, — надо поговорить.

Охранник посторонился. Услужливые стрелочки с надписью «СОВЕЩАНИЕ» привели Дениса на второй этаж, где перед запертой белой дверью скучали двое охранников.

Денис хотел было пройти в дверь, но его не пустили.

— Мне к Володарчуку, — объяснил Денис, предъявляя свое удостоверение.

— Вот совещание закончится и подойдете, — сказали охранники, — во время совещания не велено пускать.

Денис устроился на ступеньках и стал ждать. Ждать, по счастью, пришлось не столь долго: вице-премьер потратил на шахту три с половиной часа, а на совещание — только полтора.

Ровно в десять двадцать двери белого зала распахнулись, и из него вышел Володарчук в сопровождении свиты. Клубящаяся толпа народа мгновенно заполнила коридор.

Володарчук шел быстрым, упругим шагом, и справа от него шел Извольский. Директор меткомбината заметно хромал после покушения, но Володарчук шагу не сбавлял, и грузный Извольский прыгал за ним, как курица с перебитой лапой, и что-то настойчиво говорил в ухо.

— Нет, силу мы применять не будем, — заявил, поворачиваясь к Извольскому, вице-премьер. — Мы не полицейское государство, ясно?

— Иван Трофимович, — сказал Денис, протискиваясь к Володарчуку, — мне необходимо с вами поговорить.

Вице-премьер обозрел следака. Взгляд черных веселых глаз отметил мятый костюм и синяк под глазом.

— Ты где такую дулю схлопотал? — спросил вице-премьер.

— Это московский следователь, — объяснил сбоку Извольский. — Его СОБР задержал, когда он с местным бандитом в одном джипе на разборку ехал.

Лицо вице-премьера остекленело.

— Выкиньте его из здания, — приказал московский начальник и пошел вон из зала. Невысокий крепыш в летнем костюме, тусовавшийся за правым плечом вице-премьера, выступил вперед и нежно повлек Дениса за собой.

У входа в «Чернореченскуголь» притормозила милицейская «Девятка», и из нее высунулись двое ребят Негатива.

— Эй, вы местные или областные? — окликнул их охранник.

— Местные, — не сморгнув, отрапортовал водитель.

— Заберите этого парня и чтобы он шефу на глаза не попадался, ясно?

Денис хотел было рыпнуться, но охранник резким ударом послал его прямо в объятия выскочившего из «девятки» бандита. Машина взвизгнула и сорвалась с места.

Бригадир Негатива, — теперь Денис вспомнил его кличку — Кунак — обернулся к следователю и оскалил зубы.

— Ну что, влетело? Куда тебя отвезти-то?

— Да хоть здесь высади, — сказал Денис.

— Ты уж извини, Денис Федорыч, — усмехнулся бандит, — мы тебя лучше домой отвезем.

Машина медленно перевалили через трамвайные пути и поехала к северскому району.

Денис промолчал. На коленях у него лежал дипломат, в дипломате — папка, вынутая из сейфа покойного Кеши, и Денису меньше всего хотелось, чтобы бандиты вдруг задались вопросом — а чего это ради он полез к вице-премьеру?

Машина притормозила у киоска. Кунак, сидящий на переднем сиденьи, кивнул, один из спутников Дениса вылез из тачки и вскоре вернулся с бутылкой водки и двумя пакетиками чипсов. Никаких денег, сколько было видно Денису, он при этом в окошечко не протягивал.

— Настоящая? — подозрительно глядя на водку, спросил Кунак.

— Говорит, да, — сообщил парень.

— Если фуфло дал, яйца выдеру, — сказал Кунак, сдергивая крышечку, — водки хочешь?

— Нет, — ответил Черяга.

«Девятка» снова тронулась в путь.

— А ты чем Володарчука-то обидел, следак? — спросил Кунак.

— Ему Извольский сказал, что я на разборку с вашим шефом ездил.

— А чего ты к Володарчуку-то полез?

— Так, — сказал Денис, — в кои веки живое правительство увидишь.

Машина свернула с проспекта Коновалова и теперь мчалась по длинной ухабистой улочке, сплошь заросшей каменными треэтажными домиками. Кунак думал. Это у него получалось с трудом, но что-то в ситуации тревожило Кунака.

— А в дипломате у тебя чего? — вдруг спросил бригадир.

— Ничего, — ответил Денис.

— А у тебя же вроде дипломата раньше не было, — вдруг сообразил тот парень, что слева.

Дипломата у Черяги действительно не было. Дипломат был Кешин. Из Москвы Черяга никаких вместилищ для бумаг не привез, а для денег и документов ему хватало карманов.

— А ну покажь, что в дипломате, — сказал Кунак, оборачиваясь и вынимая из-за спины ствол.

В эту секунду «Девятка» притормозила, огибая опрокинутый прямо на проезжую часть контейнер с мусором.

Денис ударил дипломатом по руке Кунака, рванул ручку и выкатился из машины. Нырнул за контейнер и побежал вверх по улице.

— За ним! — заорал Кунак. Машина вильнула задом в ближайшую подворотню и начала разворачиваться. Бежать вверх было тяжело, дипломат хлопал Дениса по ногам. Денис доскочил до конца переулка, свернул и выругался: переулок упирался в сплошную кирпичную стену.

Денис повернулся и бросился обратно. «Девятка» летела ему навстречу. Денис прыгнул на троттуар, и машина тоже взлетела на троттуар. На мгновенье желтые, тусклые еще в начале сумерек фары ослепили Дениса и заплясали желтыми бликами в неровных окошках первого этажа, слегка вдавленных в землю. Черяга понял, что его сейчас собъют.

«Девятка» накатывалась все ближе.

Боковым зрением Денис заметил справа от себя полуотворенное окно. В отличие от большинства соседних окон, оно не было закрыто решетками, и из-за старости дома начиналось едва в полуметре от земли.

Денис рыбкой бросил в окно. Внешняя рама была распахнута — внутреннюю Денис снес головой, приземляясь в осколках стекла и ветхой замазки. Это была обычная квартира — со старым, крашеной масляной краской полом, с облупившимися от подтеков обоями и ошарашенным старичком, мирно смотревшим телевизор.

На звук денисова падения из кухни выбежала полная женщина в переднике и с громаднейшим ножом, на котором налипли колечки лука. На кухне играло радио и шкворчали в сковороде котлеты.

«Девятка» под окном чиркнула носом по стене и снесла вторую раму, ту, что распахивалась наружу.

— Давай за ним! — услышал Денис голос Кунака.

Денис молча схватил женщину за запястье, выворачивая из ее пальцев нож, выскочил в прихожую и оттуда — в подъезд. Посторонился и стал за дверью, ожидая, пока в нее выскочит преследователь.

Ждать пришлось недолго. Спустя мгновение на площадку перед дверью вылетел здоровый тяжеловес в белом костюме и сбившемся набок галстуке. Рука тяжеловеса сжимала щуплый «макар».

— Леха, за мной! — заорал парень и начал разворачиваться.

Денис понял, что у него нет никаких шансов против тяжеловеса и Лехи, вооруженных пушками. Рука его с ножом поднялась и механически опустилась. Широкое, блестящее от лукового сока лезвие вошло сквозь серую ткань костюма в бок, разрывая кожу и печень. Это был удар, который Денису показывали десять лет назад на тренировках. Удар, которым чаще всего убивали советских военных советников в Афганистане — подошел к человеку, сунул в печень нож и пошел дальше.

Тяжеловес вздохнул и опустился на пол. Кружевные колечки лука посыпались с рукояти ножа на пол. Денис подхватил «макар» из слабеющей руки бандита и выстрелил через дверь.

Лешка взвизгнул. Денис выскочил из своего укрытия. Лешка медленно садился на корточки, зажимая обеими руками бедро. Ствол его валялся тут же, на полу. Черяга молча отшвырнул ствол носком ботинка и выстрелил второй раз. Пуля пробила Лешке коленную чашечку, тот охнул и скорчился под дверью.

Денис выскочил во двор. Здесь, в центральной части города, двор был неширокий и замкнутый, с подворотней, ведущей на улицу, и с волейбольной площадкой. Площадка была огорожена длинными железными прутьями, достаточно частыми и высокими, чтобы в них не пролетал мяч, а по низу ее шли деревянные щиты.

Взвизгнули покрышки, и во двор вкатилась «Девятка».

Денис бросился прочь, вдоль волейбольной площадки. В него выстрелили раз и другой. Площадка кончилась, и вместе с ней кончился асфальт. Денис завернул за угол и побежал вдоль другого ребра площадки, по узкой, заросшей кустами перемычке между железными прутьями и облупившейся стеной дома.

Кунак выскочил из тачки. Дальше он ехать не мог, но стрелять сквозь хлипкое огражденье площадки ему никто не мешал.

— Стой, урод! — заорал Кунак.

Денис ломился сквозь кусты, как молодой лось. Хлопнул выстрел, один за другим. Денис упал под деревянные щиты, тут же вскочил на ноги, и, пригибаясь, бросился обратно к «Девятке».

Через секунду навстречу из-за куста выбежал Кунак. Бандит, видимо, полагал, что его жертва либо лежит под щитом, сраженная пулей, либо бежит без оглядки дальше, туда, где узкая щель между площадкой и домом вливалась в переулок. Ствол в его руках еще успел дернуться, но пули ушли мимо. Денис выстрелил почти в упор. Бандита отбросило в кусты.

Денис хладнокровно сунул руку в карман Кунака и вытащил оттуда ключи от машины и мобильный. Спустя пять секунду беленькая «Девятка» рванула со двора и растаяла в сгущающихся сумерках.

У моста через Осинку Денис свернул вправо и выскочил из автомобиля. Спустя минуту он стоял на бережку, и его неудержимо рвало.

Он вот уже десять лет не убивал человека, и он никогда не убивал людей в мирное время.

Отблевавшись, Денис спустился к реке и прополоскал рот черной водой с масляными разводами. Пустая бутылка из-под газировки, плававшая в камышах вместе с прочим ссором, подмигнула ему блестящей наклейкой. «Надо убираться из города», — мелькнуло в мозгу Дениса.

Спустя несколько минут «Девятка» выскочила на проспект Коновалова и затормозила у дома с нарисованным на стене шахтером. Одной рукой Денис вел машину, другой набирал сотовый номер Извольского, которым его позавчера любезно снабдил Чаганин. Но все было напрасно: телефон директора был выключен намертво, и нетрудно было и догадаться, почему: гендиректор беседовал с вице-премьером или пребывал в близости от последнего.

* * *

Вице-премьер Володарчук, директор АМК Извольский и начальник Западносибирской железной дороги Шманов быстрым шагом спустились во внутренний дворик мэрии. Володарчук необычайно торопился; причиной его спешки являлось то, что один крупный московский банк праздновал сегодня вечером свое шестилетие, и праздник обещал быть обалдленным: со жратвой, девочками и шампанским в бассейне. Володарчуку очень хотелось успеть на праздник, и, кроме того, он боялся долго быть вдали от Москвы, опасаясь подлянки от соседей по кабинету.

По счастью, его нетерпение все присутствующие принимали — или делали вид, что принимали, за деловитость.

— Сорок пять миллионов убытков, — на ходу говорил начальник железной дороги.

— Подготовьте иск! Мы этого так не оставим!

— Иван Трофимович, — обратился к московскому гостю Извольский, — мне необходимо с вами поговорить!

— Садитесь ко мне в машину, — распорядился вице-премьер.

Через минуту темно-зеленый внедорожник уносил их по дороге в Ахтарск.

— Иван Трофимович, — начал Извольский, — еще день забастовки, и мой завод встанет.

— И не просите, — сказал московский чиновник, — правительство не будет идти на поводу у шахтеров.

«Еще бы! Бабок у него нет — идти на поводу», — мелькнуло у Извольского, а вслух он обрадовался.

— И не надо! — почти закричал директор, — разгоните их! Ведь есть же законы, которые запрещают такое безобразие, вон, в Англии даже пикетчиков арестовывают!

— Как — разогнать? — изумился Володарчук, — солдатами, что ли?

— А и солдатами! ОМОНом! Внутренними войсками!

— На разгон мирных людей мы не пойдем, — заявил Володарчук, — это прерогатива местной власти. Вот пусть губернатор прикажет своей милиции и разгоняет.

— Да как он прикажет? — возопил Извольский, — это же угольный край! Здесь все углем повязаны, мэру бандиты приказывали, а бандиты забастовщиков колбасой кормят!

Вице-премьер пожал плечами, даже не собираясь отвечать на такие вздорные утверждения.

— А кстати, — внезапно встрепенулся вице-премьер, — это чьи машины, на которых мы едем? Областные?

— Заводские машины, — с гордостью сказал Извольский, — администрация к нам обратилась, мы выделили.

— Заводские? — Володарчук недобрым глазом оглядел отделанный красным деревом салон «Брабуса». — А почему, собственно, вы на иномарках ездите, а? Вы вот сталь Горьковскому автозаводу поставляете?

— Нет, не поставляем, — зло ответил Извольский, — они нам за последнюю партию два миллиона не заплатили, вот и не поставляем.

Вице-премьер на мгновенье запнулся, но потом сознание его обошло ответ директора, как мелкую лужу на чистой дорожке, и Володарчук грозно спросил:

— Нет, вот вы хлопочете о российской промышленности! Вы приходите ко мне и имеете наглость заявлять, что ваш завод развалится, если правительство не устроит вам тут Кровавое воскресенье. Между прочим, вы хоть помните, что за Кровавым воскресеньем была революция девятьсот пятого года? А когда речь идет о реальной поддержке российской промышленности, не словом, а рублем, вы покупаете вместо «Волги» иномарку!

Извольский не мог поверить своим ушам. Этому человеку говорили, что если правительство не пошевелит своей толстой задницей, накроется один из крупнейших металлургических комбинатов, а он в ответ спрашивал директора, почему тот ездит на иномарке! А хоть на помеле!

— У вас государству сколько акций принадлежит? — меж тем продолжал вице-премьер, — двадцать процентов?

— Нисколько, — сказал Извольский, внутренне сгорая от бешенства.

— Как нисколько? — изумился Володарчук, — я же помню, у государства пакет пятнадцать процентов.

— Это не у нас, — сказал Извольский, — у нас все продано.

— Так какого же черта вы требуете от государства, чтобы оно вам помогло? — искренне возмутился Володарчук.

Крупное некрасивое лицо Извольского окаменело.

— А что, — спросил он, — государство должно охранять только те компании, которые ему принадлежат? А я думал, что я налоги плачу именно за то, чтобы меня государство охраняло. Или я не прав? Или я налоги плачу только затем, чтобы мои деньги были отданы шахтерам, которые их сами заработать не могут?

Володарчук задумался.

— Ну что ж, — сказал он, — мы, конечно, можем попытаться что-то сделать. Но в обмен на известные обязательства с вашей стороны…

— Например?

— Ну, например, я совершенно не понимаю вашего нежелания сотрудничать с «Ивеко».

Извольский закрыл глаза. Ровный, почти неслышный рокот двигателя вдруг взмыл в его ушах до комариного писка, и пейзаж за окном растворился в сплошной тьме, словно дешевая акварель с соснами и дорогой, на которую плеснули ведром воды.

— Наша позиция твердая, — услышал сквозь вату Извольский, — российскую промышленность мы будем поддерживать, а мирных людей разгонять не будем.

— А скажите, вы в юности троцкизмом не увлекались? — уже не в силах сдерживаться, спросил директор.

— При чем здесь Троцкий?

— А это, кажется, его лозунг — ни мира ни войны, а армию распустить.

Вице-премьер побледнел от злости.

— Ну, знаете, — сказал он, — это выходит за всякие рамки…

— Знаю, — сказал Извольский, — Витя, останови машину.

— Что?

— Мы уже с Иваном Трофимовичем обо всем поговорили, — горько сказал Извольский, — куда нам, провинциалам, со свиным рылом да к кремлевской кормушке.

Джип подрулил к обочине, и Извольский, ни слова не говоря, выпрыгнул из машины.

Вокруг было уже довольно темно и пустынно: до Ахтарска оставалось километров восемь, и по обе стороны дороги тянулся подтопленный в болоте еловый лес, и в десяти метрах белела табличка: «Нееловка». Одна из пустых заводских машин, черная «Ауди», заметив директора, вывернулась из колонны и остановилась у обочины. Внутри машины был только водитель.

Извольскому вдруг стало ужасно неуютно.

Он вспомнил, как вчера играл в классики с прокатным станом, и подумал, что сейчас он так же беззащитен, как и тогда.

Директор побыстрее залез в «Ауди» и проговорил:

— Домой.

Машина полетела по узкой дороге.

На холме мелькнула красная кирпичная церковь — церковь эту построил сам Извольский: правда, деньги, на которые он эт сделал, списали с налогов. Церковь была огромная, пятикупольная, ярко сверкающие купола были крыты нитриттитаном. Раньше этой штукой покрывали боеголовки, а теперь какой-то шустрый инженер с ядерного завода в Златоусте–36 наловчился крыть им церковные купола, и Извольский выменял нитриттитан по бартеру в обмен на оцинкованный лист.

По той же технологии была крыта и огромная чаша со святой водой, располагавшаяся в пристроенной сбоку часовенке.

Извольский вышел из машины и подергал за ручку тяжелых, окованных бронзой дверей: церковь была заперта. Водитель его забарабанил в боковую дверь, где-то в церковной ограде залилась лаем собака, и минут через пять из двери высунулся недовольный батюшка. Батюшка обозрел одинокую «ауди» и заметил:

— Ну чего барабанишь, как оглашенный? Закрыто.

— Открывай, — распорядился водитель, — хозяин приехал.

Батюшка всполошился и побежал открывать.

Извольский, не крестясь, прошел внутрь. Батюшка щелкал выключателями, в храме одна за другой загорались тусклые лампочки, стилизованные под свечи, из витражей лился последний свет от уже закатившегося солнца.

Извольский привалился к толстой гранитной колонне и рассеянно смотрел в лицо высокого и худого человека с длинным свитком, взиравшего на него с правого ряда неоконченного еще иконостаса. Лицо у человека было впалое и грустное, и в свитке, усеянном старославянскими буквами, точно не было ничего написано ни о счете прибылей и убытков Ахтарского металлургического комбината, ни о коксовых батареях, ни о домне номер пять.

Грех ярости, овладевший гендиректором, когда он выскочил из машины вице-премьера, потихоньку уступал место греху еще более скверному: отчаянию. Правительство не собиралось ни платить шахтерам, ни разгонять их. Ни мира ни войны, а армию распустить. Вы знаете, мы отдали ваши налоги нашим банкам, и теперь мы не можем заплатить по долгам шахтерам. Может быть, чтобы решить проблему, вы продадите банку меткомбинат? «Может быть, само рассосется». А почему вы не ездите на «Волгаре», господин-товарищ гендиректор? Давно вас райком по этому поводу не песочил? В это трудно поверить — но все, что хотел московский гость, — это просто еще чуть-чуть отсрочить кризис и продемонстрировать приехавшим с ним телевизионщикам, что правительство держит руку на пульсе и реагирует. Тоже мне реакция: давайте еще чуть-чуть погодим, давайте еще чуть-чуть отсрочим, а там начнется осень, а за осенью зима, а зимой в Сибири на рельсах сидеть плохо — еще примерзнешь задницей.

Ну а заводу что делать, его гендиректору и десяти тысячам рабочих? Помирать с голоду? Тоже выходить на рельсы? Или отдать завод московскому банку, который, действительно, сможет в один момент прекратить забастовку?

За спиной Извольского раздался о тихий шорох: батюшка из всех сил тянул на себя дверь и повторял:

— Да закрыто же, закрыто!

— А вон стоят, — послышался старушечий голос.

— Русским языком говорю: закрыто!

Гендиректор повернулся и пошел вон.

Батюшка побежал за ним.

— Вячеслав Аркадьевич, я насчет отопления…

Извольский обернулся. Батюшка увидел его лицо и замер.

Гендиректор, втянув голову в плечи, сбежал по каменным ступеням.

— Нехорошо из церкви с таким лицом выходить, — скорбно сказал священник.

Забившись на сиденье «Ауди», Извольский набрал номер:

— Премьер? — спросил он, — я согласен.

Было десять часов сорок минут.

* * *

Было уже одиннадцать вечера, когда белая «девятка» с Денисом и Ольгой подъехала к Сосновке — поселку, где обреталась дача Извольского. До Ахтарска они добирались почти час, надеясь застать там Извольского: но когда они доехали до города, директора в свите вице-премьера не оказалось, и кто-то из шоферов кортежа разъяснил им, что директор вроде бы выскочил на полпути из вице-премьерского автомобиля и отбыл домой.

Денис представил себе, каково должно быть сейчас настроение Извольского, и тихо присвистнул.

Поперек дороги стояла машина с гаишником. Тот взмахнул жезлом, и Денису не оставалось ничего, кроме как покориться.

— Далеко собрался, парень? — спросил гаишник.

— Просто с девушкой катаюсь, — ответил Денис.

— Катайся в другом месте, — посоветовал гаишник.

Денис поднял стекло и стал разворачиваться.

— Зачем ты не сказал ему, что мы едем к Извольскому? — напустилась на Дениса Ольга.

— Помолчи, — ответил Денис.

Отъехав за взгорок, он свернул в лес и там вышел из машины. Стояла яркая летняя ночь, и на фоне бесчисленных звезд Денис хорошо видел и машину ГАИ на освещенной дороге, и трехметровые стены поселка Сосновка, и вздымающиеся за ними башенки элитных домов.

Наверное, Джеймсу Бонду пройти сквозь сплоченные ряды здешних датчиков было бы все равно, что апельсин очистить. Но Денис Черяга не был Джеймсом Бондом. Он был обыкновенным следователем. Его силы хватало на то, чтобы разделаться с местными бандитами, разъевшимися как кастрированные коты и потерявшими от пьянки и сытой жизни всякую квалификацию. Но не больше.

Конечно, можно было вежливо представиться и объяснить гаишнику, что он едет к Вячеславу Извольскому. Существовала вероятность, что Дениса Черягу уже объявили в розыск, но вероятность эта была невелика.

Можно было объехать гаишника лесом и оказаться под стенами поселка. В этом случае опять-таки пришлось бы объяснять охране цель своего визита. Охрана, как предполагал Денис, должна была быть смешанной: наверняка местные менты усилены ребятками Премьера.

Если Денис не объяснит, зачем ему нужен Извольский, охрана, скорее всего, вышвырнет его вон. Если Денис объяснит… что ж, тогда он не попадет к Извольскому по другой причине.

Звонить по чужому мобильнику было опасно, но ехать в город Ахтарск и искать там работающий телефон было куда опасней. Денис вынул трубку и набрал мобильный номер Калягина. Бывшего мента и вечного соперника Премьера, которого наверняка не может не огорчать стремительная карьера бандита.

* * *

Около половины первого мобильник Вячеслава Извольского встрепенулся и закурлыкал. Сотовых телефонов у Извольского было два — один для широкого круга пользователей, другой для узкого, второй был известен десятку людей и никогда, в отличие от первого, не выключался.

Извольскому не хотелось брать трубку. Ему вообще ничего не хотелось. Но телефон чирикал, не переставая, как потревоженная сигнализация, и наконец директор не выдержал и сказал:

— Алло!

В трубке послышался голос, которого он не ожидал услышать: Володя Калягин, бывший зам. начальника УВД и нынешний председатель федерации дзюдоистов города Ахтарска. Извольский вообще не знал, что у Калягина есть этот номер.

— Вячеслав Аркадьевич, — сказал Калягин, — я тут у вас за воротами стою. Поговорить приехал.

— Завтра приезжай, — отозвался Извольский.

— Завтра будет уже поздно, Вячеслав Аркадьич, и вы это знаете.

Сердце Извольского неприятно екнуло.

— Заходи, — сказал Извольский, — поговорим.

— Со мной еще один человечек.

— Кто?

— Да вы с ним встречались, Вячеслав Аркадьевич.

* * *

Стальные ворота дачи Извольского разошлись в стороны, как зубья акулы, и «БМВ» Калягина с тремя пассажирами въехала на темный просторный двор.

Дом у директора был высокий, трехэтажный, с неизбежной башенкой, и перед крыльцом с китайской изогнутой крышей двое охранников мыли какой-то импортной гадостью выложенную плитками дорожку. Ольга, приложив руку козырьком, восхищенно разглядывала залитый светом прожекторов сад. Разумно было бы оставить ее в Ахтарске, но Ольга этому категорически воспротивилась.

— Если бы не я, бумаг бы у вас не было! — заявила она, и Черяге пришлось взять ее с собой.

Два парня в камуфляже дотошно обыскали Калягина с Черягой и молча повели их наверх, по широкой мраморной лестнице, подходившей скорее для Дворца Советов, нежели для частного дома. Ольгу по негромкому распоряжению Калягина увели куда-то в сторону, и на этот раз девушка протестовать не осмелилась.

— Ребятки Премьера? — тихо полюбопытствовал Черяга у Калягина, кивая на охранников.

— Никогда. Личная гвардия, — ответил тот.

Спустя две минуты Дениса ввели в огромную гостиную. Стены гостиной были забраны нежно-голубыми, бархатными на ощупь обоями, и напротив высокого, в пол-стены окна ярко горел огонь в мраморном камине. Извольский, в джинсах и сером свитере, подчеркивавшем его мощное, грузное тело, сидел в широком кожаном кресле, и смотрел на вошедших как-то рассеянно.

— Чем обязан, Денис Федорович? — негромко спросил Извольский, — у вас ко мне опять какие-то вопросы? Или вы выкуп за брата пришли требовать? Так вам Премьер вроде бы предлагал.

— Я принес документы, которые обещал вам мой брат, — сказал Денис.

Вопреки ожиданиям, Извольский даже не пошевелился. Глаза его были все так же полуприкрыты, как у тяжело больного орла, и он глядел куда-то поверх головы собеседника.

Денис бросил на стол красную папку.

— Вы знали, что это за документы?

— Нет, — сказал Извольский, — не знал. Теперь, кажется, догадываюсь.

— Забастовка шахтеров фактически организована хозяином Чернореченска, Негативом, — сказал Денис, — и это не первый раз. Схема была такая: шахтеры выбивали деньги, деньги шли сначала в банк «Восток», а потом в Чернореченсксоцбанк. Оба вплотную контролировались Негативом. После этого большую часть денег крали сразу, а меньшую пускали на поддержку новой забастовки, чтобы выбить из бюджета следующую порцию…

— Сколько я вам должен? — перебил Извольский.

— Ничего. Я хотел отдать эти документы вице-премьеру. Вы мне очень любезно помешали. Отдайте их сами.

— Сто тысяч хватит? — словно не слыша, сказал Извольский.

— Из-за этих бумаг убили шестерых. Я не стану брать за них деньги.

Извольский поднял на следователя рассеянные глаза.

— Как глупо, — сказал он.

— Что?

— Глупо, что убили шестерых. Неужели вы еще не поняли, что эти бумаги никому не нужны?

Черяга сглотнул.

— Как — не нужны?

Извольский грустно улыбнулся.

— Я подозревал об этом. С некоторых пор я это знаю. Ну и что? Неделю назад мне казалось, что если опубликовать факты о том, куда идут выбитые шахтерами деньги, то шахтеры в ужасе побегут с рельс. А если отдать такие факты правительству, то правительство подымет вселенский крик и использует его как оправдание, чтобы прекратить забастовки.

Кстати, неделю назад это, быть может, и сработало. Но сейчас шахтеров не прогонишь ничем, кроме танка. А правительство? Это куча импотентов. Они только испугаются таких бумаг. Эти бумаги доказывают, что пять лет наше правительство кормило даже не олигархов, а просто мелких провинциальных бандитов, и на фиг нашим героям из Белого Дома эти документы? Им бы лишь очко прикрыть да зоб набить.

Извольский встал с кресла и подошел к маленькому сейфу в углу. Когда он обернулся, в руках у него был черный потертый пакет. Пакет шлепнулся на стол — из него высыпались пачки денег.

— Так что бери свои сто штук и убирайся.

Черяга не только не убрался, а напротив, опустился в кресло напротив директора.

— Скажите, — спросил он, — как я понимаю, семьдесят пять процентов акций завода принадлежат фирме «АМК-инвест?»

— Допустим.

— А фирма принадлежит вам?

— Это вас не касается.

— Отнюдь. Вы уже продали ее Премьеру или только собираетесь?

Извольский даже подскочил.

— Что? Кто вам сказал?

— Вы не ответили на мой вопрос.

Калягин беспокойно зашевелился в углу. «Лучше бы я не привозил сюда следака», — мелькнуло в голове. Следак говорил интересные вещи, но за такие вещи можно лишиться и яиц, и головы — как кому интересней покажется…

— Я вам расскажу, что с вами было, господин директор, — сказал Денис. — В один прекрасный день шахтеры Чернореченска объявили забастовку, и у вас возникли трудности с коксовыми батареями. Насколько я понимаю, запасов коксующегося угля у вас было мало, а если бы батареи остановились, то весь завод надо было выбрасывать на свалку. Вы были в понятном ужасе. Кроме как по железной дороге, угля вам взять неоткуда, а железная дорога перекрыта. И что не менее важно, — даже если на этот раз шахтеры договорятся с правительством, никто не гарантирует, что ее не перекроют еще раз, и еще раз, и еще раз. И вот в этой ситуации к вам приходит некто по кличке Премьер.

Вообще-то вы человек не криминальный. Вы содержите городскую милицию и прокуратуру, и когда у вас возникают проблемы на месте, большую их часть вы решаете с помощью милиции. Но, как и всякий завод эпохи неплатежей, вы вынуждены кое-когда выбивать деньги в других регионах у недобросовестных плательщиков, и для этого вам приходится содержать на побегушках некоторое количество бандитов. К вашей чести должен сказать, что до самого последнего времени вы, господин директор, о своих бандитов только что ноги не вытирали, и когда они входили к вам в кабинет, они предварительно причесывались и сморкались в платочек.

И вот Премьер приходит к вам и говорит, что он может решить проблему шахтеров просто и кардинально: пугнув их. Я так полагаю, что он гнет пальцы и говорит, что братва и не таких в бараний рог крутила, а уж забитых и затурканных шахтеров согнать с рельс — это раз плюнуть. Вы думаете. Вы взвешиваете все «за» и «против». Вам не хочется зависеть от бандита, но вам не кажется, что это — зависимость. Речь идет о незначительной операции. Подумаешь — какой-то нищий шахтер получит пулю. Вы говорите «да». Фактически вы заказали убийство, Вячеслав Аркадьевич. По вашему требованию, по требованию хозяина Ахтарского металлургического комбината, были убиты мой брат и еще другой шахтер, Завражин.

Первоначально будущее рисовалось вам в чрезвычайно розовом свете. Шальная очередь по пикету, гранатометная болванка в окно профсоюзного босса… И, конечно, документы. Документы, которые должен был принести мой брат.

О том, что в них написано, вы не знали. Но вы наверняка были уверены, что в общей папочке содержатся данные и на фирмы профсоюзного босса Луханова, который слишком вольно распоряжается шахтерскими деньгами и имеет долю в кое-каких посреднических фирмах. Вслед за расстрелом пикета, свидетельствовавшем о серьезности ваших намерений, вы могли предъявить профсоюзному боссу документы. И при наличии у вас такого компромата перед Лухановым встанет выбор: либо разогнать пикет, либо сесть за решетку. Во всяком случае, Луханов после этого вряд ли мог бы возглавить внебюджетный фонд помощи шахтерам, который он проталкивал, как депутат областного ЗАКСа, а стало быть — терялся и смысл Луханову покровительствовать забастовке.

Но тут случился первый прокол. Вместо шахтеров пулю получил браток. Папка застряла в пути, а косяк — убийство пацана — бандиты повесили на вас. Вы оказались виноваты перед чернореченской братвой, и не получили обещанных документов. В результате вместо личной встречи с вами профсоюзный босс получил пулю в висок. Наверняка это было сделано по предложению Премьера. Вор уверял, что сразу после смерти Луханова мэр наложит в штаны и пошлет ОМОН разогнать пикет, вы тоже знали, что Курочкин трусливей зайца, и дали на акцию добро.

Но, странное дело, — вместо того, чтобы перепугаться и послать ОМОН разгонять демонстрацию, мэр взял и послал ОМОН ее охранять.

Вы стали предъявлять к Премьеру претензии и он объяснил вам, что он навел справки и, оказывается, Курочкин лично был заинтересован в забастовке. Точнее, в федеральных деньгах, которые придут в Чернореченск на помощь шахтерам. Потому что мэр контролирует большую часть чернореченских магазинов, и все деньги, которые получат шахтеры, будут в этих магазинах тут же потрачены. А какую-то часть денег можно будет просто украсть.

За усмирение мэра Премьер запросил совсем другие бабки.

Наверное, вы были готовы отказаться от продолжения игры. Но тут, на счастье бандитов, у вас начались неприятности. Вас чуть не расстреляли на территории собственного же завода, и оказалось, что заказчиком этого торопливого инцидента был мэр, насмерть перепуганный судьбой профсоюзного босса, но не желающий расставаться с выгодным бизнесом. Думаю, что если бы на вас не было настоящего покушения, Премьер изобразил бы какое-нибудь фальшивое. А так ему и стараться не пришлось. Вы велели Премьеру покончить с мэром Чернореченска и с забастовкой. Не знаю, сколько он у вас за это попросил, но вряд ли он просил деньги. Скорее всего, он хотел получить дольку от комбината. Небольшую. Не нарушающую вашей гегемонии. Вы слишком хотели отомстить, чтобы осторожничать. Вы согласились. Мэр был убит.

Забастовка продолжалась.

Забастовка продолжалась потому, что она не была мелкой самодеятельностью мэра. Это была финансовая операция, которую раз за разом повторял Негатив. Смысл операции состоял в следующем: бандиты подуськивали шахтеров на забастовку и подкармливали во время ее. Это, знаете ли, очень приятно бастовать, если пока ты работаешь, ты питаешься крысами, а когда ты сидишь на рельсах, тебя братва возит колбасу. Испуганная Москва выделяла деньги. Деньги поступали в банк, контролируемый Негативом, и там же и пропадали. Раньше этим банком был «Восточный», теперь — «Чернореченсксоцбанк». Часть денег шла на организацию новой забастовки против Москвы, которая преступно заныкала обещанные допреждь деньги.

Словом, Премьер рассчитывал запугать безоружную и беспомощную толпу — а нарвался на своих же коллег, только паразитирующих не на металлургах, а на угольщиках.

Премьер сказал, что отказывается работать на таких условиях. Негатив — человек более авторитетный, и вдобавок, порушив бизнес Негатива, он уменьшит приток денег в общак. И Премьер, и Негатив, — оба платят в общак и соблюдают понятия, и Премьер слишком хорошо знает, что ждет человека, который нанесет урон бизнесу братков.

Вы были в безвыходном положении. Всю жизнь вы предпочитали кормить милицию, а не бандитов, но в нынешней ситуации милиция не могла вам помочь. Возможно, вы даже просили ее о помощи, но они отказались. Потому что приказ начальства для милиционера значит не меньше, чем деньги. Да, вы кормили и одевали ментов. Но подчинялись они не вам. Они подчинялись губернатору, который фактически потакает забастовщикам, — дай бог, чтобы только из-за популистских соображений, — и Москве, которая бьется в припадке при мысли о любом решительном шаге.

И когда вы намекнули — уверен, только намекнули — начальнику городской милиции о возможном физическом устранении Негатива или снятии шахтеров с рельс, он отказался категорически. Он объяснил, что максимум, на что вы можете рассчитывать — это дополнительный наряд ментовки у проходной завода, дабы разъяренный Негатив не залепил вам в окно из гранатомета. Наряд, разумеется, не бесплатный. И от Негативов, как показывает опыт, не спасающий.

Вы оказались в тупике. Ваши действия поссорили вас с самым крупным авторитетом региона, которого вы лишили кормильца-мэра. Ваш завод стоял на грани краха. Премьер, загнавший вас в этот угол, умыл руки, и объяснил, что обещал помочь вам против российских шахтеров — но не против российской братвы. Милиция не хотела помочь вам выбраться из той уголовщины, в которую вас толкнула беспомощностью правительства и ваша собственная наглость.

И тогда Премьер намекнул, что да: может быть, он и согласен. Согласен спасти вас и завод, разобраться с Негативом и поссориться с ворами. Но — за соответствующую премию. Премию, которая не только с лихвой окупала риск борьбы с бандитом более авторитетным, чем он. Премию, которая давала возможность отстегнуть в общак больше, чем в него клал Негатив.

Такой премией может быть только одно — Ахтарский металлургический комбинат. По крайней мере, существенная его часть. Треть. Или четверть. Я прав?

Директор пожал плечами.

— Бред какой-то. Советую вам обратиться к психиатру.

— Я еще не кончил, Вячеслав Аркадьевич. Вы знаете, что такое развод с подставой?

— Нет и знать не желаю.

— Представьте себе, что бизнесмен А связан с бандитами, но не сильно, и они хотят поживиться с него или опустить его поглубже. Они выводят бизнесмена на некую фирму, контролируемую ими самими. Наш бизнесмен поставляет фирме товар, а фирме отказывается платить. Или наоборот, бизнесмен делает предоплату, а фирма отказывается поставить товар. Бизнесмену ничего не остается, как обратиться к бандитам с просьбой о выбивании долга. Бандиты уверяют бизнесмена, что они все сделают. Забивают стрелку. Привозят на нее бизнесмена. С великим криком отбирают у противной стороны деньги. Половину берут себе за труды. Бизнесмен в восторге. Правда, он лишился половины суммы, причитающейся по договору, зато он убедился в надежности и бесстрашии своей крыши.

Проблема в том, что все это липа. Бандиты ни с кого не выбивали денег. Коммерсанта просто подставили: фирма, с которой он заключил договор, с самого начала контролировалась его крышей.

— Меня не интересуют подробности жизни мелких коммерсантов, — сказал генеральный директор АМК.

— А жаль. Потому что история с шахтерами, Негативом и Премьером — это точно такой же развод с подставой. Только несомненно более громадного масштаба. И цель его — не получить сто штук зелеными, а завладеть вашим заводом. Отсюда и особая тщательность представления.

Директор судорожно вздохнул.

— Я… Этого не может быть!

— Подумайте внимательней: чем все закончилось? Тем, что Негатив с Премьером получили завод!

— Но… он обещает убрать Негатива!

— Никогда. Он знает, что после этого ему не жить. Забастовщиков разгонит сам Негатив. А после этого они пойдут к вам и разъяснят, что нашли общий язык и что пакетом, который вы им отдали, они будут владеть сообща.

— Но они потеряли деньги, погибли люди… мэр.

— Какие деньги они потеряли? Шахтерские? Подумайте внимательно, Вячеслав Аркадьевич!

Бандиты умные люди, они знают, когда можно воровать, а когда нельзя. У них был сладкий маленький бизнес на забастовках. Но в один прекрасный момент большие парни в Москве решили сделать из этого бизнеса кое-что покрупнее. Я не знаю, что они там не поделили с правительством. Но я вижу, что они решили использовать шахтеров так же, как братки — для решения своих личных проблем. Только вместо того, чтобы давать шахтерам деньги, они просто показывали любой чих шахтера по телевизору, и дикторы любезно сообщали шахтерам по всей стране, где, как и когда они собираются бастовать. И братки, будучи людьми умными, поняли, что дело швах. Когда найденным тобой приемом пользуется кто-то другой, причем этот кто-то больше и сильней, это значит — все. Лавочка закрылась. Золотая жила кончилась. Неважно, кто победит в Москве. Олигархи, которые разбираются с правительством, или правительство, которое в поисках аргументов против олигархов станет выяснять, куда деваются шахтерские деньги, важно, что вся система засвечена. Надо спешно рубить концы — валить мэра, валить профсоюзного босса, который тоже знает выше крыши, — и перебираться на новое место. Вы понимаете, что с вами случилось? Бандиты заранее договорились между собой, кого и как убирать. Всю операцию по зачистке следов они повесили на вас, и в оплату потребовали ваш завод!

Денис замолчал.

Извольский не отвечал. Он сидел, неожиданно маленький в своей огромной гостиной, посеревший и какой-то осунувшийся.

— И что же мне делать? — как-то по-детски спросил директор.

— Как — что? — сказал Денис. — Володарчук еще не улетел?

— Нет, — вяло сказал Извольский, — он там с руководством областным совещается. Вроде в два у них вылет.

— Так езжайте к нему! — закричал Денис, — это же его шанс, понимаете! Он вечером выступает перед шахтерами! Завтра он вернется национальным героем! Разоблачителем мафии! И он имеет право принять жесткие меры — после таких документов!

Извольский медленно встал.

— Ну что ж, посмотрим, — промолвил он.

* * *

До здания городской администрации, где вице-премьер совещался с энергетиками и военными, они доехали за пятнадцать минут. Вел Калягин. Извольский полулежал на заднем сиденьи, полузакрыв глаза и нянча сломанную при покушении руку.

Черяга помог директору выйти из машины: тот по-прежнему сильно хромал и морщился при каждом шаге.

Их пропустили без слов и провели в кабинет мэра Ахтарска, куда через десять минут, один, без свиты, вошел Володарчук.

— Ну что, одумались? — спросил вице-премьер.

Извольский швырнул папку на стол.

— Вот, — сказал он.

— Что — вот?

— Это документы, — сказал Извольский, — из которых следует, что забастовски шахтеров в Чернореченске организовывались бандитами, а бюджетные деньги, выделяемые на шахтеров, шли в общак.

Володарчук без особого энтузиазма раскрыл папку.

— Это все? — осведомился московский чиновник.

— Нет, не все. Вы в шахте спрашивали, правда ли это, что я приказывал стрелять в шахтеров. Так вот — это правда. И бандиты, которым я приказал это сделать — в сговоре с другими бандитами, теми, о которых говорится в папке. И если вы не разгоните шахтеров, то завтра это сделает Премьер.

Брови Володарчука выгнулись.

— Не который в Белом Доме, — пояснил Черяга, — а который Иван Фомичев по кличке Премьер.

— И?

— И в оплату я должен буду отдать ему завод, — сказал Извольский.

Володарчук поднял на директора спокойные глаза.

— Но ведь это очень хорошо, — сказал он, — шахтеров разгонят, а правительство здесь не при чем. Может, даже урок остальным выйдет…

— Вы что, не понимаете? — заорал Извольский, — мой завод будет принадлежать бандитам! Вам очень понравится, если пятый по величине в мире завод будет платить в общак?

— Правительство не волнует, будет ваш завод платить в общак или нет, — спокойно сказал вице-премьер, — правительство волнует, будет ли он платить налоги. А он, кстати, этого не делает.

На Извольского было жалко смотреть. Тридцатичетырехлетний мужик схватился за сердце и выглядел так, словно его вот-вот хватит инфаркт.

— Но вы сейчас едете на рельсы, — заговорил Черяга, — вы можете рассказать всю правду шахтерам. Это покончит с забастовкой. А если нет, после этого правительство имеет полное моральное право применить силу!

— Вы это серьезно? — спросил вице-премьер. — Вы предлагаете мне сказать шахтерам, что они не получат денег? Да кто после этого за меня проголосует? На основании каких-то непроверенных бумаг вы хотите, чтобы я заявил на всю страну, что деньги из федерального бюджета идут в воровской общак?

— Из-за этих бумаг убили шестерых, — сказал Черяга, — в том числе моего брата.

Но вице-премьер обладал удивительной привычкой не слушать замечаний собеседника, если они не совпадали с его собственными мыслями. Он не дал Черяге договорить и продолжал:

— Как вообще к этому отнесутся наши западные партнеры? Нам что, после этого МВФ хоть один кредит даст? Новый вид займа введет — «на поддержку общака?» Вы соображаете, что говорите?

Извольский встал:

— Это из-за того, — спросил он в упор, — что я не продался «Ивеко»?

— Да как вы смеете! — завизжал вице-премьер.

Извольский потянул к себе папку.

— Оставьте бумаги! — приказал Володарчук, — я разберусь.

— Перебьешься, — прошипел в лицо ему Извольский. Лицо его исказилось, и директор дико заорал:

— Передай своим московским дружкам, что хрен с маслом они получат, а не завод! Я лучше продам акции бандиту, чем банку! Понял?

Хлопнул дверью и, хромая, заковылял прочь. Черяга выбежал за ним.

* * *

В машине с Извольским началась истерика. Он наорал на Черягу, который не пустил его за руль, потом закричал, что застрелит Премьера, а потом спрятал лицо в ладони и глухо, по-волчьи завыл.

Из машины его выволакивали вдвоем, Черяга на пару с Калягиным, гендиректор вцепился в рычаг переключения скоростей и порывался ехать обратно стреляться с Володарчуком, а потом вдруг как-то неожиданно быстро затих, отмахнулся от Дениса и ушел в кабинет.

Черягу отвели в комнату для гостей, с отдельным туалетом, отделанным розовым кафелем, и кроватью шириной с озеро Байкал. Черяга как-то не протестовал. В Чернореченске его ждали три трупа и ментовка, скорее всего осведомленная об их происхождении и наверняка оным интересующаяся.

Часа через два по телевизору показали речь вице-премьера на железнодорожных путях. Московский чиновник сказал, что правительство во всем разберется и выплатит шахтерам те деньги, которое оно им должно, а те, которые оно им не должно, постарается взыскать с посредников.

После этого премьер отбыл в Москву. Из-за разницы во времени он вполне успевал на праздник в банке «Ивеко».

Телекорреспондент спросил у одного из членов стачкома, будут ли они продолжать бастовать, и тот ответил, что стачком решил бастовать до тех пор, пока не правительство не начнет перечислять деньги. По правде говоря, то, что решил стачком, ни капли значения не имело. Толпа людей на рельсах казалась к этому времени совершенно неуправляемой.

Глава седьмая Разводка

Было около двух часов ночи, когда Денис проснулся и встал. Его комната находилась в боковом крыле здания, наискосок от кабинета Извольского, и Денис увидел бледный свет лампы в окне директора.

Денис прошел красивым коридором со стенами белыми, словно кости мертвеца, и постучался в дверь. Потом вошел внутрь.

Извольский, с босыми ногами и в старых потертых джинсах, сидел за гостевым столиком в собственном кабинете. Тяжелое рыхловатое тело утопало в черном кожаном кресле, одинокая лампа освещала бледное лицо и бутылку дорогого коньяка на столе. Бутылка была полная, рядом с бутылкой стоял пустой же стакан. Перед бутылкой стоял обыкновенный белый телефон с покатым брюшком, и тут же лежали два мобильника.

В полутьме, без россыпи огоньков на селекторе и свиты, лицо гендиректора казалось почти человеческим.

— Присаживайся, — сказал Извольский.

Денис сел и налил себе стакан, но пить не стал.

— Звонка ждете? — сказал он, указывая на телефоны.

— Да.

— И от кого?

— От Премьера. Должен позвонить и сказать, что пикет снят. А Негатив против этого по тем или иным причинам не возражает.

— Он сейчас что — в Чернореченске?

— Да. Ты пей коньяк. Хорошее пойло.

Денис отпил глоток. Коньяк был действительно потрясающий.

— А что это за банк «Ивеко?» — спросил он.

— Есть московский банк, который играет в ту же игру, что и Премьер. Володарчук сказал, что если я продаду завод московскому банку, то банк «Ивеко» прокредитует правительство, правительство выплатит шахтерам то, что они требуют, и шахтеры уйдут с рельс.

Черяга помолчал.

— Значит, — сказал он, — у вас было два выбора: либо продать завод банку, и банк заставит правительство убрать шахтеров с рельс, либо продать завод бандитам, и они опять-таки уберут шахтеров с рельс?

— Да.

— И вы предпочли бандита?

Извольский промолчал.

— По-моему, вы неправы. Если денег у правительства действительно нет, а банк согласен их дать…

— Конечно, согласен! — ядовито сказал Извольский. На практике это будет выглядеть так: банк «Ивеко» возьмет бюджетные деньги правительственных учреждений, которые бесплатно держат у него расчетный счет, и эти бюджетные деньги он бюджету же одолжит под сто процентов годовых. После этой блистательной финансовой операции правительство направит свои собственные деньги, одолженные ему банком Ивеко, на покрытие своих же элементарных обязательств, а государственный долг увеличится на двести миллионов долларов или сколько там «Ивеко» ссудит правительству. А банк получит сто процентов годовых плюс мой завод.

— А вам с заводом расставаться не хочется?

— Я не отдам завод банку, — сказал Извольский. — Понятно? Между банком и бандитами я выбираю бандитов. Потому что банк «Ивеко» ничего другого не умеет, кроме как брать бюджетные деньги и ссужать их бюджету. Это его фирменная операция. Ноу-хау. Стой поближе к кормушке и лопай на халяву. А халява кончается. Семьдесят миллиардов долга, восемьдесят миллиардов долга, сто миллиардов — сколько веревочке не виться, а совьется она в петлю. Петля называется обесценение рубля. А обесценение рубля означает, что банк «Ивеко», который брал дешевые кредиты в долларах на Западе и кредитовал государство в рублях, вылетает в форточку с шумом и свистом.

Полное, незагорелое лицо Извольского раскраснелось. Губы дрожали.

— Про директоров рассказывают всякую дрянь, — сказал Извольский, — я сам про себя могу рассказать кучу дряни, больше, чем любой прокурор, потому что мозгами прокурор не вышел — сообразить, что и как я прокручиваю. Да, я не плачу в бюджет и не буду платить, пока с меня сдирают три шкуры. Да, я держу бандитов и буду держать, пока это паршивое государство своим судом не сможет гарантировать заводу исполнение контрактов. Да, я покупал чиновников и буду покупать, пока они продаются. И вообще если государство раздвигает ножки и ложится на спину, у него нет потом морального права вопить, что его изнасиловали.

Но у меня есть одно отличие от банкира. Я — произвожу. А банкир только жрет. Может быть, я не плачу бюджету деньги, которые пойдут на покупку заграничных вилл банкиров, но я плачу рабочим, которые на эти деньги покупают российские сыр и колбасу! У нас в стране система откупов наоборот — сначала государство собирает деньги, а потом отдает их банкам! И эти банки в силу своей жадности и тупости уже умудрились зарезать курицу, которая несла для них золотые яйца, курицу, которая называлась бюджет российской федерации!

Зачем банку мой завод? Чтобы производить? Банк не знает, как это слово пишется! Он возьмет АМК и выгребет из него все деньги, чтобы заткнуть дыру в собственном балансе! Нет, я верю, что у него самые лучшие намерения, но у него просто слишком большая дыра! Это как купеческий корабль, который дал течь, и эту течь затыкают всем, что подвернется под руку — парча так парча, атлас так атлас. Бюджет так бюджет. Завод так завод.

Черяга молчал. Ему не нравилось, что директор совершенно трезв, и что бутылка коньяка перед ним не почата. Если человек не мог уснуть и встал, чтобы напиться, это одно. А если человек встал, чтобы напиться, и не стал пить, это другое.

— А все-таки, — спросил Черяга, — что у вас Премьер просил сначала, а что потом?

— Магазины, — отозвался Извольский, — заводские магазины.

— Какие магазины?

— Всякие. Электроника, жратва. Есть довольно много точек, которым я давал деньги на обзаведение. Понятно, что они не платили ничего, кроме налогов, да и налогов-то они платили с головку комара. Мисин есть такой — мой школьный приятель.

— И вы отдали школьного приятеля в крепостные Премьеру?

Извольский некоторое время молчал.

— Я за завод десяток Мисиных отдам, — наконец проговорил он.

— А потом?

— А потом он просил Steelwhale.

— Это что?

— Фирма, через которую прокат идет на экспорт.

— Всю фирму?

— Часть.

— И это была плата за убийство мэра?

— О господи! — сказал Извольский, — да не собирался я ему отдавать экспорт металла!

— Но вы же продали ему «Стилвейл».

— Ну и что? Эти компании — однодневки, бабочки, сегодня есть — завтра нет. Я ему компанию продал, а завтра другую завел. Ну и будет он сидеть со своей «Стилвейл» с уставным капиталом в двадцать американских долларов. Ну и? Пусть он уставом подотрется и сэкономит на туалетной бумаге.

— То есть вы хотели его кинуть?

— Просто объяснить, чем безмозглые бандиты отличаются от директоров.

— А вы понимаете, что это он вас кинул? Что после того, как вы согласились насчет «Стилвейл», у вас не было сиюминутных причин для отказа поделиться акциями завода?

— Заткнись, — сказал Извольский. — И без тебя тошно.

Оба собеседника некоторое время молчали.

Потрескивали дрова в камине, да посверкивал темным боком стакан с коньяком.

— А разве вы не помогали губернатору на выборах? — спросил Денис.

— Помогал.

— А он?

— А он запретил моим рабочим идти демонстрацией в Чернореченск.

— Почему?

— Потому что благодарность — эта такая собачья болезнь, как сказал товарищ Сталин. У нас область шахтерская. Народ бедный и злой, голосует за губернатора. А я порчу общую картину. У меня рабочие сытые и деньги получают. А вообще-то господин губернатор намекнул, что готов мне помочь. Если завод будет платить не четыреста миллионов в бюджет области, а этак два миллиарда.

— И вам двух миллиардов стало жалко.

— У меня их нет.

Директор обмакнул губы в коньяк, поморщился и поставил стакан обратно.

— Вы должны были сами догадаться, — проговорил Черяга, — после того, как вместе с пикетом убили моего брата. Неужели вам не показалось подозрительными, что убили того самого человека, который обещал вам компромат? Ведь его могли убрать, только если Премьер с Негативом были в сговоре….

— За кого ты меня принимаешь? — осклабился директор, — я ничего не говорил Премьеру о компромате. Так что твоего брата убили действительно случайно.

Денис покачал головой.

— Нет. Видел девушку, с которой я приехал? Это невеста брата. Беременная.

— Да? А мне показалось — блядь…

— В общем-то да. Негатив отдал ее брату.

Извольский подумал:

— И решил забрать обратно?

— Да. И послал его под пули. Им нужно было, чтобы во время первого налета подстрелили не только шахтеров, понимаешь? Чтобы жертвой оказался кто-то из чернореченской братвы. Чтобы можно было начать тебе дергать нервы, морочить голову и таскать на разборки. Ну, а мой брат идеально для этого подходил. Негатив грохнул парня, к которому ревновал, а выкуп с тебя стребовал… Так бы он Вадика, может, и не тронул, а то пополз бы слушок, что Негатив собственных ребят мочит, и из-за чего? Из-за им же отданной бабы?

Денис помолчал, потом добавил:

— А ведь Вадик как чувствовал, что пора уносить ноги. Если бы ничего не чувствовал — не полез бы в эту историю с документами. Правда, его Ольга накручивала. Тоже, наверное, понимала, что Негатив и сам ее, порченую, замуж не возьмет, и пацану своему не даст…

— То-то она мне глазки строила, — вполголоса пробормотал Извольский.

Они опять помолчали, и Черяга спросил:

— А где Калягин?

— Домой уехал.

— И ты его отпустил?

— А почему нет?

— А он на тебя не настучит Премьеру, а? Ведь он понимает, что если Премьер с Негативом объединятся, его «федерации» вообще не жить. Сотрут в один момент, как Содом и Гоморру. Исчезнет, так сказать, с политической карты.

— Они ненадолго объединятся, — сказал Извольский. Губы его тронула слабая и нехорошая улыбка. — Двум стволам тесно в одной кобуре. Они объединились, чтобы захапать кусок завода. Потом они начнут его делить, и пойдет веселье.

— И ты дожидаешься этого момента?

Извольский пожал плечами. Улыбка его стала чуть шире, и чем дольше улыбался Извольский, тем меньше она нравилась Черяге. Наверное, Извольский был прав. Наверное, он был производственником, в отличие от бандитов, банкиров и чиновников. И все-таки улыбка его в этот момент напоминала улыбку маньяка.

Резко, словно будильник, затрещал телефон, и тут же в ответ ему откуда-то из деревни донесся крик петуха.

Извольский неторопливо взял трубку. Беседа продолжалась недолго. Извольский несколько раз сказал «да», безжизненно улыбнулся и закончил разговор.

— Ну что? — спросил Черяга.

— Пикет снят. С лидерами официального и независимого профсоюзов было достигнуто полное взаимопонимание насчет того, что их могут размазать по стенке.

— А Негатив?

— Он об этом по телефону не говорил. Сказал, что надо завтра встретиться.

Извольский усмехнулся и проговорил:

— Знаешь, что самое замечательное? Что все лавры за победу над шахтерами получит наш общий знакомый господин Володарчук. Ну как же — пришел, увидел, отговорил!

Прошло еще двадцать минут, и мобильник Извольского снова залился короткой трелью.

— Да, — сказал гендиректор, — понял. Спасибо.

— А это кто? — полюбопытстовал Черяга.

— Начальник железной дороги. Говорит, что первые вагоны будут на комбинате через четыре часа.

Гендиректор посмотрел на часы и добавил:

— Я, пожалуй, поеду на завод. А ты спи, следак. Третий час — скоро ночь кончится.

Сунул ноги в кроссовки и пошел, хромая.

Черяга все так же сидел в уютном кожаном кресле, время от времени обмакивая губы в коньяк и бессмысленными глазами смотря на камин.

Боже мой! Бумаги, за которые был убит его брат и еще куча людей, бумаги, за которые Извольский был готов заплатить не меньше ста тысяч долларов, бумаги, которых было достаточно, чтобы упрятать в тюрьму половину верхушки Чернореченска и, возможно, самого Негатива, — они были просто никому не нужны?

Толстый вице-премьер Володарчук даже не глянул на них, потому что ему важно было поставить комбинат на колени и надеть на него ошейник, припасенный союзным Володарчуку банком, Извольскому они были не нужны, потому что он решил пойти на мировую с бандюками, следствию они были не нужны, потому что компрометировали правительство и федеральный бюджет…

Белый телефон резко зазвонил. Черяга глядел на него некоторое время, не шевелясь, но телефон продолжал надрываться и скандалить, и наконец следак взял трубку.

— Алло! Славик!

— Кто это? — спросил Черяга.

— Это Шманов, начальник дороги! Буди Славку!

— Что вам надо? — хмуро уточнил Денис.

— Скажи, что шахтеры снялись с рельс! Вагоны будут на заводе через пять часов!

— Вячеслав Аркадьевич на заводе, — сказал Денис.

Шманов бросил трубку.

Забавно. Начальник железной дороги. А кто же звонил Извольскому полчаса назад?

Внезапно Денис подумал, что оставаться ему в этом доме крайне опасно. Утром сюда пожалуют Негатив с Премьером. За своими тридцатью процентами или сколько им там просватано. Он, Денис убил трех людей Негатива, и даже если Негатив об этом за прочими хлопотами еще не осведомлен, то уж Извольский не замедлит его просветить.

Негатив наверняка захочет содрать с Дениса шкуру, и вряд ли Извольский будет этому препятствовать. Он ведь даже этого несчастного Мисина, своего школьного друга, сдал в крепостные Премьеру. Как там сказал Извольский, выкидывая своего предшественника? «Если хочешь благодарности, заведи себе пуделя».

Да и за что Извольскому быть ему благодарным? За документы? Но документы эти, как выяснилось, годны только на удобрение полей. За то, что на восемь часов раньше узнал, что Негатив с Премьером учредили ему роскошнейшую подставу? Ну и что это изменило?

Наоборот — Извольскому совершенно невыгодно, чтобы на свете был человек, которому доподлинно известно, кому продана треть комбината. И, возможно, он был так откровенен потому, что беседовал с почти что покойником. Директор по кличке Сляб должен быть только благодарен Негативу, если тот возьмет все хлопоты на себя.

Надо было вставать, будить Ольгу, куда-то бежать. Куда? В Москву? Смешно. Хорошо расследовать дела про маньяков. Маньяк не занимает высоких постов, не заседает в правительстве, не является членом совета директоров меткомбината… За маньяка никто не заступится, его можно гасить всем имеющимся в распоряжении арсеналом, и судья не возьмет взятки у маньяка…

Да, в Москве немножко больше ментов и начальства, чем в Чернореченске, и они куплены не одним оптовым покупателем, а десятками банд, компаний и банков, но вряд ли у Дениса найдутся деньги купить у московских органов свою жизнь.

И Денис никуда не побежал.

Он сидел все в том же кожаном кресле, смотрел, как за окном крадется серый, цвета шламоотвала рассвет, и незаметно для себя задремал.

* * *

Когда Денис проснулся, было уже половина одиннадцатого утра. Круглое солнце катилось по небу, и лучи его хлестали в окно, как расплавленный чугун из доменной летки. Крупная муха с золотым брюшком села Денису на руку, встрепенулась и полетела прочь.

Денис был еще жив, и это радовало.

Черяга потянулся, упал на пол, отжался на кентусах от пушистого ковра, и отворил дверь.

За дверью лыбился невысокий, но крепенький охранник. Под мышкой у него бугрилась расстегнутая кобура.

— Вы куда? — спросил охранник.

— А что, нельзя? — осведомился Черяга.

— Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы вы его дождались, — объяснил охранник.

В пролете лестницы замаячили еще двое. Ну да. Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы его дождались, и просьбу свою подкрепил тремя вооруженными бугаями.

— Я в туалет, — буркнул Черяга.

Его отвели в шикарное заведение с позолоченными кранами и махровыми халатами. Вместо ванны в заведении оказался огромный, похожий на цветок лотоса джакузи, и Черяга с непривычки провозился с кранами добрых десять минут. «Хоть напоследок в джакузи помоюсь, узнаю, что это такое», — рассудил следователь.

Собственную грязную одежду у Черяги забрали, а взамен выдали белую рубашку и жемчужного цвета брюки, к коим прилагался галстук и пиджак. Брюки видимо принадлежали хозяину дома, и чтобы они сидели нормально, Черяге пришлось провертеть в ремне лишнюю дырочку на почтительном расстоянии от ее соседки.

Черяга привел себя в порядок и вернулся под ненавязчивым конвоем в гостиную, где его уже ждал изысканный завтрак.

Круглые часы над камином пробили одиннадцать, и Денис включил телевизор.

Местный канал обозревал вчерашние новости.

Хорошенькая дикторша стояла с микрофоном в руке у чернореченской станции. Дикторша сообщила публике, что шахтеры наконец прекратили пикетирование железной дороги в районе города Чернореченска. Пикеты были сняты в третьем часу ночи после длительных переговоров между лидерами шахтеров, людьми, влиятельными в области, и членами правительственной делегации.

Денис очень хорошо помнил, что правительственная делегация улетела в Москву в полночь, так что когда это она успела побазлать с профсоюзами и Негативом, было совершенно непонятно. Да и вряд ли вице-премьер мог быть персона грата на тех переговорах, которые шли между Негативом, Премьером и профсоюзами…

Хорошенькая дикторша сказала, что сегодня ночью на Ахтарский меткомбинат прошли первые вагоны с углем, и потом картинка на экране показала подъездные пути к комбинату, утонувшие в рассветном тумане, и Вячеслава Извольского. Гендиректор был в джинсах и мягкой рубашке, щеки его заросли легкой щетинкой, и он не стал ничего говорить телевизионщикам, а перепасовал их своему заму.

«Ну просто хэппи-энд», — подумал Черяга, развалясь в кресле и уплетая слоеный пирожок, щедро умащенный черной икрой. Шахтеры в шахтах, вице-премьер в Москве, завод в общаке, а главный герой моется в золоченом джакузи и трескает на завтрак икру. Вот только за отделанной резным грабом дверью героя поджидают трое качков, которым в ближайшее время поступит приказ придушить героя и вывезти куда-нибудь в лесок в багажнике.

Сюжет кончился, и дикторша сказала:

— А теперь — криминальные новости. Сегодня, около четырех утра, на пустыре за подъездными путями к станции Чернореченск, вспыхнула ожесточенная перестрелка. На поле боя найдено около восьми трупов, — как местных чернореченских жителей, так и людей из Ахтарска. Один из убитых, по словам зам. начальника милиции города Чернореченска Ивана Петракова, является известным ахтарским авторитетом по кличке Премьер.

Недоеденный бутерброд вывалился изо рта Черяги.

— Наибольшей загадкой во всей этой истории, по словам работников чернореченской милиции, — продолжала дикторша, — стала смерть крупного чернореченского предпринимателя Александра Фадарина. Родные и близкие покойного, а также сотрудники правоохранительных органов, единодушно утверждают, что господин Фадарин являлся одним из самых уважаемых бизнесменов Чернореченска и никогда не был причастен к криминальным кругам. Поэтому гибель его на явной бандитской разборке может считаться загадкой.

А камера, не слушая дикторши, уже обозревала равнодушным стекляным глазом место бойни, скользила по бесстыдно спущенным брюкам покойника и задранной рубашке, обнажавшей смуглую безволосую грудь. Лицо уважаемого предпринимателя Фадарин было страшно разворочено, но бесстрастный глазок зафиксировал и гладкую загорелую кожу лба, и странно контрастирующие с ней седые волосы.

«Надо же, — подумал Черяга, — а я и запамятовал, что Негатива в миру звали Александр Фадарин».

* * *

Генеральный директор АМК явился домой необыкновенно рано, — в восемь часов вечера — учитывая свистопляску сегодняшего дня. Было еще светло, и Черяга, стоя у окна, видел, как на горочку взбирается черная «ауди» и как медленно ползет вбок стальная шторка ворот.

Спустя пять минут генеральный директор, побрившийся на работе, но по-прежнему в джинсах и майке, вошел в гостиную, где маялись Денис с Ольгой. Директор был не один — за ним, соблюдая почтительное расстояние, шел Володя Калягин, президент федерации дзюдо города Ахтарска.

Судя по всему, преемник Премьера был избран директором незамедлительно, и вердикт обжалованию не подлежал.

Все молчали. Извольский поздоровался с Черягой за ручку, и проковылял к креслу. Вышколенные охранники стали расставлять на столе приборы для ужина: салфетки, тарелки и пузатенькие разнокалиберные бокалы, каждому — по три зараз. Тарелок они поставили три штуки, и Ольга, как самая домовитая, окликнула их:

— Нас здесь четверо.

— Извини, Оленька, — сказал Извольский, — мы пообедаем втроем. Нам есть о чем поговорить. В чисто мужской компании.

Ольга обиженно пожала плечиками и заложила ножку за ножку. Юбочка, которая была на ей надета, была очень короткая, и и так как кресло, в котором она сидела, было очень глубокое, казалось, что юбочки у Ольги нет вообще. Ольга опустила длинные ресницы и тут же, очаровательно взмахнув ими, посмотрела на гендиректора.

Извольский сидел за столом, помятый и с угольной крошкой, набившейся в уголки глаз, и смотрел на нее приблизительно тем же взглядом, каким он смотрел бы, к примеру, на сляб. Впрочем, это было не совсем верно. На сляб директор меткомбината может, еще и обратил бы внимание.

Ольга по-птичьи наклонила головку и снова взмахнула ресницами.

— Кисонька, — проговорил Извольский, — я не люблю повторяться. Если тебе непременно хочется доставить мне удовольствие, мы можем заняться этим попозже.

Ольга обиженно встала и вышла из гостиной.

Хорошенькая горничная вкатила в гостиную столик с ужином. Охранник в черных штанах и белой рубашке принялся помогать ей расставлять еду. Еды было много, и это заняло некоторое время.

Извольский взял со стола бутылку «Пшеничной», свернул ей горлышко и начал разливать водку. Гостям он налил по рюмочке, а себе — полстакана. Тут же, не дожижаясь сотрапезников, эти полстакана хлопнул, хотел было налить еще, но потом раздумал и принялся запихивать в рот мраморные ломтики осетрины.

Извольский ел жадно, захапывая пищу со скоростью угольного комбайна, и Черяга исподтишка наблюдал за ним. Почему-то ему вспомнился один из пойманных им маньяков, который баловался супчиком из человечьих ребрышек. После обыска в его доме Черяга месяца два не мог есть мяса. Вот и сейчас Денису казалось, что господин Извольский может слопать человека с такой же легкостью, как и креветку.

— Ты что ничего не ешь? — вдруг спросил Извольский, в упор глядя на гостя.

— Меня весь день кормили, — отозвался Денис, — так что я сытый.

Извольский поставил перед собой большую, накрытую крышкой тарелку, и с упоением втянул сытный мясной дух. Откинул крышку и заработал челюстями на манер землеройного автомата.

Наконец с едой было покончено. Извольский махнул своим гостям, и они прошли на застекленную террасу, где уже предупредительно ждали три мягких плетеных кресла вокруг столика, на котором дымились чашечки кофе.

Извольский хлебнул кофе, откинулся в кресле и уставился на Черягу своими холодными голубыми глазами.

— Ну что, Денис, — спросил директор, — ты у меня ничего не хочешь попросить?

— Хочу, — сказал Денис, — позаботьтесь об Ольге. У нее будет ребенок, и она, кажется, очень любит детей. И совсем не любит свою нынешнюю профессию.

— Мы говорим не об Ольге, а о тебе.

— У вас я ничего просить не буду, — сказал Денис.

— Все еще не можешь простить мне брата?

Денис помолчал.

— Скажем так — я таким, как вы, не могу простить Россию.

— Дур-рак ты, Денис! — не сдержался сбоку Калягин.

— Кстати, Володя, — обернулся Черяга, — а мне так и не объяснят, что же случилось с уважаемым предпринимателем Александром Фадариным по кличке Негатив?

Калягин замялся, а Извольский вместо ответа поднял за хлястик спутниковый телефон.

— Не понял.

— Я позвонил Премьеру и сказал ему, что Негатив его продал. Что когда он был в свите Володарчука, мы зашли в комнатку и потолковали по душам. И что Негатив мне объяснил, какая сволочь Премьер и как он задумал меня кинуть. Мы немного поговорили, и он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Премьера.

— И он поверил?

— Не совсем. Но бандиты — люди подозрительные. Я посоветовал ему посмотреть в глаза Негатива при встрече, а ее лучше, приглядеться, нет ли на нем бронежилета. Я ему сказал, что вряд ли на мирную стрелку Негатив придет в бронежилете.

— И что дальше?

Директор развел руками.

— Дальше я позвонил Негативу и сказал, что Премьер его продал. Что он рассказал мне о том, как вы задумали развод с подставой, но что его одолели сомнения, и он решил, что я более надежный партнер, нежели Негатив. И что он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Негатива.

— И он купился?

— Нет. Но бандиты — люди подозрительные. Я ему посоветовал посмотреть в глаза Премьеру и пощупать, нет ли на нем бронежилета.

— И что произошло?

Извольский пожал плечами.

— Я там не присутствовал. Не знаю, кто стал стрелять первый. Но, насколько я знаю от ментов, бронежилеты были на обоих.

— А я знаю, — сказал Черяга.

— И кто же это был? — насмешливо осведомился директор.

— Калягин.

Голубые с паволокой глаза Извольского вонзились в следака. Глава федерации дзюдо города Ахтарска безмятежно улыбнулся.

— Ведь вы его за этим отпустили ночью? — спросил Денис, — Я, конечно, понимаю, что Негатив с Премьером друг к другу относились без большого доверия, а ваши звонки и вовсе разбередили им душу. Но ведь это было ненадежно. А вдруг они все-таки решат перебазарить и выяснят, что никто никого не продавал? А вот если во время стрелки кто-то начнет палить из-за кустов, желательно в обе стороны сразу, то тут уж будет не до разговоров… Так?

— Допустим, что так, — усмехнулся Калягин.

— И какая награда ждет героя? — осведомился Денис.

— Володя возвращается в ментовку, — сказал Извольский.

— Кем?

— Начальник городского УВД, а дальше посмотрим. Меня как-то очень разочаровало поведение Могутуева во всей этой истории.

— Вот как? — усмехнулся Черяга, — а я думал, вы предложите ему что-то другое. Например, стать вашим замом. По безопасности.

— Пост зама гендиректора по безопасности, — сказал Извольский, — я бы хотел предложить тебе.

Денису показалось, что он ослышался.

— Мне? За что?

Теперь Извольский смотрел Денису прямо в глаза. Сила возвращалась во взгляд гендиректора, быстро, как вода заполняет закрытый шлюз, и у Черяги было неприятное чувство, будто Извольский видит у него каждый позвонок и цвет надетого на Денисе белья.

— Говорят, что в России все кидают друг друга, — сказал Извольский, — Неправда. Есть куча людей, которые никого не кидают. Но, к нечастью, эти люди — дураки. И есть куча умников. Но так уж исторически сложилось, что они кидают всех, кого можно.

— Вы относитесь ко второй категории, Вячеслав Аркадьевич, не правда ли?

— Да. Но ты относишься к третьей. Самой редкой. Это люди, которые умеют думать и почему-то никого не кидают. И я хочу иметь такого человека при себе.

Денис ошеломленно молчал.

— Я ничего не понимаю в металлургии, — наконец сказал он.

— А я с тобой не о домнах буду советоваться.

Денис опустил глаза, и гендиректор неверно истолковал его молчание.

— Что ты забыл в Москве? — спросил Извольский. — комнату у кольцевой автодороги? Зарплату, которую второй месяц не выплачивают? Или, может, ты карьеру надеешься сделать? Так я тебя успокою — не дорастешь. Потому что взяток не умеешь брать. Или ты думаешь, что жизнь у нас только в Москве? А вот тут ты ошибаешься — кончилась Москва и началась Россия. В Москве только бюджет и банки, которые из бюджета деньги сосут. А мы, промышленность, — мы в другом месте! В Череповце! В Когалыме! В Саяногорске! В Тольятти! Ты кому хочешь служить — банкам? Чиновникам, которые из нас деньги пьют? Или тем, кто эти деньги делает?

Черяга про себя отметил, что Извольский неплохо осведомлен — насчет месторасположения черягинского жилья.

— Ты на мать свою посмотри, — продолжал Извольский, — в какой она развалюхе мается! Неужели не хочешь, чтобы она как человек жила? Я тебя за три месяца в особняке поселю, мать в швейцарскую клинику поедет…

— За чей счет? — спросил Черяга.

— Что?

— За чей счет особняк построишь?

Извольский усмехнулся.

— За чей счет, да? У меня лучшие рабочие по тысяче баксов получают. По договорам. Наверное, не совсем за счет рабочих, а?

— За счет налогов, — ответил Черяга.

— Ох ты бог ты мой, какой я преступник! — оскалился гендиректор, — взял деньги, которое правительство так хотело положить в банк забесплатно, чтобы затем взять в банке кредит под шестьдесят процентов, и отдал эти деньги напрямую ахтарской милиции. Ату его за это, собаками! Темный ты все-таки человек, Денис. Тебя еще просвещать да просвещать. Тебя, наверное, как с детства советской пропагандой контузило, так до сих пор и не отошел. Ну да ничего, я твоим просвещением персонально займусь.

— А ты не боишься, — улыбнулся Черяга, — что просветившись, я, как бы это сказать — кидать людей начну?

Извольский хмыкнул.

— Нет, — сказал гендиректор. — Это такое родовое качество. Его серной кислотой не вытравишь. Есть кидалово и кидалово. Нельзя в России не воровать. Но только можно красть у завода, а можно — для завода. Вот у завода — ты никогда не будешь. А для завода — научим.

— А если я вообще красть не хочу?

— Тогда иди. Лови своих маньяков. Живи у кольцевой. Ну ладно, квартиру-то я тебе подарю, Карандин тачку подарил, а я квартиру.

Извольский помолчал.

— Ты мне нужен, понятно? — сказал он. — Ты думаешь, это последняя такая история? Это, друг мой, проза жизни. Неужто их сиятельство банк «Ивеко» нынешний аффронт так просто перенесет? Э, нет. Он у меня уже двух замов купил, едва выкинуть их успели. Умные были замы — но вот беда, продавали всех, кто их покупал. А тебя он не купит. Так по рукам?

Денис молчал.

Легко сказать — замом по безопасности! Это что — унаследовать обязанности Премьера? Выбивать деньги из недобросовестных должников? Совать взятки губернатору? Это еще ладно. А когда Извольский кого-нибудь кинет? Не по мелочи, не за миллиончик зеленых, а от души. Какого-нибудь американского инвестора на полмиллиарда долларов. И опять же подведет под это дело теоретическую базу. Мол, америкашек кидать полезно, они и так зажрались, а комбинату бабки не помешают. Что тогда? Объясняться с иностранцами посредством автомата Калашникова?

— Я согласен, — сказал Денис.

Только голуби летают бесплатно

Деньги не жизнь. С ними нельзя расставаться так быстро.

Ответ члена правительства талибан на просьбу российского бизнесмена вернуть долги Афганистана СССР

Глава первая

Москва встретила ее моросящим дождем. В Англии в это время стояла теплая, по-осеннему дивная погода, и в Гайд-парке, куда она любила ходить гулять, на воде плавали крупные утки, а лебеди, подбирающие корм, не разлетались, когда мимо них пробегали утренние любители трусцы.

В Москве было сыро и темно, буквы, глядящие со здания аэропорта, пылали в глубине замасленных луж, и вместо того, чтобы препроводить пассажиров по рукаву прямо в здание аэровокзала, к трапу самолета подали длинный и желтый, как гусеница, автобус. Какая-то немка начала громко возмущаться.

— Das ist unmoglisch[3], — кричала она.

У паспортного контроля стояла очередь, человек, наверное, на двести. У очереди были большие баулы и постные лица. Стоек пограничного контроля было всего четыре, и на двух было написано: «Для лиц, имеющих российские паспорта», а на другой — «для прочих лиц».

Она подбежала к началу очереди.

— Oh so sorry! — сказала она седовласому дженльмену, переминавшемуся с ноги на ногу у рассекавшей бетонный пол черты. — I have to catch another plane. My daddy is waiting for me in Yakoutsk[4].

Она улыбнулась, и седовласому дженльмену показалось, что под плохо освещенным потолком зажглась еще одна лампочка.

Разумеется, он пропустил ее.

* * *

Пограничник, проверявший документы, долго изучал ее красненький паспорт, а потом нажал на какую-то кнопку. Она испугалась. Она не была в России восемь лет, — восемь лет из прожитых на свете девятнадцати, — и две русские девушки, учившиеся вместе с ней в London School of Economics, рассказывали, что все неприятности в России начинаются тогда, когда какое-то должностное лицо нажимает на кнопку.

Когда рядом с ней появилась строгая сорокалетняя дама в черной юбке и белой кофте, она испугалась еще больше. Но дама только сказала:

— Вы Анна Семеновна Собинова? Разве вы не слышали объявления? Вас встречают в vip-зале.

Анна с трудом поняла русскую речь.

— Me? I?

Потом она просияла и чуть не бросилась на шею даме.

— Это daddy! — закричала она, — daddy сам приехал меня встретить! Вы увидите, все будет хорошо! Наконец все будет хорошо, я буду с ним, всегда буду с ним!

Она влетела в вип-зал, как шутиха, и завизжала:

— Daddy!

В зале все было очень чинно. Джентльмен в покойных креслах читал свежий номер «Таймс». Пожилая дама в удобных туфлях на низком каблуке и длинной юбке строчила на компьютере. Молодой человек, потягивая стакан пива, давал по мобильнику последние распоряжения насчет сделки.

Посереди зала стоял высокий сухощавый человек, очень старый — лет тридцати шести. У него были светлые волосы, высокие татарские скулы и глаза цвета горького шоколода. На нем был дорогой свитер и кожаный плащ от Kenzo, и когда Аня скосила глаза, она заметила, что на правой его руке нет пальцев, кроме большого и указательного. Рядом с беловолосым стояли двое в кожаных куртках.

— Daddy! — громко закричала Аня.

Она не могла поверить, что отец сам не приехал ее встречать. После восьми лет разлуки! После восьми лет Англии! Когда он приезжал в Англию, он всегда привозил ей игрушки и гулял вместе с ней по Regent Park. Он кормил лебедей и говорил, как опасно в Москве и как хорошо гулять по парку без охраны.

В Москве у него всегда была охрана.

Еще у него всегда были любовницы.

Именно любовницы и были главной причиной, почему жена с дочкой жили в роскошном доме в районе Бельгравии. О, как она завидовала его любовницам! Они были такие красивые, она видела только одну, но они все должны были быть красивые, первоклассные, потому что отец не признавал некрасивых вещей.

Она специально занималась три года шейпингом. Как только ей исполнилось восемнадцать, она заплатила большие деньги за операцию по коррекции зрения, чтобы больше никогда не ходить в ненавистных очках. Она вытравила веснушки, и она покрасила свои ненавистные черные волосы в пепельно-белый цвет, такой же, какой был у девушки Вики, жившей с отцом в президентском номере Ritz’а.

И теперь, когда он ее позвал в Россию, он увидит, что она красивей всех его любовниц.

— Daddy!

Беловолосый шевельнулся, и Аня внезапно заметила, что волосы его, русые от природы, наполовину седы. До Ани долетели слова его спутника: «Она черненькая и в очках».

— Вы Собинова? — спросил беловолосый. Что-то в его крупном лице с жесткими глазами и жестким подбородком было неправильно: линию очевидной симметрии нарушал расплющенный и как бы свернутый направо нос. Он плавным движением, каким полицейские в кино вырывают пистолет, достал из-за спины букет цветов. Белых орхидей. В Англии они стоили сумасшедшие деньги. Интересно, сколько они стоят в России? Ведь они, кажется, под Москвой не растут.

— Да. А вы… начальник охраны?

Аня не знала, почему она назвала беловолосого человека именно начальником охраны. Наверное, дело было в этом странно свернутом носе. Или во взгляде его спутников.

— Нет, — сказал человек, — я… акционер. Партнер. Станислав. То есть Стас.

Он глядел на Аню и как-то тревожно улыбался.

— Какой партнер? — спросила Аня. — У папы… не было никаких партнеров… только один, ну, которого убили. В позапрошлом году.

— В России трудно без партнеров, — сказал Стас.

Букет каким-то образом оказался в Аниных руках. Он обворожительно пах. Аня ткнулась в букет носом, подняла глаза и внезапно увидела, как Стас на нее смотрит: каким-то растерянным и очень жадным взглядом.

— А папа сам не мог меня встретить? — обиженно спросила Аня.

— Не мог, — ответил Стас, — его убили пять часов назад.

* * *

Спустя некоторое время — она не помнила, какое, — Аня оказалась на улице. Она стояла перед длинным «БМВ», блестящим, как кусок каменного угля, и стриженый парень в кожаной куртке придерживал перед ней заднюю дверцу.

Стас держал ее за плечи, спокойный и уверенный в себе. Его спутников прибавилось, их стало человек пять или шесть, они стояли, глядя в разные стороны, и глаза их, как локаторы, непрерывно обшаривали отведенный каждому сектор пространства, а чуть поодаль за ними, образуя второй рубеж, стояли несколько человек в иссера-белом камуфляже и с короткими тупорылыми автоматами.

Раньше Аня видела автоматы только в новостях. У лондонских бобби не было автоматов. У них даже не было поясов с расстегнутыми кобурами грубой кожи, кобурами, из которых торчали рубчатые рукояти машинок для убийства.

Аня села в машину, Стас запрыгнул на заднее сиденье с другой стороны, и «БМВ» рванул с места. Следом за ним покатились два джипа с белыми фарами и серебряными мордами, сверкавшими под каплями дождя.

— Куда тебя отвезти, — спросил Стас, — домой или в гостиницу?

Аня молчала. У охранника, сидевшего на переднем сиденье, были красные, смешно закрученные уши, и из-под воротника куртки высовывалась толстая золотая цепочка.

— Я все поняла, — вдруг сказала Аня, — вы похитители. Мой отец опоздал к самолету, а вы похитили меня и сейчас будете требовать выкуп. Но ведь он жив, а? Но ведь он жив?

Аня завизжала и вдруг вцепилась в Стаса.

— Он жив?

Она упала лицом вниз, в кожаное пальто Стаса. От него терпко пахло дорогими сигарами и дорогим одеколоном. Аня вдруг сообразила, что у Стаса сломан нос, а у охранника сломаны уши, и ей было совершенно непонятно, при каком это роде занятий человек может сломать сразу два уха.

— Он заплатит выкуп, слышите, любой выкуп…

— Тебя куда отвезти, — повторил Стас, — домой или в гостиницу?

— В морг, — сказала Аня, — отвезите меня в морг. Это так называется по-русски, да?

* * *

Когда машины, — черный «БМВ» с мигалкой и джипы сопровождения, — остановились у желтого здания где-то на задворках трамвайных путей и больничных дворов, было одиннадцать вечера. Из джипов сопровождения высыпала охрана Стаса и собровцы.

Стас остался сидеть в машине, а человек с переднего сиденья вышел и постучался в дверь здания. Аня отвернулась.

— Пошли, — сказал Стас, когда охранник вернулся.

Желтые лампы в коридоре морга гудели как шмели, и от гранитных стен несло мертвечиной.

Отца выкатили на каталке в маленькую комнатку. В комнатке был застеленный диван и колченогий стол. На столе была разложена газетка, и студент из первого медицинского ел на газетке колбасу и запивал ее пивом. Каталка не пролезала в дверь, студент оставил колбасу и помог прозектору, а потом вернулся к еде.

— Вскрытие было? — спросил Стас.

— Не, — ответил студент. — Завтра будут вскрывать. А чего вскрывать-то? Диагноз, что ли, неясный?

Тело отца было в черном мешке, похожем на тот, в котором в Лондоне возят мусор. Прозектор раздернул молнию на мешке, и Аня заглянула внутрь.

— Как его убили? — спросила Аня.

— Он когда с дачи едет, там такая асфальтовая дорожка, где-то метров семьсот, и не все участки просматриваются. Около выезда на шоссе лежала дохлая собака. Собака была нашпигована взрывчаткой. Погибли трое: Семен, водитель и охранник.

Стас и его люди двигались по моргу легко и бесшумно и были более привычны к смерти, чем студент, который ел колбасу. Кожаное пальто Стаса было одного цвета с его глазами.

— Похороны послезавтра, — сказал Стас, садясь вместе с ней в машину, — все расходы на мне. Если что, сразу обращайся ко мне за помощью.

Кортеж мчался по загородной дороге, ослепляя дальним светом шарахающихся от него ментов. На мгновение мелькнул указатель «Жуковка».

— Кто его убил? — спросила Анна.

Стас пожал плечами.

— Много было желающих… Кстати, со следователями тебе общаться не надо.

— Почему? Я ничего не знаю.

— Ну вот и не общайся. Это мой дружеский совет, — повторил Стас.

* * *

Дача отца пряталась в самом дальнем конце узкой дороги, обсыпанной желтыми мокрыми листями. У ворот дачи был караульный домик, и из него вышел человек в камуфляже и с автоматом.

Человек в камуфляже внимательно осмотрел гостей и что-то скомандовал в рацию. Ворота растворились, и Аня увидела заасфальтированный пятачок, освещенный прожекторами, и уходящие ввысь рублевские сосны.

«БМВ» медленно покатился по дорожке и остановился у трехэтажного особняка с башенкой и островерхой крышей.

На стене прихожей висели две шкуры: медведь справа и зебра — слева. Откуда-то громко говорил телевизор, и первой к гостям вышла опрятная полная женщина в переднике и резиновых китайских шлепанцах — видимо, экономка.

В гостиной сидела и пила чай красивая девушка в синих джинсах и белом пушистом свитере. Она была года на три старше Ани. У девушки были бездонные синие глаза и шапка темных блестящих волос. Она была тоненькая и высокая, как крик сойки.

— О, Стасик! — сказала девушка, вставая. — Вот уж кого не ждали. А это кто — твоя новенькая?

Стас усмехнулся. Аня подошла к девушке вплотную. Она была ниже девушки на полголовы.

— Вы расписаны? — спросила Аня.

— Что?

— Вы и мой отец — были расписаны?

Девушка расхохоталась.

— Вон, — сказала Аня.

— Что?

Аня вцепилась ей в свитер, как коршун в цыпленка.

— Вон из моего дома! — завизжала она.

Стас прислонился к притолоке и улыбнулся.

— Отцовская кровь, — сказал он охраннику.

Девушка выдралась из рук Ани и бросилась вверх по лестнице. Аня поймала ее за брючину. Девушка чуть не упала.

— Куда? — закричала Аня.

— Дура, за вещами!

Аня метнулась к столу и схватила там первое, что попалось под руку, — двузубую маленькую вилку, которой накалывают маслины.

— Вон! Вон немедленно! — закричала она, замахиваясь вилкой.

Девушка взвизгнула, как кошка, брошенная под трамвай. Чьи-то крепкие руки обхватили Аню. На одной из них не было пальцев, кроме большого и указательного.

— Тише, — сказал Стас, — у девочки убили отца. Миш, отвези Маньку.

Маня мышью проскользнула в прихожую. За ней последовал один из охранников Стаса. Стас развернул Аню к себе и стал разгибать ее пальцы.

— Все, — сказал Стас, — Маня уехала. Мани здесь больше нет. А вилку отдай. Вилкой человека убивать неудобно.

Аня уткнулась в кожаный плащ и зарыдала.

* * *

Когда Аня проснулась, было уже десять часов утра. Она никогда так поздно не просыпалась. Наверное, это было потому, что в Лондоне было всего семь. Дождь перестал, и сквозь мокрые ноябрьские сосны проглядывало встающее солнце.

Было очень странно — папы нет, а солнце по-прежнему восходит.

Аня оделась и сошла вниз, в гостиную, и оттуда — в зимний сад. Двери в зимнем саду открывались наружу, Аня толкнулась в них и вышла во двор.

Вдалеке дворник сметал с черного асфальта желтые листья, да около ворот маялся охранник с автоматом.

Аня подошла к охраннику и спросила:

— Вы бандиты?

— Не, — удивился охранник, — мы СОБР. А вон те — не СОБР.

Аня повернула голову и увидела двух ребят, играющих в футбол. Кажется, вчера они были в машине сопровождения.

— Их Стас оставил, — добавил охранник, — сказал, чтобы вы без них никуда не ездили.

Ребята подошли поближе. При свете дня они были симпатичные и совсем не страшные, только очень уж коротко стриженные. На улице было уже холодно, и ребята были в теплых тренировочных фуфайках и перчатках.

— Игорь, — представился тот, что подлинней, — я раньше вашего отца возил, Анна Семеновна, — а это у нас Баклажан. Ой, то есть Петя.

Игорю было лет двадцать пять, он был очень хорошо развит физически, но, странное дело, производил впечатление почти ребенка. И дело было не в его круглом лице и веснушчатом носе, а скорее в удивительном простодушии карих глаз. Второй был совсем смешной, маленький и гибкий, как тринадцатилетний мальчишка, и в перепачканных рукавичках он сжимал футбольный мяч.

— Проводите меня, — сказала Аня, — до того места, где его взорвали. Это ведь недалеко?

Ребята переглянулись, потом кивнули.

* * *

На месте, где взорвали отца, был иссеченный осколками асфальт и много-много битого стекла. Машину уже увезли, а кровь, наверное, смыл дождь. Пока Аня лазила по кустам, мимо нее проехала белая серебристая «Мазда». Игорь и Петя напряглись, но «Мазда» чуть притормозила и проехала мимо.

Когда Аня вернулась домой, «Мазда» стояла на асфальтированном пятачке перед домом, а в гостиной пил чай улыбчивый молодой человек в черном свитере и черных брюках.

— Здравствуйте, — сказал человек, — я следователь Арлазов. Николай Арлазов. Вас ведь Маша зовут, если не ошибаюсь.

— Меня зовут Аня.

— А, ну все равно. Вы давно проживаете с покойным?

— Я его дочь.

Следователь смутился.

— А… э…

— Я ее вчера выгнала, — сказала Аня, — приехала из Англии и выгнала.

— А вы… много времени провели в Англии?

— Восемь лет.

— И вы восемь лет не видели отца?

— Он приезжал в Англию. Пять раз.

Отец приезжал чаще. Гораздо чаще. Но виделась она с ним только пять раз.

Аня взяла стул и села напротив следователя.

— Вы жили с матерью?

— Да.

— И почему вы приехали сюда?

Аня вспомнила вчерашнее предупреждение Стаса — «не общаться со следователями». Ну и пусть. Стас ей не отец.

— Он попросил меня приехать.

— А мать?

— Она умерла год назад.

— Отец вам написал? Или позвонил?

— Он позвонил. Вчера. Попросил меня прилететь. Ну, я поехала в аэропорт и прилетела.

— Вы прилетели лондонским рейсом? — спросил следователь.

— Нет. Лондонский рейс уже улетел. Я посмотрела, что если я куплю билет во Франкуфурт, я из Франкфурта успею сделать connection до Москвы. Я прилетела из Франкфурта.

Следователь взглянул на нее с внезапным подозрением.

— Он позвонил вам домой?

— Нет. На мобильный.

— И где вы были?

— В LSE. London School of Economics.

— И вы не заезжали домой?

— Нет, я поехала в аэропорт.

— Что же он такое вам сказал?

— Ничего. Просто попросил приехать.

— Простите, Анна Семеновна, но это нелогично. Ваш отец позвонил вам, когда вы были на занятиях. По вашим словам, вы, не заезжая домой, бросились в аэропорт. Багажа у вас с собой нет?

— Нет.

В Heathrow ее досмотрели очень тщательно, потому что у нее не было багажа.

— Ну вот видите. Вы помчались в аэропорт сломя голову, даже не узнав, не опоздали ли вы на московский рейс, и в результате летели с пересадкой. А вы говорите, что отец вам ни о чем не сказал.

— Он просто попросил приехать.

Теперь Анна поняла, о чем говорил Стас, когда советовал не разговаривать с полицией. Она рассказала следователю чистую правду. Отец позвонил и попросил ее приехать. У него был совершенно спокойный голос. Он даже не сказал «приезжай немедленно». Он сказал: «Я хотел бы тебя повидать». Она спросила: «Когда?». Он ответил: «Хоть завтра».

Она ждала этого звонка восемь лет. Шесть раз по триста шестьдесят пять дней и два раза по триста шестьдесят шесть. И в каждом дне было двадцать четыре часа, в каждом часе было шестьдесят минут, и каждую минуту она ждала этого звонка. Поэтому она взяла такси и поехала в Хитроу. Следователь никого не ждал восемь лет. И поэтому ему казалось, что отец сказал ей что-то очень важное. Небывалое.

Конечно, небывалое. Он сказал: «Мне надо тебя видеть».

— Вас встречали в аэропорту? — спросил следователь Арлазов.

— Да.

— Кто?

— Не знаю, — ответила Аня, — по-моему, какие-то сотрудники отца. Я… я не помню. Они сразу сказали, что его… больше нет.

— Как звали сотрудника?

— Я… не помню.

Следователь Арлазов смотрел на нее с удвоенным подозрением. Аня поняла, что сделала еще одну глупость. Следователь наверняка узнает, кто привез ее на дачу. Вон, охранники скажут. Которые у ворот. Стас с его черным «БМВ» и охранниками в снежно-сером камуфляже не тянул на сотрудника отца. Вряд ли он даже был его партнером. Партнер — это английское слово. А для таких отношений, что были между отцом и Стасом, английских слов, вероятно, нет. Потому что в Англии нет таких отношений.

Следователь решит, что Стас запугал ее.

— У вас есть какие-нибудь предположения, кто мог его заказать? — спросил следователь Арлазов.

— Заказать? В каком смысле — заказать?

Она не знала этого слова. Она слишком долго прожила в Англии.

— Заказать — в смысле убить, — пояснил следователь.

— Нет.

Следователь посмотрел на нее и сказал:

— Ну что же, я поехал. Спасибо за чай.

Аня вышла проводить его на крыльцо. Дождь прекратился. Охранники, оставленные Стасом, играли в футбол с водителем «Мазды».

— А вы… как вы думаете, кто его… убил? — спросила Аня.

— Не знаю, — сказал следователь, — но вообще бизнесменов очень часто убивает их «крыша». Особенно если это очень крупные бизнесмены. И очень крупная «крыша». Такая, что считается уже не «крышей», а партнером.

* * *

Следователь Арлазов на серебристой «мазде» уехал, Аня проводила его и поднялась на второй этаж.

Кабинет отца располагался в самом конце холла. Паркет в кабинете был как лед на горном озере, в сверкающих лаком половицах отражалась лепнина на потолке и тяжелые, в форме львиных лап, ножки старинного письменного стола. Высокие окна протянулись от пола до потолка, и стекла их отливали мрачной синевой: уже потом Аня поняла, что стекла были бронированные.

Сейф около телевизора был отделан породистым темно-бордовым деревом и уставлен фотографиями в серебряных рамках. На одной из фотографий были отец и Стас. Стас искоса глядел на ее отца, положив ему руку на плечо, и крупный хишный его рот улыбался. Несмотря на то что они сидели, было видно, что Стас выше ее отца на голову.

Дверца сейфа была перехвачена белой полоской, в замке торчал ключ. Аня повернула ключ, и сейф отворился. Внутри лежали какие-то бумаги и пачки наличных денег. Денег, по меркам Ани, было очень много. Пять пачек. Пятьдесят тысяч.

Аня закрыла сейф на ключ, положила ключ в карман и спустилась вниз, в гостиную. Гостиная в доме была огромная, метров с полсотни и больше, и справа к ней был пристроен двусветный зимний сад. Можно было стоять на втором этаже и любоваться на листья пальм, изящные, как веера гейш. Дверь слева вела в кухню, и из-под этой двери сочились вкусные запахи.

Аня толкнула дверь.

Кухня была большая и сверкала чистотой. На плите в пузырях масла скворчали картофельные оладьи, возле оладий хлопотала полная женщина в синем переднике. У ног женщины терлись два кота. На звук открывающейся двери женщина повернула голову, и Аня увидела, что лицо у нее доброе и морщинистое, как скорлупа грецкого ореха.

— Там в кабинете… сейф опечатанный, — спросила Аня. — Кто обыскивал дом? Следователи?

— Нет, следователи дом не обыскивали, — сказала женщина. — Так, приезжали… как все случилось. А потом появился Станислав Андреевич, и они сразу ушли.

— А… Станислав Андреевич давно уехал? — спросила Аня.

— Часа в четыре, — ответила женщина.

— Поздно, — сказала Аня.

— Для него не поздно. Он раньше пяти не ложится.

— А он часто здесь бывал?

— Ну, бывал. Когда блядки бывали, приезжал. Он двух пацанов оставил. Сказал, если из дома кто хоть ложку унесет, по рогам получит.

— А кто еще дома живет? Кроме отца?

— Я и муж, — сказала женщина. — Меня Лида зовут, а мужа Коля. Мы во-он в сторожке живем, рядом с охранниками. Я экономка, а он шофер.

— Как — шофер? — спросила Аня, — шофер ведь тоже…

— Бог моего Колю сберег, — с чувством сказала пожилая украинка, — его вчера Семен Аркадьевич новое радио ставить услал. А из офиса другую машину прислали. Наша-то бронированная, а ту-то вон, весь низ вынесло. Как дуршлаг, чистое слово. И Семен Аркадьича, и Мишу, и другого водителя — всех на месте… Коля-то вчера на радостях, ты уж извини…

— Радио в машине поставили?

— Дак… поставили, Анечка.

— Велите Коле приготовить машину. Я еду в офис.

— Анечка, — сказала Лида, — ну зачем тебе в офис? Ты поплачь, отдохни…

— Вы не понимаете, — сказала Аня. — Я — наследница.

* * *

В том году в Москве было уже полно новых офисных зданий, — огромных и стеклянных, как в Сити. Арендаторам там предлагалась вся мыслимая инфраструктура — начиная от службы безопасности и связи и кончая ресторанами на первых этажах.

Однако компания Семена Собинова занимала небольшой трехэтажный особнячок в заарбатских переулках. На воротах особнячка не было никаких вывесок, а там, где обыкновенно висит табличка с названием улицы и номером дома, с кронштейна таращилась видеокамера.

Когда «Мерседес» с Аней въезжал в ворота, она невольно подумала, сколько же стоили отцу дополнительные расходы по самостоятельному содержанию охраны, обеспечению связи, доступа в Интернет и так далее. Ане показалось, что свой особняк — это куда менее выгодно, чем аренда современного офиса. Это была вполне естественная мысль для студентки Лондонской школы экономики.

К улице особняк был повернут спиной и скромной калиткой. Парадный вход располагался во дворе. Мраморные ступени вели к круглым стеклянным шлюзам, напоминающим пуленепробиваемые барокамеры, и сквозь эти шлюзы, как сквозь двери рая, посетитель видел фонтан в холле и фотографически-неподвижных охранников.

Аня не видела таких шлюзов даже в Сити. Чтобы пройти сквозь них, посетителю надо было при помощи выданной тут же карточки отворить одну из дверей и потом ждать, пока подозрительная аппаратура не изучит тебя и не выдаст добро: только после этого отворялась вторая дверь. Сумки надо было сдавать отдельно.

Однако при виде спутников Ани охранники заблокировали шлюзы в положении «открыто» и не спросили ни у кого документы. Один из сопровождающих остался болтать с охранниками, другой проводил ее на третий этаж: там, отдельно от всех помещений здания, располагалась приемная ее отца с белозубой секретаршей.

Возле двери кабинета черным по латуни было вырезано «Семен Аркадьевич Собинов. Генеральный директор АО „Авиарусь“».

В кабинете был письменный стол, аквариум с пираньями и сто квадратных метров паркета, бронзы и красного дерева. В углу, как ростральная колонна, высился сейф. Стол был занят — за ним сидел человек, похожий на крысу в галстуке. Перед человеком на тонкой бронзовой ножке стоял белоснежный самолет с надписью «Авиарусь».

Аня подошла к человеку вплотную. Почему-то она глядела на него снизу вверх, хотя он сидел, а она стояла.

— Здравствуйте, — сказала Аня, — вы Семен Собинов?

— Нет, — ответил человек, — меня зовут Алексей Измайлович Защека, и я исполняю обязанности…

— Тогда убирайтесь из этого кресла, — сказала Аня.

Шея Защеки от изумления вылезла из галстука.

— Но позвольте… почему?

— Потому что это кресло Собинова и я его дочь.

Защека встал.

— Это заметно, — сказал он.

— Кто назначил вас исполняющим обязанности?

— Собственно, никто. Но на четыре назначен совет директоров…

— Кто, по российскому законодательству, назначает генерального директора: совет директоров или собрание акционеров?

Защека сморгнул.

— В этой компании… совет директоров.

— В таком случае потрудитесь объяснить совету директоров, что генеральным директором буду я. А до четырех часов я буду исполнять обязанности.

Защека пожал плечами.

— С великим удовольствием, Анна Семеновна, — сказал он, — а простите, нас в переговорной посетители ждут. С ними кто будет общаться — я или тоже вы?

— Разумеется, я, — сказала Аня.

Защека помолчал и нажал на селектор.

— Вика, — сказал он, — там Зубицкий в нижней переговорной, пусть поднимется.

Поклонился и вышел из кабинета.

* * *

Посетителей оказалось трое. Двое были в серых пиджаках, белых рубашках и подобранных в тон галстуках. Они напоминали репринт одного и того же издания, напечатанного пятьдесят и двадцать лет назад. Третий был угрюмый сорокалетний человек с бритой головой и вытатуированными на пальцах перстнями.

— Зубицкий Михаил Александрович, — представился тот экземпляр, которому было пятьдесят.

— Зубицкий Игорь Михайлович, — представился тот, кому двадцать.

— Анна Собинова, — сказала Аня.

Третий, в перстнях, не представился никак.

Аня усадила всех троих за круглый столик для совещаний, как раз около аквариума с пираньями. Все расселись куда как, и только человек в перстнях обошел стол и уселся лицом ко входу.

— Чаю? — спросила Аня.

Посетители кивнули. Аня нажала кнопку, и вошла секретарша Вика.

— Принесите чай, — сказала Аня, — вам какой? Черный? Зеленый?

— Зеленый, — сказал старший.

— Черный, — сказал младший.

— А у вас чай в пакетиках? — спросил тот, который с перстнями.

Секретарша кивнула.

— Мне, пожалуйста, полчашечки кипятка, а остальное — пакетики.

Аня посмотрела на свое отражение в аквариуме с пираньями и вдруг поняла, что она одета не очень хорошо. На ней были футболка и джинсы, в которых она прилетела из Лондона. Это была очень правильная одежда для студентки Лондонской школы экономики, но Аня не была уверена, что эта одежда подходит для стометрового офиса с дворцовым паркетом и южноамериканскими пираньями. Кроме того, это была не траурная одежда.

Наступила неловкая пауза, в течение которой человек с перстнями наблюдал за пираньями, а Зубицкий-старший смотрел на Аню. Он смотрел на нее так, что Аня невольно снова покосилась на аквариум, чтобы проверить, не порвалась ли ее футболка на груди.

Никто не имел права так на нее смотреть!

Особенно когда отец мертв!

Зубицкий Ане страшно не понравился, но еще больше ей не понравился человек, который попросил полчашки кипятка. А остальное — пакетиками. Она вспомнила, как это называется. Чифир. Да, чифир, очень густо заваренный чай. Этот чай пьют в тюрьме. Значит, этот человек был в тюрьме. Спрашивается, зачем этот человек пришел вместе с кредиторами ее отца?

Надо было что-то делать, но что? Аня вспомнила, что Стас предлагал ей свою помощь. Можно было встать, выйти в комнату отдыха и набрать номер Стаса. А можно было попросить подняться в кабинет тех двух парней, Игоря и Петю. Но это означало — сдаться. И с самого начала отказаться от самостоятельного расследования. А если это Стас убил ее отца? Как она может просить его о помощи?

Послышался цокот каблучков, и в кабинет вошла секретарша с подносом. На подносе стояли два чайничка с чаем и стакан с чифирем.

Секретарша Вика расставила чашки, очень-очень сладко улыбнулась Зубицкому-младшему и вышла. По ее походке было видно, что она принимает пол этого кабинета за подиум. Наверное, отцу это нравилось. Аня про себя порешила секретаршу уволить.

Зубицкий-старший налил себе чашку и откашлялся перед разговором.

— Простите, — сказала Аня, — вы все… от одной организации?

— Да.

— А я одна. Мой отец не советовал мне вести переговоры, если я одна, а собеседников — трое. Поэтому у меня предложение — либо мы переговорим с вами вдвоем, либо, — Аня широко улыбнулась и очень пристально взглянула на человека, пившего пакетики от чая, — с моей стороны нас тоже будет трое.

Зубицкий и человек с перстями переглянулись. Человек с перстнями еле заметно поднял брови. Зубицкие вышли из кабинета, как игрок, удаленный с поля по свистку судьи.

— Олег, — сказал человек с перстнями.

— А?

— Если Стас будет спрашивать, кто приходил, скажи, что приходил Олег Васильевич.

— Что вам надо от компании?

— Денег.

— Сколько?

У Олега Васильевича были очень странные глаза. Нельзя сказать, чтобы они бегали. Скорее они походили на локаторы, которые медленно обследовали все узловые точки комнаты — и вместе с тем всегда смотрели прямо на Аню.

— Три миллиона, без штрафов и пеней. За поставленный керосин. Акты сверки возьмешь у коммерсантов, — последовал кивок в сторону дверей. — Два миллиона девятьсот шестьдесят тысяч, если быть точным.

— Акты сверки? Это… за сколько?

— За два года. Больше мы ждать не намерены.

— А почему вы раньше ждали?

— Раньше в компании денег не было. Теперь есть. За самолеты.

— За какие самолеты?

— Твой отец продал самолеты. Три старых «Ила», три Ту-154, десять новых Ту-204. Покупатель — авиакомпания «Скайгейт». Васька Никитин. Он уже летает по этим маршрутам.

Слово SkyGate было произнесено с неподражаемым рязанским выговором. Судя по акценту, Олег Васильевич не знал не только английского языка, но и латинского алфавита.

— Отец продал четырнадцать самолетов? Но это… это весь бизнес!

— В общем да.

— А почему он тогда не продал компанию?

— Если бы он продал компанию, «Скайгейт» вместе с самолетами получил бы долги. А долги у твоей компании больше активов. Так что это такой способ отделаться от кредиторов. Он же получал лавэ не на компанию. А на оффшорку.

Олег Васильевич помолчал, потом улыбнулся.

— Только нам безразлично, где эти деньги — здесь или на оффшорке. Главное, что они есть. И если нам даже сейчас не заплатят, мы будем считать эти долги безнадежными. А когда кредитор понимает, что долгов получить нельзя… все самое страшное случается из-за безнадежных долгов, ты меня понимаешь, Аня?

Аня понимала. Аня не понимала другое. Ее отец был замечательный, умный человек. Он был самым проницательным бизнесменом. Он был ловок, все говорили. Как же так получилось, что он в течение двух лет не платил за топливо для самолетов? Или не доплачивал, по крайней мере?

И сколько еще таких долгов?

Господи боже мой! Господи мой боже! Ане отчаянно хотелось убежать в другую комнату и позвонить Стасу.

А еще больше ей хотелось убежать и позвонить отцу. Если бы это было возможно.

— Олег Васильевич, — сказала Аня, — я правильно понимаю, что компания должна многим и очень многим?

— Да.

— И ни денег, ни активов у нее нет, потому что активы проданы компании SkyGate, а деньги от сделки попали не в Россию, а в оффшор?

Олег Васильевич кивнул.

— То есть если вместо того, чтобы сидеть здесь и угрожать, вы предъявите мне иск и обанкротите компанию, то вы окажетесь одним из сотен кредиторов, дерущихся за сомнительную честь поделить между собой обстановку вот этого кабинета, которая, хотя и роскошная, но на три миллиона не тянет?

Олег Васильевич откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

— А ты быстро соображаешь, — сказал он, — для семнадцатилетней пацанки.

— Мне девятнадцать, — гордо сказала Аня. — Вы же не можете получить эти долги законным путем? А я не могу выплатить все долги, сколько бы я ни старалась?

— Допустим.

— Вы угрожаете убить меня, если я не верну долг. Ну так меня же все равно убьют? Не за первую половину долга, так за вторую.

— Это твои проблемы.

— Нет, это ваши проблемы. Потому что если вы меня убьете, денег у вас не прибавится. Только на убийство потратитесь.

Олег Васильевич разглядывал рыбок.

— Если вы не могли получить эти деньги два года, значит, ваш долг не так уж дорого стоит, — сказала Анна, — Предлагаю так: я возьму эти документы, и если они не врут, то в течение недели вы получите миллион. Договорились?

Олег Васильевич думал не более двадцати секунд.

— Договорились, — сказал он.

Он был уже около аквариума, когда Аня внезапно сказала:

— А у отца были безнадежные долги?

— А?

— Вы говорите, что убивают только за безнадежные долги. Так были ли люди, которые уже отчаялись получить от отца деньги?

— Аэропорт «Международный». Эдик Каменецкий. Он судился за долги. И проиграл.

* * *

Оставшись одна, Аня задумчиво прошлась по кабинету. Если бы в раю были кабинеты, то этот бы принадлежал не меньше чем Святому Петру.

Из кабинета вели три двери одна в приемную, а вторая — в переговорную комнату, тихую и безликую, с овальным стеклянным столом и светящимся потолком; за третьей дверью Аня ожидала найти туалет, но там был не туалет. Там был спортивный зал, с тренажерами, зеркалами и большим кожаным диваном. Диван, видимо, тоже числился как тренажер.

Ванная была дальше. Душевая кабина с электронными табло и водонепроницаемым телефоном походила на капсулу «Шаттла».

Аня вернулась в кабинет. Она отражалась в паркете, аквариуме и бронированных окнах. Худенькая, беленькая и в рваных джинсах. Зачем она перекрасилась в блондинку? Это Лиза, с которой отец был в «Ритце» три года назад, была блондинкой. А у вчерашней Марии были немыслимо короткие волосы и искусно растрепанная челка. Темно-коричневая, чуть посветлее, чем волосы самой Ани еще месяц назад.

Аня села в отцовское кресло. Оно располагалось на возвышении, и Аня поняла, почему человек, стоявший по другую сторону стола, казался ниже человека, который сидел. Некоторое время Аня изучала бумаги в ящиках, а потом подняла телефонную трубку и нажала на кнопку с надписью «Вика».

Секретарша вошла, улыбаясь дежурной улыбкой. Сейчас, когда мужчин не было, секретарша не так колыхала бедрами.

— У вас есть комбинация от сейфа? — спросила Аня.

— Нет. Во всей компании ее знал только Семен Аркадьевич.

Ане почему-то было страшно в этом кабинете. Каждую секунду казалось, что вот сейчас отворится дверь и войдет ее отец. Такой же бледный и холодный, как вчера.

Аня взглянула на часы.

— Мою машину ко входу, — сказала Аня, — и перенесите совет директоров на четыре тридцать. Где мои охранники?

— В столовой, — сказала секретарша, — обедают.

— Я выйду через переговорную. Не предупреждайте их, что я уехала.

* * *

Дверь отцовского «Мерседеса» была тяжелой, как люк бронетранспортера, и Бах из новых колонок звучал, как в консерватории. Было странно ехать и думать, что если бы отец не затеял менять аудиосистему, он был бы жив.

Было странно ехать в аэропорт всего через сутки после прилета.

По дороге Аня заехала в магазин. Ей надо было купить черные брюки и черный свитер, и тут выяснилась новая трудность. Во-первых, в магазине не принимали ее «Визу». Во-вторых, Аня вспомнила, что у нее на карточке довольно мало денег, а деньги из сейфа на даче она взять даже как-то не подумала.

Приемная генерального директора аэропорта «Международный» была сделана по последнему писку моды времен Московской Олимпиады. За длинной конторкой трудились сразу четыре секретарши. Дверь кабинета была отделана светлым деревом.

— Вы к кому? — спросила одна из секретарш.

— К Каменецкому.

— Вам назначено?

— Скажите, что приехал генеральный директор компании «Авиарусь».

Секретарша очень внимательно оглядела Аню, потом поднялась из-за конторки и скрылась в двери кабинета. Она вернулась через минуту.

— Прошу, — сказала она.

Эдуард Каменецкий сидел в кабинете за длинным столом черного дерева. Каменецкому было лет шестьдесят, он был большой и удобный, и напоминал надувного мишку с седой шерсткой на голове и внимательными серыми глазами. Завидев Аню, он поспешно полез ей навстречу, запутался в ножках руководящего кресла и чуть не упал.

— Анна Семеновна Собинова, — сказала Аня.

Каменецкий открыл рот и закрыл его.

— Понятно, — сказал Каменецкий. — Мои соболезнования… А… э… кто вас назначил гендиректором?

— Я — владелец контрольного пакета, — ответила Аня.

Каменецкий нерешительно хлопал глазами.

— И что же вас привело ко мне?

— У моего отца было много кредиторов, но только вы судились с ним. Вы проиграли и были очень недовольны. А вчера его убили.

Каменецкий помолчал. Аня смотрела на его седые волосы и широкое лицо, источенное морщинами, как старый комод — жуком-древоточцем, и думала, что ее отец уже никогда не поседеет. И у него никогда не будет столько морщин.

— Анечка, у вас… какой-то странный акцент. Вы…

— Последние годы я провела в Англии, — сказала Аня, — и я получила master of arts по экономике. Так что я знаю, кто такие кредиторы и что такое арбитраж.

— А, — сказал Каменецкий, — да, master of arts — это серьезно. Хотите чаю?

Чай был заварен и принесен хорошенькой секретаршей, и к чаю явились русские шоколадные конфеты и восхитительный зефир.

— Да, так насчет арбитража, — сказал Каменецкий, — я действительно судился с вашим отцом и действительно имел к нему претензии. Понимаете, он поссорился со своим аэропортом и попросился летать из нашего. Так как за Собиновым водится эта привычка — не платить, мы составили договор. В договоре было сказано, что Собинов рассчитывается с нами ежемесячно, а если он этого не делает, то мы можем забрать у него самолеты. Четыре Ту-154 и один Ил-96. «Ил» тянул на десятку, а «тушки» были старенькие, два-три миллиона долларов каждая. Это вполне перекрывало стоимость обслуживания «Авиаруси». Я подписал договор. Он не рассчитался.

— Но вы забрали самолеты?

— Видите ли, Анечка, с точки зрения авиакомпании, самолет — это то, что летает и перевозит груз. Или пассажиров. А с точки зрения юристов, самолет — это то, на чем имеется бортовой номер, номер двигателя, ну и еще парочка цифр. Собинов взял отданные в залог самолеты и содрал с них все, что можно. Все запчасти. От двигателей до стоек шасси. То, что осталось, он поставил к стеночке и сказал: «Забирайте». По моим прикидкам, только ремонт «Ила» обошелся бы нам в восемь миллионов долларов. Я обратился в суд и проиграл. В договоре указан борт номер такой-то? Да. Борт номер такой-то вам отдают? Да. Чего вы еще хотите? Формальный суд я проиграл, неформально мне обращаться… не хотелось. Знаете, тягаться с человеком, за которым стоит Стас, себе дороже. Так что Собинов полетал из нашего аэропорта полгодика даром, а на съэкономленные деньги купил себе, говорят, яхту.

— Кто такой Стас? — спросила Аня.

— А вы еще не встречались?

— Нет, — быстро произнесла она.

— И не советую. Лучше езжайте в свою Англию и получите там очередную степень. Вы ведь, наверное, отличница?

— Кто такой Стас? — спросила Аня. — Вам… угрожали? После арбитража?

— Нет, — ответил Каменецкий, — мне не угрожали. Когда собираются стрелять, никогда не угрожают. У вашего отца убили двух партнеров, и, насколько я знаю, им никто перед этим не угрожал.

Аня помолчала.

— Бизнес моего отца купила компания SkyGate. Кто это такие?

— Это один из его главных конкурентов. Фактический владелец аэропорта «Елизарово». Создана с нуля, раньше была грузовая компания, теперь вот — и пассажирская.

— Большая?

— С этой покупкой она станет второй по величине в России. После «Аэрофлота». Владельца компании зовут Василий Никитин. Ему тридцать четыре года, из них полтора он провел в федеральном розыске.

— За что?

— Почему бы вам не спросить это у самого Никитина? Могу подсказать телефон.

Аня встала.

— Подскажите адрес.

* * *

Аэропорт «Елизарово» находился с другой стороны Москвы и сверкал металлом и бетоном. После замызганного «Международного» он напоминал кусочек Heathrow, переведенный на русский язык.

Аня стояла в приемной Василия Никитина. Сквозь огромное, во всю стену, окно, был виден Ту-204. Вокруг белоснежного самолета суетились механики в рыжем. Они были как муравьи вокруг куска сахара. Судя по бортовому номеру, это был ТУ-204, принадлежавший ее отцу.

— Анна Семеновна? Мои соболезнования. Я Никитин.

Аня обернулась.

Василий Никитин был молод и выглядел еще моложе. У него были голубые легированные глаза и волосы цвета речного песка. Он был подтянут и деловит, как породистый скотч-террьер, и со своим открытым лицом и жестким взглядом он мог бы хоть сейчас сниматься в рекламе любого западного банка, если бы не одежда. Вместо стандартной униформы западного менеджера, — белая рубашка, строгий костюм, — на нем был мягкий серый свитер и рыжая куртка в крапинках дождя. Хозяин бизнеса мог позволить себе одеваться не так, как его слуги.

Никитин распахнул перед Аней дверь кабинета, и проворно вбежавшая за ними секретарша положила Никитину на стол несколько бумаг. Никитин проглядел их, вынул из кармана платиновую ручку, поставил подпись.

— Уволить, — сказал Никитин, — никаких «по собственному желанию».

Секретарша кивнула и ушла. Аня вопросительно подняла брови.

— Топливо, — пояснил Никитин, — воруют.

— Что — топливо?

— Пилоты воруют топливо. Сливают излишки после заправки, разницу пилят с заправщиком. А потом орут: «Мне на второй круг нельзя, у меня топлива нет». Везде воруют. Кроме этого аэропорта.

— А у вас почему не воруют?

— Потому что я за это увольняю заправщиков. На месте.

Никитин улыбнулся неожиданной мальчишеской улыбкой, нажал на громкую связь и спросил:

— Чаю? Кофе?

Выслушал ответ и распорядился:

— Два кофе.

Аня осторожно уселась в кожаное кресло напротив Никитина.

— Этот Ту-204, — спросила Аня, — это был моего отца?

— Да, — сказал Никитин, — «двести четвертые» вообще были только у вашего отца. Больше ни у кого их не было. У «Внучки» есть две штуки, но они не летают.

— Вы купили весь бизнес отца?

— Ну, не совсем так, Анна Семеновна. Бизнес вашего отца был кидать поставщиков и не платить по долгам. Вот долги я ему оставил. А все остальное да, купил.

Дверь офиса отворилась, и секретарша в строгом черном костюме поставила перед собеседниками по чашечке кофе. Она двигалась, как помесь балерины и робота. Дверь за секретаршей захлопнулась, и Аня спросила:

— Это правда, что вы полтора года были в федеральном розыске?

— Неправда. Где-то месяцев восемь.

— За что?

— За мошенничество, совершенное в то время, пока я руководил компанией «Авиарусь».

— Вы были хозяином «Авиаруси»?!

— Нет. Генеральным директором. Я заплатил два миллиона долларов некой фирме, которая должна нам была поставить керосин и не поставила. Фирма была с Антильских островов, что ли. Ваш отец написал в прокуратуру заявление. Утверждал, что моя подпись стоит под заведомо липовой сделкой.

— Эта антильская фирма, это был ваш оффшор?

— Это был оффшор вашего отца, — сказал Никитин.

— Моего отца?! И мой отец за это подал на вас в суд?

Молодой хозяин «Скайгейт» пожал плечами.

— Ну это же довольно естественно, Аня? Он знал, что сделка липовая, знал, что деньги ушли в оффшор и что под этим стоит моя подпись. Почему бы не возбудить дело?

— А зачем ему нужно было дело против вас?

Никитин улыбнулся. Очень широко и очень натурально, и Аня увидела его зубы, белые и крупные, как и полагается скотч-террьеру.

— Ваш отец пригласил меня в «Авиарусь» семь лет назад. Компания лежала на боку, потому что ваш отец вынул из нее все деньги. Куча народу хотела купить ее даром. Чтобы продать ее дорого, надо было либо вкладывать в компанию средства, либо нанимать хороших менеджеров. Ваш отец не понимал, что компании — это то, во что вкладывают деньги, в его понимании компания — это то, что из чего деньги крадут. Поэтому он решил ограничиться хорошим менеджером. Он пригласил меня. У меня уже тогда были репутация и имя. Мои друзья дали мне деньги под проект, а я вложил их в «Авиарусь». Я вложил больше пяти миллионов долларов. Все это подняло стоимость компании. Когда начались переговоры о продаже, я запротестовал. Я сказал, что компания нормальная, может летать — зачем ее продавать. Тогда ваш отец вышвырнул меня вон.

— А пять миллионов?

Никитин пожал плечами.

— А вот чтобы я не просил эти пять миллионов, ваш отец и завел против меня уголовное дело.

— Это было давно?

— Семь лет назад. Мне пришлось уехать из Москвы, я уехал в Китай. Сидел там, организовывал поставки китайского барахла. У нас было мало самолетов, мы брали их в аренду. У региональных компаний. Потом мы их стали покупать. Потом сделали SkyGate. Потом SkyGate купила активы «Авиаруси».

— И вы заплатили нормальную цену?

— Разумеется. Уж поверьте, ваш отец мне ни копейки ни сбросил.

— Можно узнать какую?

Молодой миллионер если и заколебался, то на мгновение.

— Разумеется. Восемьдесят пять миллионов долларов.

Аня невольно почувствовала облегчение. За эти деньги она сумеет расплатиться с кредиторами. Вот, она даже страшного Олега Васильевича уговорила на скидку в семьдесят процентов. Если другие кредиторы согласятся хотя бы на пятьдесят процентов, у компании еще останутся деньги и самолеты, чтобы летать. Все нормально. Она не даст «Авиаруси» умереть. Она продолжит дело отца.

И она найдет его убийц.

Для этого ей и нужны деньги, потому что с деньгами убийц найти проще.

Дверь отворилась, и опять появилась секретарша Никитина. В руках ее была новая папка. Никитин пробежал глазами листки. Он читал со скоростью сканера.

— Уволить, — сказал Никитин, подчеркнув в одном из листков жирной красной чертой.

— Опять топливо? — спросила Аня.

— Нет. Разговоры. Мы пишем все разговоры агентов с клиентами. Мы предупреждаем агентов: нельзя хамить клиентам. Клиент всегда прав. Моя компания называется не универсам «Советский». Моя компания называется SkyGate. Те, кто не соответствует уровню моей компании, могут идти работать в универсам.

Никитин поднялся, подавая Ане белую холодную руку:

— А сейчас прошу меня извинить. У меня совет директоров.

* * *

У служебного выхода из дирекции аэропорта Аня чуть не столкнулась со своим собственным охранником, Игорем. Тем самым, которого она оставила в «Авиаруси».

Игорь стоял у ее «Мерседеса» и открывал заднюю дверь, и когда он увидел Аню, то чуть не выронил мороженое, которое держал в руках. Мороженое было в вафельных стаканчиках, и стаканчиков было штук пять.

Тут же с переднего сиденья пулей выскочил маленький верткий Баклажан и отворил перед Аней заднюю дверь.

Аня посмотрела сначала на веснушчатое лицо Игоря, потом на стаканчики. Когда ей было шесть лет, это мороженое стоило девятнадцать копеек, и это было самое вкусное мороженое на свете. Аня внезапно вспомнила, что ничего не ела, если не считать печенья в кабинете Каменецкого.

— Хотите? — сказал Игорь, и протянул ей горсть стаканчиков. Все пять стаканчиков спокойно умещались в широкой, как ковш, горсти.

Аня улыбнулась и взяла один стаканчик.

— Анна Семеновна, — жалобно сказал Игорь, — вы попросите, чтобы нас сменили, а? Вы вот без охраны уехали, а нам Станислав Андреевич так по ушам даст. И Петров тоже даст.

Петровым звали начальника службы безопасности «Авиаруси».

— А вы долго охраняли моего отца? — спросила Аня Игоря, когда они ехали обратно в Москву.

— Долго, — сказал Игорь, — почти год. А потом мы с Дмитрием Иванычем стали ездить. А себе он собровцев взял.

— Повезло нам, — сказал Игорь, откусив полвафельного стаканчика, — Семен Аркадьич ведь нашу машину взял. Ну, когда взорвался. А нас не взял.

— А как получилось, что отец поехал в офис на чужой машине? — спросила Аня.

Игорь с увлечением приканчивал мороженое.

— А черт его знает, чинили что-то. Нам утром говорят: возьмите разъездной джип и езжайте за Дмитрием Иванычем. А ваша хозяина повезет.

Руки Игоря из-за холода были в черных нитяных перчатках. Одна перчатка прохудилась, и сквозь нее был виден большой палец с обкусанным розовым ногтем. Он казался совсем мальчишкой, с детским веснушчатым лицом, но Аня почему-то вспомнила, с какой легкостью Игорь распахнул перед ней тяжелую дверцу бронированной машины.

— Прикинь, — сказал Игорь, — у водителя-то ноги оторвало. Одна кочерыжка от мужика осталась. А у него дочке полтора месяца.

* * *

Аня вернулась в офис к шести. Вечерняя Москва оплывала мокрыми огнями и стояла в пробках.

Следователь Николай Арлазов болтал в предбаннике с секретаршей Викой. Вика ненатурально смеялась и строила ему глазки.

— Здравствуйте, — сказал следователь, — вот, выясняю, кто в офисе мог заранее знать, что Семен Михайлович поедет не на бронированной машине.

— Кто угодно, — пожала плечиком Аня.

— Нет, не кто угодно. Виктория Ивановна звонила на станцию техобслуживания накануне. И ей сказали, чтобы водитель приезжал к десяти часам. И тогда господин Собинов сказал, что поедет на работу во второй половине дня, когда машина вернется.

— И почему он срочно выехал на работу?

— Кто-то, очевидно, позвонил ему. И потребовал срочно приехать. Кто-то, кому владелец компании не мог отказать.

Аня помолчала.

— А если бы… если бы он поехал на бронированной машине? Что с ней… с ним было бы?

— Ну, наверное бы, пришлось перекрасить машину.

Аня отвернулась, чтобы скрыть слезы, и прошла в кабинет.

Аня перенесла совет директоров на утро, чтобы до этого хоть чуть-чуть подготовиться и разобраться с долгами и активами компании. Ей хотелось это сделать самостоятельно, чтобы не выглядеть глупой девчонкой в глазах своих замов.

Она вызвала слесаря и сотрудника компании, которая произодила сейфы, и велела вскрыть сейф. Секретарша Вика сказала, что это невозможно сделать до утра, и Аня ответила, что если сейф не будет вскрыт до десяти вечера, Вика может считать себя уволенной.

Пока сейф оставался закрытым, Аня занялась изучением бумаг, лежавших в ящиках стола и имевшихся в распоряжении бухгалтерии. Они искала те восемьдесят пять миллионов долларов, о которых ей сказал Никитин.

Однако никаких следов этих денег в бухгалтерии не обнаружилось. Зато через два часа обнаружилось кое-что другое.

Аня внимательно перечла документы, доставленные ей главбухом, утопила кнопку селектора и попросила секретаршу вызвать Алексея Защеку.

— Он отъехал из офиса, — ответила секретарша.

— Я хочу его видеть через пятнадцать минут.

Ровно через пятнадцать Защека и прибыл. Улыбнулся, помахал Ане ручкой и доверительно перегнулся через стол.

— Анна Семеновна, — сказал Защека, — вы… у вас очень усталый вид… Поверьте, мы все так сочувствуем вашему горю…

Вблизи его лицо походило на красный помидор с пуговками.

— Наша компания очень много задолжала, — спросила Анна, — не так ли?

Защека кивнул.

— Только по тем документам, которые я успела изучить, наша компания задолжала за топливо около десяти миллионов долларов, за обслуживание в различных аэропортах — около четырех миллионов, еще четыре миллиона авиаремонтным заводам и около полутора миллионов долларов зарплаты собственным работникам, — сказала Анна. — Кроме этого, компания должна банкам около двадцати миллионов долларов по кредитам. Так?

Защека кивнул.

— Несмотря на это, — сказала Анна, — на следующий день после смерти отца вы распорядились перевести миллион двести тысяч долларов на счет некоей фирмы «Энтерпрайз» за будущие поставки горючего.

Защека помолчал.

— А по какому праву вы мне задаете вопросы?

— Мне принадлежит эта компания.

— Ну, Анна Семеновна, это еще вопрос, кому она принадлежит. Вам или кому-то еще.

— Кому именно? Отец был хозяином «Авиаруси».

— Ну почему же, Анна Семеновна. У вашего отца были партнеры. Два партнера — Кудаков и Веригин. Одного убили два года назад, другого — три.

Аня вздрогнула, вспомнив убийство Кудакова. Отец в это время как раз был в Англии. Она и не знала, кто такой Кудаков: ей сказала мать. Аня бросилась к отцу за расспросами, но тому было не очень приятно разговаривать на эту тему. Он просто коротко сказал, что Кудаков был плохой бизнесмен и что с компанией он был уже не связан: он только что продал свои акции, чтобы покрыть личные долги. Что же до Веригина, то его и вовсе никто не убивал: по словам отца, он наделал долгов миллионов на пятнадцать долларов и сбежал. Отцу немало стоило расплатиться с этими долгами.

— При чем здесь Кудаков? — спросила Аня. — У Кудакова была куча долгов, и бизнесмен он был никудышный.

Защека с интересом на нее поглядел.

— Да нет, — сказал он, — я не об этом. Просто и Кудаков и Веригин были партнеры. И у них тоже были наследники. Я не слыхал, чтобы их акции получили наследники. Их получил ваш отец.

— Он купил эти акции еще до смерти Кудакова! Тот продал их, чтобы покрыть долги!

Защека пожал плечами.

— А вдруг выяснится, что незадолго до смерти ваш отец тоже продал акции компании?

— Кому?

— Ну, например, человеку, которому принадлежит фирма «Энтерпрайз». Та самая, которой я заплатил деньги в счет будущих поставок горючего.

— И как же этого человека зовут? Алексей Измайлович?

— Может, Алексей Измайлович. А может, Станислав Андреевич.

— Кто такой Станислав Андреевич?

— Так. Один знакомый вашего отца. Хороший знакомый.

— Что значит — хороший знакомый?

Защека пожал плечами.

— Предприниматели, у которых часто гибнут партнеры, иногда имеют хороших знакомых… вполне определенного рода занятий.

— Как фамилия Станислава?

— Да это я так, к примеру. Откуда я знаю фамилию какого-то Станислава?

— Вы можете идти, — сказала Аня.

* * *

Сейф вскрыли в половине десятого вечера. Там действительно нашлись бумаги, которые касались недавней сделки со SkyGate. Это были официальные бумаги, и в них значилась сумма в шестнадцать миллионов рублей, которые «Авиарусь» получила за продажу самолетов.

Эти шестнадцать миллионов вряд ли устроили бы человека, который пришел вместе с Зубицкими и вел переговоры вместо них.

Было уже одиннадцать, когда Аня обнаружила в одной из папок справку, согласно которой стоимость одного ТУ-204 составляла около десяти миллионов долларов.

Отец продал десять ТУ-204, новых, в прекрасном состоянии.

Аня положила перед собой две бумаги: про шестнадцать миллионов рублей, которые ее отец официально получил за шестнадцать самолетов, и про сто миллионов долларов, которые должны были стоить десять из этих шестнадцати самолетов, и уставилась в них ничего не выражающим взглядом. Она очень устала, но спать ей не хотелось. Ей казалось, что она спит наяву.

За ее спиной отворилась дверь из тренажерного зала. Аня обернулась. У большого, во всю стену, аквариума стоял Стас. Светлые его волосы горели на фоне подсвеченной зеленой воды, и над головой его плавала серенькая пиранья. Он стоял на полу, а Аня сидела на возвышении, но несмотря на это глаза ее были вровень с глазами Стаса. Он стоял спокойно и расслабленно, и черная дорогая одежда спортивного покроя скрадывала его хорошо накачанные мускулы.

— Ты все еще здесь? — спросил Стас, — ты ужинала?

Аня даже не обедала.

— Нет.

— Поедем поужинаем. Если твоего отца завалили, это еще не повод уморить себя голодом.

— Мне нужно тут кое-что докончить, — сказала Аня.

Стас помолчал, потом пересек комнату и плюхнулся на диван.

— Валяй доканчивай. Я подожду.

Аня нажала на кнопку селектора. Она так и не отпустила Вику и не разрешила никому уходить с работы.

— Защеку ко мне, — сказала она.

Защека пришел через три минуты.

— Алексей Измайлович, — сказала Аня, — вы мне сообщили, что перевели миллион двести тысяч долларов со счетов моей компании на счета фирмы «Энтерпрайз» по просьбе ее владельца, некоего Станислава Андреевича. Это так или нет?

Стас на диване аж привстал. Защека оглянулся и увидел Стаса. Щеки зама пошли малиновыми пятнами.

— Это… вы меня не так поняли, Анна Семеновна…

— Почему же? Вы выразились вполне определенно. Вы сказали, что фирма «Энтерпрайз» принадлежит Станиславу Андреевичу. Так?

— Это недоразумение… я…

Стас встал.

— Это, конечно, недоразумение, — сказал Стас, — и этот господин… как его зовут?

— Защека, — поспешно сказала Аня, — он заместитель моего отца. Алексей Защека.

— И господин Защека переведет деньги обратно. Завтра.

— Но вы не понимаете… я… уже…

Стас развел руками.

— Ты слышишь, Аня? Он согласен.

Защека метнулся к выходу из кабинета. Дверь растворилась ему навстречу, и в ней возникли два молчаливых парня в кожаных куртках. Стас едва заметно кивнул им. Парни стали надвигаться на Защеку, а тот, бледнея, отступал к дверям переговорной. Он уже нашарил спиной дверь, — и та легко распахнулась. На пороге ее стояли длинный Игорь и маленький Петя.

Стас, улыбаясь, повернулся к Ане.

— Нам здесь больше делать нечего, — сказал Стас, — поехали ужинать. Этот человек вернет деньги.

Рука его мягко легла на плечи Ани.

* * *

Ресторан, в который повез ее Стас, был, наверное, один из самых дорогих в Москве. Главный зал был устроен, как крипта готического собора, и возле мраморного камина негромко играл орган. Они прошли через общий зал и поднялись наверх, на второй этаж, где располагались отдельные кабинеты. Охранники, словно верные псы, остались внизу.

Вышколенный официант, уловив странный акцент в русской речи Ани, обратился к ней на английском, и у Ани было впечатление, что он мог бы с такой же легкостью заговорить с ней по-французски или по-японски. Аня смутилась и не знала, что заказать, и Стас сделал заказ за нее.

Официант поклонился и через минуту вернулся с бутылкой красного вина, которую Стас придирчиво проинспектировал. Наконец вино было разлито по высоким бокалам на длинной, как шпилька, ножке. Официант пропал, не столько раздвинув занавесь, сколько как-то растворившись в ней, и Стас чокнулся с Аней, пристально глядя ей в глаза. Его крепкая рука охватила большой бокал целиком, так что кончики его плоских широких пальцев чуть соприкасались друг с другом, и на запястье, там, где белая кожа переходила в черный свитер, матово сверкнули дорогие платиновые часы.

— Ты сегодня объехала половину московских аэропортов.

Аня опустила голову. Она металась по чужим офисам и разговаривала с чужими людьми, потому что не могла оставаться одна. Как только она оставалась одна, ей казалось, что она умерла.

— Это ваши охранники доложили? — спросила Аня.

— Это не мои охранники, а твои. Игорь твоего отца возил три года.

— Вы не могли бы их отозвать?

— Ты это можешь сделать сама. Но тогда найми себе других. СОБР найми. Это можно сделать на официальной основе.

— Зачем мне СОБР?

— Твоего отца убили. Я не знаю почему. А ты вздумала руководить компанией.

— Вы действительно не знаете, почему убили отца?

— Нет.

— И не предполагаете?

Стас улыбнулся. У него была простая белозубая улыбка, так шедшая его белым волосам и спортивной выправке.

— Я никогда не действую на основании предположений, Аня. Когда речь идет об убийстве, я должен знать. А не предполагать.

— У отца был партнер, Кудаков. За что его убили, вы знаете?

Тени от свечей, горевших на столе, метались по матовым стенам и лицу Стаса, и из-за этих теней оно казалось чуть более неправильным, чем вчера. Его темные глаза глядели открыто и спокойно.

— Долги. Частные долги. Он был плохой бизнесмен. Он даже акции «Авиаруси» был вынужден продать, чтобы покрыть долги.

— Он ведь погиб два года назад? А после него Веригин?

— Ну, Веригина-то не убили, — усмехнулся Стас. — Просто человек пропал, и все.

— И вы его не искали?

— Отчего ж. Искали. Отец Кудакова даже заявление написал: прошу разыскать Веригина, который убил моего сына. И менты искали, и мы.

— Не нашли?

— После его пропажи на счетах компании обнаружилась дырка, миллионов так в семь. За семь миллионов можно очень хорошо спрятаться. А компания была на грани банкротства.

Аня помнила, что отец называл другую цифру. Пятнадцать. Пятнадцать, а не семь. Было странно, что Стас и отец называли разные цифры.

— А еще до этого отец пригласил поднимать компанию этого… Никитина?

Стас кивнул.

— Этот Никитин… он мне совсем не понравился. Он гадости про отца говорил. И еще он говорил не очень последовательно. Он сказал, что не крал денег, за которые его объявили в розыск. Но на что же тогда Никитин купил SkyGate? Откуда у него были такие деньги, чтобы создать крупную авиакомпанию?

Стас пожал плечами.

— Не знаю.

— Этот Никитин… очень плохой человек. Он отца не любит, это сразу видно. Я не понимаю, как отец мог продать такому человеку самолеты. Этот человек совершенно наверняка попытался бы его обмануть. А может, даже убить. По-моему, он врет. По-моему, он не выплатил денег за самолеты. И чтобы не платить, убил отца.

Стас помолчал.

— Никитин выплатил деньги за самолеты. Я знаю.

— Точно?

— Да.

— Восемьдесят пять миллионов?

— Да.

— Стас, а вдруг это… Веригин? Ведь он был очень плохой человек, раз наделал такие долги. Вдруг он сбежал, но так как знал, что его ищут, решил разделаться с отцом?

Занавеска, отделявшая кабинет от общего зала, снова раздвинулась, и у стола возник официант в черных штанах и белой рубашке. В руках у него были огромные тарелки. Официант поставил тарелки на особый столик, и там, руководствуясь указаниями Стаса, полил их маслом и щедро посыпал какими-то пряностями из огромных деревянных перечниц со стальными ручками.

Потом бесшумно подал салат и снова пропал. Аня поглядела на тарелку. Из завитых листочков рукколы выглядывали половинки крошечных помидоров и жареные креветки. От салата шел упоительный аромат. Аня внезапно почувствовала, что страшно голодна.

Со того времени, как Игорь угостил ее мороженым, прошло семь часов, а мороженое было водянистым и невкусным.

— Расскажите про отца, — сказала Аня. — Какой он был?

Стас помолчал.

— Бизнесмен. Мой партнер.

— Вы часто бывали вместе?

— Приходилось.

— Наверное… вместе отдыхали… с девушками?

— Я не охотник до девок, — резко сказал Стас.

— А эта девушка… Маша… Она с ним давно?

— Какая Маша?

— Которая вчера была в особняке.

— А, — вспомнил Стас, — не знаю. Недели две, не больше. Они у него дольше двух недель не задерживались.

— Но ведь вы ее знали.

— Ее все знают, — поморщился Стас.

Аня вспомнила, как фамильярно Стас обнимал Машу за плечи.

— Вы с ней тоже спали? — сказала она.

— Это не имеет значения.

Помолчал и добавил:

— Прости, Аня, тебе не кажется, что мы не о том говорим? Мы говорили о компании, так? Девушки — Семена или мои — к этому отношения не имеют. А вот твоя встреча с Зубицким — имеет. Какого хрена ты с ним договаривалась?

— Я не с ним договаривалась. А с…

— Знаю. Там более. Ты договорилась. Эту договоренность нарушать нельзя. Твой отец два года не платил. Это его бизнес был, «Авиарусь», не твой — чего ты полезла платить?

— Потому что бизнес — это когда платят по долгам, а когда не платят — это мошенничество, — сказала Аня. — Я сбила три миллиона до одного. И я заплачу.

Стас молчал. Очень долго.

— Ты не понимаешь. На счетах компании нет денег. Ни трех лимонов, ни одного. Деньги за самолеты ушли в оффшорку. А где эта оффшорка, знал только твой отец. Он даже мне не успел заплатить. Между прочим, твоя компания за эту сделку должна мне двадцать пять миллионов долларов.

Съеденная пища вдруг превратилась в животе Ани в камень. Она осторожно положила вилку и взглянула в глаза Стасу. Они были коричневые и очень безжалостные.

Занавес снова осторожно раздвинулся, и в кабинетике материализовался официант. Тарелки в его руках были накрыты огромными крышками, напоминающими купол обсерватории. Когда официант сдернул сверкающие полушария, под ними в россыпи дикого риса засверкали красные клешни омара.

Когда официант ушел, Стас поднял бокал и снова чокнулся с Аней.

— После похорон ты возвращаешься в Лондон, — сказал Стас. — Я займусь всем остальным.

— Исключено. Я — наследница. Я найду эти деньги, Станислав Андреевич. Я буду управлять этой компанией.

— Ты много знаешь о том, как управлять российскими компаниями?

— Между прочим, я учусь в LSE.

— Это что такое?

— Это Лондонская школа экономики.

Стас молчал. Долго-долго.

— Я бы предпочел, чтобы ты уехала, — сказал Стас. — Но если хочешь… оставайся. Только это не совсем одно и то же, Россия и Лондонская школа экономики. И еще раз: если на тебя кто-то будет давить, скажи, что Стас обещал тебе помощь.

— Вы не бизнесмен, — внезапно сказала Анна.

— Я бизнесмен, — голос у Стас был очень усталый. — Вот, кстати, визитка.

Стас вынул беленький квадратик и приписал сверху мобильный телефон.

Когда Аня вернулась на Рублевку, было уже два часа ночи. Она безумно устала, но все-таки перед тем, как лечь спать, она включила отцовский компьютер и влезла в интернет.

Результат поиска не удивил ее. По мнению сайта compromat.ru, Станислав Войнин был лидером одной из крупнейших российских преступных группировок.

Глава вторая

Совет директоров начался ровно в девять утра. Директоров было семеро. Они были незаметные и какие-то потрепанные, все — работники «Авиаруси». Ее отец распоряжался компанией единолично, и директора были — практически подставные фигуры. Для удобства Ани кто-то расставил перед директорами таблички с именами и фамилиями.

Единственным по-настящему бросающимся в глаза исключением был молодой парень в шелковом галстуке за двести баксов и безукоризненно пошитом костюме. По неуловимой манере держаться Аня поняла, что парень учился где-то на Западе, в Гарварде или Йеле. Звали его Дмитрий Иванович Мережко, и именно ему принадлежал злополучный «мерседес», на котором взорвался отец. По документам, которые Аня вчера изучила, Мережко представлял кипрскую фирму Carnaby Ltd, владевшую семнадцатью процентами акций «Авиаруси».

У Ани было такое впечатление, что за фирмой стоял Стас. Это впечатление превратилось в уверенность, когда за минуту до начала совета Мережко наклонился к Ане и сказал:

— Эти деньги, миллион двести, они еще не были переведены со счетов нашей компании. Мы позвонили в банк и заблокировали перевод. Еще какие-нибудь указания?

— Да, — сказала Аня. — Подготовьте приказ об увольнении Алексея Защеки.

Самого Защеки среди присутствующих не было. Может быть, его уже вообще не было в живых? Может быть, Стас отдал приказ залить его в бетон и сбросить в море, как в фирме про калифорнийских гангстеров, который она видела? Аня вздрогнула. Правда, в Москве нет моря. Но бетона полно.

— Ну что же, — сказал Мережко, — у нас первый пункт повестки дня: выборы нового генерального директора. Есть кандидатура Анны Семеновны Собиновой. Кто за?

Мережко поднял руку первым. Все остальные потянулись за ним, как утята за уткой.

— А Анна Семеновна представляет себе, в каком состоянии находится компания? — спросил один из членов совета директоров. Перед ним стояла табличка «Иннокентий Башков», и он был в «Авиаруси» зам по техническим вопросам.

— Компания находится в неважном состоянии, — ответил Мережко, — у компании осталось всего три самолета, из них один в ремонте, а другой в ближайшем будущем потребует капитального ремонта на сумму в три с половиной миллиона долларов. Вдобавок даже эти самолеты не могут летать ни из одного московского аэропорта, потому что всем аэропортам мы задолжали за стоянку и обслуживание. С учетом долгов в бюджет кредиторская задолженность компании составляет сто пятьдесят миллионов долларов.

Мережко сел. Ане показалось, что его слова прозвучали, как похоронная молитва. Сто пятьдесят миллионов долларов! И против них — восемьдесят пять миллионов за проданные самолеты.

И эти восемьдесят пять миллионов долларов — неизестно где.

В дверь осторожно просунулась секретарша и подала Ане трубку.

— Это срочно, — сказала секретарша.

Аня взяла трубку, втайне надеясь услышать голос Стаса. Но это был не Стас. Это был Никитин, молодой владелец компании «Скайгейт».

— Анна Семеновна, — сказал Никитин. — Я прошу вас приехать ко мне. В московский офис, это на Садовом. Немедленно.

— Зачем?

— Если вы не знаете, тогда — не по телефону.

Аня уже надевала пальто на первом этаже, когда к ней спустился Дима Мережко. В руках его был толстенький серый телефон марки «Бенефон». За ним следовали два охранника в камуфляже и с автоматами. Совсем непохожие на веснушчатого длинного Игоря и маленького Петю.

— Возьмите, — сказал Мережко. — А то мы тут заметили, у вас только лондонский номер.

— Это Стас заметил?

Мережко улыбнулся.

— Станислав Андреевич вообще очень наблюдательный человек.

Аня помолчала. Телефон был неожиданно тяжелый и формой напоминал прямоугольный кусочек бетона. Ане почему-то не хотелось брать подарки от Стаса. Особенно если они цветом и формой напоминали бетон.

— Спасибо, — сказала Аня, пряча телефон в карман и направляясь к выходу. Два охранника двинулись за ней.

— И уберите пожалуйста этих громил.

— Это сотрудники СОБРа, — сказал Мережко, — начальник службы безопасности подписал с ними сегодня контракт.

Аня пожала плечиком и вышла сквозь распахнутый настежь бронированный шлюз.

* * *

Московский офис Никитина занимал один из этажей стеклобетонной пирамиды на перекрестье Садового кольца и Цветного бульвара. Сотрудники офиса сидели за небьющимися перегородками, и улыбки были приклеены к их лицам импортным водостойким клеем. В своих белых рубашках и скромных галстуках они напоминали молодых телят, запертых по боксам на ферме.

Сам Никитин был в бежевых брюках и полосатом пуловере. Он орал на кого-то по мобильнику, стоя у окна, и на звук отворившейся двери даже не повернул головы. Аня кашлянула и сказала.

— Вы меня искали.

Никитин обернулся. Мобильник в его руке проделал сальто в воздухе и шлепнулся, ненужный, куда-то на диван.

— Искал. Сегодня утром в Нижнем Новгороде судебные приставы арестовали ТУ-204 из числа проданных мне вашей компанией. Мы вынуждены были задержать пассажирский рейс на два с половиной часа, пока меняли самолет. Может, для вас это и нормально, а в моей компании такого не бывает. В моей компании я увольняю людей за десять минут задержки рейса. Самолет и сейчас под арестом.

— Из-за чего он арестован?

— Некая компания «Росско», которой твой отец чего-то там задолжал, подала иск о банкротстве «Авиаруси», и в рамках этого иска она потребовала наложить арест на все имущество, незаконно отчужденное у твоей компании. Завтра мы отобъем этот арест. Но ты еще сегодня заплатишь этим козлам, что они требуют!

— Чем? — невольно ахнула Аня.

Голубые глаза Никитина сузились. Он смотрел на нее, как смотрит гонщик на ящик, вывалившийся на дорогу из грузовика. Ящик, который надо отшвырнуть бампером, чтобы выиграть гонку. Аня вдруг интуитивно почувствовала, что этот человек может быть так же опасен, как Стас. Человек, который в тридцать пять лет в России создает вторую по величине авиакомпанию, не может быть не опасен.

— Чем?! Я перевел твоему отцу восемьдесят пять миллионов долларов! Это была идея твоего отца, платить в черную, а не в белую! И в сумму этой сделки входило обеспечение меня от всякого дерьма!

— Это неправда, — сказала Аня, — в моей компании нет этих денег. Вы их не заплатили. Вот откуда все наши проблемы.

— Что?!!

Аня гордо подняла голову.

— Докажите, что вы их заплатили.

Никитин молчал секунду. Потом подошел к стене, распахнул невзрачный, как ряса доминиканца, сейф, — Аня заметила идеально ровные стопки бумаг, — и бросил Ане одну из папок.

— Пожалуйста, — сказал Никитин, — договора. Подписано мной и Собиновым. Приложения. Подписаны мной и Собиновым. Платежки. На те фирмы, которые указаны в договоре. На те счета, которые оговорены в приложениях. Изволь. Сorvina Trading. Royal ltd. Ibisa Trading. Полетные свидетельства. Мы вместе ходили в авиационный комитет оформлять наше право летать по вашим маршрутам, ты понимаешь, что я не только покупал самолеты, но и маршруты, я покупал все активы вашей компании безо всех ее дерьмовых долгов! Ты думаешь, что твой отец пошел бы в Авиационный Комитет переписывать маршруты, если б я не перевел ему деньги? Да если б я грош забыл, он бы на этом основании расторг сделку, с него бы сталось! Вот, специально для идиотов, — бумага. Я, Собинов Семен Аркадьич, претензий к SkyGate и любым другим участникам сделки не имею. Дата, подпись. Четыре дня назад!

Аня закрыла лицо руками. Как ни была она ошеломлена, она вдруг вспомнила что-то.

— Но… каким образом… эта компания, которая подала иск о банкротстве, разве она не должна была известить отца?

— Должна. Вопрос, почему твой отец этого не заметил. Учитывая его репутацию кидалы, это очень большой вопрос.

— Не смейте так говорить о моем отце! Вы… он вечно доверялся мерзавцам, сначала Веригин, который его обокрал, а потом вы…

— При чем тут Веригин?

— Веригин! Ну, тот партнер, который украл деньги и сбежал!

— Аня, вы что, серьезно считаете, что Веригин — жив?

— Он наделал дыр в компании, убил Кудакова и сбежал!

Никитин смотрел на нее мгновение.

— Анна Семеновна. В компании было три владельца: Кудаков, Веригин и ваш отец. Потом два владельца из трех погибают, а вместо них в компании появляется Стас. За какие такие заслуги? Он что, деньги вложил в компанию? Как бывший ее генеральный директор могу вас заверить, что денег Стас не вкладывал. Так за что он получил треть акций?

— Вы… вы подлый человек. Вы обвиняете отца, а вы его сами и убили!

— Анна Семеновна!

— Я вас слышать не хочу, — завизжала Аня.

Она швырнула в него бумагами и побежала вниз, прочь, прочь из этой преуспевающей стеклянной горы.

Никитин некоторое время глядел ей вслед. Потом аккуратно собрал документы, выровнял их края, сложил в прозрачную офисную папку и вызвал секретаршу.

— Сделай копии и отправь курьером в «Авиарусь». Собиновой.

— Но у них…

— Видимо, их кто-то забрал. И соедини меня с Войниным.

* * *

Аня вернулась в компанию в половине третьего. Она еще раз выпотрошила сейф в отцовском кабинете. Она запросила в бухгалтерии все документы, имеющие отношение к движению денег по счетам.

Она внимательно изучила те бумаги, которые — спустя полчаса — привезли ей в офис от Никитина.

Восемьдесят пять миллионов долларов были переведены со счетов оффшорных структур Никитина на счета фирм Corvina Ltd, Bass Ltd, Ibisa GHBH и Royalle GMBH. Счета фирм были открыты в швейцарском Banco del Rey.

Фирмы, видимо, принадежали Собинову. Но ни одна из бумаг в «Авиаруси» не подтверждала этого и не давала Анне права обратиться в «Банко дел Рей» с просьбой предоставить сведения о дальнейшем движении денег.

А когда Аня вернулась из бухгалтерии в свой кабинет, она обнаружила в кабинете Алексея Защеку.

Защека был цел и невредим, только вот лицо его было цвета подмокшей вермишели. Руки его слегка дрожали, и был он не один. Вместе с ним под сенью аквариума с пираньями сидел подтянутый сорокапятилетний мужчина в полосатом пиджаке и синей сорочке.

— Кто вас сюда пустил, Алексей Измайлович? — спросила удивленно Аня.

Товарищ в полосатом пиджаке встал и вынул из кармана небольшой пластмассовый приборчик. Аня замолчала и стала с удивлением наблюдать за его действиями. Полосатый сначала обшарил приборчиком все стены и кресла, а потом еще раз провел им по наиболее укромным местам. Аня догадалась, что он ищет жучки.

— Чисто, — сказала полосатый. — Но осторожность не помешает.

С этими словами он снова полез в пиджак и вытащил оттуда еще одно устройство размером с карманный магнитофон. Щелкнул кнопочкой.

— Эта штука подавляет любую запись, — сказал он, — рекомендую. Отечественная разработка, между прочим.

Аня-таки была впечатлена процедурой, но постаралась свое любопытство не показывать:

— И что это значит, Алексей Измайлович? Учитывая, что вы уволены?

— А я здесь не на правах сотрудника «Авиаруси», — сказал Защека. — Я здесь в качестве советника компании «Росско».

Аня уже где-то слышала это название.

— Видимо, вам это слово сегодня назвал Никитин. «Росско» арестовала его самолеты.

Ане хотелось спрятаться под стол. А еще лучше, убежать отсюда. В Гайд-парк, где по озеру плавают такие красивые лебеди. В Сити, похожее на музей гигантских сталактитов, куда ее уже звали стажироваться во Всемирный Банк и где никогда, никогда восемьдесят пять миллионов долларов за чужие самолеты не переводят с оффшора на оффшор, забыв оставить об этом документы в собственном сейфе.

Полосатый человек, бывший с Защекой, кашлянул.

— Видимо, мы должны объясниться, — сказал полосатый. — «Росско», — это, собственно, ваша компания.

И протянул Ане визитную карточку. Карточка была украшена большим двуглавым орлом медно-желтого цвета. Аня взяла ее в руки и прочла. «Кутятин Захар Федорович. ФСБ РФ. Управление экономической безопасности.» Аня молча опустила карточку в карман брюк, туда, где уже лежала карточка Стаса.

— И какое отношение ФСБ имеет ко всему этому делу? — спросила Аня.

Кутятин кашлянул.

— Дело в том, — сказал Кутятин, — что ваш отец обращался к нам. Незадолго до смерти.

— В связи с чем?

— Станислав Войнин. Насколько я понимаю, вы уже познакомились со Станиславом Андреевичем. Даже ужинали вчера вместе.

Аня кивнула. Ну конечно. Они за ней следили. В западных фильмах ЭФ-Би-Ай всегда следит за мафией. И теперь они считают ее пособницей мафии только потому, что она ужинала с Войниным.

— Вы отдаете себе отчет, — спокойно спросил Кутятин, — что вы ужинали с убийцей своего отца?

Аня окаменела. Она ждала этих слов. Ей намекали на это. Но еще никто, даже старый смешной Эдуард Каменецкий, даже следователь Арлазов, не осмеливался произнести это вслух.

— Семен Собинов попросил у нас защиты, — сказал Кутятин. — Когда-то у Собинова было два партнера. Станислав Войнин убил их и занял их место. Но ему мало было быть акционером. Его фирмы — эксклюзивные поставщики топлива, эксклюзивные продавцы билетов, эксклюзивные поставщики обедов на борта «Авиаруси», — обдирали и обдирали компанию. Поэтому у нее такие долги. Вы знаете, по какой цене поставляли стандартный обед на борт каждого рейса? По семьсот рублей за порцию. За эти деньги можно в ресторане покушать. А кто поставлял? Фирма «Нина». А Ниной, между прочим, зовут сестру Войнина.

Кутятин усмехнулся и ласково потрепал по руке сжавшуюся в комочек Аню.

— Ваш отец пытался возражать. Войнину это пришлось не по душе. Он решил выжать компанию досуха, выкинуть и забыть. Ваш отец попытался предложить выкуп, Войнин отказался и стал давить на Семена Собинова, требуя продать самолеты «Скайгейту» за копейки.

Когда Собинов понял, что у него нет возможности отказаться от требований Войнина, он разработал схему, связанную с фирмой «Росско». Он аккумулировал в «Росско» большинство долгов компании, которыми он хоть как-то мог управлять. Он намеревался обмануть своих мучителей. Как только сделка была завершена, как только обе стороны отказались от претензий, «Росско» должна была обанкротить «Авиарусь», вернуть себе через процедуру банкротства самолеты и летать самостоятельно.

На столе резко зазвонил телефон. Это был прямой номер Собинова.

— А деньги? — спросила Аня. — Деньги, которые заплатил Никитин? Восемьдесят пять миллионов долларов. Как же это, сначала получить деньги, а потом забрать самолеты?

— Анечка, никто не платил денег. У Никитина нет таких денег. Никитин никто, беглая дрянь, он полтора года был в розыске. Неужели вы еще не поняли? Нету никакого Никитина, есть Войнин. Просто Войнин не мог полностью контролировать вашего отца, а Никитина он контролировать может. Но мы опоздали. Как только Войнин закрыл сделку, он убил вашего отца. Чтоб не было помех.

Аня закрыла лицо руками и не шевелилась.

— Однако Войнин просчитался, — сказал Защека. — Остались вы. И если вы, как генеральный директор компании, поможете «Росско», то самолеты вернутся в компанию. От тех, кто за них не заплатил.

Аня подняла на него тяжелый взгляд.

— Алексей Измайлович, как так получилось, что вы начали операцию по спасению компании с того, что украли из нее миллион двести тысяч долларов?

Телефон зазвонил снова. Защека, не обращая на него никакого внимания, в недоумении развел руками и оборотился к Кутятину.

— Очень просто, — сказал Кутятин, — у нас были договоренности с вашим отцом. Он просил защиты. Люди работали, и эту работу надо было оплатить. А ваш отец сделать это не успел.

— А почему Алексей Измайлович все валил на Войнина?

— У Леши не было права расшифровать себя без нашего согласия. И сказать, что в дело замешаны госструктуры.

Аня молчала.

— Мой отец обратился к вам за защитой от бандитов, — наконец сказала она. — Если я правильно понимаю, защитить его — это посадить Войнина. Почему вместо ареста Войнина у вас получилась кража миллиона двухсот тысяч и банкротство чужой компании?

— Потому что это Россия, а не кино про ФБР, — резко ответил Защека.

— Анна Семеновна, — сказал Кутятин, — ваш отец хотел вернуть себе самолеты, которые украли у него Войнин с Никитиным. Вы сомневаетесь, что это Войнин убил вашего отца? Вы сомневаетесь, что если вы будете сотрудничать с нами, то вы вернете себе компанию, деньги и самолеты?

— Нет, — сказала Аня, — не сомневаюсь.

— Прекрасно. Тогда подпишите вот это.

Аня недоуменно взяла бумагу.

— Это что?

— Я еще раз повторяю, Анна Семеновна. Ваш отец должен нам эти деньги. А мы должны эти деньги суду. Аня, вы понимаете, что приставы арестовали сегодня один самолет, а не все, только потому, что вчера вы остановили платеж??!

Телефон зазвонил в третий раз. Аня, не выдержав, сняла трубку. Голос на том конце трубки был вкрадчив и тих.

— Анна Семеновна? Мне поручили вас убить. Я знаю, кто убил вашего отца. Если хотите это знать, будьте ровно через полчаса в ресторане «Терраса». Это на углу бульваров и Остоженки.

Аня хотела что-то сказать, но трубка на том конце уже умолкла. Аня оглядела двух мужчин, стоящих перед ней.

— Я не могу подписать это сейчас, — сказала Аня, — мне нужно время подумать. Встретимся завтра… то есть… я совсем забыла. Завтра похороны. Встретимся после похорон.

— Это не Войнин звонил? — спросил Кутятин, пристально глядя на Аню.

— Мне не следует больше встречаться с Войниным? — ответила Аня вопросом на вопрос.

— Почему же. Встречайтесь с Войниным. Ведите себя естественно. Но ради бога, ни слова ему. От этого зависит ваша жизнь. До послезавтра.

Кутятин и Защека откланялись и покинули кабинет.

Аня подумала секунд пять, нажала селектор и сказала:

— Машину к первому подъезду.

Через минуту она спустилась вниз в сопровождении собровцев. Один из них легко распахнул перед ней заднюю дверцу иномарки. Аня расстегнула сумочку и пошарила в ней.

— Ах черт, — сказала Аня, — погодите, я сейчас вернусь.

Она поднялась в лифте на второй этаж и снова спустилась вниз, к запасному выходу, в переулок. Охранник у стальной двери недоуменно нахмурился: он уже знал хозяйку в лицо.

— А где моя машина? — сказала Аня.

— Во дворе, — ответил охранник. Он поднял трубку внутренней связи.

— Не стоит, — сказала Аня, — сама дойду.

Покровительственно кивнула ему и вышла. Дойдя до угла, она решительно завернулась в черное бесформенное пальто и растворилась в ночной ноябрьской мгле.

Она на заметила, как из соседней подворотни за ней неторопливо выкатился темно-синий «Жигуль».

Бронированный «Мерседес» ее покойного отца по-прежнему терпеливо ждал во дворе.

* * *

Через пятнадцать минут лощеный швейцар распахнул перед Аней дверь небольшого, отделанного сталью и стеклом ресторанчика. Черное ее пальто было все усыпано снегом: на улицах были пробки, и Аня предпочла пройти до Кропоткинской пешком. Идти по московским улицам было склизко и неудобно, машины все время ехали по правой стороне и поворачивали не туда.

Гоголевский бульвар, пустой и темный, с грязными дорожками и кучами желтых листьев, был очень непохож на Гайд-парк с зеленой травой и белыми лебедями.

Анна стояла около гардероба и недоуменно оглянулась. Никого, кроме швейцара и улыбающегося гардеробщика, в фойе не было. Вход в ресторан был стеклянный и прозрачный, и Аня невольно подумала, что на фоне этого входа она представляет собой превосходную мишень.

Наконец Аня решилась снять пальто.

— Простите, вы не Анна? — спросил гардеробщик, принимая засыпанную снегом одежку.

— Анна. А что?

— Вам оставили пакет.

Гардеробщик протянул ей небольшой перевязанный бечевкой brown bag. Аня ожидала найти внутри записку, но внутри был черный сотовый телефон. Аня стояла в рассеянности, не зная, что делать. Через мгновение сотовый зазвонил.

— Да, — сказала Аня.

— Анна Семеновна? Мина, на которой подорвался ваш отец, была стандартная армейская МОН-100, предназначенная для поражения живой силы и небронированной техники противника. Она вряд ли бы пробила бронированный «Мерседес» с четвертой степенью защиты, но преступники знали, что на этот раз машина будет не бронированная. Мину они положили под труп собаки — это был ротвейлер-четырехлетка. Как видите, я знаю больше, чем писали в газетах. И я знаю, кто это сделал. Я не могу сегодня с вами встретиться. Вы не заметили, но за вами следят. Высокий веснушчатый парень в черной куртке, он стоит у витрины напротив. Его напарник сидит в синих «Жигулях». Я перезвоню.

В трубке раздались короткие гудки.

Аня повернулась к гардеробщику.

— Как выглядел человек, который оставил этот телефон?

Гардеробщик развел руками.

— Не помню.

— Это освежит вашу память?

Гардеробщик осторожно взял протянутые ему сто долларов.

— Лет двадцать пять. Невысокий, чернявый. В очках.

— Какого цвета волосы?

— Он был в вязаной шапочке. И красной куртке. Он ушел полчаса назад.

Аня коротко кивнула и вышла из ресторана. Выходя, она стремительно извернулась и посмотрела на высокого парня у витрины. Он стоял спиной к ней, но Аня готова была поклясться, что это Игорь.

Веселый веснушчатый Игорь, который угощал ее мороженым.

* * *

В восемь часов вечера в кармане Стаса, ехавшего на деловую встречу, зазвонил телефон. Звонок был от начальника службы безопасности «Авиаруси» Виктора Петрова.

— Как ушла? — недоверчиво спросил Стас, выслушав доклад Петрова.

— Так ушла. Она села в машину во дворе, потом порылась в сумочке и сказала, что вернется через пять минут. Вышла через другой вход и ушла. Игорек пошел за ней.

— Где она была?

— Сначала зашла в какое-то кафе, но ей там не понравилась. Потом зашла в торговый центр. Купила там черную юбку, черную кофту. Купила новый мобильник. В кафе съела пирожное.

— Ты слушаешь ее сотовый?

— Я же сказал, она купила новый. С завтрашнего…

— В офисе телефон слушал?

— Ну, Семен был помешан все записывать…

— Вернись и прослушай записи.

* * *

Аня вернулась в офис к восьми часам. Список звонков, поданный секретаршей, пополнился еще пятью кредиторами. Звонил Каменецкий, предлагал обращаться за помощью. Звонил следователь и хотел видеть ее завтра в десять ноль ноль в прокуратуре. Звонил Стас и просил не выключать сотовый.

Как только Аня вошла в кабинет, прямой телефон зазвонил снова. Аня, вздрогнув, сняла трубку.

— Анна Семеновна? Это Никитин. Я… я хотел извиниться за утреннее. И… я понимаю, что у вас завтра похороны. Но может, мы поужинаем вместе?

Ане казалось, что из трубки к ней тянутся окровавленные пальцы.

— Спасибо, — сказала Аня, — но я занята. Я… я…

Бесшумно вошла секретарша и положила перед ней записку.

«Звонит Каменецкий. Хочет поужинать. Предлагает кафе „Онегинъ“».

— Я… я уже обещала поужинать с… с Каменецким. А впрочем… давайте!

Звонок по черному телефону раздался спустя пять минут.

— Анна Семеновна, за то, чтобы убрать вас, мне обещают двадцать тысяч долларов. Возьмите с собой завтра сорок, и я расскажу все.

* * *

Стас предпочитал итальянские рестораны. Молодой и преуспевающий глава SkyGate Вася Никитин любил японскую еду.

В отдельном кабинете «Сакуры» тек небольшой спокойный ручеек, и у стены стоял телевизор с плазменным экраном. Стол был устроен очень хитро. Он был низенький, как в Японии, и перед ним можно было сидеть поджав ножки, но на самом деле под столом было углубение, и европеец, если ему надоедало, мог спустить ноги вниз и сидеть, как привык.

Никитин уже сидел за столом, улыбаясь, и его тщательно вычищенные туфли стояли у входа. То ли из-за приглушенного света, то ли из-за того, что хозяин «Скайгейт» был уже не на работе, его лицо казалось расслабленней и моложе. Щеки его были по-юношески пухлые, лоб чистый и без единой складки, и только в глубине его голубых глаз пряталось что-то жесткое, острое, словно скрытое под хитиновым панцирем жало скорпиона. Он был в тех же бежевых брюках и свитере в крупную полоску, и его чуть взъерошенные светло-серые волосы были не намного длиней, чем волосы Стаса.

Сбоку располагалась корзина цветов, такая большая, что было непонятно, как она пролезла в дверь. Перед Никитиным на столе лежали два толстеньких мобильника.

При виде Ани Никитин поднялся.

— Это ничего… что накануне похорон?… — спросил Никитин.

— Нет, — ровно ответила Аня. — Я… я все равно вряд ли смогу уснуть.

Тоненькая официантка, запеленутая в кимоно, кланяясь, подала Ане меню. Названия блюд были написаны по-русски, но с таким же успехом они могли быть написаны по-японски.

— Может быть, вы закажете? — спросила Аня. — Я… я редко бывала в японских ресторанах.

Пока Никитин делал заказ, Аня, скосив глаза, рассматривала дощатый стол с двумя мобильниками.

— Не очень маленький, да? — сказал Никитин. — Но зато поддерживает GPS.

— Что?

— Глобальную систему позиционирования. Вот с этой штуки идет постоянный сигнал, я всегда знаю, где нахожусь. Причем я с любого компьютера могу это отследить. Ввожу свой пин-код и могу определить. И в машине у меня такая же. Я сам за рулем часто. Их очень мало моделей поддерживает, ему бы, конечно, помельче быть!

Аня во все глаза смотрела на серый мобильник марки «Бенефон». Точно такой мобильник подарил ей Стас.

— Понятно, — спросила Аня. — А как ее отключить?

— Очень просто. Сбить восемнадцать американских спутников.

— И только?!

— Ну, можно еще разрядить батарейку … А что такое?

— Просто спросила. Как… ваши дела?

Никитин улыбнулся. Сейчас, когда он не был на работе, дежурная американская улыбка, видимо, осталась в сейфе вместе с накладными и инвойсами, и он улыбался Ане, как пятилетний карапуз — леденцу на палочке.

— Честно? Отлично… Это я поэтому так разозлился из-за самолета. У меня счастливый месяц. Мы купили самолеты — раз. И эти самолеты будут летать из моего аэропорта! Ты же видела, какой я аэропорт построил! Самый современный аэропорт в России! Следующий — аэропорт в Красноярске. Там будет узел! Пересадочный узел, и самолеты мы будем обслуживать там. Это на тридцать семь процентов дешевле, чем в Москве.

— И откуда у вас деньги… на Красноярск?

— У меня? Аня, я менеджер! Я лучший авиационный менеджер в этой долбаной России. Я единственный человек, который создал свою компанию с нуля.

— Как?

— Как… с грузовых рейсов. С челноков. Аня, ведь это я изобрел систему, чтобы груз летел отдельно, а челнок отдельно! Без меня бы вещевых рынков не было, Анечка! Ты не представляешь себе, какие это рейсы были! По декларациям — одни пинг-понговые шарики.

— Почему шарики?

— Налоги. И еще вес. Самолеты шли со страшным перегрузом. Взлетали с последней плиты. Однажды в Новосибирске вешку сбили…

Дверь отворилась, и в нее вошла официантка с подносом. Поднос она поставила на пол, сбросила аккуратные японские гета и осталась в беленьких носочках, похожих на варежки для ног с отставленным большим пальцем. Мелко семеня, официантка двинулась к столу и принялась расставлять на нем кушанья.

Круглое деревянное блюдо с белыми суши, покрытыми разноцветной рыбой, походило на разукрашенный витраж. Обжаренные в тесте креветки упирались друг в друга хвостиками. Все было такое красивое, словно было вырезано из душистой бумаги.

Никитин кинул себе в рот кусок проложенного лимоном гребешка, снял крышку с мисо-супа и продолжал:

— А ты представляешь себе, куда мы летали? Ты в Елизарово была, допустим, в 94-м?

Аня покачала головой. В 94-м она уже была в Англии.

— Грязь, вонь, мошенники на каждом шагу. Специальные бригады, которые обыгрывают пассажира на пути из аэропорта. Специальные бригады, которые грабят пассажира в аэропорту. Специальные бригады, которые продают билеты, которых нет в кассе. Место грузчика стоило несколько тысяч рублей. А эти грузчики ничего не грузили. Они бомжей нанимали грузить. На всей территории аэропорта — бандиты. Бандиты, бандиты и еще раз бандиты. Сначала были бесконечные стрелки. Потом они поделили аэропорт, четыре группировки. Смены работают сутки через трое, и они тоже стали работать сутки через трое.

— И… как же вы с ними разбирались?

— А никак. Мы выстроили собственный грузовой терминал. Бандюки ко мне пришли, говорят — «плати». Я — «нет проблем. Когда я буду грузиться на вашем терминале, я буду платить. А за свой терминал платить не буду».

— И кто были эти бандиты?

— А… разные.

— И Войнин там тоже был?

Никитин рассмеялся. За то время, пока он говорил, тарелка с суши перед ним основательно опустела. Он расправлялся с едой с необыкновенным проворством, окуная рисовые батончики с сырой рыбой в небольшую фарфоровую плошечку, в которую он намешал соевого соуса с имбирем. Его узкие ухоженные руки казались бы девичьими, если бы не крепкие запястья и легкие мозоли на костяшках тщательно подстриженных пальцев.

— Да. Со Станиславом Андреевичем мы крепко на эту тему общались. Говорят, к нему тогда уралмашевские приходили. Знаешь, говорят, Стас, Никитин вот такого-то числа из такого-то места выйдет, мы там снайпера посадили, ты заплати, мы решим твои проблемы.

— А Стас…

Никитин расхохотался.

— А Стас говорит: ребята, это ваши проблемы, чего я буду платить, чтобы вы свои проблемы за мои бабки решали? Вот так я живой остался…

— А потом?

— А потом мы выстроили второй терминал. А потом третий. А через пять лет мы отстроили весь аэропорт.

Никитин прикончил последнюю суши и занялся креветками. Он ел с таким же аппетитом, как работал.

— И вы не сердитесь на Стаса? За…

— Он же меня не убил.

— А на отца?

Никитин наклонился к Ане и заговорщически подмигнул.

— Мне это пошло на пользу. Понимаешь, Аня, Семен был мне вместо отца и кинул. Это меня научило, что нельзя к людям относиться по-человечески. Относишься — значит, кинут. И не надо пытаться быть им другом, отцом и учителем. Надо платить им деньги.

— Ни к кому? — спросила Аня.

Никитин мгновение помолчал.

— Слушай, ты почему ничего не ешь? Тебе японское не нравится? Тогда поехали, куда скажешь.

* * *

Аня вернулась домой к двенадцати ночи.

Она сняла пальто и вынула из карманов три мобильника.

Один был серый «Бенефон», который подарил ей Стас. Довольно крупный мобильник для подарка девушке. Не очень красивый. Зато, как выяснилось, позволяющий любому человеку, обладающему соответствующим допуском, выяснить местоположение его обладателя с точностью до метра. «Бенефон» она выключила еще днем, смутно подозревая какую-то гадость. Но, как выяснилось, просто выключить его было совершенно недостаточно. А она еще удивлялась, как ее отыскали охранники Стаса.

Другой телефон был дешевая и тоже крупная «моторола», которую оставил для нее нанятый неизвестными киллер. Киллер, которому готовы были заплатить двадцать тысяч, чтобы ее убить, и который просил сорок тысяч, чтобы не выполнять заказ.

Третий телефон был серебристая «нокия», которую она сама купила несколько часов назад в каком-то большом торговом центре.

Аня положила «моторолу» в карман, а остальные два мобильника выложила в гостиной на столик перед телевизором, принесла из кабинета отца три толстых папки и принялась разбирать бумаги.

Она не заметила, как уснула.

* * *

Аня проснусь оттого, что кто-то прибавил громкости телевизору. Аня открыла глаза.

Она по-прежнему лежала на диване в гостиной, часы показывали полвторого ночи, а на соседнем кресле сидел Стас, широко расставив длинные ноги в черных брюках. Он напоминал бетонный столб, наряженный в свитер от «Гуччи».

В одной его руке была рюмка коньяку, в другой — пульт от телевизора. Глаза его развязно блестели.

— Задремала? — спросил Стас.

Аня вздрогнула и посмотрела на мобильники. Господи, а что бы было, если бы мобильник у нее в кармане зазвонил, пока она спала, и Стас взял бы трубку?

— Похороны завтра, в час. На Новодевичьем, — сказал Стас. — Служба начинается в одиннадцать. Потом — поминки. В «Национале».

Взглянул на часы и сказал:

— Я заеду за тобой в десять.

— Не нашли еще свои двадцать пять миллионов? — спросила Аня.

— Нет.

— Это из-за них вы приехали?

Стас пристально на нее посмотрел.

— По-моему, это ты завела разговор о деньгах, а не я.

Аня подумала, что Стас знает, что к ней сегодня приезжало ФСБ. Мафия всегда все знает.

— Мне сегодня звонил Каменецкий. Приглашал на ужин.

Стас покосился на корзинку цветов в углу.

— А ты?

— Я отказалась. Я с Никитиным ужинала. В «Сакуре».

— Я рад, что ты не осталась голодной.

— В Англии меня никто не звал ужинать. В такие рестораны.

— Если тебе этого хотелось, чем ты недовольна?

— Это не меня зовут. А наследницу Собинова.

Стас помолчал. Аня ожидала, что он спросит, что она делала в кафе на Остоженке. Ведь его люди следили за ней, когда она там была. Но Стас вместо этого сказал:

— Я не мог тебе дозвониться. Почему сотовый выключен?

Аня сглотнула. Два мобильных лежали на столике, и Стас смотрел прямо на них.

— Я… купила другой сотовый… — сказала Аня.

Стас перевел взгляд на нее.

— Дай номер.

— Я… включу этот…

Во взгляде Стаса ничего не изменилось, но по всему телу Ани, с кончика до пяток, прошел ледяной озноб.

Стас встал. Его тень была такая длинная, что она пересекала всю комнату и забиралась на занавешенное окно.

— Хорошо. Включи этот.

У самой двери он обернулся и мягко сказал:

— Аня. Если ты собираешься заниматься бизнесом, постарайся, чтобы твои комплексы не мешали тебе заниматься бизнесом.

Глава третья

Похороны отца оказались неожиданно многолюдными. Церковь на Новодевичьем была полна, и когда Аня первой среди присутствующих прикоснулась губами к холодному напудренному лбу покойника, ей показалось, что она сейчас умрет рядом.

Чьи-то цепкие руки подхватили ее и оттащили прочь. Это были Стас и Василий Никитин. Лица у обоих были мрачные и торжественные.

Никакой скорби вчера они не чувствовали.

Когда гроб несли к кладбищу, охранники компании бросали под него, прямо в грязь, красные и розовые гвоздики. Вдоль процессии стоял милицейский кордон, и за ним теснились любопытные и журналисты. Около кладбищенской стены, как на параде, выстроились венки. На красных лентах были белые надписи. От правительства Москвы. От компании «Аэрофлот». От компании SkyGate. От компании «Сибнефть». От компании «ЮКОС». От Михаила. От Сергея. От Стаса.

Гроб уже опускали в могилу, когда Стас на мгновение оказался рядом с начальником службы безопасности «Авиаруси».

— Ты прослушал звонки в офис?

— Станислав Андреевич, у нас же все время ушло на похороны…

Стас незаметным кивком подозвал к себе своего ближайшего помощника. Его звали Влад. Прозвище его было Колобок. Это было обидное прозвище, учитывая, что в Колобке было сто шестьдесят восемь сантиметров росту и пятьдесят четыре килограмма мяса и накачанных мышц.

— Влад, — сказал Стас, — после похорон поедешь с Михал Ефимычем и послушаешь все звонки.

* * *

На поминках все наперебой выражали ей сочувствие. Она сидела во главе стола между двумя заместителями отца и смотрела в глаза Стаса. Сорок тысяч долларов занимали совсем небольшое место в сумочке, и рядом с ними был серебристый дешевый телефон.

Аня неожиданно оглянулась и увидела позади себя секретаршу отца, Вику. Та вытирала глаза платочком.

— А где… женщины? — вдруг неожиданно спросила Аня, — где эта… Мария?

На похоронах было очень мало женщин. Несколько сотрудниц фирмы да дородная вице-губернаторша из-за Урала.

Ни белокурой Лизы, ни темноволосой Марии.

— Мария? — удивилась секретарша.

Кто-то осторожно отодвинул Вику, Аня подняла глаза и неожиданно увидела около себя полного человека лет сорока, в полосатом костюме и крокодиловых туфлях, подбитых золотыми гвоздиками. Участливые темные глаза скрывались за толстыми стеклами очков.

— Очень, очень сочувствую, Анна Семеновна, — сказал человек в немыслимых туфлях, — очень… вы знаете, мы тут с вашим отцом обсуждали один проект, нужный Родине. Мы бы не могли встретиться? Я готов подъехать завтра.

Человек поцеловал ей руку и ушел. В ладони Ани остался маленький прямоугольник с гербом Российской Федерации и черными буквами: «Зваркович Михаил Аркадьевич. Федеральный авиационный комитет. Председатель».

Аня сложила из «Федерального авиационного комитета» аббревиатуру, прочитала эту аббревиатуру по-английски и невольно улыбнулась.

* * *

Влад позвонил Стасу без пятнадцати три.

— Стас. Ты был прав. Тут был кое-какой звонок.

— Какой?

— Разбираемся.

* * *

Аня ничего не съела на поминках. Стас сидел справа от нее и все время пытался ее накормить. Аня не могла понять, как он может есть и почему земной шар вертится в пустоте, подставляя синий бок солнцу, а не лежит, как осиротевший пес, у ног неподвижного человека, закиданного венками.

На подошедшем к ней официанте была табличка «Семен», и ей хотелось выдрать эту табличку с корнем. Никто в мире не имел права носить это имя.

К Ане подошел Никитин. Он что-то пережевывал. Ему было вкусно.

— Я не хотел вчера за ужином говорить, — сказал Никитин, — там завтра иск. О банкротстве «Авиаруси». От этой компании… «Росско».

Стас положил руку на плечо Ани.

— Я разберусь с иском, Вася, — сказал Стас, — не грузи девочку.

* * *

Влад по прозвищу Колобок появился в кафе «Терраса» в два часа дня. Он показал охраннику в зале фотографию Ани.

— Вот эта девушка была здесь вчера. Я хочу знать, с кем она встречалась.

В руку охранника легли сто долларов.

— Ее не было в зале, — сказал охранник.

Влад вернулся в фойе и протянул другие сто долларов, — гардеробщику.

— Я ищу вот эту девушку. Она была здесь вчера?

— Вчера гардероб обслуживал не я.

— А кто?

— Миша Званов.

* * *

Василий Никитин подождал, пока Войнин кончит разговаривать с заместителем министра экономического развития, а потом подошел к нему.

— Стас. Я насчет «Росско». Мы кое-что выяснили. Я думаю, что «Росско» — это компания Семена.

— Семен мертв.

— Тогда кто ее контролирует сейчас?

Стас помолчал. Потом нехотя сказал:

— Защека. Некто Алексей Защека, которого я вчера вышиб из «Авиаруси».

— Я рад, что ты его вышиб. Но по какому-то странному совпадению этот парень, когда суетился в суде, очень часто представлялся твоим именем.

— За это я его и вышиб.

— Раньше ты за это убивал, Стас.

* * *

Черный телефон зазвонил в восемь вечера.

— Это я, — сказал вчерашний голос, — деньги с тобой?

— Да.

— Хорошо. Когда закончатся поминки?

— Я… скоро уеду.

— Выезжай ровно через пятнадцать минут. Я перезвоню.

Аня оглянулась. Стас куда-то исчез. Это ее вполне устраивало.

* * *

Гардеробщик кафе «Терраса» Миша Званов обитал в обшарпанной пятиэтажке в районе Митино. Он открыл дверь после первого же звонка. Было уже поздно, и Миша Званов был в тренировочных штанах и шлепанцах. Из соседней комнаты тянуло сладким дымком анаши. Квартира была похожа на мусорный бачок изнутри.

Влад вошел в квартиру и протянул Званову сто долларов и фотографию. Влад был небольшого роста, и два парня, стоявших за ним, напоминали два «Боинга», сопровождающих смертоносный истребитель.

— Эта девушка была вчера в ресторане «Терраса»?

Миша посмотрел на Влада. Влад пах смертью. Видимо, это был его обычный запах.

— Да.

— Почему она ушла?

— Для нее оставили пакет. Молодой человек лет двадцати пяти. Вроде вас. Накачанный. Невысокий.

— Что было в пакете?

— Думаю, что сотовый телефон.

— Думаешь или знаешь?

Миша улыбнулся.

— Дайте мне тысячу долларов, и я скажу кое-что, что вам будет очень интересно.

Влад поколебался. У него были способы заставить этого парня поговорить даром. Но Стас никогда не учил его скупиться. Влад вынул из кармана пятьсот долларов.

— Я сказал — тысячу!

Влад медленно положил в карман двести долларов из пятисот, неторопливо улыбнулся и съездил Мишу по лицу. Коридор в квартире, где жил Миша, был длинный. Но Миша пролетел его весь.

— Че там? — послышался из комнаты недовольный женский голос.

Влад прошел через коридор, поднял Мишу и вручил ему оставшиеся триста долларов.

— Ну? — сказал Влад.

Миша сглотнул.

— Это… это был сотовый телефон… Я… заглянул в пакет… А потом я его достал и позвонил своему приятелю. Тоже на сотовый.

— Зачем?

— Когда звонишь, определяется номер.

— И какой у него был номер?

Миша назвал номер.

Влад развернулся и вышел из квартиры.

* * *

Звонок раздался, когда она только-только села в машину.

— Ты уже в машине?

— Да.

— Прекрасно. Вы поедете на Рублевку по Новому Арбату. Попроси водителя свернуть на Поварскую и затем в Хлебный переулок. Вы там жили в детстве с отцом, не так ли? Скажешь, что хочешь поглядеть на это место. Одна. Зайди во двор того дома, где вы жили, там напротив песочница и лавочка. Под лавочкой лежит полиэтиленовый пакет. Ты сядешь на лавку и положишь деньги в пакет. Даже если охранники будут наблюдать за тобой, они ничего не увидят. Если деньги будут на месте, я перезвоню и все расскажу.

— Это исключено, — сказала Аня, — мы должны встретиться.

Собровец на переднем сиденье насторожил ушки.

— Ты не сможешь избавиться от охраны.

— Смогу.

— Хорошо. Бар «Джон Керк». Якиманка, десять. Через полчаса.

— А что там еще есть рядом?

— Кафе «Париж».

— Поняла. Кафе «Париж», через пятнадцать минут.

— Ты не поняла! «Джон Керк».

— Я все поняла. Я уже в машине. Кафе «Париж», через пятнадцать минут.

Аня выключила связь, повернулась к охраннику и приказала.

— Кафе «Париж». Это ненадолго.

* * *

Без десяти восемь Влад появился на Кутузовском проспекте, в небольшом магазинчике бытовой техники. Влад прошел в кабинет управляющего.

— Мне нужен Александр Ляшко, — сказал Влад.

Управляющий оглядел его и нажал кнопку селектора.

Александр Ляшко образовался в кабинете через пять минут. Ему было около сорока пяти, он был толстенький и в очках. Восемь часов в день Александр Ляшко неустанно разъяснял покупательницам преимущества бытовой техники «Эрикссон», и на груди его была приколота табличка «Саша». Вместе с Александром Ляшко на всякий случай пришел милиционер, дежуривший у входа в магазин.

— Три дня назад, — сказал Влад, — ты купил сотовый. Влад назвал номер сотового.

— Э…э… — сказал Ляшко. — Я не покупал три дня назад сотовый. Но я пять дней назад потерял паспорт.

* * *

В восемь ноль три машина Ани остановилась у кафе «Париж».

— Моя встреча продлится час, — сказала Аня, кивая своим собровцам. — Если хотите, можете отъехать.

— Мы останемся в машине, — сказал один из собровцев.

Аня милостиво кивнула головой и прошла в зал. Как только к ней подошел официант, она протянула ему сто долларов и номерок от пальто и попросила показать ей черный ход.

— Еще что-нибудь? — спросил официант, когда они вышли во двор.

В руку официанта опустился серенький «Бенефон». Телефон был выключен, но батарейка работала.

— Подержите его до моего возвращения, — сказала Аня.

* * *

Сотовый телефон Стаса зазвонил в восемь часов пять минут. На проводе был один из высокопоставленных сотрудников ФАПСИ.

— Станислав Андреевич, мы поставили на прослушку номер, о котором вы просили.

— Когда?

— Пять минут назад.

— Звонки были?

— При нас — нет. Но в восемь без двадцати по этому номеру звонили.

Стас выбежал в зал.

— Анна Семеновна уехала двадцать минут назад, — сказал ему один из гостей.

— Машину! — приказал Стас.

* * *

В баре «Джон Керк» были деревянные дубовые столы, и официантки в клетчатых коротеньких юбках разносили желтое с пеной пиво. Аня села за стол. Время текло еле-еле, как мед из банки.

— Вы Аня?

Голос был женский.

Аня обернулась. Перед ней стояла официантка в клетчатой юбке.

— Да.

— Это вам записка.

Аня развернула клочок бумаги и прочитала:

«Выйди из бара. Перейди улицу и пройди сто метров до магазина сантехники».

Аня сунула бумажку в карман и пошла к выходу.

На улице валил белый крупный снег.

Магазин сантехники сиял белым и оранжевым огнем.

Аня остановилась посереди улицы. Она была очень хорошей мишенью.

* * *

Стас и Влад вбежали в кафе «Париж». Охранявшие Стаса собровцы блокировали парадное и черный вход.

— Быстро! Где девушка?! Вся в трауре, пришла только что?! — заорал Стас, хватая за грудки первого попавшегося официанта.

— Девушка? Ее здесь нет…

— Врешь! Она здесь!

— Она… она ушла…

Стас встряхнул официанта, так, что у того из кармана вылетел серый сотовый «Бенефон». Стас подхватил телефон и шваркнул им о стену.

— Куда?

— Я… я не знаю…

Стас повернулся к своим людям.

— Быстро, — сказал Стас, — обыщите соседние кафе. Особенно недорогие. Есть шанс, что она неподалеку.

* * *

Аня все еще стояла на углу. Телефон больше не звонил. Снег падал все чаще и чаще.

Около нее затормозила белая «девятка». Переднее стекло сползло вниз.

— Быстро в машину! — сказал знакомый по телефону голос. — На заднее сиденье.

* * *

Официантка в баре «Джон Керк» не знала содержания записки. Но она была уверена: да, записку передал молодой человек лет двадцати пяти в сдвинутой к глазам белой вязаной шапочке. Да, девушка ушла сразу, как только ее получила.

— Он должен был наблюдать за кафе, — сказал Стас, — только так он мог быть уверен, что за ней никто не следит.

Стас шагнул наружу. В лицо ему била метель. Москва погружалась в ноябрьскую ночь: тьма пополам со снегом. По ту сторону бара начиналась стена болгарского посольства. Прямо в лицо Стасу смотрела камера наблюдения.

* * *

Они ехали по Ленинскому проспекту. Машины, как лемминги, шли к спальным районам, поблескивая красными маячками габаритов. На водителе была бесформенная куртка и шапочка, надвинутая по самые уши.

— Бабки принесла?

Аня вместо ответа протянула ему четыре пачки долларов, завернутых в старую газету.

— Хорошо. Теперь слушай. В службе безопасности «Авиаруси» есть двое. Игорь Корягин и Петр Смуля. Игорь за тобой следил. У «Террасы». Когда-то они охраняли твоего отца. На самом деле и Корягин и Смуля — бандиты. Оба — в бригаде Влада. У Корягина погоняло Коряга, у Смули — Баклажан. Игорь бывший спортсмен, боксер, а Баклажан раньше служил по контракту в Чечне. Вместе со мной. Но он херовый был солдат. Никакой. Влад приказал ему убрать твоего отца, они походили и решили, что тут нужна взрывчатка. Они хорошо знали дачу твоего отца, они там много раз были. Поэтому насчет «монки» они консультировались у меня. Когда я узнал, кого убили, я им сказал: «Это вы сделали?» Они сказали: «Нам надо убить и девчонку». Я подумал, что не буду это делать.

— А… сколько они за меня предлагали?

— Они предложили пять штук. Я думаю, Влад им обещал двадцать.

— Какой Влад?

— Колобок. Правая рука Стаса.

Машина свернула с Ленинского на третье кольцо.

— Ты… можешь согласиться? — спросила Аня.

— С какого бугра?

— Ты наденешь на себя магнитофон и пойдешь согласишься. Ты скажешь, что хочешь говорить с самим Владом. Я договорюсь со следствием.

— Нет.

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Сто тысяч. Из них пятьдесят до разговора.

— Договорились.

Черный «Гелендеваген» без предупреждения подсек «Девятку». Послышался глухой удар, и машину швырнуло вбок. Аня пребольно ударилась головой о спинку переднего сиденья.

Девятка отлетела к отбойнику и замерла, зажатая между стальной полосой и косо стоящим джипом.

Сзади завизжали тормоза.

Дверцы «Девятки» распахнулись, и одетые в камуфляж люди выволокли собеседника Ани наружу. В следующую секунду она и сама оказалась на воздухе.

Аня оглянулась и увидела за собой бешеные глаза Стаса. Из «Гелендевагена» выпрыгивал сопровождавший его СОБР. Двое, кажется, это был шофер Стаса и его постоянный сопровождающий, давили асфальт мордой водителя «девятки».

— Пусти! — завизжала Аня, — пусти!

Она почти вывернулась из пальто и метнулась к проезжей части. Машины неслись по третьему кольцу со скоростью восемьдесят километров в час. Раздался дикий визг тормозов, один из собровцев поймал ее и швырнул обратно Стасу.

— Пусти! Убийца!

Руки Стаса мяли ее, как пластилин. Аня извернулась и укусила его за запястье, что есть силы. С таким же успехом она могла кусать стальную балку.

— Ненавижу! Ненавижу! Убью!

Стас ударил ее по лицу.

— Ты что гонишь?!

— Ты меня все равно убьешь! Он мне…

Стас швырнул Аню в объятия одного из собровцев и шагнул к лежащему на асфальте человеку. Тот старательно держал руки за головой. Невысокий парень, сопровождавший Стаса, — наверное, это и был Влад, — шарил в его карманах.

— Кто ты такой? — спросил Стас.

— Киллер, которого ты нанял! — заорала Аня.

— Александр Авдеевич Арлазов, — прочитал Влад в правах, которые он достал из кармана киллера.

Стас присел на корточки, взял киллера за волосы и слегка приподнял.

— И кем тебе приходится Николай Арлазов? — спросил Стас. — Следак, который дело ведет?

Аня впервые увидела лицо предполагаемого киллера. Оно вовсе не было жестоким. Оно было испуганным и очень молодым. Щеки киллера были в крови и грязи.

— Он мой брат, — всхлипывая, сказал киллер.

Влад подал Стасу сверток с сорока тысячами долларов, который он вытащил из кармана киллера. Стас развернул бумагу, помедлил и протянул сверток Ане.

— Поехали, — сказал он.

* * *

Через двадцать минут несостоявшийся киллер Александр Арлазов рыдал под магнитофон в офисе «Авиаруси».

Признание его было коротким, но исчерпывающим. По словам Арлазова, он не был никаким не киллером и уж конечно не знал, кто убил отца Ани. Но им с братом были нужны деньги для бизнеса, и брат обсудил с Сашей дело, которое он ведет.

Он рассказал, что единственной наследницей покойного осталась девятнадцатилетняя девочка, которая всю сознательную жизнь провела в Англии. Он также сказал, что эта девочка до беспамятства влюблена в отца, не доверяет никому из окружающих и, конечно уж, не пожалеет любых денег, если ей представится возможность раскрыть преступление. Следователь Арлазов, разумеется, имел доступ ко всем материалам дела и досконально знал как обстоятельства убийства отца, так и круг подозреваемых. Вдвоем им ничего не стоило соорудить весьма правдоподобную версию.

Стас слушал Арлазова-младшего, сидя на столе. Рядом со Стасом были собровцы и начальник службы безопасности «Авиаруси». Чуть попозже пришли Игорь и Петя. Аня сидела чуть поодаль, за спиной Стаса.

— А почему именно я — заказчик? — спросил Стас, когда киллер, всхлипывая, замолчал.

— Ну… потому что вы… его крыша… Брат сказал, что вы самая вероятная фигура.

— А почему Корягин и Смуля?

— Потому… потому что брат знал, что Корягин был у Собинова шофером. А потом его допрашивали в связи с пропажей Веригина. Брат сказал, что он самая подходящая кандидатура. Он и Смуля.

— И кто тебе сказал, что Смуля плохой сапер?

— В справке было. Справка девяносто пятого года, из РУБОПа принесли…

Магнитофон на столе записывал каждое слово.

Стас резко встал и повернулся к Ане.

— У тебя еще есть к нему вопросы? — спросил Стас.

Аня сглотнула и промолчала.

— Тогда поехали.

Стальные пальцы сомкнулись на ее запястье. Проходя мимо начальника службы безопасности, Стас бросил:

— Вызови мусоров.

* * *

До дома на Рублевке ехали молча. Стас откинулся на подушки «БМВ», закрыл глаза и, казалось, дремал.

Аня заметила, что в машину сопровождения ни собровцы, ни Влад не сели. Видимо, они остались с киллером дожидаться милиции.

Аня забилась в угол и молча смотрела, как мимо несется темный по сравнению со Strand’ом Кутузовский, с обнаженными деревьями и полуобнаженными девицами на рекламных щитах.

Она читала всякие истории про мафию. Она читала книжки про Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро. Но она не читала ни одной истории, где бы брат следователя, ведущего дело, решил подзаработать денег на стороне. Вот интересная была бы книжка, в которой Майкрофт Холмс вместо того, чтобы раскрывать убийство, под видом киллера требует с дочери убитого сорок тысяч долларов, а если получится, то еще пятьдесят?

За городом было холоднее, чем в Москве, на участке меж высоких сосен лежал свежий снег, и над соснами висели крупные леденцы звезд.

Стас вышел из машины, не дожидаясь, пока ему откроют дверь, и поднялся в дом. Он помог Ане снять пальто и бросил его под вешалку, потому что пальто было все грязное и мокрое после того, как собровец подставил ей подножку.

Телевизор в гостиной был приглушен, но не выключен, и на его экране картинки беззвучно сменяли друг друга. В баре Стас отыскал бутылку, плеснул коньяку в два стакана и подал один Ане. Он был выше Ани на полторы головы, и у него были сильные гладкие руки с плоскими набитыми костяшками, и чуть выше запястий эти руки были покрыты белым волосом.

— Выпей.

Аня отрицательно мотнула головой.

— Я не пью.

— Выпей. Ты вся дрожишь.

Аня отрицательно покачала головой.

Стас раздраженно пожал плечами и пригубил свой стакан.

— А если бы это был настоящий киллер? — спросил Стас, — и он бы грохнул тебя в конце разговора?

Аня опустила голову.

— Тебе сколько лет? — заорал Стас, — твоего отца завалили, тебе звонит человек, обзывается киллером, просит сорок штук, и ты бежишь к нему, оставив охрану, оставив всех! Почему ты меня не предупредила?!

Аня упрямо вздернула подбородок.

— А если бы это был настоящий киллер, и его послал ты?!

— Ты что, думаешь, что я убил твоего отца?

Аня молчала.

— А если бы это был не тупой следак, который хотел срубить бабла на стороне, а чекисты?

— Какие чекисты?

— Которые к тебе приходили. Ты думаешь, я не в курсе? Ты думаешь, им было бы сложно все красиво развести? Ты бы тоже не дала мне шанса оправдаться?

— Ты… ты знаешь…

— Твой отец действительно пришел к чекистам. Потому что, извини, Аня, я не хотел этого говорить, но твой отец в своей жизни кинул всех, с кем его сводила судьба. И Никитина он кинул один раз и хотел кинуть второй: он получил деньги за товар и потом хотел забрать товар обратно. И с этим он пришел к отморозкам с погонами.

— А к тебе он почему не пришел?

— Потому что я не чекист, а сейчас — не 91-й. Извини, да, я не хотел больше работать с простуженным коммерсантом. Мне надоело за него каждый день разбираться, когда он кинет кого-нибудь на очередные пол-лимона. Да, я хотел, чтобы он продал бизнес Никитину.

— Вашему Никитину.

— Да Никитин в свой бизнес бандитов на дух не пускает! Ему бандиты по жизни не нужны. Он людей выжимает, он их не кидает. Где мне место в бизнесе Никитина? За компьютером сидеть, оптимизировать пассажиропотоки? Стюардесс проверять — на предмет, чтобы они обеды не потрошили? В этом бизнес Никитина, у него нет бизнеса — взять сто тонн керосина и два года тянуть с оплатой.

— Так что же вы хотели?

— Выйти из этого бизнеса. Все. Получили бабки, я получил свои двадцать пять, разбежались.

— Тогда тем более, — сказала Аня, — если отец получил деньги и хотел забрать еще и самолеты, кто его мог убить, как не вы?

Стас встряхнул Аню, и, когда он ее схватил, ей показалось, что ее придавило стальной балкой.

— Слушай, если я убил твоего отца, на кой я сделал тебя директором компании?

— Я — наследница.

— Ты наследница через шесть месяцев! Ну и получила бы ты ее через шесть месяцев, то, что останется! Они все мне в тот вечер телефон оборвали: «Маленькая Собинова хочет быть директором», — ну хочет, пусть будет. Да я бы тебя отправил в Лондон, и все.

— И почему ж вы меня не отправили в Лондон?

Стас отвернулся к окну.

— Так почему ж вы меня не отправили в Лондон?

Стас молчал.

— Ты знаешь, — сказал тихо Стас, — я понял, что… Семен же с баблом собирался сбежать, Аня, понимаешь? И мои поэтому прихватил. Морочил голову, что сейчас переведет. Поэтому никто и не знает, где деньги. Это он чекистов разводил, что они вместе самолеты вернут, у него же не один план был, а два. Он не Никитина кинуть хотел, он чекистов кидал. Он бы пропал с деньгами, а чекисты бы со мной разбирались на предмет, куда я его убил.

Стас повернулся к Ане. На фоне белых занавесок окна его черный свитер и черные брюки были как черный заголовок на белой бумаге.

— Ты пойми. Вот — компания-банкрот, никто не знает, где деньги, отец мертв, тебя я услал в Англию. Потом приехал и сказал: «Извини, девочка, ты мне должна двадцать пять лимонов, я, так и быть, тебя прощаю». Ты бы всю жизнь думала, что я убил твоего отца и украл твои деньги. Ты бы всю жизнь была влюблена в отца.

— Станислав Андреевич, разве вас заботит, что о вас думают люди?

— В данном случае почему-то заботит, — сказал Стас.

Вскинул на нее коричневые безжалостные глаза и прибавил:

— Мне пора идти.

Они замолчали. Стас повернулся. Все в доме уже спали. Не спали только человечки в телевизоре да охранник у ворот. За стеклянными стенами гостиной были снег и ночь, и нигде — ни в пустом ноябрьском саду, ни на ночной Рублевке, ни в огромной Москве, ни в родном Лондоне у Ани не было человека, который был бы ей дорог и которому она была бы дорога.

— Станислав Андреевич, — внезапно сказала Аня, — мне… мне страшно… сегодня… в этом доме. Может быть, вы останетесь… переночевать?

— Где? — спросил Стас.

— Ну… не знаю… здесь столько комнат…

Стас улыбнулся одними уголками глаз.

— Хорошо, — сказал он, — я переночую… в соседней комнате.

Аня заснула необыкновенно быстро, но проснулась часов в шесть утра от чьего-то неясного присутствия. Она открыла глаза — в комнате кто-то был. Аня перекатилась на широкой кровати, мгновенно подтянув одеяло к подбородку. В комнате было очень темно, как только бывает темно в загородных домах, стоящих в лесу, и сквозь плотную челку шторы едва пробивался луч дальнего фонаря.

Возле этой шторы стоял небольшой пуфик, а у пуфика, привалившись к нему головой, спал Стас, подогнув в колене длинную босую ногу в черных, спортивного покроя брюках. Если не считать босых ног, он был совершенно одет. Видимо, зашел ненадолго посмотреть на Аню, присел у пуфика и заснул.

Когда Аня проснулась к одиннадцати утра, Стаса в спальне уже не было. Он уехал около девяти.

Глава четвертая

Михаил Аркадьевич из Федерального авиационного комитета позвонил около десяти утра, и они договорились, что Аня подъедет к нему через час.

Комитет располагался на Старой площади, напротив Политехнического музея, в глубине каких-то односторонних переулков с «кирпичами» и милиционерами.

Михаил Зваркович сидел в просторном кабинете со столом красного дерева и трехцветным флагом с золотыми кистями. При виде Ани он вскочил с места и пошел ей навстречу, отражаясь в полу, затянутом в сверкающий паркет. Лицо у него было гладкое и белое, как комната после евроремонта, с пухлыми красными губами и участливым взглядом.

— Приношу глубочайшие соболезнования, — сказал Михаил Аркадьевич, ласково завладевая ладошкой Ани, — мы все в комитете потрясены! Шокированы! Чай, кофе?

— Чай, — сказала Аня.

Чай явился в тонких фарфоровых чашечках, вместе с хрустальной горкой сахарного песка, и был расставлен изысканной секретаршей на столике для бесед. Михаил Аркадьевич усадил Аню в глубокое кресло, сам устроился напротив, доверительно кашлянул и начал:

— Мы тут с вашим отцом, Анна Семеновна, последнее время плотно общались. Государственный был человек. И была у него правильная идея, создать единый холдинг из государственных аэропортов. Федеральный авиационный узел.

Про Федеральный авиационный узел Аня слышала впервые.

— Какой узел? — спросила Аня.

— Ах, Анна Семеновна, вы представляете себе, что такое аэропорт? Это же коррупция, в неприкрытом виде. Вот — аэропорт «Международный». Топливозаправочный комплекс. Тридцать процентов принадлежит государству. Еще тридцать процентов — «Аэрофлоту», а остальное черт знает кому. Заправляет самолеты, в месяц уходит сто двадцать тысяч тонн керосина. Цена керосина в России — двести долларов, а он заправляет по триста. Всех, кроме «Аэрофлота», «Аэрофлот» заправляют по двести. Пятьдесят тысяч тонн, сто лишних долларов с тонны, — это пять миллионов в месяц! Куда? Неизвестно. Или вот, летит рейс. Чтобы он летел в удобное время, с него взятку берут. А дьюти-фри? А медицинское освидетельствование перед рейсом? Во всем мире семьдесят процентов доходов аэропорт получает от сопутствующего бизнеса: от всех этих ресторанчиков да бутиков. А «Международный» получает от них двадцать процентов доходов. Что это значит? Это значит, что разницу воруют! И ваш отец все это знал! И готов был с этим бороться!

— В каком аэропорту?

— Да я же говорю, Анна Семеновна, во всех сразу! В Пулкове, в Шереметьево, в «Международном»! Ваш отец планировал все это собрать в единый государственный холдинг. И навести порядок. Вот! Мы уже подготовили все… Пять миллионов долларов в месяц! Только с одного ТЗК только в одном аэропорту!

— И кто же должен был стать во главе холдинга?

— Ваш отец.

Аня помолчала.

— То есть, мой отец, — негромко спросила она, — возглавлял небольшую авиакомпанию, к тому же с большим количеством долгов и непонятных партнеров. А если бы этот проект удался, он бы стал государственным служащим, контролирующим все аэропорты страны?

— Совершенно точно! Вы необыкновенно правильно описали суть проекта!

— А отца… за это могли убить? — спросила Аня.

Лицо Зварковича сделалось таинственным и торжественным.

— Могли, — сказал он, — Никитин, что греха таить, знал об этом проекте…

— А Никитин тут при чем? У него же частный аэропорт.

— Ну и что? А приватизирован с грубейшими нарушениями! За копейки, и копейки, заметьте, неоплаченные!

— И что же теперь будет с вашим федеральным узлом? — спросила Аня.

— Теперь… теперь я так вам скажу, Анна Семеновна, что те, кто болеет душой за государство, этого дела не бросят. Хотя — есть враги. Страшные! Вон, Никитин уже мне звонил. «Голову оторву, — сказал, — будешь, где Собинов».

— Понятно, — сказала Аня, — а почему вы мне это рассказываете?

Зваркович задумчиво поскреб щеку.

— Аня… — сказал он, — мне очень неприятно это говорить, но ваш отец… он, в процессе подготовки этого постановления, обещал… некоторое вознаграждение. И вот те люди, которых я просил помочь, они помогли, а ничего не получили. И они… очень недовольны.

— И сколько мой отец им обещал?

— Пять миллионов долларов, — твердо сказал Зваркович.

Аня откинулась на спинку стула и с любопытством поглядела на чиновника.

— Вы хотите сказать, что, чтобы искоренить коррупцию в аэропортах, мой отец обещал взятку в пять миллионов долларов?

Зворкович помолчал.

— Я хочу сказать, — проговорил он наконец, — что вы, Анна Семеновна, должны отдать эти деньги. Иначе наверху будут очень, очень недовольны вашей компанией.

— А если я отдам деньги, кто станет во главе холдинга? — спросила Аня.

— Тот, кого вы сочтете нужным. Поверьте, Анна Семеновна, вы ведь еще юная девушка… и очутились в середине, можно сказать, тектонической катастрофы. Землетрясения. Вокруг вас… страшные люди, бандиты даже. Вам нужна помощь государственных людей. Тех, кто не преследует личные интересы. Кто готов вам помочь.

Аня встала.

— Если вы планируете поставить своего человека во главе холдинга вместо моего отца, значит ли это, что вы тоже были заинтересованы в его устранении? — спросила она главу авиакомитета.

Зваркович ошеломился.

— Но, Анна Семеновна…

Аня хлопнула дверью из кабинета так, что секретарша, красившая в приемной ногти, сбилась с ритма.

* * *

Михаил Зваркович из Федерального авиационного комитета был прелюбопытнейшей фигурой.

Пятнадцать лет назад он был военным летчиком и Героем Советского Союза. Летал Зваркович в Сирии, где нажил маленькое состояние, торгуя чеками и анашой, и сделал карьеру, донося на товарищей.

Семь лет назад он ушел в отставку и в бизнес: бизнес шел ни шатко ни валко, когда в один прекрасный день Зваркович оказался на одном дне рождения с пожилым очкастым интеллигентом, который представился как «Коля». Зваркович и Коля выпили бутылку водки, и Зваркович рассказал Коле про Сирию, про генеральские звездочки и про то, как он летел вниз километрового ущелья и пролетел, цепляясь за кусты, всего сто метров, — и отлежался, поломанный, на приступочке.

На следующий день Зварковича вызвали к Коле, который оказался первым замом компании «Аэрофлот».

— Хочешь быть главой Авиакомитета? — сказал Коля.

Зваркович обалдел. Коля взял его за руку и потащил в Кремль. Через шесть часов Зварковича назначили главой Федерального авиационного комитета.

На следующий день Зварковича вызвали к гендиректору компании «Аэрофлот», который был зятем президента и был очень недоволен, что компанией за него управляют другие люди.

— Ты учти, — сказал зять президента, — что тебя назначили только потому, что я промолчал.

Зваркович выключил телефон и больше никогда не брал трубку, когда звонил Коля.

Через месяц Зварковича с треском сняли, но так как новому начальнику было жалко Зварковича, он не уволил его совсем, а назначил руководить в структуре комитета безопасностью полетов.

Безопасность полетов Михаил Зваркович понимал своебразно. Он тут же увеличил втрое штат инспекторов по безопасности и велел каждому инспектору привозить из полета не меньше пяти тысяч баксов. В результате один из самолетов с инспектором в кабине грохнулся от перегруза.

На следующий день после авиакатастрофы Михаила Зварковича вызвали на Лубянку в департамент экономической безопасности. Зваркович решил, что его или посадят, или уволят. В кабинете, где проходил разговор, присутствовали двое — генерал Кутятин, курирующий авиацию, и непосредственный начальник Кутятина.

— Мы тут почитали ваше досье, — сказал чекист, — и поняли, что вы наш человек. Как вы смотрите, чтобы опять возглавить Авиакомитет? А то там мутный какой-то человек наверху. Подберете бизнесменов, начнете работу…

— Подберу, — согласился Зваркович.

И был назначен. Спустя два месяца после этого назначения бизнесмен Семен Собинов принес Зварковичу прелюбопытнейший проект о слиянии всех государственных аэропортов в один федеральный авиационный узел, с параллельным возвращением в лоно оного тех аэропортов, что были неправильно приватизированы.

* * *

В то самое время, когда Аня Собинова беседовала с главой авиакомитета, в Московском арбитражном суде начался суд по делу о банкротстве компании «Авиарусь».

Накануне слушаний Дима Мережко и еще парочка сотрудников «Авиаруси» подробнейшим образом обговорили ситуацию с судьей Климовой. Дима Мережко объяснил судье, что суд должен отказать фирме «Росско» в иске по той простой причине, что бывший глава «Росско», Алексей Защека, одновременно являлся членом совета директоров «Авиаруси». Стало быть, когда «Росско» и «Авиарусь» заключали между собой договора, это была сделка с заинтересованностью.

А сделка с заинтересованностью должна быть одобрена советом директоров. Но данная сделка не была одобрена советом директоров и, стало быть, является недействительной.

Судья Климова согласилась с этим полностью справедливым утверждением и попросила за свое согласие сто тысяч долларов. Дима Мережко указал ей, что предлагаемое им решение полностью соответствует арбитражно-процессуальному кодексу, гражданскому праву и здравому смыслу, на что судья резонно возразила, что поэтому и сто тысяч — а иначе цена была б втрое выше.

Тогда Дима Мережко спросил, какой именно гарантийный механизм обеспечит принятие правильного решения в случае предоплаты оного, и судья Климова предложила ему давно испытанный и зарекомендовавший себя с самой хорошей стороны механизм.

После этого Дима Мережко вместе с сожителем судьи Климовой, мелким бойцом люберецкой преступной группировки по кличке Швепс, отправился в небольшой банк, контролировавшийся вышеназванной группировкой, и положил там в ячейку хранилища сто тысяч долларов. Согласно договору, составленному тут же в кабинете вице-президента банка, деньги должны были храниться в ячейке две недели, и гражданин по кличке Швепс имел право забрать их по предъявлении решения суда, отказывавшего компании «Росско» в удовлетворении иска.

Засим, с чувством исполненного гражданского долга, Дима Мережко и гражданин по кличке Швепс отправились в кабак и упились там до положения риз.

Итак, слушания по делу начались в одиннадцать ноль-ноль, и все участники процесса заняли свое место в небольшом и холодном по случаю ненастного ноября зале.

Дима Мережко помахал ручкой своему недавнему коллеге Алексею Защеке и хотел отпустить по его поводу какую-то колкость, когда в зал вошла судья. Слова замерли у Мережко на губах.

Судья была не Климова.

За полчаса до заседания председатель суда расписал дело другому судье, в нарушение всех мыслимых и немыслимых процессуальных норм.

Мережко закрыл глаза и снова открыл их, но судья ему не привиделась. Напротив, она благосклонно улыбнулась молодому менеджеру и, переваливаясь, как утка, заняла свое место за длинным, покрытым сукном столом. С боков ее оформляли двое других судей, но, увы — даже ни один из этих двоих не был искомой судьей Климовой.

Судья радостно глядела на мир, и двойной ее подбородок утопал в белом кружевном жабо. Потом она встала, протерла очки и объявила:

— Слушается иск компании «Росско» о признании несостоятельной компании «Авиарусь».

Адвокат рядом с Защекой поднялся с места:

— Ваша честь, компания, интересы которой я представляю, в прошлом месяце осуществила по договору с компанией «Авиарусь» ремонтные работы; в частности, отремонтировала три самолета ТУ-204. Общая сумма задолженности «Авиаруси» перед нами составила около семи миллионов долларов. В связи с неоднократным отказом истца от уплаты долгов я требую ввести временное управление в компании «Авиарусь».

— Суд хотел бы услышать мнение ответчика, — сказала судья.

Дмитрий Мережко встал с места.

— Ваша честь, мы готовы доказать, что если бы все виды ремонта и услуг, указанных в договоре, подписанном между «Росско» и «Авиарусью», были б выполнены, то, при имеющемся у нее количестве производственных мощностей, «Росско» потратила бы на ремонт около двухсот сорока пяти лет. Кроме этого, бывший генеральный директор компании «Росско», Алексей Защека, являлся одновременно членом совета директоров компании «Авиарусь». Это значит, что сделка между «Росско» и «Авиарусью» подпадает под понятие «сделки с заинтересованностью» и считается недействительной, если она не одобрена собранием акционеров «Авиаруси». В данном случае такое одобрение отсутствует. В связи с вышеизложенным прошу иск «Росско» отклонить.

Суд совещался не более десяти минут. Новая судья вышла к тяжущимся, откашлялась и объявила:

— Суд принял решение о введении временного управления в компании «Авиарусь». Временным управляющим назначен Алексей Защека.

* * *

Дмитрий Мережко вернулся в офис «Авиаруси» через пятнадцать минут после окончания арбитражного суда. Аня разбирала бумаги в собственном кабинете. Узкая тень ее, в строгом черном костюме, таяла в полупрозрачных стеклах шкафов.

— Чем закончилось дело? — спросила Аня.

— Суд ввел временное управление, — ответил Мережко. Из папки, бывшей при нем, он достал несколько скрепленных степлером листков и протянул их Ане:

— Подпишите.

— Что это?

— Заявление о возбуждении уголовного дела. В отношении Алексея Защеки.

— Основание?

— Компания «Росско», генеральным директором которой он является, якобы делала предпродажную подготовку тех самолетов, которые мы передали SkyGate. Сделала на семь миллионов долларов. Если сравнить перечень сделанных работ с техническими возможностями «Росско», получится, что они должны были работать двести сорок пять лет.

— Еще что-нибудь? — спросила Аня.

— Да. Насчет того миллиона двухсот, которые он пытался перевести корпорации «Энтерпрайз». Тоже подпишите заявление.

— Деньги же не переведены.

— Неважно. Это даст нам возможность покопаться в акционерах «Энтерпрайза».

— Почему я должна это подписывать?

— Потому что вы генеральный директор, Анна Семеновна.

— Я подумаю, — сказала Аня.

— Вы… что?!

Изумление в тоне Мережко было абсолютно спонтанным. И это взбесило девушку.

Она швырнула ему документы обратно:

— Мне не важно, воровал Защека или нет, — сказала Аня. — Мне важно, кто убил моего отца. И я не подпишу ни одной бумаги, пока не получу доказательств, что она не помогает его убийцам.

Мережко смерил ее взглядом, повернулся и вышел из кабинета, на ходу набирая мобильный Стаса.

* * *

Василий Никитин позвонил Стасу около трех.

— Станислав Андреевич? — спросил он, — у тебя там, кажется, трудности в арбитражном суде?

— Это мои трудности, — резко ответил Стас.

— Это липовые долги, — сказал Никитин, — и тот, кто контролирует «Авиарусь», может доказать это в два счета. Почему вы не возбудили уголовного дела против Защеки?

— Ты как со мной разговариваешь? — спросил Стас.

— Станислав Андреевич…

— Я уже тридцать шесть лет Станислав Андреевич.

— Защека в своих предыдущих действиях ссылался на тебя. Я буду отвечать, исходя из предположения, что за ним стоишь ты.

Стас в бешенстве бросил трубку.

* * *

Судебные приставы пришли в «Авиарусь» в половине третьего.

К этому времени маленький особнячок, в котором находилась компания, был окружен тройным кольцом охраны. Самый внешний периметр охраняла местная милиция. За ней располагались ряды СОБРа. За последние три дня Аня видела столько собровцев, — в своей охране, охране Стаса и в приемной Каменецкого, — что у нее создалось впечатление, что главное занятие русского СОБРа — это охрана бандитов и криминальных бизнесменов от всяких поползновений со стороны правосудия.

Итак, второй слой образовывали собровцы, а третий слой был представлен собственно службой безопасности «Авиаруси» и каким-то вызванным на подмогу ЧОПом.

Кроме этого, по ту сторону улицы дежурил автобус с людьми в камуфляже, куча милицейских «Фордов» и даже одна красная пожарная машина с предусмотрительно пристрелянным брандспойтом.

Поэтому, когда напротив всего это великолепия затормозила «Волга» с двумя судебными приставами и новым временным управляющим, они произвели весьма жалкое впечатление. Они напоминали полевой разъезд кочевников, намеревающихся штурмом взять долговременную огневую точку. Даже корочки генерала Кутятина, явившегося вместе с «Волгой», не спасали положения.

Аня наблюдала за пантомимой через мониторы системы наблюдения, установленные в отцовском кабинете. Ей было интересно, будет ли Стас выполнять постановление суда, и если нет, то каким мыслимым способом он собирается воспрепятствовать проходу в здание людей, имеющих при себе формально законные и подлежащие исполнению бумаги?

Оказалось — самым простым и эффективным. С помощью силы.

Кутятин и приставы подошли к первым рядам охраны и начали препираться. Препирались они вяло и то и дело поглядывали на пожарную машину с брадспойтом, и по ним было видно, что здание взято в долговременную, хотя и бесперспективную осаду.

Следующие два часа Аня посвятила изучению российского арбитражного законодательства. Она обнаружила, что временное управление, введенное в ее компании, было в России лишь первой, предварительной стадией банкротства. Да, в компании был новый хозяин, — временный управляющий. Но генеральный директор, в данном случае Анна Семеновна Собинова, — по-прежнему сохранял большинство своих функций. Собственно, временный управляющий почти не мог действовать без санкции генерального директора.

А затем Аня вынула из сейфа и еще раз проверила бумаги по кредиторской задолженности компании. Те, которые она проглядела мельком, ища восемьдесят пять миллионов долларов.

В три часа дня Аня спустилась вниз.

На улице снова шел дождь вместо снега, но Кутятин и судебные приставы терпеливо втолковывали что-то милиционерам. Человек в штатском держал над генералом Кутятиным черный зонт. Новый временный управляющий Защека грелся в машине.

Ряды милиционеров почтительно раздвинулись, пропуская Аню и ее охранников.

— Вы долго здесь будете мокнуть? — спросила Аня Кутятина. — Давайте поедем в офис «Росско» и поговорим.

— Анна Семеновна, творящееся здесь беззаконие…

— Или вы сейчас же отзовете приставов, — заявила Аня, — или мы вообще никогда и нигде не будем разговаривать с вами, и разговаривать я буду только со Стасом. Договорились?

— Хорошо, — сказал генерал-майор, — поехали.

* * *

Офис «Росско» располагался в самом начале Ярославского шоссе, в небольшой квартире на первом этаже мрачного сталинского параллелепипеда.

В офис поднялись трое: Защека, Кутятин и Аня. Охрана осталась снаружи, и немногословные люди в штатском блокировали машину Ани и велели поставить ее так, чтобы между ней и офисом находился бетонный забор.

Прихожая в офисе была оклеена обоями в цветочек, оставшимися по наследству от прежних владельцев квартиры. В углу начальственного кабинета висели Николай-угодник и президент России. Президент скорбно взирал на единственный признак жизни в помещении — пустую бутылку из-под пива, восседавшую за столом на том месте, где обычно находится компьютер.

— Итак, что вы дальше намерены делать? — спросила Аня, когда все участники небольшого совещания наконец расселись вокруг стола.

Генерал Кутятин пожал плечами.

— Возвращать в компанию незаконно отчужденные от нее активы. Возвращать самолеты.

Аня откинулась на потертую спинку стула.

— Это не так легко.

— Почему?

— Долги, на основании которых вы обанкротили компанию, получены мошенническим путем.

Генерал Кутятин улыбнулся.

— Если вы, как генеральный директор и владелец «Авиаруси», не считаете, что это было мошенничеством, то это никогда никто мошенничеством не признает.

— Кто владеет контрольным пакетом «Росско»? — спросила Аня.

— Семен Собинов. Но он мертв.

— Значит, владелец контрольного пакета — я. И я могу всех тут уволить в любой момент.

— Это не совсем так, — сказал Защека, — по российскому законодательству вы вступите во владение только через шесть месяцев, если к этому времени не объявятся другие наследники, также имеющие права на эту фирму, а до этого времени фирмой будет управлять временный управляющий, которого суд назначит блюсти ваши интересы.

— Возможно, суд назначит такого управляющего, который меня устроит. Особенно если мне поможет Стас.

— Стас — убийца вашего отца.

— Мне это уже говорил один человек. По имени Арлазов. Наверное, вы слышали эту историю?

— Слышал, — спокойно сказал Кутятин, — и что это доказывает, Анна Семеновна? Да, Коля Арлазов — подонок, но опытный следователь. Да, он с братом решил развести вас на деньги. Но он же был заинтересован в том, чтобы получить деньги, а не в том, чтобы оклеветать именно Стаса? Он назвал вам самого вероятного подозреваемого. Он же не назвал вам Пупкина.

Аня помолчала.

— Ты знаешь, Аня, что такое «кабанчик»? — продолжал чекист. — Это предприниматель, которого откармливают, чтобы потом выпотрошить. Твой отец был хорошим бизнесменом, но он запутался. Войнин убил его партнеров. Войнин заставил его красть и обманывать. А потом, когда твой отец создал компанию, Войнин вымел в сторону долги и заставил передать все содержимое этой компании своему ставленнику.

— Мой отец получил за это деньги.

— Аня, это все туфта. Все подписи твоего отца — подделаны. Тех компаний, на которые якобы переведены деньги, просто не существует. Все хорошее отношение Стаса ничего не может изменить в том факте, что никуда никакие восемьдесят пять миллионов Никитин не переводил. Потому что — где они тогда?

Аня встала.

— Захар Федорович. Докажите мне, что Стас убил моего отца. Вы меня поняли? Мне не нужны предположения, рассуждения, логические цепочки. Следователь Арлазов руководствовался предположениями. Это для него плохо кончилось. Мне нужны доказательства. Вы ведь сотрудник спецслужбы, ваша специальность — получать доказательства, так? Это не ваша специальность — банкротить компании. Принести мне доказательства, и вы в обмен получите любую мою подпись и любую мою компанию.

Кутятин вышел проводить Аню до ее машины. Дождь кончился. Проспект Мира тек, как двуцветная река, в одну сторону — белые фары, в другую — красные габариты.

— Как вы относитесь к Войнину, Анна Семеновна? — спросил Кутятин, — он вам нравится? Правда ведь, нравится? Красивый парень под два метра ростом со стальными мускулами и без грамма жира, он производит впечатление? Даже несмотря на его сломанный нос?

Аня молчала.

— Что вас смущает, Анна Семеновна? — спросил Кутятин. — Что Войнин к вам хорошо относится? Я бы на месте Войнина тоже хорошо относился к женщине, которая может, если захочет, посадить его за решетку. Войнин не занял бы того места, которое он занимает, если бы не умел очень-очень хорошо притворяться. Он может быть очень грустным на похоронах убитого им человека и очень нежным с дочерью покойного. Это крайне опасно: действовать исходя из уверенности, что Войнин говорит вам правду. Это может стоить вам жизни.

Аня вздрогнула.

— Скажите, — внезапно жалобно спросила Аня, — а Войнин… он женат?

Кутятин заколебался.

— Формально — да.

— Что значит — формально? Они… расстались?

— Гораздо хуже, Анна Семеновна. Его жена пропала сразу после свадьбы. И Войнин никогда не делал попыток ее найти.

* * *

Запись была сделана из темно-синего «Опеля». «Опель» стоял в двадцати метрах от окна офиса «Росско». Он писал колебания стекла.

Запись привезли на дачу Стасу через сорок минут после того, как Кутятин попрощался с Аней, и Стас прослушал ее раз, а потом второй.

«Докажите мне, что Войнин убил моего отца, и вы получите любую мою подпись и любую мою компанию».

Блядь. Все они бляди.

Он встал и подошел к прозрачному, ненатурально толстому окну, за которым начинались рублевские сосны и припорошенная снегом лужайка.

Черт, почему он вчера не переспал с ней?

Она же хотела, чтобы он переспал. Даже если она не знала этого, она все равно хотела.

Изменило ли бы это что-нибудь в ее сегодняшнем поведении?

Да. Изменило бы.

Именно поэтому он с ней и не переспал. Стас Войнин не хотел, чтобы про него говорили, будто он может переспать с женщиной из-за того, что иначе у него будут проблемы.

«Его жена пропала сразу после свадьбы. И он никогда не делал попыток ее найти».

* * *

В первый и последний раз Стас Войнин влюбился в двенадцать лет. Тогда он учился в пятом классе элитной школы номер двенадцать, в самом центре Москвы. В этом районе партийные дома новой застройки были перемешаны со старыми коммуналками, и поэтому в школах учились вместе дети элиты и дети из коммуналок. В школу номер двенадцать из коммуналок старались не брать и устраивали перед первым классом что-то вроде экзамена, но Стас отличался природной сметкой и экзамен этот прошел прекрасно.

Поэтому несмотря на то, что Стас жил в коммуналке, а отца у него не было, он учился в элитной школе.

В пятом классе в их школу пришла тоненькая девочка с черными волосами и прозрачным длинным личиком. Она была внучка очень известного чекиста и дочка советского посла. До прошлого года она жила где-то в Европе и училась в европейской школе, и поэтому она страшно задирала нос, даже больше, чем все прочие партийные дети.

У нее в ушах были дорогие золотые сережки, она ходила по школе в изящных туфельках на каблуках, и ноготки у нее были еще в пятом классе длинные и покрытые прозрачным розовым лаком. А еще у нее были черные волосы и черные, как маслины, глаза.

Стас влюбился в Алису с первой минуты, но она не обращала на него ни малейшего внимания. Алиса очень рано поняла, что то, что она жила три года в Бельгии, а потом пять лет в Испании, делает ее существом совершенно исключительным, а новые джинсы, которые прислал ей дядюшка на день рождения, поднимают ее и вовсе на недосягаемую высоту.

В ее представлении круг ее друзей должны были составлять дети торговых работников, членов горкома партии и, в крайнем случае, — генералов. Стасик из коммуналки был для нее чем-то средним между стенкой и клумбой. Она так мало разговаривала с ним, что Стасу даже не довелось понять, насколько она глупа.

Чтобы понравиться Алисе, Стас стал заниматься боксом и запрещенным тогда каратэ. Чтобы она имела возможность списывать у него, он стал учиться на пятерки. Чтобы купить ей дорогие подарки, Стас занялся ломкой чеков.

За несколько месяцев до выпускных экзаменов, когда Стас возвращался с тренировки домой, он услышал возню и крики за углом. Стас бросился туда и увидел, что у решетки школьного сада стоит черная служебная «Волга» и двое его одноклассников, Кеша и Володя, тащат в эту «Волгу» упирающуюся Алису.

Алиса давно спала и с тем и с другим; сегодя она чувствовала себя плохо от выпитого накануне, ее тошнило, она сопротивлялась разгоряченным самцам, но Стас ничего этого не знал.

Володя сосредоточенно хихикал, шаря у нее под юбкой. В тот миг, когда Стас показался за углом, Володя пихнул Алису в машину и произнес что-то вроде: «Ничего, мокрощелка, сейчас оттрахаем и оживешь!»

Стас ударил Володю в челюсть, сломав ему два зуба; Кеша свалился в кусты, получив ногой в живот. Алиса, вспискнув, убежала. Третий парень, с первого курса МГИМО, находившийся за рулем «Волги», нажал на газ и рванул прочь. Стас побежал за ним и успел разбить у «Волги» задний фонарь.

Володя был внуком кандидата в члены ЦК. Стаса арестовали спустя полтора часа. Выпускные экзамены Стас сдавал в детской колонии, остальные полтора года он провел в Якутии.

Он вышел в 1986 году и сел, почти мгновенно, снова, — за похищение рыночного торговца. Это был новый тогда вид преступления. Ему, как соучастнику, дали четыре года, он просидел три, из них последний — на поселении.

На поселении Стас жил в собственном доме с собственным джипом. Начальство — дело было в Самаре — отпускало его из поселка на «стрелки».

Стас вернулся в Москву в девяносто первом.

Полгода он набирался храбрости. Потом он нацепил свой лучший костюм «Адидас» и кроссовки, а под костюм на всякий случай он надел белую накрахмаленную рубашку, точно такую, какая была на коммерсанте, который с прошлой недели томился у него в подвале.

Он купил огромный букет роз и в десять часов вечера постучался в дверь Алисы. Алиса открыла — был ее день рожденья, за столом сидели с десяток друзей.

— Стасик! — сказала Алиса, — ты где сейчас?

— В университете, — сказал Стас, — на филфаке. На русском отделении.

Это была чистая правда. Стасику из коммуналки не раз говорили, что университет — это не для него. В лагере была неплохая библиотека, а в комитетской тюрьме, где он сидел за похищение, еще лучшая. Стас очень хорошо знал всю русскую классическую литературу.

— Он больше похож на хулигана из подворотни, — сказал кто-то за столом.

— Заходи, — сказала Алиса, — ненавижу цветы.

Она взяла у него из рук букет и выкинула в мусорную корзину.

Стас повернулся и вышел вон.

Коммерсант, сидевший в подвале, до конца жизни с ужасом вспоминал ту ночь. Его выпустили спустя два дня. Но волосы у него совершенно поседели.

Стас ушел с третьего курса университета, вскоре после того, как какой-то коренастый парень попытался застрелить его в туалете на втором этаже. Парень поскользнулся на мокрой плитке, ствол в момент выстрела ушел чуть вверх, и Стас вышел из здания, надев куртку парня, чтобы скрыть безобразно расплывшееся поверх сердца пятно. Парень остался сидеть у бачка с остекленевшими глазами и пистолетом, так и не выпавшим из мертвой руки.

Стас становился все беспощаднее и опаснее. И чем беспощаднее он становился, тем безупречнее были его манеры, рубашки и галстуки.

Близкие знали, что он плохо спит, вскрикивает и мечется по ночам. Его друзья думали, что ему снятся трупы убитых им людей. Совершенно зря: ему снилась Алиса Баранова, красивая, чистая и недоступная, как снежная вершина. Нет. Он не появится перед ней еще раз в драных джинсах шпаны или в одежде рэкетира из подворотни. Он приедет к ней на дорогой иномарке в белой рубашке и шелковом галстуке. Он знал, что они разные — он, мальчишка из коммуналки, и она — девочка из интеллигентной семьи высокопоставленных дипломатов. Но они будут вместе. Он заслужит ее.

Еще до того, как Стас сел, Алиса успела переспать с половиной мальчиков ее класса, а после того, как он сел, — с половиной ее университетского курса. Она также переспала и с парочкой преподавателей, которые за это перетащили ее с курса на курс, успела сделать два аборта, пережить клиническую смерть от передозировки наркотиков и сменять роскошную квартиру, подаренную ей родителями, на однокомнатную конуру в Выхино.

В июне 1995 года она зашла к школьной подруге. Родители только что заставили ее пройти курс детоксикации в одной из новомодных наркологических клиник, отдав за это последние деньги. В клинике ей сняли физиологическую зависимость от наркотика, но зависимости психологической не сняли и не могли снять. Будущее рисовалось ей в самом мрачном свете. Да, она была еще очень хороша: тоненькая, почти прозрачная после двухмесячного пребывания в клинике, с огромными черными глазами и кукольной челкой, спадающей на лоб. Но что с того? Замуж ее не брали, из университета давным-давно вышибли, деньги с проданной квартиры ушли на героин.

Вечер был жаркий, душный, муж подруги сердито закричал ей, чтобы она не курила в квартире, и Алиса вышла на распахнутый балкон, заставленный бутылками из-под кефира и старой обувью. Другая сторона квартиры выходила на Садовую, здесь же был тихий московский двор. Две малолетки во дворе играли в резиночку, громко, в предчувствии грозы, шумели верхушки облезлых тополей, в лужах плавал свалявшийся белый пух.

Потом во двор заехала машина — черный шестисотый «Мерседес». Шестисотых в России было еще мало, и они были в диковинку. За «Мерсом» ехал джип, похожий на огромного бульдога, сопровождающего породистую борзую. Из «Мерседеса» вышли двое — водитель и человек в летних белых брюках и белой же рубашке. В человеке Алиса узнала Стасика Войнина, идиота из коммуналки, который всегда краснел до ушей, смотря на нее в школе. Кажется, коммуналка его была в этом самом доме, в подъезде напротив. Водитель скрылся в подъезде и через некоторое время появился снова. Войнин сделал ему ручкой, зашел в подъезд и пропал. Водитель сел в джип, и тот тронулся прочь. «Мерседес» остался стоять у подъезда.

Когда в дверь Стаса позвонили, он был в ванной. Это была изрядная штучка площадью в двадцать квадратных метров, с джакузи, дорогим итальянским кафелем и золочеными кранами. Ванна располагалась на месте двух комнат бывшей семикомнатной коммуналки, которую Стас выкупил и расселил. Одну из этих комнат, как раз размером с джакузи, когда-то занимала его семья.

Стас насухо вытерся и влез в брюки. Рубашку он надевать не стал, а вместо того засунул за брючный ремень «ТТ» с деревянными щечками и подошел к бронированной двери в квартиру. Он стал прямо за дверью, потому что дверь была сделана на заказ прикрученной им фирмой и даже автомат Калашникова ее бы не прострелил.

— Кто там? — спросил он и включил систему наблюдения.

На лестнице стояла тоненькая фигурка, с головой, непропорционально увеличенной телеобъективом.

— Это Алиса Баранова, — сказала фигурка, — я хотела навестить моего старого знакомого, Стаса. Он здесь живет.

Стас вытащил «ТТ» из-за пояса и кинул его куда-то под шкаф. Потом он открыл дверь.

Их свадьба должна была состояться через месяц. Весь этот месяц Стас жил, как во сне. Он покупал Алисе все, на что она показывала пальцем; он осыпал ее цветами, тряпками и духами. Он подарил ей огромный черный внедорожник, который ей удивительно понравился, и заказал по каталогу красный спортивный «Мерседес-купе».

Стас не говорил невесте о своем роде занятий, — он слишком боялся разочаровать ее. Алиса полагала, что он поднялся на торговле металлами, — да ей было и неважно. Ее гораздо больше волновали тряпки и духи, нежели сам Стас. Разумеется, при всей своей глупости Алиса не могла не понимать, что он связан с криминалом, она видела в его конторе парней в кожаных куртках и сделала неожиданный вывод — она приняла одного из бригадиров Стаса, по кличке Ганс, за его крышу.

Через три дня после свадьбы Стас застал новобрачную на заднем сиденье подаренного ей внедорожника. Сверху на ней лежал Ганс.

Генерал с Лубянки был совершенно прав. Стас не очень искал свою жену.

* * *

Из офиса «Росско» Аня велела везти себя домой.

В Москве шел снегопад, и растертый шинами асфальт тут же превращал каждую остроконечную снежинку в капельку грязи. Проспект Мира утопал в лужах растаявшего снега. Автомобили были похожи на вывалявшихся в грязи поросят.

«Кабанчик — это предприниматель, которого откармливают, чтобы выпотрошить. Войнин заставил твоего отца красть и обманывать, а потом он высосал из этой компании самолеты и бросил шкурку в сторону».

Москва стояла в пробке, но Аня ее не замечала.

«Это очень опасно — действовать, исходя из уверенности, что Войнин говорит правду».

Когда они выбрались за город, уже стемнело, дождь превратился обратно в снег, и рублевские сосны по обе стороны дороги опустили перед фарами автомобиля белые лапы.

В сумочке у нее лежало заявление, о котором говорил Стас: заявление отца покойного Кудакова. Тот просил прокуратуру принять меры к розыску Аркадия Веригина, предполагаемого убийцы его сына. Кудаков-старший, оказывается, в свое время возглавлял один из крупнейших российских двигательных КБ. Он был герой Соцтруда и бывший депутат Верховного Совета. Верно, уж отец не станет лгать?

«Тех компаний, на которые якобы переведены деньги, просто не существует. Все внимание Стаса ничего не может изменить в том факте, что никуда никакие восемьдесят пять миллионов Никитин не переводил».

Дорога до дома заняла почти полтора часа. Аня знала, что есть вещь, которую ей сегодня ни за что, ни при каких обстоятельствах не стоит делать.

Ей нельзя видеться с Войниным.

Они уже подъезжали к даче, когда Аня набрала номер:

— Станислав Андреевич, я бы хотела с вами встретиться. А? Хорошо. Через полтора часа. В гостинице «Хайятт-Аврора».

* * *

На площадке перед домом стояли машины — новенький «Форд» и «Девятка», принадлежавшая прислуге. «Девятка» была засыпана снегом по самые ушки. На боках «Форда» красовалась свежая рублевская грязь, словно пот на шкуре прибежавшей к финишу лошади.

Похоже, дома были гости.

Аня вошла в прихожую, мельком глянув на свое отражение в зеркале. Белые растрепанные волосы, из-под которых уже начинают лезть черные корни. Бесформенный свитер и черные брюки. Обгрызанные ногти с вечно потрескавшимися пальчиками. «Из-за нервов», — как-то сказал один сокурсник. «Мало бываешь на воздухе и много работаешь на компьютере», — сказал другой.

Двое собровцев за спиной. Собровцы были такие большие, что автоматы в их руках казались игрушечными.

В гостиной никого не было. Из кухни доносилось скворчание переворачиваемых оладий.

— Кто там? — осторожно позвала Аня. Никто не откликнулся.

Аня поднялась на второй этаж. Дверь в конце коридора была приоткрыта, и из нее раздавался тихий смех. Аня толкнула дверь и, скрестив руки, стала на пороге.

За порогом была спальня — с широкой кроватью, плазменным телевизором и огромной золоченой джакузи в ванной. Самой примечательной деталью убранства спальни был шест для стриптиза, установленный в метре от ножек кровати.

На кровати лежал раскрытый чемодан и ворох женского вечернего тряпья, и там же с обалдевшим лицом сидел один из охранников дачи.

У шеста стояла та самая девица, Маша.

На Маше была узкая черная юбка и черная же кружевная кофточка, перехваченная серебряным пояском. Разрез на юбке был такой большой, что казался длинней самой юбки. В разрезе были видны стройные ножки, затянутые в черные сапоги. Узкое запястье было перехвачено серебристыми часиками.

Маша была полностью одета, но она так изогнулась вдоль шеста в узком луче света, бьющем из полумрака сверху вниз, что кофточка ее стала абсолютно прозрачной.

Маша заметила хозяйку дачи раньше охранника. Охранник вообще ничего не замечал.

— О, привет, Аня! — сказала Маша, — Паша говорит, ты уволила секретаршу. Может, меня наймешь вместо нее?

— Ты ее знала?

— Она иногда приезжала сюда. Когда твоему отцу хотелось трахнуть девушку, окунув ее головой в туалет. У него, знаешь ли, была богатая фантазия.

Глаза у Маши были необыкновенно большие, с бездонными синими радужками и пушистыми ресницами. Аня никогда не надела бы такой юбки и полжизни бы отдала, чтобы выглядеть так, как Маша.

Охранник наконец оторвал глаза от шеста и посмотрел на хозяйку.

— Я это… — сказал охранник… — меня просто послали присмотреть за Машей…

— Ты за этим приехала? Чтобы оскорблять память отца?

Охранник тихо сполз с постели и проскользнул в дверь. У порога он остановился и бросил жадный взгляд на девушку у шеста. Маша призывно шевельнула попкой.

— Я просто приехала, чтобы взять свои вещи. Ведь ты же не будешь одевать вот это?

И Маша, улыбаясь, подняла с кровати почти невесомый черный лифчик с крупными вырезами вокруг сосков.

Господи! И с этой… с этими… ее отец спал. Он их любил. Он приезжал в Англию, и они жили с ним в «Ритце», а он… а он… не мог найти время даже на то, чтобы позавтракать с ней…

— Или ты как твой отец? Когда он выгонял девушек, он всегда отбирал украшения, которые им дарил. Только если девушка успевала что-то заначить…

— Ты ничего не получишь. Убирайся.

Маша оторвалась от шеста и, покачивая бедрами, неспешно пересекла комнату. Она отворила дверь и убедилась, что охранник действительно ушел. Закрыла дверь и, скрестив руки, остановилась в полуметре от Ани.

— Мужчины иногда бывают болтливыми, — сказала Маша. — Знаешь когда?

Маша недвусмысленно шевельнулась: едва качнула бедрами, но движение ее было удивительно непристойным. Аня представила себе, как такое движение действует на мужчин, и замерла.

— Мои подружки видели тебя в ресторане. Со Стасом. Говорят, вы долго болтали. Но вряд ли Стас сказал тебе, что случилось с Семкой. Знаешь, девушке, с которой сидят в ресторане, говорят гораздо меньше, чем девушке, которую окунули головой в унитаз.

Маша положила ей руки на плечи. У нее были узкие пальцы с удивительно длинными ногтями, покрашенными блестящим белым лаком. Даже вблизи в ее лице не было ни одного изъяна, и как Аня ни вглядывалась, она не могла различить даже тени косметики, которой Маша, несомненно, пользовалась.

— Я знаю, кто убил Семку, — тихо сказала Маша.

— Кто? — голос Ани, помимо ее желания, был такой же тихий и хриплый.

— Я могу это доказать. У меня есть кассета. Когда они пришли к нему с этой кассетой, я сидела наверху и слышала весь разговор. А потом он напился. Я танцевала вокруг этого шеста, а он целился в меня из пистолета. Он кричал, что сначала застрелит меня, а потом себя, но Ромео из него был, по правде сказать, херовый. Не лучше, чем из меня Джульетта. Он выстрелил пару раз и не попал. А потом он нанюхался, ты знаешь, Анечка, что он любил кокс? А потом он наконец вырубился. И тогда я пошла вниз и переписала кассету. И я могу ее тебе одолжить. Для просмотра и пользования. Два миллиона долларов.

— Предыдущий кандидат просил у меня сорок тысяч. Ты в курсе?

— Предыдущий продавал воздух. А я — кассету.

— Я тебе не верю.

— А чем ты рискуешь? Если товар будет некачественный, пожалуйся Стасу, и он свернет мне шею.

— Пятьдесят тысяч. У меня нет двух миллионов. Даже близко.

Маша тихо-тихо засмеялась.

— Я пойду. Я скажу охраннику, что ты меня выгнала, не возражаешь? Позвони мне, когда найдешь два миллиона. Я приеду… за вещами…

Шагнула к кровати, подхватила несколько тряпок и стремительно побежала к двери. Проходя мимо Ани, она повернулась и, почти касаясь губами жестких белых волос, произнесла:

— И на твоем месте я бы была очень, очень осторожна со Стасом. Твой милый папочка хотел его завалить, если ты не в теме.

Аня выскочила за ней вслед, схватив наполовину заполненный чемодан, и что есть силы шваркнула чемодан вниз.

— Убирайся, — завизжала Аня, как кошка, которой наступили на хвост. — Чтобы духа твоего здесь не было! Тварь! Тварь!

Охранник внизу быстро и молча помогал Маше заталкивать вещи в раскрытый чемодан.

Аня захлопнула дверь, упала на кровать и горько-горько зарыдала.

* * *

Когда Аня кончила плакать, на часах было уже двадцать минут восьмого.

Она перевернулась на кровати и поглядела вверх. Спальня была с зеркальным потолком и зеркальными стенами. Из телевизора, настроенного на музыкальный канал, лилась задорная музыка, и на экране сменяли друг друга полуголые девочки и шикарные машины.

Белые волосы у нее на голове были как спутанные ростки пшеницы, пророщенные в темном подвале. Угольные корешки волос. Опухшее лицо. Коротенькие ножки в черных брюках и бесформенный свитер.

Аня лежала на куче дорогого тряпья из бутиков. Прозрачные лифчики, колготки в сеточку, ярко-красное платье с кружевами…

Она будет выглядеть в этих кружевах, как корова на льду. Аня закрыла глаза и представила себе снова Машу, стоящую у шеста.

Господи, да если бы она выглядела, как Маша, Стас бы вчера… Он никогда бы не ночевал в соседней комнате…

Певица на экране телевизора была в блестящих серебряных шортах и кофточке до пупа. Ее отец одобрил бы такой наряд.

Аня скинула бесформенные свитер и брюки и, поколебавшись, надела на себя то самое платье, на котором лежала, — ярко-красное, с пышными кружевами на юбке и единственной прозрачной перепялинкой на плече. С кроссовками платье выглядело очень глупо. Аня скинула хлопковые носки и кроссовки и отыскала в шкафу пару туфель на высоких каблуках.

Маша была сантиметров на десять выше ее, и ступня у нее была на два размера больше. Но туфли хотя бы не спадали.

Аня еще порылась в шкафу и отыскала там же пачку нераспечатанных чулок. Чулки оказались черные в сеточку. Вместе с красным кружевным платьем они гляделись странно.

Аня порылась и отыскала другое платье. Черное. У платья была совершенно открытая спина, и спереди на нем не было ничего, кроме двух узких полос ткани, которые прикрывали грудь вместо лифа. Юбка у платья была довольно длинная.

Аня даже не заметила этого, но бессознательно она оделась почти так, как Маша.

В конце концов, она имела право это сделать. Все эти вещи были куплены на деньги ее отца.

Аня не стала брать побрякушки, которые она нашла в комнате Маши. Но в сейфе отца, в отдельном ларчике, была куча женских украшений. Аня вспомнила слова Маши о том, что отец забирал украшения у женщин, если они его обманывали. Странно — но, видимо, он не дарил их следующей девке. Он покупал ей новые, а прежние бросал куда-то в сейф. Наверное, главное тут было не жадность, а желание унизить.

Аня надела на шею ожерелье из двух рядов черного жемчуга и вставила в ушки такие же колечки: черный жемчуг с капелькой бриллианта на конце.

Аня посмотрела в зеркало. В глубине души она готова была признать, что эффект — потрясающий. Плохо было одно. Красное заплаканное лицо со встрепанными волосами и невыщипанными кустиками бровей. Наверное, надо было как-то накраситься. Но Аня никогда в жизни не красилась и в глубине души полагала, что первый опыт вряд ли будет удачным.

Аня взглянула на часы.

До встречи со Стасом оставалось еще около получаса. Она перезвонила.

— Станислав Андреевич? Я задержусь минут на пять.

* * *

Офис Стаса находился в гостинице «Хайятт-Аврора», и, собственно, гостиница тоже наполовину принадлежала ему. Другой половиной акций владела известная международная сеть отелей, чье руководство было в страшном восторге от своих русских партнеров, — до той поры, пока в один прекрасный момент в кабинет руководства не постучался представитель «Интерпола».

После этого западные партнеры некоторое время втихую пытались продать свою долю в бизнесе, но у них ничего не вышло, а так как гостиница приносила прибыль, на Западе смирились с печальным положением вещей. Они даже сделали красивый жест, пригласив господина Войнина в Люксембург на переговоры. Жест этот им ничего не стоил, — господин Войнин вежливо отклонил приглашение, ибо шенгенская виза ему не светила.

Ровно в восемь часов пять минут Стас спустился из офиса в ресторан «Авроры», где уже был заказан столик на двоих. Почему-то Стасу не хотелось заставлять Аню ждать.

Официант, вежливо кланяясь, порекомендовал Стасу белое вино урожая восемьдесят седьмого года и любимые им устрицы.

Ресторан принадлежал наполовину Стасу, а наполовину — известному ресторатору. Цены в ресторане были несколько выше, а качество еды — неуловимо ниже, чем в прочих заведениях этого же ресторатора. Стас несколько раз хотел вызвать к себе ресторатора и объяснить ему, кто он есть, но все как-то не доходили руки.

В восемь пятнадцать Стас раздраженно нахмурился.

Вино было действительно хорошим, а вот устрицы были не так жирны, как в «Аурелио». И девочке стоило поторопиться.

Стас велел принести еще вина и виноградных улиток в масле.

В половине девятого Стас раздраженным жестом отшвырнул от себя тарелку.

Что эта девчонка себе позволяет!

Черт побери, если она хочет просить у него помощи, так те, что просят у него помощи, сидят у него в приемной, а не он их ждет в ресторане!

Если она хочет с ним переспать, — ни одна баба не опаздывала на встречу с ним больше чем на три с половиной секунды, потому что через четыре секунды он может найти другую!

А если она намерена с ним воевать…

Ресторан был почти пуст. Иностранцев, живущих в гостинице, отпугивали цены. Русских — слишком скромное меню. Из шести или семи человек, которые сидели в ресторане, половина знала Стаса в лицо, люди несколько раз с любопытством оглядывались.

Стас никогда не сидел в одиночестве.

На часах было без двадцати девять.

К Стасу, бесшумно ступая, подошел Влад. В руках его был мобильный телефон Стаса.

— Никитин звонит, — сказал Влад.

— Я занят, — сказал Стас.

Влад пожал плечами и отошел. Он пришел обратно, когда часы показывали без десяти девять.

— Тут эта… Машка звонила. Которая у Семки жила.

Стас усмехнулся.

— Скажи, чтоб приехала.

* * *

Аня заехала в салон красоты без пятнадцати восемь. Она никогда не бывала в таких местах, и у нее были очень приблизительные представления о том времени, которое женщине нужно, чтобы привести себя в порядок.

Аня попросила девушек в салоне уложить ей волосы и сделать легкий макияж. Она полагала, что если сама она расчесывается за десять секунд, то мастерам хватит десяти минут.

Девушка стала делать ей макияж и порекомендовала придать правильную форму бровям.

Аня согласилась.

Брови Ани легли над глазами, как два взмаха крыльев, и пока девушка выдергивала последние волоски, Аня сказала, что не умеет их красить. Тогда девушка сказала ей, что у нее очень красивые брови и ресницы и что их можно накрасить один раз на целый месяц.

Аня согласилась, и девушка выкрасила ей ресницы и брови.

Потом другая девушка вымыла ей волосы перед укладкой и сказала, что из-под белых волос уже лезут черные кончики. Девушка позвала свою подружку, они посоветовались и предложили Ане сначала покраситься.

— Зачем вы вообще красились? — сказала девушка, — у вас очень красивый цвет волос. Люди с ума от такого сходят. Давайте мы восстановим ваш цвет.

Аня подумала и сказала:

— Давайте.

В это время к Ане подошла хозяйка салона и оценивающим жестом взъерошила ей волосы.

— Сначала надо постричься, — сказала хозяйка, — вам совсем не идет открытый лоб. Вам нужна челочка, косая, и потом, как мы можем вас уложить, если у вас волосы на концах секутся. У вас волосы чудные, вы сама красавица, а вы! Где вы такую краску взяли, которой красились? В Мелитополе?

— Но я не могу, — проговорила Аня, — меня человек ждет.

— Ничего с ним не случится! — безапелляционным голосом сказала хозяйка салона. — И когда он вас увидит, он упадет у ваших ног!

Хозяйка салона видела, что девочка безумно волнуется и никогда еще в жизни не ухаживала за собой. Ей было очень приятно превратить гадкого утенка в прекрасного лебедя.

А молодой человек? Подождет.

Хозяйка на его месте обязательно бы подождала девятнадцатилетнюю красавицу, приехавшую на шестисотом бронированном «Мерседесе» с охраной из СОБРа.

Салон проработал на полтора часа дольше обычного.

* * *

В половине одиннадцатого вечера из «мерседеса», остановившегося у гостиницы «Хайятт-Аврора», выпорхнула длинноногая девушка в черном вечернем платье, отделанном серебром по низу и по широкой кайме разреза. У девушки были черные блестящие волосы с короткой челкой, пышные и уложенные волосок к волоску, как могут уложить волосы только в очень дорогом салоне, и на шее блестела нитка черного жемчуга, прошитая бриллиантами. Разлетающиеся брови, до неузнаваемости изменившие лицо, были тщательно подровнены, и под ними сияли неправдоподобно огромные глаза, оттененные незаметной, но оттого еще более искусной рукой стилиста.

Каблучки девушки простучали по каменному вестибюлю, и все, кто был в этот момент в фойе, бросили свои дела и стали глядеть на девушку. Аня подошла к швейцару и сказала:

— Мне к Стасу. Он ждет.

Швейцар внимательно оглядел стоящую перед ним красотку. Судя по тому, что ее привез СОБР на «Мерседесе», это был «Мерседес» Стаса. Взгляд его одобряюще задержался на длинном разрезе и изысканном макияже. Бриллианты в ушах швейцар принял за стекляшки.

— Миш, проводи девочку, — крикнул администратор.

Откуда-то появился охранник в черной форме и с резиновой дубинкой у пояса. Он повел Аню вниз, в хитросплетение служебных помещений. Стены коридоров были завешаны кабелями, и где-то слышался плеск воды. Коридор кончался дверью, на которой было написано «сауна».

За дверью была небольшая, отделанная дорогим кафелем раздевалка. В раздевалке медленно клубился пар, и никого не было видно. Дальше была какая-то полупрозрачная занавеска.

Аня отдернула занавеску и вошла. Она оказалась в небольшом крытом бассейне, видимо перестроенном из советского спортивного сооружения. Бассейн сохранил свою прямоугольную форму и размер десять на двадцать пять, но теперь он был отделан светлым кафелем европейской породы, и вдоль вознесенной на три этажа стеклянной крыши вились живые растения и сверкали лампы дневного света. У бортика бассейна был накрыт стол с икрой и водкой. За столом сидели несколько завернутых в простыню мужчин и несколько девиц без простыней и без лифчиков.

Стаса за столом не было. Стас был в бассейне, у самого бортика, и рядом с ним плавала девица, в которой Аня немедленно признала Машу. Маша была без купальника. Она держалась двумя руками за стальной поручень, повернувшись к Стасу задом. Глаза ее были закрыты, и большие роскошные груди вываливались прямо на кафель.

Аня застыла на пороге. Стас, видимо, ее заметил, поскольку он внезапно бросил Машу и полез из бассейна. Он был настолько пьян, что даже и не подумал прикрыться. Было непонятно, как он держался на воде и как сейчас держится на ногах.

Стас подошел к ней вплотную и стал глядеть так, словно он был ложкой, а она банкой икры. Руки Стаса легли ей на грудь.

— Вот это сюрприз! — сказал Стас, — а как нас зовут?

Глаза у него были совершенно восторженные, но ни малейшего проблеска сознания в них не замечалось. Кожа Стаса была незагорелой, но не розовой, а именно белой, и под этой белой кожей перекатывались стальные клубки мускулов. Плоский его живот был перечеркнут косым шрамом, начинавшимся чуть повыше пупка и спускавшимся к бедрам, и было совершенно удивительным, что мужчина с такой раной может остаться в живых, и тем более удивительно, что он не перестал быть мужчиной. А что Стас мужчиной быть не перестал, было видно очень хорошо. Даже у такой неопытной девушки, как Аня, в этом не было никаких сомнений.

Аня впервые видела Стаса голым. Если уж на то пошло, то живьем она вообще впервые видела мужчину голым.

— У-тю-тю! — сказал Стас. — Ты че?

Руки его сжали Аню мертвой хваткой и потянули к себе. Дыхание Стаса шевелило волосы на ее макушке. От него отвратительно несло водкой и хлоркой.

— Аня? — неуверенно сказал Стас. — Аня?

Руки его разжались, и Аня отступила на шаг. Секунду она смотрела ему в глаза, чтобы не смотреть туда, где был рваный розовый шрам, и еще ниже. Потом она опомнилась, вскрикнула и побежала вон, оттолкнув по дороге выскочившего откуда-то охранника.

Стас остался на месте, тупо шатаясь и потирая лоб. Он поднял голову и посмотрел Ане вслед.

— Ой блин! — вдруг сказал Стас. — Ой блин!

Стас подхватил со стула первое попавшееся полотенце и бросился в коридор.

Коридор был извилистый и темный, и сперва Стас побежал по нему не в ту сторону. Он выскочил в холл гостиницы как раз вовремя, чтобы увидеть красные габариты отъезжающего такси. Стас, как был, босиком и в полотенце, вылетел на улицу и заскочил в черный джип, дежуривший у подъезда.

— За ним! — приказал Стас, и водитель, не рассуждая, взял с места на второй скорости. Краем глаза Стас заметил, как за ним бросился джип сопровождения. Красные габариты «Волги» с шашечками уже растаяли на одном из поворотов с набережной.

Такси пыталось оторваться от преследования и уйти дворами, однако бесполезно: через пять минут сумасшедшей гонки два угольно-черных джипа прижали ГАЗ к тротуару, Стас выпрыгнул из джипа и рванул дверцу «Волги»:

— Вылезай! — приказал Стас.

На заднем сиденье испуганно жался очень цивилизованный иностранец при плаще и галстуке. В руках у иностранца был толстый бумажник, из которого высовывались ушки кредитных карточек. Иностранец с ужасом глядел на русского грабителя, облаченного в одно полотенце. Грабитель стоял перед ним и шевелил голыми пальцами в ноябрьской грязи.

— Sir, — сказал иностранец, — please, don’t kill me. Please, that’s all the money I…[5]

Стас меланхолически отметил про себя, что совместное предприятие «Хайятт-Аврора», видимо, только что потеряло постояльца. Он не дослушал фразы до конца, захлопнул дверцу такси, прыгнул в джип и погнал обратно.

— Девушка! Девушка в черном платье, темноволосая, на чем она уехала? — закричал Стас.

Швейцар моргал:

— На такси, — сказал швейцар, — вот в аккурат перед той машиной, за которой вы погнались.

— Номер запомнил?

— Г 866 ОУ.

Стас вернулся в бассейн и выловил из воды одного из высокопоставленных сотрудников службы охраны президента. Сотрудник был без плавок и пьяный.

— Номер «Г 866 ОУ» — объяви «перехват», — сказал Стас.

— Да… под каким предлогом?

— Мне плевать, под каким предлогом!

* * *

В такси Аня повалилась на заднее сиденье и горько-горько зарыдала. Господи!

Какой дурой она себя выставила!

Не прошло и недели после смерти отца, а она… она разрядилась в тряпки, которые отец дарил всяким шлюхам, и ради кого? Ради человека, который убил ее отца!

Как она могла вообразить, что этот мафиози, этот хладнокровный бандит с железными нервами и белыми волосами обратит внимание на студентку-замарашку!

Да ему… да ему все равно, лишь бы юбка была короткая и попка круглая. Он ни разу, ни разу не дотронулся до нее за все это время, а стоило ему увидеть ее полуголой, он вцепился в нее, как рысь в кусок мяса. Господи, и она позволила этому человеку клеветать на ее отца, обвинять его во всей грязи, в убийствах, в мошенничествах, в которых на самом деле был виноват Стас и только Стас!

А ведь он определенно ухаживал за ней, делал вид, что ухаживает! Давал понять, как она ему дорога! Господи, да Кутятин прав! Ради того, чтобы отвадить от себя статью по обвинению в убийстве, Стас был готов на все! Если бы она вчера попросила его переспать с ней, он бы переспал — с меньшим, правда, удовольствием, чем с этой Маней!

Аня лихорадочно схватила телефон и начала набирать номер Кутятина. Но раньше, чем она нажала на send, телефон сам разразился мелодичной трелью. Номер на определителе начинался с «768».

— Ало! — сказала Аня.

— Аня? Это Василий. Никитин. Я прошу прощения, что так поздно, но вы обещали когда-нибудь…

— Вы где? — спросила Аня.

— А?

— Вы где? Мы можем встретиться прямо сейчас. Я вас очень прошу.

* * *

Ресторан «Микадо» был устроен в виде традиционного японского садика, и столик Никитина был отделен от общего зала ручейком, в котором цвели настоящие лотосы и плавали настоящие утки. Через ручеек вел бамбуковый мостик. Перед столиком была небольшая жаровня, и возле нее хлопотал повар в желтом халате и белом передничке.

Хозяин «Скайгейт» был совершенно трезв, и его голубовато-серые глаза светились разумом, а не животным инстинктом. На этот раз Никитин был в деловом костюме: на ослепительно белой манишке сверкал зеленый с бордовым лепесток галстука.

— Вау! — сказал Никитин, когда Аня появилась перед его столиком. — Боже мой. Золушка… милая Золушка, когда будете убегать, оставьте мне свою туфельку.

Аня вздернула голову.

В глубине души она полагала, что она вовсе не так хороша, как полчаса назад в фойе «Авроры». Глаза у нее были вспухшие и заплаканные, и большую часть макияжа она только что безжалостно смыла в туалете. Но волосы, которым в салоне вернули их первозданный цвет, сияли вокруг ее головы душистым нимбом, и темно-коричневые брови оттеняли белизну лба.

— И знаете, Аня… вам… тебе… такой цвет… очень идет. Всегда им красься.

— Это мой настоящий цвет, — сказала Аня.

Аня не помнила, о чем они говорили сначала. Кажется, о чем-то незначащем. Никитин смотрел на нее так, словно хотел вместе улететь на небо. Ей отчаянно хотелось зарыться ему в плечо и разрыдаться.

Девушка в кимоно поставила перед ней плошку с мисо-супом, и Никитин, наклонившись, аккуратно сдернул с плошки пластмассовую крышечку. От супа шел дивный аромат, и между зеленых комочков водорослей плавали белые звездочки сои.

— Василий… скажите мне, только честно скажите… в вашем бизнесе… нет доли Стаса?

Никитин сосредоточенно смотрел в деревянную тарелочку.

— Нет. Пока нет.

Слово «пока» вышло неожиданно тяжелым и многозначащим.

— Что значит — пока?

Никитин помолчал. Молодое лицо его сделалось жестким и холодным.

— Потому что… я не уверен, что Стас не стоит за этим иском.

Аня похолодела.

— Это невозможно…

— В России возможно все, — сказал Никитин. — У Стаса была доля в этом бизнесе. Авиационном. Он продал ее мне. Теперь он хочет получить ее обратно. Ты знаешь, что Защека везде представлялся именем Стаса?

— Он врал! Он… он с чекистами, и мой отец…

— Что значит — чекисты? Один, конкретно, генерал-майор Кутятин. Да, он курирует авиацию. Допустим, твой отец действительно пришел к Кутятину. А где гарантия, что Кутятин после этого не пришел к Стасу?

— Зачем?!

— Это разводка. Плохие чекисты наезжают на меня, пытаются отобрать мой бизнес. А хороший Стас меня защитит. За долю в бизнесе. Как водится. А если не защитит, доля в бизнесе достанется чекистам.

— Они уже это… предлагали?

— Нет. Завтра предложат. На завтра у нас встреча. А ты что, думаешь, генералу Кутятину действительно нужны самолеты? Что он с ними будет делать, генерал? Это что, — МиГи? Как ты себе представляешь картину управления генералом Кутятиным авиабизнеса? Я знаю, что такое авиабизнес. Я тебе отвечаю: ни генерал из органов, ни мелкий мошенник Защека, ни бандит по кличке Стас — они не знают, как этим управлять! И даже я таким бизнесом не могу управлять, если это бизнес «Авиаруси» и на нем на сто пятьдесят миллионов долгов! Все, что они могут — это шантажировать меня, чтобы я дал им долю!

— Но… Кутятин обвинял Стаса в том, что он убил отца.

— Ну и что? Просто они разводят не только меня, но и тебя. Ты же ведь поклялась отомстить убийце отца. Если б рядом был один Стас, ты бы сейчас бегала по всяким высоким генералам. А тут вот бегать не надо, они сами пришли. Та же схема, что у меня: плохой следователь и хороший следователь. Но кого бы ты ни выбрала, они оба в доле.

— Но зачем им обвинять Стаса в убийстве?

— А ты уверена, что они именно Стаса обвинят? А вдруг они посидят-посидят, да и скажут: «Анечка, мы выяснили, это виноват Каменецкий». Или мою фамилию назовут. Это не их бизнес — руководить авиакомпанией. Но это их бизнес — подделывать улики.

— А вы не…

— Извини, Аня. Во всей этой истории я единственный человек, которому ни хрена не надо было убивать твоего отца. Я ему заплатил восемьдесят пять лимонов. За что, спрашивается? Если б я у него просто отобрал бизнес, я имел бы ровно те же проблемы, что и сейчас. Только деньги были б со мной. За эти деньги можно купить всю прокуратуру.

— Но этих денег в компании нет.

— Значит, их забрал Стас. И убил твоего отца, чтобы тот не протестовал.

Аня сжалась в комочек.

— Это главная проблема таких, как Стас, Аня. Они так и не научились ничему, кроме стрельбы. А стрелять сподручно, когда ты молод, нищ и тебе нечего терять. А когда ты стал такого размера, как Стас, стрелять уже опасно. А других аргументов нет.

Откуда-то из-за ручья появился повар. В руках у него был поднос с овощами и специями. Повар поклонился клиентам, провел рукой над пышущей жаром плитой и бесшумно пропал.

— Красивое ожерелье, — сказал Никитин, — отец подарил?

— Да, — сказала Аня. Помолчала и добавила: — Не мне. Какой-то… шлюхе. Потом отобрал. Я в сейфе нашла. И платье… не мое… У меня таких никогда не было…

Молодой хозяин «Скайгейт» помолчал.

— Скажи, Аня, тебе отец много денег давал?

Аня опустила голову. Они жили в замечательном доме. Очень красивом доме. В Бельгравии. Разумеется, дом был куплен на имя отца. Дом был в таком престижном районе, что комнату жильцу мама сдавала за сто двадцать фунтов в неделю.

— Достаточно, — гордо сказала Аня.

Никитин покачал головой.

— Ах да, — сказал он, — я же был директором «Авиаруси». Я помню. Пятьсот фунтов в месяц. И триста тысяч в день он мог просадить в казино.

Аня хотела ответить что-то колкое, но только умоляюще на него поглядела и замолкла. Никитин взял ее за руку. У него были мягкие пальцы, совсем не такие, как вцепившиеся в нее час назад пальцы Стаса, и взгляд его был такой же мягкий и понимающий.

— Хорошо, — сказал Никитин, — не буду. Я вообще не прав, что заговорил о бизнесе. Я… никогда бы этого не сделал… Но просто ты уже в это впутана, и мне очень страшно за тебя, Аня. Мне страшно за тебя больше, чем за свою компанию.

Повар снова появился перед ними. В руках его был поднос с бордовым тунцом, белыми гребешками и кольчато-розовыми креветками. На плите зашипело, аромат вскипающего масла смешался с ароматом свежайшей рыбы. Внезапно повар заморгал. Никитин поднял голову. Аня обернулась.

К их столику через зал шел Стас.

Охрана Никитина, сидевшая по ту сторону мостика, насторожилась и развернулась. Со Стасом были два или три человека, и все они остановились у дверей зала. Немногочисленные в этот час посетители ресторана с беспокойством вертели головами.

Стас был уже одет и еще пьян. Светлые его волосы еще не высохли после бассейна.

Он дошел до их столика, и взгляд, которым он окинул Аню, был так же физически ощутим, как его руки два часа назад. Потом он повернулся к Никитину. Оба мужчины были почти одинакового роста, и оба тщательно следили за собой, и теперь они стояли друг напротив друга, очень похожие — как крупный белесый волк и домашняя овчарка.

— Слушай, ты, — сказал Стас, — коммерсант, тебе не пора баиньки? Тебе завтра с самого утра проверять, не обсчитали ли тебя твои стюардессы.

— А тебе не пора обратно к шлюхам? — ответил Никитин.

Аня застыла. Она ничего не говорила Никитину о том, что было вечером. Видимо, он хорошо знал привычки Стаса. И он догадался. Или — почти догадался.

— Кстати, о шлюхах. Ты за сколько свою последнюю перекупил, за миллион?

— Во всяком случае, я не убивал ее отца.

В следующую секунду кулак Стаса врезался Никитину в челюсть. Страшный удар отшвырнул бизнесмена прямо на разогретую жаровню. К аромату шипящего в масле тунца мгновенно прибавилась вонь от паленого мериноса. Аня видела совсем близко лицо Никитина, перекошенное от боли, и надвигающуся на него фигуру Стаса. Рука замахнулась для очередного удара, и на этой руке не было пальцев, кроме большого и указательного.

— Нет, — закричала Аня.

Никитин подпрыгнул спиной, и его сведенные вместе ноги ударили Стасу в грудь. Бизнесмен вскочил с жаровни, подхватив первое, что попалось под руку, — а попалась тяжелая деревянная подставка с рисом и рыбой, и Стас едва успел развернуться, когда подставка просвистела у него над ухом.

Ане показалось, что Стас упадет, но Стас выпрямился, как сжатая пружина, разворачиваясь и одновременно взлетая в воздух. Удар щегольского ботинка швырнул Никитина к расписному столбу, украшавшему мостик, и следующий удар Никитина в этот столб впечатал.

Бизнесмен, тихо вздохнув, осел на перила. Перила подались, и Никитин рухнул вниз, в неглубокую воду с цветущими лотосами. Истошно закрякали испуганные утки. Только тут охрана Никитина бросилась на Стаса, и почти одновременно в зал, как группа захвата, хлынули охранявшие Стаса собровцы.

— Стоять! — заорал один из собровцев, и в охранников Никитина уткнулись автоматы. Влад и еще какой-то парень заламывали руки боссу. Он орал, и глаза у него были, как у бешеной коровы. Охранники Никитина выволакивали из пруда своего хозяина. Никитин пытался идти сам, но ноги его не слушались. Изо рта его сочилась красная струйка.

Через минуту собровцы запихнули Аню в машину. Она кричала и отбивалась, и слишком большая для нее туфелька тридцать девятого размера осталась на ступеньках ресторана «Микадо».

* * *

Аня тихо плакала, забившись в угол черного бронированного «БМВ». Стас сидел молча, приходя в себя, и по крайней мере не пытался ее лапать. Несмотря на подогрев сиденья, в одном вечернем платье Ане было холодно.

— Ты чего босая? — внезапно сказал Стас.

Аня поглядела вниз. Левой туфельки действительно не было. Колготки в сеточку в суматохе поползли, и у лодыжки красовалась каплевидная дыра.

— Как ты меня нашел? — спросила Аня.

— Таксиста нашел.

— А таксиста как?

— План «перехват» объявили. Блин, я тебе сколько раз говорил: хочешь бегать — бегай, но с охраной!

Аня искоса взглянула на Стаса. Неужели его взбесило только то, что она уехала без охраны? Или он боялся, что она побежит к Кутятину? Хотя если правда то, что сказал Никитин, то этого он не мог бояться. Он больше всего как раз и должен был бояться ее встречи с Никитиным.

И вовсе не потому, что Никитин молод, хорош собой и богат.

— Завтра ты улетаешь в Англию, — сказал Стас.

— Нет. Я — генеральный директор «Авиаруси».

— Генеральным директором будет Мережко.

— Исключено, — сказала Аня, — я наследница.

— Прекрасно. Ну и наследуй. Через шесть месяцев. По закону. А пока компанией будет управлять тот, кого я назначу.

— Я подам иск, — сказала Аня.

— Что?!

— Только попробуй меня отстранить, и я подам иск о том, чтобы назначили временного управляющего, который станет соблюдать мои интересы!

Вдали послышалось завывание сирен.

— Иск?! — изумился Стас, — в российском суде? Ты че говоришь, въезжаешь?

Сирены стали громче и ближе. Стас невольно оглянулся, — их кортеж догоняли два джипа с мигалками.

— Машина номер 777, немедленно остановитесь! — раздался усиленный мегафоном голос.

— У них что, крыша съехала? — резко проговорил Стас.

Водитель прибавил газу. Машина сопровождения ходко шла следом.

— Черный «Крузер» госномер три семерки, черный «БМВ» госномер три семерки, немедленно прижаться к обочине!

Из-за угла вывернулся и встал поперек Стасу белый милицейский «Форд». Из него выскочили трое постовых с пистолетами.

— Это не менты! — заорал Стас.

— Тормози! — вскричал Влад, сидевший спереди. — Отвечаю!

Водитель «БМВ» послушно нажал на тормоз. Обе иномарки прижались к обочине, из «Крузера» вылетели собровцы в камуфляже с автоматами наизготовку.

Из машин преследователей вылетели точно такие же. Хлопнула передняя дверца «БМВ» — это выскочил из машины Влад.

Его положили мордой в заснеженный асфальт. Он что-то горячо объяснял.

— Руки за голову, всем лечь на землю! — орали снаружи.

Водитель нажал какую-то кнопку, и все замки в «БМВ» защелкнулись. К машине подошел человек в камуфляже, качнул автоматом.

— Вылезай, — сказал автоматчик. Как ни странно, сквозь стекло его было почти слышно.

Стас отрицательно покачал головой.

— Я буду стрелять, — сказал автоматчик.

— Стреляй.

— Оно что, бронированное?

Стас кивнул.

Автоматчик поколебался и оглянулся. Старший из собровцев уже не лежал на асфальте. Он стоял, держа руки за головой, а задержавшие его люди внимательно вглядывались в его служебное удостоверение.

Спустя некоторое время менты явно расслабились. Их коллеги, во всяком случае, оторвали руки от капотов и стояли уже не так напряженно.

Стас набрал мобильный.

— Влад, что там такое?

— У них сигнал, мол, вооруженные люди едут по городу с заложницей.

— Понятно.

Охранников Стаса окончательно отпустили. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, и перешучивались со своими коллегами. Спецназовец из белого «Форда» в сопровождении Влада подошел к «БМВ» Стаса.

Стас пожал плечами и вылез из машины. Следом за ним к выходу перебралась заплаканная Аня. Она сидела в машине, распахнув дверь и поджав под себя босую ножку.

— Это заложница? — с интересом спросил спецназовец, посматривая на Аню.

— Я не заложница, — ответила Аня.

— Вы извините, Станислав Андреевич, но все равно всем надо к нам проехать. Объяснительные написать.

— Отвезите меня домой, — сказала Аня спецназовцу.

— Отвезите девушку домой, — устало проговорил Стас, — а мы поедем к вам писать объяснения.

Они уже садились в машину, когда к ней подошел Стас.

Он еще слегка шатался. В руках его был букет снежно-белых хризантем, слегка тронутых морозом и засыпанных опавшими листями. Букет был сорван с ближайшей клумбы.

— Извини, — сказал Стас, — я был пьян. Я был очень пьян.

* * *

Было уже три часа ночи, а Аня все сидела у заснеженного окна. На ней было все то же черное платье с открытой спиной, но оно больше не выглядело нарядным. По правде говоря, оно превратилось в тряпку.

Белые хризантемы стояли в вазе на столе. Вазу пришлось искать довольно долго.

Никитин звонил ей на мобильный час назад. Ане стоило большого труда отговорить его приехать. Ей нужно было разобраться в том, что происходит.

Потому что если принимать все, случившееся в «Микадо», за чистую монету, то получалось, что два очень крутых человека, Войнов и Никитин, зараз стали к ней неравнодушны. Да так, что готовы были драться друг с другом. Да что драться! Никитин признался в разговоре, что машины Стаса в розыск объявил именно он, и чем эта выходка может кончиться для Никитина, Ане даже подумать было страшно.

И если верить их ссоре, то получается, что они никакие не партнеры и что Стас с Никитиным не сговаривался и от него задания убивать отца не получал.

Это если принимать все, что было, за чистую монету.

А чтобы принять это за чистую монету, надо поверить, что кто-то способен обратить на нее внимание. И тем более влюбиться. А разве такие люди, как Стас и Никитин, способны влюбляться, если речь идет об их деньгах и их власти? И разве можно влюбиться в девушку и тут же плавать с проститутками?

Потом Аня вспомнила, с какой уверенностью Защека заявил ей, что миллион двести тысяч — это для фирм Стаса. Правда, Стас очень удивился, когда это услышал. Но долго ли такому, как Стас, изобразить удивление? А вдруг Защека ей ничего не врал, а просто Стас решил, что так ему будет выгодней. Он же не убил Защеку, не взял его в заложники. Защека даже не пострадал. Они просто сказали ей, что успели остановить платеж. Что, если Никитин прав и бандит Стас — заодно с генералом Кутятиным?

Взгляд Ани упал на хризантемы, побитые морозом. Белые лепестки хризантем были растрепанные и короткие, как волосы Стаса.

«Это все вранье, — сказала себе Аня. — Это все был спектакль. Никитин очень хорошо знал привычки Стаса. Они плавают с проститутками, а потом говорят девушке комплименты. Они думают, я на это куплюсь».

Она встала и выбросила цветы в мусорное ведро.

* * *

Стаса отпустили в шесть часов утра, и он сразу приказал ехать на Рублевку, на дачу Собинова.

Домчались за пятнадцать минут.

Когда Стас вошел в дом, первое, что ему бросилось в глаза — это хризантемы. Они торчали из мусорной корзины в прихожей стебельками наружу.

Стас постоял в прихожей минут пять, разглядывая цветы. Он немного качался, но не от алкоголя, а от усталости. Потом вышел на крыльцо и забрался в машину.

— Поехали домой, — велел Стас.

Глава пятая

Президент и владелец компании SkyGate Василий Никитин ошибался. На встрече, назначенной на девять часов, генерал-майор госбезопасности Захар Кутятин не попросил у него доли в бизнесе.

Точнее, встречи не состоялось вовсе.

ФСБ пожаловало в стеклянный офис Никитина в бизнес-центре на перекрестье Цветного и Садового, но не в лице генерала Кутятина, а в лице целого взвода людей в камуфляже и с шерстяными масками.

Люди в камуфляже согнали всех служащих в один из кабинетов и начали обыск, который длился целый день.

Другой взвод людей в камуфляже приехал в аэропорт Елизарово, где и предъявил предписание о проверке таможенных деклараций, предоставляемых грузовыми бортами SkyGate, только что прилетевшими из Китая.

Таможенные декларации были проверены на предмет соответствия действительности.

Проще всего было б сказать, что действительности они не соответствовали.

Один из грузовых «Илов» компании, бывший в воздухе, срочно развернулся и попытался улететь обратно в Китай, но у него не хватило топлива, и он сел в Новосибирске. Там-то ему и вспороли брюхо местные чекисты.

Из «Ила» достали куртки, кроссовки, дамское белье и прочий ширпотреб. В декларациях весь груз скромно именовался пинг-понговыми шариками.

Василий Никитин узнал о происходящем, когда его машина стояла в пробке на Садовом. Из-за вчерашней истории он опаздывал на работу на семь минут, что для Василия Никитина было нехарактерно. Обычно он появлялся в офисе в семь утра, на полчаса раньше секретарши.

Трезво оценив ситуацию, Никитин приказал водителю развернуться и ехать прочь. С большой вероятностью чекисты, пришедшие в офис, имели с собой ордер на его арест.

Никитин особенно не скрывался, но все же предпочел поехать не домой, а на квартиру к одному из замов. Поразмыслив, он решил, что все происходящее подтверждает его предположение о сговоре между чекистами и Стасом и что обыски в Елизарово — это мгновенный и быстрый ответ на историю с объявлением машин Стаса в розыск.

* * *

Было десять утра. Вести об обысках в SkyGate еще не были достоянием гласности. Аня, в старых черных брюках и свитере, сидела в роскошном офисе отца и пыталась сосредоточиться на документах, когда дверь распахнулась и в кабинет вошел Стас. Как всегда, он двигался со стремительностью гюрзы. На стол перед Аней лег листок бумаги.

— На. Подпиши.

— Это что?

— Твое заявление об уходе.

— Я генеральный директор.

— Генеральным директором будет Мережко.

— Исключено. Я наследница.

Стас навис над ней, как волк над болонкой. Его белые волосы казались отлитыми из стали.

— Ты что думаешь, — сказал Стас, — это история про Золушку, которую держали в английских трущобах, а теперь она ездит на «Мерседесах» по ресторанам? Ты понимаешь, что у твоей компании на счетах два цента, а долгов частным кредиторам — сто пятьдесят миллионов! И еще столько же по налогам и пеням! Ты хуже, чем нищая, потому что нищих не стреляют из-за миллионных долгов. Ты понимаешь, в чьи разборки ты влезла?

Аня молчала.

— Ты понимаешь, что всего этого нет? Рыбок этих нет, Кресел нет, кабинета нет! Что все вот это, — Стас ткнул рукой в изысканно-белые стены кабинета, украшенные подлинным Дега, — это в любой момент превратится в стенку СИЗО, а вот этот стол — в крышку гроба!

— Ты мне угрожаешь?

— Если ты не понимаешь по-хорошему.

Аня нажала на селекторе кнопку вызова охраны.

— Вон из моего кабинета, — сказала Аня.

Стас вскинул на нее глаза, и Ане показалось, что она падает в коричневый колодец без дна. Уголки губ бандита расползлись в неверную улыбку, слишком походившую на волчий оскал. Стас резко повернулся и вышел вон.

* * *

Спустя полчаса после визита Стаса Аня просмотрела новостные агентства и узнала из «Интерфакса» об обысках в компании SkyGate.

Аня позвонила Никитину на сотовый, но тот был, разумеется, отключен. Тогда Аня позвонила генералу Кутятину.

— Борис Захарович, — сказала она, — я хочу с вами встретиться.

Они встретились в одиннадцать, но не в «Росско», а на Лубянке. Генерал Кутятин занимал очень скромный кабинет с советскими ковровыми дорожками, крупным портретом президента и большим телевизором, по которому шел утренний выпуск «Вестей». Ведущая рассказывала о разоблачении крупнейшей в России сети контрабандистов, окопавшейся под вывеской компании SkyGate. Рассказ сопровождался живой картинкой: люди в камуфляже и масках выносили из офиса на Цветном коробки с опечатанными бумагами.

Аня дослушала выпуск до конца, взяла со стола пульт и выключила телевизор.

— Борис Захарович, — сказала она, — это правда, что Никитин объявлен в розыск?

— Этот вопрос сейчас решается.

— Отмените… решение этого вопроса. И обыски прекратите.

— Почему? Он контрабандист.

— Все грузовые авиакомпании России возят контрабанду. Мой отец возил контрабанду. Если вы получите самолеты моего отца, вы тоже будете возить контрабанду. Это не причина для того, чтобы объявить человека в розыск.

Генерал Кутятин откинулся на спинку руководящего кресла и долго изучал Аню.

— Разумеется, — сказал он, — это не причина. Это всего лишь предлог. Причина, по которой мы объявим Никитина в розыск, состоит в том, что по его приказу убили вашего отца и моего товарища.

— Зачем ему было отдавать такой приказ?

— Затем, что он не заплатил денег по сделке. Компании, на которые он якобы перевел деньги, на самом деле липовые. Подписи вашего отца подделаны. Господин Никитин может рассказывать вам что угодно, но есть факт: восемьдесят пять миллионов долларов никуда не были переведены.

Аня вскинула голову.

— Борис Захарович. Вы отмените постановление об аресте Никитина и прекратите обыски в его компании. Иначе я подпишу запрос о возбуждении уголовного дела в отношении руководителей «Росско».

И с этими словами она покинула кабинет.

* * *

Маша Саручева проснулась около двенадцати. Голова болела жутко. Вчерашний вечер был катастрофой.

После того как эта маленькая сучка приперлась в вечернем платье — Машином вечернем платье, между прочим! — в бассейне все пошло насмарку. Маша никогда не видела Стаса в таком состоянии.

Стасу было плевать на его гостей, а там были немаленькие гости, между прочим.

Уж тем более Стасу было плевать на Маньку. Он трахал Маньку до Семена, трахал после Семена, и ему в голову не приходило, что она тоже что-то чувствует.

И что, наверное, ей бывает больно.

Больней, чем маленькой богатой сучке, с которой Стас чуть, видите ли, не содрал при всех платье, и она от этого страшно распереживалась. В жизни Маши бывали вещи похуже, чем чуть не содранное при всех платье.

Это было ошибкой — вчера просить у нее деньги. Судя по всему, компании действительно амбец, и дочка Собинова вряд ли сможет снять со счетов такую сумму. В любом случае она не сможет это сделать без ведома Стаса.

А Стас…

Маша включила телевизор. В телевизоре шли новости. Новости состояли из теракта в Чечне и обысках в Sky-Gate.

Маша пожалела, что не расцарапала вчера этой маленькой нахалке рожу, когда та встала, такая уверенная, такая спокойная, на пороге своего собственного дома. Выйдя из своей собственной машины. Вернувшись из своего собственного офиса.

Эта девочка ни на секунду не задумалась о чувствах Маши, как не задумывался ее отец. Она была уверена, кажется, что чувствовать умеет только она. Она не подозревала, что девушки, которым не повезло иметь отца-мошенника, извращенца, ограбившего тысячи людей и даже парочку убившего, — они тоже имеют право на свою долю счастья.

Телевизор все еще показывал про компанию SkyGate. На экране был аэродром Толмачево в городе Новосибирске. На аэродроме стоял «ИЛ-76», и из его вспоротого брюха вытаскивали тюки с контрабандой. На экране была подпись «Новосибирск», но Маша знала, что аэропорт называется Толмачево, потому что она сама была из Новосибирска. Из хорошей, целой, высокообразованной семьи, где папа и мама очень любили друг друга и единственную дочку, где папа был инженером, и мама была инженером, и папа последние три года зарабатывал аж по шестьсот рублей в месяц, а мама — целых триста.

Никитин. Вася Никитин. Молодой хозяин SkyGate. Это ему Семка продал самолеты.

Три месяца назад Вася Никитин выкупил ее подружку у модельного агентства. Заплатил за нее миллион долларов, и не то чтобы он был влюблен или собирался жениться.

Вот кто мог бы купить кассету, и не пожалеть за нее двух миллионов. Ведь эта кассета для него важнее Зойки.

Интересно, у Зойки еще сохранились телефоны Никитина?

* * *

От Кутятина Аня поехала в офис к Стасу.

Оказалось, что офис этот располагается все в той же вчерашней проклятой гостинице «Аврора», на двенадцатом этаже, отделенном от прочих помещений пуленепробиваемой дверью лифта и кучей буро-зеленых охранников с автоматами.

Навстречу Ане вышел Влад.

— Станислав Андреевич занят. У него переговоры, — сказал Влад.

— Я на пять минут, — ответила Аня.

Ей пришлось прождать в переговорной минут десять. Офис был как офис. Очень строгий. Очень европейский. В аквариуме на стене плавали рыбки, и это были не рыбки пираньи, как в офисе ее отца, а немыслимо красивые и толстые вуалехвосты.

Потом за ее спиной хлопнула дверь. Аня обернулась: у стены стоял Стас, в черных брюках и пуловере, скрестив руки на груди.

— Так, значит, ты заодно с Кутятиным? — спросила Аня.

Стас не шевельнулся.

— С чего ты взяла?

— В офисе Никитина идут обыски. Это из-за того, что он вчера объявил твои машины в розыск?

— Он их не в розыск объявил. Он заявил, что в машинах — вооруженные террористы с заложницей.

— Какая разница. Он — тебя, ты — его?

Стас помолчал.

— Между прочим, Никитин — козел. А если бы вчера мы с ментами перестреляли друг друга? Тебя могли бы убить, кстати.

— И ты за это уничтожаешь его бизнес?

— Это не я. Но вытаскивать его я точно не буду.

— А на каких условиях вы будете его вытаскивать, Станислав Андреевич?

— Сейчас? Пусть отдаст половину бизнеса.

Маленький пальчик Ани уперся в черный пуловер.

— Ты убил моего отца, — сказала Аня, — ты украл его деньги. А теперь ты пытаешься разрушить бизнес человека, который честно заплатил за этот бизнес деньги. Я сделаю все, чтобы остановить тебя.

Уже когда ее «Мерседес» отъехал от гостиницы, она внезапно сообразила, в чем было отличие офиса Стаса от всех прочих виденных ею офисов.

Нигде — ни у пуленепробиваемых дверей лифта, ни у стеклянных дверей с охранниками, ни в приемной — не было ни единой таблички с названием фирмы.

Или с именами руководителей.

* * *

Дверь за Анной Собиновой захлопнулась, а Стас все еще стоял посередине переговорной, задумчиво покачиваясь с носка на пятку и посвистывая. Лицо его, с расплющенным носом и глазами цвета жареного миндаля, ничего не выражало. Постояв секунд десять, Стас вернулся в кабинет, набрал сотовый телефон Мережко и отдал необходимые распоряжения.

— По-моему, — проговорил слышавший разговор Влад, — ты делаешь ошибку.

— Эта девочка не оставляет мне другого выбора, — сказал Стас, — позови… этих двоих.

Через пять минут в кабинет вошли охранники «Авиаруси» — высокий веснушчатый Игорь Корягин по кличке Коряга и маленький Петя Смуля по кличке Баклажан.

* * *

Генерал Кутятин соврал Ане. Он не объявил Василия Никитина в розыск и не собирался этого делать. Во всяком случае, пока. Объявленному в розыск Никитину было бы уже нечего терять. А это глупо — вести деловые переговоры с человеком, которому уже нечего терять, который доведен до последней черты и будет только кусаться, как загнанная в угол змея.

Гораздо правильней вести переговоры с человеком, который уже почувствовал на себе тяжелую руку власти, который растерян, побит, терпит убытки и зализывает на боку проплешину, в том месте, где его ошпарили правоохранительным кипятком, — и в то же время этому человеку еще есть чего терять. И есть что сохранить.

Однако угроза Ани возбудить уголовное дело против руководителей «Росско» в случае, если в SkyGate не прекратятся обыски, заставило Кутятина поторопиться. И в четыре часа дня на квартире, в которой прятался Никитин, раздался телефонный звонок. Трубку снял его зам.

— Мне Василия, — сказала трубка.

Голос был незнакомый, и зам ответил:

— Его здесь нет.

Телефон поговорил еще некоторое время, а потом зам, побледнев, повесил трубку и обернулся к Никитину:

— Это был… генерал Кутятин. Он сказал, что хочет побеседовать лично. И что сейчас к подъезду за тобой подойдет машина.

* * *

Владелец авиакомпании «Скайгейт» Василий Никитин и генерал ФСБ Захар Кутятин встретились в офисе «Росско». Перед встречей вышла маленькая заминка. Люди Кутятина любезно предложили молодому предпринимателю довезти его на конторской «Волге», на что Никитин справедливо возразил, что у него имеется собственный транспорт. В конце концов Никитин сел в «Волгу», а транспорт поехал следом. Никитин с досадой подумал, что все это — не больше чем литературная условность. Хотят арестовать — арестуют, и никакая охрана не поможет.

Никитин не без основания полагал, что охрана-то его и сдала, кто-то из ментов сопровождения и настучал о том, где он находится.

— Здрасьте, Василий Никитич! — сказал Кутятин, ласково вставая ему навстречу. — Как дела?

— Дела нормально, — сказал Никитин, — и я должен сказать, что вы не зайдете в «Авиарусь».

Кутятин пожал плечами.

— Зато мы докажем, что ты возишь контрабанду.

— Зачем? Вы просто угробите мою компанию. И никакой выгоды не получите.

— С тебя — не получим. Остальные — будут бояться.

Никитин усмехнулся.

— Вы никогда не вернете себе все самолеты.

— Мы готовы на долю в твоей конторе.

Никитин покачал головой.

— Никогда.

Кутятин помолчал.

— Ну что же, у нас есть другое предложение. Мы знаем, что деньги за самолеты остались на твоих оффшорках. Переведи половину нам.

— Я их перевел Собинову.

— В «Авиаруси» нет и следа этих денег. Это первое, что мы выяснили после убийства.

— Значит, Собинов планировал сбежать с этими деньгами. Ищите. Это ваша профессия. Эти деньги уже не мои, и мне плевать, кому они достанутся. Ни моей компании, ни моих самолетов вам не видать.

Генерал нахмурился.

— Ты, бизнесмен, не зарывайся! Ты взял за гроши имущество, которое народ строил годами! Ты возишь контрабанду! Это тебе при прежнем режиме можно было бесчинствовать, а теперь государство возьмет свое! Ты думаешь, мы тебя сами трепем? Есть указание!

— Чье?

Лицо генерала сделалось торжественным и скорбным, и он ткнул пальцем куда-то в правый угол, где висела икона Николая-угодника и портрет скорбящего президента.

— Понял? — сказал генерал-майор, — понял?

— Понял, — ответил молодой бизнесмен, — я вам так скажу, Захар Федорович: если президент позвонит мне лично и скажет, что ему, как президенту, нужна доля в моей компании и чтобы конкретно деньги переводились в счет доли на такой-то счет в таком-то банке, или даже если вы мне принесете письменное распоряжение президента на сей счет, — я немедленно долю отдам. А если нет — я буду считать вас мошенником, торгующим именем президента.

С этими словами Василий Никитин повернулся к генералу спиной и покинул офис.

* * *

Аня уехала из «Авиаруси» около семи вечера.

Сотовый телефон зазвонил, когда она садилась в машину. Аня, вздрогнув, взяла трубку.

— Але? — спросил протяжный, чуть хамоватый голос, — Анна Семеновна?

— Кто это?

— Это Олег. Олег Вячеславович.

Сердце Ани дрогнуло. Это был тот самый человек, который пришел на встречу вместе с Зубицкими и попросил полчашки пакетиков чая. И которому она обещала миллион долларов за керосин. Ей захотелось открыть дверь машины, уронить трубку в лужу и сказать, что так было.

— Да, это я.

— Что же, Анюта. Вы обещали перевести деньги. Еще два дня назад.

И в этот момент Аня вспомнила фразу Олега Вячеславовича: «Убивают только из-за безнадежных долгов». Если она скажет, что в компании нет денег, ее убьют.

— В компании введено временное управление, — сказала Аня. — Мы будем расплачиваться с кредиторами в соответствии с решением суда.

— Анюта, деточка. Все на рынке знают, что компания «Росско» действует в интересах Собинова и его семьи. С этим фуфлом надувай суд, а не меня. Поняла?

Трубка в ее руке стала ледяной, как труп.

— Але… — сказала Аня, но в трубке уже звучали короткие гудки.

Аня опустила голову и прижалась лбом к стеклу. Мимо неслась ледяная, в жиже, Москва. В ней было десять миллионов человек и пятнадцать министерств, в ней было двадцать семь мостов и четыре аэропорта, и во всем этом городе не было ни одного человека, к которому Аня могла бы обратиться за помощью. Кутятин? Но они и обанкротили компанию. Стас? Но она только что превратила его в смертельного врага. Никитин? Но не был ли он союзником Стаса?

Она думала, что ведет себя твердо и достойно, а вместо этого она успела оскорбить всех.

Но она сделает то, что задумано. Она не может доверять ни одному из этих людей, пока не узнает, кто именно из них убил ее отца.

И она не может узнать, кто убил ее отца, пока не узнает, кем был ее отец.

А хочет ли она это узнавать?

* * *

Генерал ФСБ Захар Кутятин расположился в кресле главы ФАК Михаила Зварковича, положив ноги на ворох исходящих бумаг. В зубах Кутятин держал сигарету, в руках — проект создания Федерального авиационного узла, а хозяин кабинета суетился вокруг него, как официант вокруг важного клиента.

— Это ж классный бизнес, — говорил Зваркович, — это во какой бизнес! Только с каждой тонны керосина мы имеем по сто баксов! А ларьки! А расписание? Вы ведь понимаете: просит какая-нибудь «Люфтганза» поставить ее в удобный слот, а за какие такие заслуги? Хочешь — плати. А платить ведь не обязательно в кассу! Это ж там деньги просто на кусте растут, ну и что, что Семена нету, с другими можно договориться. С Никитиным можно, он любые бабки отдаст…

— С Никитиным можно договориться. Вот только вопрос, где деньги, которые тебе отдал Семен?

Зваркович побледнел.

— Какие деньги?

— Пять миллионов евро. За подпись. Ты же к нему ездил на дачу за день до того, как его убили?

— Но я… я не брал еще денег…

Кутятин спустил ноги на пол и вынул сигарету изо рта. Непотушенный «бычок» шлепнулся на наборный паркет.

— Надо же, — сказал Кутятин, — как интересно. А мне Семен после встречи позвонил и сказал, что деньги передал.

— Он с…соврал.

Кутятин лениво отложил документ, протянул руку и вдруг молниеносным движением схватил Зварковича за шиворот. Глава комитета потерял равновесие и ткнулся мордой в бумаги на собственном столе. Лицо чекиста оказалось в дюйме от испуганной ряшки чиновника.

— Ты что гонишь, — сказал Кутятин, — ты думаешь, Семка мертвый, ты бабки себе возьмешь? Это уж не ты ли Семку урыл?

— Но у меня нет, нет этих денег! — в отчаянии заорал Зваркович.

— Есть. Ты что думаешь, мы не знаем, сколько ты у Никитина с каждого перегруза получаешь? Самолеты бьются, а твои инспектора взятки берут! Ты думаешь, тебя за этим сюда поставили, чтобы ты наших товарищей за пять лимонов убивал?

— Но я не могу! — отчаянно вскрикнул Зваркович, — я не могу и вам отдать, и наверх, у меня нет!

— Деньги у тебя есть, — сказал Кутятин, — выбора у тебя нет. Либо деньги отдашь, либо сядешь.

И вышел, хлопнув дверью. Непотушенный окурок тлел на паркете. Зваркович отчаянно закашлялся, — глава Авиакомитета не курил сам и категорически запрещал это делать подчиненным.

Самое страшное было даже не то, что у Зварковича не было денег. Самое страшное было то, что Зваркович был убежден: генерал Кутятин об этом знает. Никакой Семен ему не звонил и ни о каких деньгах не сообщал. Просто Кутятин воспользовался возможностью выбить из лоха пять миллионов, угрожая в противном случае обвинить его в убийстве. Пять миллионов — это цена того, что Зварковича не посадят.

Раньше — при каждом удобном случае — так разводили бандиты. А теперь так разводят генералы.

* * *

Машина Ани остановилась у старой завшивленной пятиэтажки в районе Сельскохозяйственной улицы. Аня долго жала на звонок. Она уже решила, что никого нет дома, когда внутри квартиры послышались шаркающие шаги. Дверь распахнулась.

На пороге стоял сгорбленный восьмидесятилетний старик, совершенно лысый, с розовым детским темечком и редкой, как кошачьи вибриссы, бородой. В нос Ане ударила нестерпимая вонь, — в квартире пахло невынесенными помоями, затхлой старостью и половозрелым котом. Тут же на лестницу высунулся и сам кот — большой, полосатый, с прямым, как палка, хвостом, и убежал бы, если б его не поймал Анин охранник.

— Тарас! Тарас! — тревожно закричал старик, и Тарас, сверкнув желтыми печальными глазами, поскакал обратно в квартиру. Аня с охранником вошли следом.

— Простите, вы Александр Викторович Кудаков? — спросила Аня.

Она должна была повторить вопрос два или три раза, старик плохо слышал. Голые его ноги, всунутые в шлепанцы, стыли на ноябрьском сквозняке. Он ничем не напоминал отца преуспевающего бизнесмена, хотя бы и убитого три года назад. Но он им был, и он написал в прокуратуру заявление, в котором обвинял в убийстве своего сына третьего партнера «Авиаруси» — пропавшего Веригина. Уж, наверное, отец знал, кто убил сына?

— Да, — наконец ответил старик.

— Я расследую убийство бизнесмена Собинова, — сказала Аня, — и нам тут… я видела ваше заявление…

Она вынула из сумочки бумагу.

Аня с трепетом ожидала реакции старика. Но реакции никакой не последовало. Ане даже показалось, что Кудаков не расслышал ее слов. Он просто повернулся, и черная рваная дыра в его ватном халате была как след от ножа в спину.

Спустя пять минут Аня сидела в крошечной кухоньке, за круглым столом, покрытым слипшейся от старости клеенкой. Кот грелся рядом на подоконнике. Стены кухни были завешаны авторскими свидетельствами и патентами, а на небольшом импортном телевизоре стояли фотографии в рамках. С одной из фотографий на Аню смотрел ее отец, еще живой, улыбающийся, — вместе с двумя черноглазыми мужчинами лет сорока-сорока пяти.

Ане пришлось несколько раз повторить свою историю, и в конце концов старик ее понял.

— Значит, убили Семена? — спросил старик, хлопоча над чайником.

— Да.

— Давно?

— Три дня назад.

— А мне никто и не сказал-то, — вздохнул старик, — на похороны даже не позвали. Жаль. Хороший человек был Семен. Пенсию мне платил, тысячу рублей, Мишка-то, бывало, месяцами не заглядывал, Семен чаще заглянет.

— Семен Собинов приезжал к вам после смерти сына? — спросила Аня.

— Ну да, вот и я то же говорю. Редкой души человек. Памятник-то… памятник он ставил… деньги платит, представляете, я бы уж и не знаю, что бы я без него делал…

— А как вы думаете, — спросила Аня, — почему убили вашего сына?

— Так этта… долги… Бизнес… у меня ж раньше, деточка, другая квартира была… Мишка… он на Садовой рос. Генеральская квартира… За двигатели… Первый реактивный двигатель для гражданских самолетов я разрабатывал… вот…

Старик повернулся и трясущимися руками принялся заваривать чай. К чаю явились щербатые чашки и порезанный хлеб.

— Это я о чем? — спросил старик.

Аня глядела в чашку. Снизу доверху чашка была покрыта коричневым немытым налетом, и в чае плавали белесые соломинки.

— О квартире, — сказала Аня.

— Да. Продал я квартиру. Это Мишин пай получился… вот…

Старик поднялся и принялся рыться в комоде. Из верхнего ящика явилась куча видеокассет, старых и без обложек. Аня вынуждена была ему помочь. Кассеты были без надписей, а иногда и разломанные. Старик бестолково совал их в видеопроигрыватель и нажимал на все кнопки подряд. Бывший конструктор одного из лучших советских двигателей больше не разбирался в технике; если бы Аня была врачом, она бы наверняка обратила внимание на очевидные симптомы болезни Альцгеймера.

Наконец одна из кассет сработала. Аня увидела изображение Мишиного дня рождения. Была весна и пикник. Вместе с Мишей был ее отец, улыбающийся, синеглазый, и еще какой-то человек, видимо третий компаньон, Веригин.

— Вот он-то и убил, — сказал старик, тыча пальцем в экран. Аня на мгновение решила, что он показывает на отца, но потом увидела, что палец упирается в физиономию Веригина.

— Он… — повторил старик, — он… больше некому… он и сюда звонил…

— Когда?

— За день… как Мишка погиб. Звонит, говорит: Александр Викторович, я предупреждаю, Мишу убить могут, пусть уезжает из города, я вам все потом объясню… Это он Мише угрожал, а я, дурак, тогда не понял…

— А когда поняли?

— Так Семен объяснил.

— И после этого вы написали заявление в прокуратуру?

— Написал. Вот как Семен просил, так и написал. Там у Семена еще такой приятный парень… только с пальцами что-то…

Старик неуверенно, как бы соображая, что было с пальцами, пошевелил левой рукой.

— Стас, — сказала Аня.

— Ой, не помню. Они вместе были, этот, который с пальцами, тоже все очень правильно объяснял…

Аня смотрела в телевизор. На экране ее отец, обнявшись, пил с Кудаковым, на заднем плане загорали девицы, и чуть в стороне два паренька разделывали шашлык.

— А это кто? — спросила Аня, показывая пальцем на экран.

— А это водитель Миши. Не помню, как фамилия. Хороший парень. Веснушчатый такой… На могилу меня возил…

Аня опустила глаза, чтобы не видеть щербатые чашки и авторские свидетельства на стенах. У кота Тараса была редкая и тусклая от недокорма шерсть.

— Значит, вы, говорите, продали квартиру, чтобы ваш сын внес свой пай в «Авиарусь»?

— Да.

— И Семен Собинов был так щедр, что после смерти сына каждый месяц платил вам по тысяче рублей и даже иногда вас навещал?

— Да я б без него совсем пропал, — сказал старик, — а так все соседи завидуют. К ним внуки так не относятся, как ко мне Семен…

— Отдайте мне эту кассету, — попросила Аня.

В подъезде пятиэтажки пахло близостью свежего воздуха, и жизнь Москвы была разделена на две неравные половинки тонированными стеклами бронированных «Мерседесов»: по одну сторону стекла жил пенсионер Кудаков со своим котом, а по другую — Стас и ее отец.

Как сказал Стас, глядя ей прямо в глаза: «Отец, отец убитого, он же не станет врать?»

Аня долго глядела на заснеженную Москву, а потом набрала телефон.

— Маша? Это Аня… я тут… хочу заехать.

* * *

Был уже поздний вечер, и минуло четыре часа после неприятного разговора между главой авиакомитета Михаилом Зварковичем и его куратором из ФСБ. Зваркович стоял на пороге итальянского ресторана «Габриэлла».

— У меня здесь встреча, — сказал господин Зваркович, — в отдельном кабинете.

Столик был заказан на фамилию «Смирнов», но на самом деле Михаил Зваркович встречался не со Смирновым. Через посредников он договорился об ужине с одним из нефтяных королей России. Королю рассказали об идее федерального авиаузла, и король заинтересовался идеей.

Вежливый официант проводил Зварковича в небольшой кабинет с белыми стенами и круглым столом. В кабинете еще никого не было. Зваркович, явно волнуясь, сделал несколько звонков, а потом принялся листать винную карту.

— Бокал «Шато де Фер», — сказал Зваркович подошедшему официанту. — И дорадо на гриле.

— Не стоит, — сказал чей-то насмешливый голос, — «Шато де Фер» здесь паршивое. Принеси-ка нам, голубчик, новенького божоле.

Зваркович в изумлении обернулся. Позади официанта, улыбаясь и сложив руки на груди, стоял Стас. Официант вышел, Стас улыбнулся еще шире и уселся на кожаный диванчик напротив чиновника.

— Станислав Андреевич, — сказал Зваркович, — я… я очень рад…

— Вы ждете кого-то другого?

— Да, собственно…

— Он не придет.

— А?

— Человек, которого вы ждете, не придет. Его ваше предложение не заинтересовало. Что касается меня, то я готов его выслушать.

Зваркович поднялся из-за стола.

— Я не уполномочен вести переговоры с вами, Станислав Андреевич.

* * *

Маша в полном одиночестве сидела в ресторане «Сальваторе». На ней был обтягивающий коричневый костюм, перекрещенный поясом в ладонь толщиной. Брюки книзу были такие широкие, что напоминали юбку. Почему-то теперь ее вид не вызывал у Ани исступленной ревности.

— Вот твои вещи, — сказала Аня.

— Спасибо.

Аня села рядом.

— Не возражаешь?

— Нет. К двум девочкам скорее подойдут, чем к одной.

— Ты знаешь, — сказала Аня, — у меня правда нет двух миллионов.

Маша усмехнулась.

— А я пошутила. У меня нет никакой пленки.

Обе девушки долго-долго молчали. Официант принес Маше коктейль с кокетливо изогнутой соломинкой и принял заказ у Ани. Когда он отошел, Аня потерла лоб и сказала:

— Ты знаешь, я себя очень по-дурацки повела вчера. Отец… он действительно был такой плохой человек?

— Нет. Ну… только если сильно напьется… Он никого не замечал. И он всегда мог объяснить, почему он прав. И еще… говорят… он всех своих партнеров кинул. Почти.

— А кого не кинул?

— Те, кого он не кинул, мертвы.

— И Веригин тоже мертв?

— Да.

— А… кто его убил?

Маша опустила глаза. Она долго сосала коктейль через соломинку, а когда стакан опустел, вытерла губки и спросила:

— Стас вчера тебя нашел?

Аня поколебалась.

— Да.

— Я не видела, чтобы Стас так вел себя с девушками, как с тобой. Никогда.

Голос Маши стал внезапно глуше. Еще глуше, чем тогда, когда она говорила о Веригине. Она искоса взглянула на Аню.

— Знаешь, — вдруг сказала она, — к этой кофточке не идет такая бледная помада. И кофточка тебе не идет.

— Наверное. Я как-то… не умею выбирать вещи…

— Давай поедем завтра выберем.

Аня заколебалась. Ездить по магазинам у нее никогда не было времени. Правда, раньше у нее для этого не было и денег.

— Не знаю. У нас завтра еще один суд.

Аня полезла в сумочку и протянула Маше большой офисный конверт.

— Это что?

— Ну… если бы отец решил с тобой расстаться, он, наверное бы, дал тебе денег… или должен был дать…

В конверте было сорок тысяч долларов. Те самые, которых просил глупый Арлазов.

Аня уже сидела в машине, когда раздался звонок. Это была Маша.

— Анюта… — сказала она, — я тут… У меня правда уже нет того, о чем мы говорили. Давай завтра съездим по магазинам. Прямо с утра.

Аня стиснула мобильник так, что пальцы ее побелели.

— Маша. Я сейчас вернусь.

— Нет. Не надо. До завтра, подружка.

Глава шестая

Маша жила в старом девятиэтажном доме неподалеку от Тишинского рынка. Бронированный «Мерседес» Ани остановился у Машиного подъезда в девять утра.

Подъезд выходил во двор с засыпанными снегом качелями и сгнившей баскетбольной площадкой. На лавочке перед подъездом рядком сидели старушки, и подле них из газона торчали остовы заметенных снегом георгинов. Рядом с лавочкой стоял милицейский «Уазик» и черная «Волга».

Аня толкнула покосившуюся дверь с сорванным кодовым замком и вошла.

На приступочке возле второго этажа курили два милиционера, и тут же, под ними, темнела лужа крови. Крови было очень много.

— Эй, вы куда? — спросил милиционер. — Вы живете здесь?

Аня кивнула и продолжила подниматься по лестнице.

Дверь квартиры на третьем этаже была открыта. В ней толокся милицейский народ. Квартира была небольшая и уютная. Было видно, что ее не обыскивали. Наверное, преступник забрал то, что хотел, с тела жертвы.

Аня прислонилась спиной к косяку и тихо спросила у одного из мужчин:

— И когда ее убили?

— Где-то в час ночи. Выстрела никто не слышал, стреляли, видимо, из пистолета с глушителем.

Мужчина обернулся, оглядел Аню и недоуменно спросил:

— А вы, собственно, откуда?

Аня пожала плечами.

— Подружка. Мы сегодня договаривались за тряпками съездить.

Обернулась и пошла вниз.

— Эй, погоди!

Милиционер нагнал ее уже во дворе, возле машины. Уважительно оглядел черный «Мерседес» и поднявшихся из него охранников.

— Что, не любит ваша сестра общаться с ментами? — спросил милиционер, пристально рассматривая черноволосую красавицу в темном брючном костюме, чуть скрадывающем стройную фигурку.

— Да, — сказала Аня, — мне что-то на ментов не везло.

В сумочке ее зазвонил телефон. Она подняла трубку и услышала голос председателя авиакомитета Зварковича.

— Алло? Анна Семеновна? Я напоминаю, что у вашего отца остались кое-какие долги… перед государством. И что государство очень недовольно вашей компанией.

Почему-то Аня почти не расслышала этих слов. У нее было чувство страшной горечи, как будто она потеряла самую близкую в жизни подругу.

* * *

Аня приехала в офис к одиннадцати утра. Он был по-прежнему окружен тройным кордоном из милиции, СОБРа и чоповцев, и красная пожарная машина все так же стояла слева от дверей. Брандспойт свернулся в ноябрьской луже, как огромная водяная змея. Хрупкая фигурка Ани отражалась в ослепших стеклах офиса, и за ней, как два Атланта, отражались два буро-зеленых собровца.

Аня вышла из машины и пошла к дверям, но, к ее удивлению, стена милиции перед ней не расступилась.

— В чем дело? — спросила Аня.

— Вас не велено пускать, — ответил милиционер.

Аня растерянно сморгнула. Навстречу ей от двери офиса уже шел улыбающийся Виктор Петров, начальник охраны «Авиаруси».

— Что это значит? — спросила Аня. — Я — генеральный директор.

— Уже нет, — сказал Петров, — совет директоров вас переизбрал.

— Когда?

— Сегодня утром.

— И кого он назначил генеральным директором?

— Дмитрия Мережко.

* * *

Аня отошла от Петрова и села в машину. Она не знала, чего ждет. По набережной гулял резкий ветер, принося с собой холод и гололед, двое рабочих на мосту меняли какую-то перетяжку, и жизнь была пуста, как середина бук-вы «о».

Откуда-то из двора выехал длинный черный «БМВ», ворота и охрана расступились, «БМВ» мигнул красными габаритами и растаял в потоке машин на набережной. Наверное, это поехал Мережко. Новый генеральный директор ее компании. Наверное, он поехал советоваться к Стасу.

Потом у Ани зазвонил телефон, и сотовый номер на нем был номер Мережко. Аня отбила звонок и выключила телефон.

Аня не помнила, сколько она просидела в машине. Сначала полчаса, потом час. Потом она велела отвезти себя в небольшой ресторанчик в квартале от офиса, и там она что-то съела сама и накормила охранников. В ресторане она хотела сесть у окна, но охранники ей не дали.

— За нами следят, — сказал один из охранников, показав на противоположный тротуар. Аня вгляделась. Там стояла грязно-серая «Девятка».

— Демонстративно следят, — добавил другой.

Через сорок минут она вернулась к офису. Грязно-серая «Девятка» следила за ними действительно демонстративно. Телефон у Ани молчал.

Мережко, наверное, посоветовался со Стасом, потому что черный «БМВ» опять приехал в офис, и охрана опять почтительно перед ним расступилась.

Аня снова включила телефон, и он тут же зазвонил. Сотовый номер на нем был номером Алексея Защеки. Аня опять отбила звонок и выключила телефон.

Некоторое время она сидела молча, глядя на пустой экранчик. Потом набрала телефон Эдуарда Каменецкого, генерального директора аэропорта «Международный».

— Эдуард Сергеевич? — спросила она, — вы… кажется, вы просили со мной встретиться. Я могу приехать сейчас.

* * *

В то самое время, пока Аня маялась у дверей своего офиса, машина главы авиакомитета Михаила Зварковича подъехала к дверям одного из крупнейших российских коммерческих банков. На председателя банка Зваркович вышел через его партнера. «Федеральный авиационный узел? — переспросил совладелец банка. — Это интересно, но я сам этим вопросом не занимаюсь. Поговори с Мишей».

Встреча с Мишей была обговорена тут же: на завтра, на одиннадцать утра.

Банк занимал красивый отреставрированный особняк неподалеку от МИДа. Центральный вход украшали две шлюзовые камеры, и для Зварковича шлюз был застопорен и растворен настежь. Вышколенный охранник проводил его на третий этаж.

В приемной председателя банка успокаивающе стрекотал факс, и у тяжелых дубовых дверей белела табличка с известным всей стране именем. Секретарша с поклоном распахнула перед Зварковичем дверь. В кабинете никого не было.

— Проходите, проходите, — сказала секретарша, — он вышел, будет буквально через минуту. Чай, кофе?

— Чай, — сказал Зваркович.

Он решительно пересек кабинет и устроился за низким столиком для беседы. На столике в хрустальной вазочке стояли конфеты и белые бразильские орехи, похожие на свернувшихся личинок. Зваркович рассеянно запустил пятерню в орехи.

— Твой чай.

Зваркович обернулся.

На пороге кабинета, саркастически улыбаясь и держа в руке чашечку с дымящимся чаем, стоял Стас Войнин.

— А… — сказал Зваркович.

— Он отдыхает. В Южной Африке. Твое предложение его не заинтересовало. Извини, что я назначил встречу не у себя в кабинете, но я готов тебя выслушать.

* * *

Давным-давно, когда Аня была еще маленькая, у нее был дедушка. Дедушка был мамин. Он работал инженером на заводе и еще занимался в кружке самодеятельности фокусами. Он показывал очень смешные фокусы, курил толстую коричневую трубку и летом качал ее на скрипучих качелях, устроенных на крошечном садовом участке в сорока километрах от Москвы.

Дедушка умер от рака, когда ей было шесть лет, и с тех пор никто не качал ее на качелях. Эдуард Каменецкий очень походил на дедушку. Он был такой же уютный и старый, как пенек, облепленный опятами, и его слегка обвисшее лицо было наполовину скрыто за толстыми стеклами очков.

Каменецкий категорически отказался от того, чтобы она ехала в аэропорт, и назначил встречу через полчаса в центре Москвы.

Стас, как и его сицилийские коллеги, предпочитал пасту и рыбу. Молодой блестящий менеджер Василий Никитин любил японские рестораны. Ресторан, в котором назначил встречу Каменецкий, назывался «Князь Кропоткинъ» и писался с «ером» на конце.

Была суббота и пять часов, и ресторан из-за раннего времени был полупустой. Каменецкий ждал ее в отдельном зале с камином, резными стульями и белыми колоннами барских усадеб середины девятнадцатого века.

Он ахнул, увидев ее бледное лицо с лихорадочно горящими глазами.

— Анечка! Да что с вами!

Аня помолчала. Больше всего ей хотелось уткнуться в пиджак Каменецкого и разреветься. Как маленькой девочке. Но это было нельзя. Она — не маленькая девочка. Она — наследница своего отца.

Улыбающийся официант в черном фраке и белой бабочке походил на муху в молоке. Названия блюд были написаны по-русски, с «ятями» и «ерами», и шрифт был неровный и очень черный, на желтой кремовой бумаге, а сами названия выглядели нарочито забавной смесью французского с нижегородским.

— Мне чаю, — проговорила Аня. Ей ничего не хотелось, и ее била дрожь.

Каменецкий вопросительно поднял брови.

— Слышали, что случилось с Никитиным? — спросила Аня.

— Конечно, — кивнул Эдуард Викторович.

— За что его? Чего от него хотят?

Каменецкий помолчал.

— Я думаю, от него хотят долю в компании.

— Это потому, что он купил у отца самолеты?

— Я думаю, это потому, что он построил аэропорт. В России очень много контрабандистов, но они просто крадут деньги. А Никитин их не украл, а вложил. И аэропорт, в который он их вложил, можно взять в заложники. Как семью.

Эдуард Викторович задумчиво поковырял вилкой в салате из рукколы и заморской рыбы омара.

— Никитин ошибся в бизнес-стратегии, — сказал Каменецкий, — он думал, что в России можно вкладывать деньги и что государство за это погладит его по головке. Ему объяснили, что в России вкладывать нельзя, а можно только воровать и делиться. А он вложил — миллионов четыреста.

— А откуда у него деньги? На самолеты… на аэропорт?

— У Никитина? Он очень хороший менеджер. Очень жесткий. Он единственный в России создал свою авиакомпанию с нуля.

— Как?

— Он начинал с грузовых рейсов, с челноков. Знаете, это ведь он изобрел систему, когда груз летит отдельно, а челнок — отдельно. Если бы не Вася Никитин, у нас не было бы вещевых рынков.

— Эдуард Викторович, а вот… вы тогда заключили сделку с моим отцом, и он вас обманул. А если бы на вашем месте был Никитин? Он сумел бы получить самолеты?

— Наверное.

— Почему?

— Потому что он моложе. Жестче. Я так не умею. У него над каждым служащим телекамера. Он на рейсы сажает проверяющих, которые хамят стюардессам. У него шпионят за всеми служащими, как в тоталитарном государстве. Он не хочет, чтобы у него работали, как в России. Он хочет, чтобы у него работали, как на Западе. А если его спрашиваешь, где на Западе телекамеры, он отвечает: «Я работаю с другим человеческим материалом».

— А вы?

— Да я как-то так не могу.

— Значит, у него в компании нет чужих денег? Денег Стаса?

— Никитин… просто слишком авторитарный человек. У акул не бывает хозяев.

Аня помолчала. В толстобокой сахарнице на столе она видела свое искаженное отражение: расплывшиеся в бесконечность губы и черная пена волос, переходящая в глухой ворот черного свитера.

— Мой отец действительно обманул вас?

Каменецкий смущенно пожал плечами.

— Я же не девица, Анна Семеновна. Раз попался, значит, сам виноват. В России другой логики нет.

— У меня к вам предложение по поводу этих долгов. Я хочу их вернуть.

Каменецкий только развел руками.

— Но ведь моя компания вам должна, — сказала Аня, — это доказано в суде, и вы можете взять или деньги, или самолеты, и любой внешний управляющий компании вправе подписать с вами договор, что он возвращает именно деньги.

— Но ведь вы — не внешний управляющий. Вы — генеральный директор, и у вас нет денег.

— Я уже не генеральный директор, — ответила Аня, — я никто. Я не менеджер и не хозяйка компании, потому что я ей стану только через шесть месяцев, а через шесть месяцев от нее мало что останется.

Реакция Каменецкого на это сообщение поразила Аню. Он кивнул каким-то своим мыслям, облегченно вздохнул и сказал:

— Ну и слава богу.

— Но я — хозяйка «Росско».

Каменецкий вопросительно на нее посмотрел.

— Через шесть месяцев. Как и в случае с «Авиарусью».

— Нет. Я хозяйка «Росско». Не как наследница, а как Анна Собинова. Когда мне исполнилось восемнадцать, отец попросил меня выдать ему генеральную доверенность и подписать несколько бумаг.

— И «Росско»…

— Не только «Росско». Фирмам, которые оформлены на меня, принадлежат сорок миллионов долларов кредиторской задолженности «Авиаруси». Я посмотрела российское арбитражное законодательство. Меня выкинули из компании как генерального директора, но я могу вернуться туда как главный кредитор.

Аня очень хорошо помнила, как отец приехал в Англию и попросил у нее доверенность на ведение дел и несколько подписей под бумагами. Это был ее день рождения, ее восемнадцать лет.

Они сидели в лобби отеля, расположенного напротив Гайд-парка, отеля, особо облюбованного русскими. Отец подарил ей какую-то брошку, такую дешевую, что даже Ане, при всей ее неискушенности, было неловко эту брошку куда-нибудь надеть, и предложил подписать несколько русских бумаг. «Хочу, чтобы у тебя была парочка своих фирм», — сказал тогда отец, и сердце Ани чуть не выпрыгнуло из груди от счастья.

— У меня нет денег выкупить ваши долги, — сказала Аня. — Дайте мне их в управление, и я верну вам деньги. Идет?

Каменецкий думал долго. Очень долго. Потом медленно покачал круглой седой головой.

— Нет, Анна Семеновна.

— Почему? Вы не верите, что я… что я верну деньги?

— Напротив, Анна Семеновна. Я верю, что вы их попытаетесь вернуть. Просто вас убьют, пока вы будете это делать. И я буду ответственен за вашу смерть. Давайте сделаем наоборот. Я — получу в управление ваши долги.

Каменецкий осторожно поднялся и положил руку ей на плечо. Пальцы его слегка коснулись волос Ани. Это было совсем нестрашно и очень приятно. Его рука была тяжелой и надежной, как рука отца. Того отца, о котором Аня всегда мечтала и которого у нее никогда не было.

Потому что даже когда он позвал ее в Россию, это было не оттого, что он соскучился по дочери. Семен Собинов не предчувствовал опасности. Он просто проворачивал самую крупную в своей жизни аферу, в которой участвовали фирмы, оформленные на его дочь, — такие же липовые, как и подаренная ей брошка, и ему требовалась подпись дочери в оперативном режиме.

От Каменецого слегка пахло табаком и дорогим одеколоном, и он был весь уютный, надежный и домашний.

Аня уткнулась лицом в темный свитер под пиджаком и разрыдалась.

* * *

В ресторане «Князь Кропоткинъ» было мраморное лобби с фонтаном и швейцары в бородах и овчинных тулупах. По ту сторону стекляных дверей глядел московский морозный вечер. Перед подсвеченной мраморной лестницей ждала ее машина, и бампер в бампер к ней стоял черный, блестящий как шелк «БМВ». Даже грязь, в которую обратился выпавший давеча снег, почтительно обошла ресторан стороной и отступила к колесам автомобилей и решеткам бульвара.

Когда Аня и Каменецкий вышли из ресторана, дверца «БМВ» отворилась, и на надраенный тротуар выпрыгнул молодой человек в длинном кожаном пальто. Молодой человек проворно взбежал по ступеням, и Аня узнала Диму Мережко.

— Анна Семеновна! — с упреком сказал Дима, — не сердитесь, я вас еле нашел. Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить.

Мережко с неожиданной настойчивостью схватил ее за руку.

— Анна Семеновна! Это совершенно необходимо!

— Анна Семеновна устала, — резко сказал Каменецкий, — Анна Семеновна едет домой.

— Я вас отвезу! — вскинулся Мережко.

Каменецкий наклонился к Ане. «Ни в коем случае», — тихо начал он.

— Отвезите, — сказала Аня, вздернув голову.

* * *

В машине Мережко было уютно и тихо, и московские светящиеся вывески бежали по стеклам назад. Водитель и охранник на переднем сиденье была та самая неразлучная парочка, которая раньше была охранниками ее отца, а потом возила Мережко.

Длинный веснушчатый Игорь, развалясь на переднем сиденье, как всегда, ел мороженое. Маленький Петя вел машину. Перегородка из темного стекла надежно отделяла их от пассажиров, давая последним говорить без помех.

— Вы по чьему поручению? Стаса? — спросила Аня.

Мережко рассмеялся, и что-то в его смехе было ужасно нервное и искусственное.

— Стас знает, что мы разговариваем, — сказал молодой менеджер, — я не посмел не поставить его в известность. Вот только он вряд ли догадывается, о чем.

— Зачем нам разговаривать? Вы — генеральный директор компании. Я больше никто.

Мережко как-то судорожно сглотнул. Тощие руки его терли одна другую, а глаза вдруг забегали, как две мыши, и в конце концов уставились Ане зрачок в зрачок.

— А вы знаете, на каких условиях Стас сделал меня гендиректором? На условиях, что я верну ему деньги! Все! Восемьдесят пять миллионов! Я должен их отыскать!

— Где?

— А Стасу плевать где. Это такая бандитская манера: если денег нет, взять крайнего и вытрясти с него. «Ты знаешь, где деньги». А если не знаю? Значит, отдавай свои. Или тебя найдут с перерезанным горлом.

— Так вы знаете, где деньги?

— Я не знаю, где деньги! — внезапно вскрикнул Мережко. — Но я знаю, что именно вы сделали за последние несколько дней. Неглупо для восемнадцатилетней англичанки.

— И что я сделала?

— Вы обнаружили, что являетесь хозяйкой «Росско». Вы обнаружили, что вы являетесь хозяйкой большинства других фирм, которые владеют долгами «Авиаруси». Вы поняли, что такой объем задолженности дает вам возможность поменять временного управляющего в любой момент.

— Ну и что?

Молодой менеджер осклабился. У Ани внезапно возникло подозрение, что он нанюхался кокаина. Или, может быть, это паника действовала как наркотик.

— Вы думаете, вы провернете это одна? В России? Без помощников? Вы думаете, то, что вы женщина, — это преимущество? Это недостаток. Это означает, что вас легче убить. Вам Стас когда-нибудь угрожал?

Аня замялась, не уверенная, как ответить на этот вопрос.

— Не угрожал, Анечка. Иначе бы вы, извините, наделали в ваши хорошенькие трусики. На месте. Потому что как только он поймет, что вы сделали, он вас убьет. Как вашего отца.

Машина уже выехала из Москвы и летела по Рублевке. Выпавший вчера снег утек в землю: обочина была серой и мокрой, как размерзшийся минтай. Машина Ани из-за светофора ушла далеко вперед: перед ними в редком потоке автомобилей маячили тормозные огни какой-то «мазды».

— Вы можете доказать, что моего отца убил Стас? — спросила Аня.

— Вы понимаете, чего хотел ваш отец?

— Стас говорит, что он хотел сбежать с деньгами.

Мережко с визгом рассмеялся: такой визг бывает у вгрызающейся в дерево бензопилы.

— Если бы ваш отец хотел сбежать с деньгами, он бы никогда не бегал ни к чекистам, ни в Авиакомитет. Он хотел получить деньги за самолеты от Никитина, а затем обанкротить «Авиарусь» и вернуть в нее самолеты. А затем часть денег, полученных от Никитина, он хотел пустить на взятку и купить за это указ о создании государственного авиаузла. У него бы все получилось, если бы его не убил Стас.

Далеко в лучах фар возник милиционер. Он стоял у патрульной шестерки и высоко подымал полосатый жезл: «БМВ» Мережко, видимо, превысил скорость. Милиционер был толстый и важный, словно обмотанный два раза шинелью.

— Стас явился на дачу, как только вашего отца убили. Он открыл сейф и увез все документы. А потом, когда он не нашел денег, он позвал меня и сказал, что я должен их вернуть!

— Что вы от меня хотите?

— У меня не осталось выхода, — сказал Мережко, — либо Стас меня убьет, либо чекисты меня защитят. Мне нужна твоя помощь. Без меня ты не сможешь вернуть себе компанию.

Водитель Мережко притормозил, и следом за ним начала притормаживать идущая далеко сзади беленькая «Девятка».

Милиционер на дороге уже стоял не сбоку, а почти по пути машины, подняв свою палочку. Патрульная «Шестерка» стояла далеко впереди.

Повинуясь жесту гаишника, Игорь включил поворотник и свернул к обочине.

В следующую секунду милиционер сдернул висящий у него на плече автомат и выпустил по машине очередь почти в упор.

Переднее стекло покрылось сетью мелких звездочек, и голова Игоря упала на руль. Петр выхватил пистолет.

Что-то больно ударило в плечо, машина слетела в кювет, и тут же Мережко толкнул Аню вниз и сам упал сверху. Аня лежала лицом вверх, и в ее глазах отразилось пальто Мережко, заляпанное кровью и мозгом, и пистолет, повисший в безвольных татуированных пальцах Пети.

Время замедлилось необычайно. Аня видела, как фальшивый постовой, отбросив полосатую палочку, шел к ним, и брызги взлетали вверх в том месте, где сапоги его впечатывались в лужи.

Аня потянулась и взяла пистолет из безвольных пальцев Пети. Это было совершенно бесполезно, потому что Аня не знала, где у этого пистолета предохранитель и спущен ли он. Время тянулось, как кисель, и Аня поняла, что она не успевает.

Постовой рванул дверцу, дуло автомата полыхнуло огнем, и голова охранника на переднем сиденье превратилась в устье кроваво-красной орхидеи. Следующий выстрел разнес затылок водителя.

Киллер не торопился. Сначала он добивал тех, кто мог оказать сопротивление. Раненая девчушка на заднем сиденье не представляла для него опасности.

Дуло пистолета повернулось к Ане. Вдоль черной мушки пролегала дорога в смерть. «Так же, как отец, — вспыхнула внезапная мысль, — так же, как отец, я села в небронированную машину».

Аня судорожно вздохнула и нажала на курок. Дуло пистолета дернулось вверх, и киллер отлетел в придорожную грязь.

Дикая, бабья ярость захватила Аню. Она не соображала, что делает. Она выскочила из машины и выстрелила по патрульному «Жигулю».

Взвизгнули покрышки, и патрульная «Шестерка» со вторым киллером резво взяла с места. Аня бросилась за ней на середину трассы. Запоздалая «Волга», мчавшаяся в Москву, с визгом увернулась от стреляющего человека.

Аня несколько мгновений смотрела вслед «Жигулям». Потом обернулась к обочине. Из машины за стеклом на нее таращился живой и, кажется, совершенно невредимый Мережко. Аня помотала головой, приходя в себя, и только тут почувствовала, что правый рукав весь липкий и в крови, а ноги потихоньку становятся ватными.

На шоссе стремительно темнело, словно гасли фонари. Аня хотела сделать шаг к машине, но тут фонари погасли окончательно и закружились цветными звездочками, и Аня потеряла сознание.

* * *

Станислав Войнин приехал на место покушения спустя пятьдесят минут. «БМВ» на обочине был похож на остов кита, выбросившегося на берег. Возле машины суетились эксперты. Им позировал труп водителя за рулем. Стас оттолкнул одного из милиционеров и мгновение вглядывался в залитое кровью лицо Игоря.

— Что с пассажиром? — спросил Стас.

— А вы кто? — спросил молоденький лейтенант.

— Что с Димой Мережко? — повторил Стас, — он мой партнер. Он генеральный директор моей компании.

За его спиной хлопнула дверца черной «Волги». Стас обернулся и увидел вылезающего на обочину Диму Мережко. Он был вполне цел, если не считать ссадины на щеке.

— Господи, Дима, Слава Богу! — сказал Войнин.

Дима попятился от Стаса.

— Не подходи ко мне! — заорал Мережко.

Стас остановился, и в этот момент из «Волги» выбрался генерал Кутятин.

— Тише, тише, Дмитрий Семеныч! Мы вас в обиду не дадим!

— Что это значит? — резко спросил Стас.

— Это значит, — ответил генерал, — что господин Мережко обвиняет вас в этом покушении. Если вас интересует, то Дмитрий Семеныч написал заявление еще сегодня утром. Он говорил в нем, что вы угрожаете ему убийством, если он не вернет деньги, украденные из компании покойным Собиновым.

Лицо Стаса мгновенно приняло спокойное и презрительное выражение.

— Ну этого вам никогда не доказать, — сказал Войнин.

Из машины вылез шофер Кутятина и протянул генералу сотовый.

— Новости о пассажирке, — сказал он, — неутешительные.

— Какой пассажирке? — спросил Стас.

Кутятин приложил трубку к уху и стал внимательно слушать.

— В машине вместе с Димой Мережко была Анна Собинова, — сказал один из помощников Кутятина.

Даже в свете фар «Волги» было видно, как страшно побледнел Стас. Кутятин кончил говорить и отдал трубку.

— Что с ней? — спросил Войнин.

— В чем дело, Станислав Игоревич? — Вы выкинули Собинову из компании. Она считала вас убийцей ее отца.

Стас шагнул вперед и схватил Мережко за воротник. Спина финансиста шваркнулась о дверь черной «Волги».

— Ты покойник, — заорал Стас, — ты понял, ты покойник! Какого… ты ее впутал?

В следующую секунду несколько пар рук вцепились в Стаса и бросили его на асфальт. Кто-то завел Войнину руки назад и защелкнул дужку наручников на запястье рядом со швейцарскими часами за сто тысяч долларов. Стас попытался привстать и получил носком ботинка по почкам.

Двое спецназовцев подхватили Стаса под вывернутые локти и потащили в черную «Волгу». Дима Мережко, с округлившимися глазами, стоял рядом.

— Вы арестованы, Станислав Игоревич, — сказал генерал, — и, судя по вестям из реанимации, вы арестованы за организацию убийства Анны Собиновой.

Стас перестал сопротивляться, и спецназовцы легко запихнули его в машину. Стас сидел, словно обмякнув, волосы и лицо его были в грязи.

— Разожми кулак, — сказал Стасу оперативник.

Стас недоуменно повернулся к нему.

— Кулак разожми, ты ему воротник оторвал. Отдай воротник.

Стас покорно разжал пальцы, и оперативник вынул из заведенной назад руки толстый шерстяной лоскут. Потом Стас бешено лягнулся и полез из машины.

— Это подстава, Дима! — заорал он, — это подстава, это их киллеры! Ты понял? Это их работа!

* * *

Было уже два часа ночи, но Дима Мережко все еще сидел на Лубянке, в узком, похожем на пенал кабинете с крякающим полом и красными треугольными вымпелами на стенах. Ввиду важности происходящего и стратегического значения авиации ФСБ объединило дела об убийстве покойного гендиректора «Авиаруси» с покушением на убийство нынешнего ее генерального директора и взяло следствие под свой контроль.

Из примет современности в кабинете был только компьютер, но бледный следователь с тощим лицом компьютером не пользовался, а каждое слово, сказанное потерпевшим, собственноручно заносил в протокол крупным неровным почерком.

На два листка протокола у следователя ушло четыре часа. Дима Мережко был полностью деморализован. Дым от дешевых сигарет, которые курил следователь, ел глаза, а когда Дима попросил кофе, ему принесли такую бурду, что Мережко закашлялся и поперхнулся.

Пробило третий час, допрос уже шел к концу, когда дверь кабинета распахнулась, и в ней возник генерал Кутятин. Следователь безмолвно протянул ему протокол допроса.

— Вот, — сказал следователь, — гражданин Мережко хочет сотрудничать со следствием. Дает показания: «Войнин вымогал у меня деньги, которые Семен Собинов получил за продажу самолетов и о местонахождении которых я не знал».

— Так? — спросил генерал Кутятин.

Мережко кивнул.

— Выйди-ка на минуту, — сказал генерал, и тощий следователь безмолвно смылся.

Мережко и генерал остались одни в накуренной комнате с красными вымпелами и неработающим компьютером, и Диму внезапно охватила дрожь. Ему вдруг представилось, что все, что он пережил за последние десять лет, было морок. И нет на залитых светом ночных улицах «Мерседесов» и «Ауди», нет ресторанов и казино, нет акционерных обществ, фитнесс-клубов и супермаркета «Седьмой континент» по дороге домой, — а есть лишь красные вымпела с золотой бахромой, и каменный Дзержинский, и каменное здание напротив, и все, что было последние десять лет, это было потому, что люди в каменном здании спали, а теперь они ожили, как Командор, и пришли за людьми из «Мерседесов».

Генерал Кутятин обошел молодого финансиста со всех сторон, сел на место следователя и еще раз внимательно перечитал протокол.

— Ну что же, Дмитрий Иванович, сотрудничаем со следствием? Так?

Мережко кивнул.

— «Угрожал мне, я не могу понять почему», — процитировал генерал фразу из протокола. — Не такой дурак Войнин, чтобы угрожать непонятно за что. Ты же знаешь, где деньги.

Мережко отрицательно покачал головой.

Кутятин сгреб его за галстук.

— Слушай, коммерсант, — сказал генерал, — сегодня, по твоему заявлению, мы приняли Войнина. Мы устроили шмон в его офисе. Мы устроили шмон у него дома. Ты мне продолжаешь врать, — и я выпущу Войнина на свободу. За недостатком улик. И дело закрою, понял? Ты не дойдешь до своего дома. Нечего хоронить будет, понял? Где деньги? На Кипре? В Швейцарии?

— Нет никаких Швейцарий, — сказал Мережко, — деньги были переведены в латвийский банк. Мы туда ездили вместе с Семеном. Там их должны были разбить по оффшорным счетам, обналичить и перевести в Россию.

— Разбили?

— Вряд ли. На момент смерти Семена операция еще не была проведена.

— И что теперь можно сделать? — спросил Кутятин.

— За пять процентов от суммы они арестуют эти деньги, и мы начнем суд, что их надо вернуть в Россию.

— Банк их может — не арестовывать? А просто перевести на указанные счета?

— Латвийский банк? Запросто. Хозяин мертв. У меня — доверенность на ведение финансовых дел. За двадцать процентов они сделают все. Я могу полететь туда и открыть счет…

— Мы полетим вместе, — сказал генерал Кутятин, — это дело большой государственной важности, чтобы доверить его коммерсанту.

Глава седьмая

Когда Аня очнулась, было темно и жарко. Занавески на окне были распахнуты, и за ними висела дынная корка луны и шпиль Московского университета, со звездой, похожей на красный сочащийся сахаром леденец. Кровать, на которой лежала Аня, была очень высоко над полом, и в изножье блестели металлические шишечки.

Страшно болела голова. Было очень странно: ранили в руку, а болит голова.

«Ты убил моего отца, и я сделаю все, чтобы остановить тебя». Глупо говорить такие слова бандитам в лицо.

Потому что нельзя наверняка сказать, кто убил Семена Собинова, но зато можно совершенно точно сказать, кто стрелял в Диму Мережко.

И еще можно было предположить, что люди Стаса видели, как она садится в машину Мережко. Потому что люди Стаса демонстративно следили за ее передвижениями. И если даже Мережко отыскал ее у ресторана «Князь Кропоткинъ», то люди Стаса — тем более.

И она, и отец — все время ездили в бронированной машине, степень защиты которой Стас Войнин одобрил лично. И она, и отец во время покушения оказались в незащищенной машине, и оба раза их намерение ехать в чужом автомобиле было почти спонтанным.

Стас очень быстро принимал решения.

«Это проблема таких людей, как Стас, — сказал Никитин, — у них в конечном итоге нет других аргументов, кроме стрельбы».

Луна висела над спящей Москвой и освещала очень странный мир.

Аня читала книжки, в которых хорошее FBI охотилось за плохими бандитами. Аня читала книжки, в которых плохое FBI охотилось за хорошими гражданами. Но Аня не читала ни одной книжки, в которой FBI и бандиты дрались за контроль над компанией и отличались друг от друга только тем, что бандиты стреляли в конкурентов, а представители государства потрошили их компании со спецназом.

Точнее, было еще одно отличие.

Аня смотрела на блестящий, как скальпель хирурга, месяц, и думала, что ей плевать на мышастого Защеку и генерала Кутятина. И еще она думала, что до безумия, до потери души влюблена в Стаса Войнина.

Почти так же, как раньше была влюблена в отца.

* * *

Когда Аня очнулась в следующий раз, луна погасла, потому что зажгли свет. Лампа на потолке отражалась в никелированных шариках в изножье кровати, и кровать была действительно высокая и на колесиках, и на капельнице рядом с кроватью висел мышиный хвостик с ампулой на конце.

Голова кружилась меньше, а рука болела больше.

Часы над дверью показывали половину восьмого, то ли вечера, то ли утра.

Дверь в палату была открыта, и нянечка в синем халате вкатывала в нее что-то блестящее на колесиках. За нянечкой виднелся охранник с автоматом, а напротив Ани сидел пожилой толстый человек в немодном пиджаке и обвисших брюках. Эдуард Каменецкий.

— Здравствуйте, Эдуард Викторович, — сказала Аня.

— Господи! Наконец! Анечка, как вы…

— Что со мной? — спросила Аня. — Что случилось?

— Все в порядке, — сказал Каменецкий, — у вас рука ранена, навылет, это просто чудо, ничего страшного.

— А Мережко?

— Мережко дает показания, — промолвил Каменецкий, — и очень неутешительные для господина Войнина. Охранник и водитель Мережко мертвы.

* * *

Через полчаса за окном стало медленно светать, ожили машины и люди, и стало понятно, что часы показывали все-таки половину восьмого утра.

К десяти Ане принесли газеты. С первой страницы газеты «Коммерсант» на нее смотрела фотография Стаса. Текст к фотографии прилагался в разделе «криминал» и гласил: «Вчера представители следственного комитета МВД провели обыски на даче и в офисе авторитетного предпринимателя Станислава Войнина.

Его арест связывают с показаниями, данными органам ФСБ сотрудником компании „Авиарусь“ Дмитрием Мережко. Генеральный директор „Авиаруси“ Семен Собинов был убит неделю назад, а позавчера киллеры обстреляли на Рублевском шоссе автомобиль, в котором находились дочь г-на Собинова и сам Мережко».

Газета «Ведомости» не имела раздела «криминал». Видимо, в связи со своим происхождением от Wall Street Journal газета «Ведомости» считала, что криминальные разборки не имеют никакого отношения к экономике. Студентка LSE Анна Собинова сама так считала еще неделю назад.

Поэтому заметка в «Ведомостях» выглядела совсем иначе. Она располагалась на третьей странице бизнес-новостей и информировала читателей, что вчера в компании «Авиарусь» сменилось руководство. В кабинете генерального директора водворился временный управляющий Алексей Защека.

Аня еще раз посмотрела на первую страницу «Коммерсанта». Фотография Стаса занимала почти полполосы. У Стаса был полуоткрытый смеющийся рот и резкие черные тени под глазами. Снимок был скорее характерный, нежели удачный. Аня аккуратно сложила газету и положила на тумбочку.

Было странно думать, что это единственная фотография Стаса, которая у нее есть.

* * *

Следователь пришел в палату в одиннадцать утра. Он попросил Аню пересказать ее разговор с Дмитрием Мережко и спросил, не угрожал ли ей Войнин расправой.

— Следствию очень помогло бы, если бы вы написали заявление на Войнина, — сказал следователь.

— Я ничего писать не буду, — сказала Аня.

— Анна Семеновна, вам нечего бояться. Мы готовы обеспечить вам любую защиту.

— Я ничего писать не буду, — повторила Аня.

Следователь уже уходил, когда Аня остановила его.

— Скажите, а вот тут в газете… написано, что у киллера был сотовый телефон и что в предшествующие дни с него было сделано несколько звонков, которые помогут выявить заказчика. Это правда?

— Да. Этот человек звонил Владу по прозвищу Колобок. Правой руке Стаса.

* * *

Было два часа дня, когда председатель Федерального авиационного комитета Михаил Зваркович подъехал к небольшому японскому ресторанчику около Большого Каменного моста. У дверей в зал его встретила кланяющаяся буряточка в кимоно.

— У меня встреча, — сказал Зваркович, — столик заказан на фамилию «Иванов».

Буряточка поклонилась еще ниже.

— Проходите.

Михаил Зваркович не очень любил японские рестораны. Он предпочитал большую котлету с картошкой и много-много водки, желательно не рисовой. Кабинет, в который провели Зварковича, был неожиданно простой и просторный, с плетеными циновками на белых стенах и крошечным круглым аквариумом посередине стола. Листая меню, Зваркович явно нервничал. Ему казалось, что вот сейчас распахнется дверь, и в нее войдет Войнин. Это было немыслимо. Войнин был в Лефортово. И все-таки Зварковичу казалось, что это будет Войнин.

— Тут они только что поменяли меню. Берите гребешок, не пожалеете.

Зваркович поднял глаза. На пороге кабинета, весело улыбаясь, стоял Вася Никитин. Глава комитета вздохнул с облегчением.

— Ну и что же вы хотели обсудить, Михаил Аркадьевич? — спросил Никитин, небрежно усаживаясь напротив чиновника и взмахом руки отсылая прочь официантку.

Зваркович помолчал.

— У меня к тебе деловое предложение, Василий Никитич. Покойный Собинов лоббировал в правительстве проект — объединения всех аэропортов, для начала московских, в единый государственный холдинг. Собинов мертв, но постановление правительства практически подписано. Оно касается и твоего аэропорта. Предложение мое следующее: ты мне отдаешь вот это и становишься во главе этого холдинга.

И Зваркович нарисовал на салфетке толстую цифру: 15.

Никитин поглядел на него с интересом.

— А зачем?

Зваркович всплеснул руками.

— Слушай, Василий Никитич, ты понимаешь, какой это бизнес! Только в Шереметьеве — сто баксов с каждой тонны! Это бесхозные деньги!

— Бесхозных денег не бывает. Вот, Сема хотел получить бесхозные деньги, его и убили.

— Но…

Никитин поднялся.

— Всего доброго, Михаил Аркадьич. Когда у вас будут интересные идеи, звоните. Всегда приятно поговорить с честным, разбирающимся в своем деле чиновником. И закажите гребешок.

Зваркович откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове огненной шутихой плавала цифра «5». «Если я не отдам им пятерку к послезавтра, — подумал Зваркович, — они меня посадят. Или убьют. Проклятый Собинов, и надо же было ему помереть так не вовремя».

* * *

Прошло три дня. Бледный следователь в очках еще несколько раз навещал Аню и спрашивал, не угрожал ли ей Стас. Аня не спешила с ним откровенничать. «Чем меньше ты будешь беседовать со следователями, тем лучше», — сказал ей при первой встрече Стас, и тогда он оказался прав.

Он вообще был все время прав, Стас. Со своей точки зрения.

Он, конечно, был прав, когда решил убить коммерсанта, переметнувшегося от него к чекистам. И, наверное, он был прав, когда решил убить дочку этого коммерсанта, угрожавшую ему разоблачением.

Потому что у таких людей, как Стас, нет аргументов, кроме ствола. Они пришли к власти на стволах, и они вынуждены время от времени стрелять, иначе люди забудут об их власти и перестанут их бояться.

И все-таки Аня не собиралась беседовать со следователем.

Пуля прошла руку навылет, и рука почти зажила. Аня могла бы выписаться из больницы, но она этого не сделала, а только, по настоянию Каменецкого, переехала в другую палату. Новая палата располагалась на отдельном этаже и напоминала президентский номер. В ней были спальня и гостиная с дубовыми панелями и кожаными диванами. За гостиной начинался коридор с санитарками и охранниками. Аня перевела охранников в гостиную, и они сидели на кожаных диванах и развлекали ее байками.

К концу второго дня Аня спокойно могла собрать одной левой рукой автомат калашникова, потому что правой рукой пока ничего делать не получалось.

* * *

Машина Станислава Войнина подъехала к проходной больницы в час дня. Шлагбаум на воротах был опущен, и к представительскому кортежу вышел толстенький румяный милиционер.

— Вы к кому? — спросил милиционер.

Один из охранников Стаса покопался в бардачке и показал ему спецпропуск.

Шлагбаум без дальнейших разговоров поднялся.

Вестибюль привилегированного корпуса был отделан мрамором и зеркалами, и бородатый охранник с недоумением уставился на Стаса.

— Я к Собиновой.

— Посещение до двенадцати, — сказал охранник.

Стас вышел и сел в машину. Та медленно покатилась по пандусу. Охранник взял телефон и начал накручивать диск.

«БМВ» Стаса отъехал недалеко — до следующего подъезда. Стас вышел из машины. Влад попытался было последовать за ним.

— Не надо, — сказал Стас.

На этот раз в вестибюле не было никого, не считая гардеробщика и полной девушки у лотка с детективами и мелким хозяйственным барахлом, необходимым для жизни в больнице. Стас поднялся на пятый этаж и пошел по коридору. Нянечка, встретившаяся на его пути, проводила его удивленным взглядом, но Стас шел так уверенно, что она не решилась его остановить.

Стас постучался в дверь самой дальней палаты, нажал на ручку и вошел. Палата была хорошая, одноместная, как и почти все палаты в этой цековской клинике. Обитательница палаты — полная женщина лет пятидесяти — лежала на кровати и читала любовный роман в мягкой обложке. При виде мужчины она слегка изумилась.

— Извините, — сказал Стас, — у меня в соседней палате жена лежит. А меня не пускают.

С этими словами, прежде чем пожилая дама смогла что-то возразить, Стас распахнул окно и перелез на узкий каменный карниз, опоясывающий здание.

* * *

Диму Мережко впустили в кабинет генерала Кутятина только в час дня. Дима уже три часа как знал, что Войнин на свободе. Два с половиной из этих трех часов он провел в приемной Кутятина.

— Вы понимаете, что вы наделали? — заорал Мережко, — завтра в три часа — суд.

Кутятин невозмутимо раскладывал пасьянс на компьютере.

— Мы все накроемся медным тазом, — закричал Мережко, — потому что кто бы ни пришел в компанию, он увидит, что натворил Защека, и тогда ваш Защека сядет, понятно вам? И компании вам больше не видать, как своих ушей?

Вместо ответа Кутятин протянул Мережко синюю папочку. Мережко раскрыл ее и увидел билеты и паспорта.

— Мы вылетаем через час, — сказал Кутятин.

— Куда?

— В Ригу.

* * *

Днем, когда Аня пила в гостиной чай с Каменецким, приехавшим в неизменном пушистом свитере с неизменным букетом роз, к ней пожаловал посетитель в лице временного управляющего «Авиаруси» — Алексея Защеки.

Увидев Каменецкого, посетитель застеснялся и попросил было поговорить наедине, но Аня ответила:

— У меня нет секретов от Эдуарда Викторовича.

— Собственно, тут дело такое, — сказал Защека, — завтра у нас новый арбитражный суд. Один из кредиторов, банк «Рубин», требует ввести в компании внешнее управление. И, соответственно, поменять управляющего.

— И что же тут страшного? — спросила Аня.

— За этим банком стоит Стас.

— Ну и что?

— Анна Семеновна, у «Росско», конечно, есть долги «Авиаруси». Но их не так много. Вся задолженность «Авиаруси» делится примерно на три части. Одна — это долги банкам и нефтяным компаниям. Другая — это долги фирмам Стаса. И еще треть — это долги, как бы вам это сказать…

— Это долги фирмам моего отца, — сказала Аня.

— Так вот, мы выяснили очень неприятную вещь. Мы выяснили, что каким-то образом эти долги оказались у Эдуарда Каменецкого.

— Ничего удивительного, — сказала Аня, — это я передала их господину Каменецкому.

— Каким образом?

Аня пожала левым плечиком.

— Я изучила русское арбитражное законодательство и обнаружила, что временное наблюдение является лишь первой фазой банкротства. Следующими фазами является внешнее наблюдение и конкурсное производство. Я также обнаружила, что управляющего назначает тот, у кого самая большая кредиторская задолженность. Я поняла, что мне гораздо важней контролировать эту задолженность, чем быть генеральным директором. И я приняла меры, чтобы контролировать эту задолженность.

— Но ее контролирует Каменецкий, — сказал Защека.

— Вовсе нет, — ответил Каменецкий, — ее контролирует исключительно Анна Семеновна. У нас об этом есть соответствующий договор.

Защека был изумлен.

— Но мы… мы так вам помогали, Аня… Мы…

— Я ценю все, что вы для меня сделали, Алексей Валентинович. Именно поэтому я до сих пор не сместила менеджмент «Росско», хотя эта компания тоже принадлежит мне и я имела право это сделать. И чтобы я его не сместила впредь, вам завтра придется голосовать так, как вам скажет Эдуард Викторович.

— Браво. Ты быстро учишься.

Аня в изумлении обернулась на голос.

В двери ее спальни стоял Стас. Он был без пальто, в одном черном свитере. Из спальни в гостиную ворвался порыв свежего ветра, забилась на сквозняке занавеска. Защека вскочил, зацепившись за стул.

— Вы, Станислав Андреевич? Здесь?

— А почему б и не здесь? Я что, не могу привезти цветы в больницу девушке, которая мне нравится?

— Как вас отпустили? — вскипел Защека.

— Так же, как посадили. За деньги.

— Анна Семеновна! Я умоляю вас, осторожней, он может быть вооружен…

— Если бы я был вооружен, ты был бы уже покойник.

— Вы слышали, Анна Семеновна? Вы слышали, он…

Стас подошел к Защеке и ухватил его за шкирку.

— В дверь или в окно? — спросил задушевно Стас.

Задница Защеки с треском обрушилась о кремовые двери. Временный управляющий «Авиаруси» заорал, как курица, которой отдавил лапу трамвай. Двери раскрылись, и через них посыпались ошарашенные менты.

— Вон, — сказал Стас.

Защека ускребся в коридор и бросился вниз по лестнице, на ходу вытаскивая мобильник.

— Все вон. Аня, мне надо поговорить с тобой наедине.

— Зачем? Чтобы попросить доверенность на завтрашний суд?

Коричневые безжалостные глаза глядели на нее несколько секунд. Потом Стас швырнул букет ей под ноги и пошел к выходу из гостиной. Менты попятились от него, как болонки от волка. У самой двери Стас обернулся.

— Слушай, Аня, зачем тебе самолеты? Ты вполне можешь летать на помеле.

* * *

Спустя десять минут Аня дрожала в кресле, закутавшись в одеяло, и Каменецкий, всплескивая руками, поил ее чаем. В спальне стоял бардак. Прибежавшая охрана крыла друг друга словами, о существовании которых Аня, прожив десять лет в Англии, не знала, несмотря на углубленное изучение русской классической литературы. Санитарка, кряхтя и охая, сметала с ковра рассыпавшиеся лепестки орхидей.

«Ты быстро учишься», — сказал Стас.

Но она медленно училась. Она бежала, как Алиса, быстро-быстро, но только чтобы остаться на месте, а чтобы бежать вперед, надо было делать это в два раза быстрей. Она могла научиться, как использовать русский закон. Она могла даже научиться его обходить.

Но она никогда, никогда не научится хладнокровно убивать людей. Таких людей, которые в тебя влюблены. А потом приходить к ним в больницу, небрежно минуя охрану, чтобы продемонстрировать, что ваша служба безопасности — дерьмо, что хваленая цековская больница — как проходной двор и что по карнизу здания можно спокойно пройти с автоматом Калашникова вместо цветов…

Каменецкий что-то квохтал, как курица, и его руки были теплыми и надежными. Было хорошо думать, что все-таки в заснеженной России есть человек, которому она может верить. Когда охранники вернулись в гостиную, Аня встала им навстречу, отодвинув чай и сбросив плед.

— Вы не можете обеспечить мою безопасность, — сказала она, — я возвращаюсь домой. Сегодня. Сейчас.

* * *

Генерал Кутятин и Дмитрий Мережко приземлились в чистеньком рижском аэропорту около трех часов дня. Третьим с ними прилетел охранник Кутятина — немногословный крепыш с чуть заметным валиком жира под черным пушистым свитером. Звали его Витя.

Банк, в который они направлялись, располагался в самом центре города напротив Домского собора, и от него, как от центра мира, разбегались кривые улочки, благоухающие заграницей.

У стеклянных дверей стоял единственный в Европе бронированный «Майбах», и в приемной президента банка пахло деньгами и близкой свободой. Однако в приемной посетителей ждало легкое разочарование:

— Президент только что уехал, — сообщила им хрупкая черненькая секретарша, — он вернется через полчаса и непременно вас примет.

Мережко и Кутятин уселись в кресла и приготовились к ожиданию. Кутятин досадливо поморщился. «У нас не так много времени», — сказал он вполголоса Мережко.

— Все согласовано, — ответил тот, — если вы не возражаете, мы можем пока пойти открыть счета. Личные счета и счета фирм.

— Разумеется, — сказал Кутятин, — только давай сделаем так. Мы откроем счет не на твое имя, а на вот это.

С этими словами Кутятин протянул Диме Мережко новенький паспорт. Паспорт был выдан в Греции на имя Аристида Константинидиса, и на фотографии в паспорте был изображен сам Кутятин.

Они спустились в операционный зал, где Дима Мережко подошел к кассирше за стеклом и высказал свою просьбу. Просьба не вызвала ни малейшего затруднения. Генерал Кутятин открыл счет на имя господина Константинидиса и положил туда, по совету Мережко, тысячу долларов, которые Мережко и вынужден был вынуть из своего кошелька. Через десять минут все формальности были завершены, и генерал вышел из операционного зала счастливым обладателем счета в латвийском банке и компьютерных ключей, позволявших управлять этим счетом на расстоянии.

Кутятин и Мережко снова поднялись в приемную президента банка, но секретарша только развела руками.

— Господин президент выражает свое сожаление, — сказала секретарша, — но он уже не появится в банке. Он примет вас завтра в девять утра.

— Это невозможно, — сказал Мережко, — наше дело не требует отлагательств.

— Может быть, вы могли бы поговорить с одним из заместителей?

— Нет, — сказал Кутятин.

Мережко, в углу, уже набирал номер сотового и что-то сердито говорил в трубку.

— Все в порядке, — сказал Мережко, закончив разговор. — Нас ждут в резиденции. Машина за нами уже выехала.

Спустя десять минут Мережко, Кутятин и охранник спустились вниз по натертым до блеска мраморным ступеням. У входа их дожидался черный бронированный «Мерседес», похожий на огромного добродушного лабрадора. Задняя дверь его была гостеприимно распахнута.

* * *

Спустя два часа в одной из дорогих рижских гостиниц появился человек, предъявивший паспорт гражданина Греции Аристида Константинидиса. Его сопровождал невысокий, похожий на охранника черноволосый крепыш и молодой человек в дорогом костюме и с мягкими манерами преуспевающего брокера.

Матушка портье была родом из Греции, и поэтому портье обратил внимание на то, что г-н Константинидис не говорил по-гречески. Господин Константинидис снял номер и поднялся туда вместе с молодым человеком в дорогом костюме. Охранник Константинидиса остался в холле гостиницы, где и заказал себе пива на чистейшем русском языке.

Когда горничная вошла в его номер, господин Константинидис сидел за компьютером, подключенным к интернету.

Спустя еще час господин Константинидис покинул номер и отправился со своими спутниками в аэропорт. Еще через четыре часа господин Константинидис сошел в аэропорту Франкфурта с рижского рейса. Он как раз успел сделать пересадку на рейс компании «Вариг», улетавший в Сан-Пауло.

* * *

Аня проснулась утром в половине десятого. Вчерашняя метель утихла, столбик термометра упал до минус десяти, и ранний пушистый снег за окном сверкал под не по-декабрьски ярким солнцем. Из-под снега к небу взбегали розовые стволы сосен, и на пятачке перед воротами охранник в камуфляже-«снежинке» окатывал из шланга сверкающий черным льдом «Мерседес».

В гостиной в камине трещали березовые полешки, и Лида в тренировочном костюме накрывала на стол.

Аня поднялась в кабинет отца и оттуда позвонила Каменецкому, но телефон у того уже был выключен. Аня перезвонила его юристу, и тот сказал, что вот они уже на Басманной и заседание вот-вот начнется.

В кабинете было чуть темнее, чем в гостиной, и фотография в квадратной рамке строго глядела на нее с телевизора. Отец со Стасом. За окном был снег и мороз, и розы Каменецкого на фоне заснеженного стекла были как с рождественской открытки.

Аня включила телевизор. По телевизору шли последние известия. В Чечне боевики взорвали милицейский пост. Президент уехал с визитом на Дальний Восток и население, собравшееся его встречать, спрашивало, не утомился ли он при перелете. Глава Минэкономразвития пообещал России быстрый экономический рост в будущем году. В компании SkyGate, подозревавшейся в перевозке контрабанды, продолжались обыски.

— И еще одна новость, — сказал ведущий, — сегодня правительство издало постановление об организации Федерального авиационного узла, в ведение которого передаются все аэропорты, находящиеся в федеральной собственности. Главой ФАУ назначен Эдуард Викторович Каменецкий.

Ане показалось, что телевизионный экран распался на цветные точки. Точки кружились и прыгали, и когда они вновь собрались, на экране было лицо главы авиакомитета Зварковича. Министр Зваркович говорил что-то о наведении порядка в авиационном деле.

Аня взяла телефон и позвонила Эдуарду Каменецкому. Телефон прозвонил два раза, а потом звонок отбили. Аня перезвонила снова, но мобильный был уже выключен. Тогда Аня набрала телефон Стаса.

Трубку немедленно взяли.

— Ало, — сказала Аня, — Станислав Андреевич?

— Я тебя слушаю.

— Это вы заплатили Зварковичу за назначение Каменецкого?

— Да, — ответил Стас.

Аня бережно положила мобильник на место.

Вот так. Какая она дура.

Она думала, что девятнадцатилетняя девочка сможет обыграть всех этих людей в игру, в которую они играют с 92-го года, хотя все они играли краплеными картами, а у многих в рукаве вместо лишнего туза был припрятан лишний ствол.

Прошла всего неделя с тех пор, как она оказалась дома.

Ее отец хотел кинуть Стаса и был убит.

Дима Мережко хотел кинуть Стаса и был убит.

А Эдуард Каменецкий, который казался таким уверенным, таким спокойным, таким надежным, совсем как отец, — Каменецкий кинул ее. По приказу Стаса. И остался жив.

Действительно. Эдуард Каменецкий был таким же надежным человеком, как и ее отец.

Аня нажала на громкую связь и распорядилась:

— Мне нужна машина. Я еду в офис.

* * *

Спустя час «Мерседес» Ани остановился напротив дверей ее бывшей компании. Офис по-прежнему охранялся, как дворец Хусейна накануне атаки американских десантников, только на этот раз защитники офиса были в серо-белом камуфляже с надписью ЧОП «Надежда». Это был тот самый ЧОП, который сторожил офис «Росско».

Кроме серо-белого камуфляжа, в наличии имелись: автобус с наглухо занавешенными окнами, «Мерседес» с антеннами спецсвязи, и две пожарных машины со скрученными хоботами шлангов. Судя по всему, в автобусе сидел тот самый спецназ ФСБ, который потрошил офис Васи Никитина.

Несколько ментов из соседнего отделения милиции поглядывали на автобус с явной опаской.

Ане было интересно посмотреть, как Стас будет брать офис, — несмотря на «Мерседес» со спецсвязью, спецназ ФСБ и пожарные машины. Что Стас выиграет суд, она не сомневалась. Ведь Каменецкий контролирует сорок миллионов кредиторской задолженности компании, а Стас контролирует Каменецкого.

Ни один из телефонов — ни Каменецкого, ни Защеки — больше не отзывался. На улице потихоньку вечерело.

Вспыхивал и гас красный глаз светофора, и по его команде машины карабкались мимо особняка в снежной московской пробке — то слева направа, то вперед и назад. Редкие в этот час прохожие поспешали по своим делам, оскальзываясь в снегу и с недоумением оглядываясь на пожарных: беда, что ли?

За машиной Ани следили. Один из серо-белых охранников, повернувшись к ней лицом, демонстративно говорил по рации, и сразу после этого доселе недвижный автобус задергался, заурчал, переполз через сугроб и стал бампер в бампер к машине Ани. Фары его налились злобным желтым светом, и автобус отчаянно засигналил.

— Проедь вперед, — сказала Аня водителю.

Водитель повиновался, и в этот момент в ворота особняка проехала черная «Ауди». Наверное, на ней ехал Кутятин или Защека.

Через пятнадцать минут за «Ауди» приехал «Мерседес» с машиной сопровождения. Этих в офис не пустили. Наверное, это был Каменецкий. Судя по его приезду, суд он выиграл.

Потом откуда-то с набережной послышалось завывание милицейской сирены, и к особняку подлетел автобус. Из него повыскакивали люди в форме и с собаками.

— Всем очистить помещение! — заорал один из них. — Получен сигнал, что в здании бомба!

Другой собровец заскочил в пожарную машину.

— Быстро! Быстро! — орал он, — сейчас взорвется!

Водителя машины выкинули наружу, двое собровцев подхватили шланг, и ледяная вода хлынула за шиворот растерявшихся защитников особняка.

Нападающие построились германской «свиньей», прикрылись щитами и мгновенно прорвались к дверям. На площадь въехала еще одна пожарная машина, с круглой корзиной, набитой людьми. Корзина поднялась до окон второго этажа, и люди посыпались вниз.

Спустя пятнадцать минут все было кончено. Защитников крепости вышвырнули вон. В окне второго этажа показался Алексей Защека. Он уселся на подоконнике и принялся звать на помощь.

Новые охранники растворили ворота особняка, и черный «Мерседес», доселе безучастно наблюдавший за схваткой, заехал внутрь.

Аня подождала еще минут десять, подумала и велела водителю ехать за ним. Машина ее простояла у ворот минут десять, а потом ее неожиданно пропустили.

В вестибюле валялся поломанный фикус. С кабинета на втором этаже свинчивали табличку с ее именем. По коридору двое ментов с серьезными глазами экскортировали Защеку.

Перед Аней с поклоном отворили дверь ее кабинета — ее собственного кабинета. Аня вошла, ожидая увидеть там Каменецкого.

В середине кабинета, усевшись на тяжелый стол красного дерева и по-мальчишечьи болтая ногами, сидел Вася Никитин, в мятых брюках и ослепительно белой рубашке.

— Вы? — сказал Аня.

— Да. А что тебя удивляет?

— А где же… Каменецкий?!

— А, это… суд час назад ввел в компании внешнее наблюдение и сменил управляющего.

— И кто же новый управляющий? Вы?

— Нет. Один мой сотрудник.

— Эта компания… что, должна вам? Тоже?!

— Нет. Но я получил в управление всю задолженность «Авиаруси».

— Что?!

Никитин соскочил со стола. Ему было весело. Его переполняла жизнь.

— Знаете, Анна Семеновна, на слушаниях в конгрессе Джон Морган как-то сказал, что он не дал бы ни гроша в долг человеку, которому он не верит, даже если бы тот принес ему в залог все акции мира. С той поры ничего не изменилось. Бизнес не держится на деньгах. Бизнес держится на репутации. И у меня есть репутация, которой нет ни у господ чекистов, ни у Стаса Войнина. Я выжимаю людей, но я их не кидаю. За эти три дня я обошел всех настоящих кредиторов «Авиаруси». А это не самые маленькие люди в этой стране. Банк Москвы. Сбербанк. «Сибнефть». «Юкос». И я попросил их дать долги в управление. У меня было простое предложение. У этой компании миллионов девяносто настоящих долгов. Плюс всякое навешанное дерьмо вроде «Росско». Я точно знаю, что я заплатил за самолеты восемьдесят пять миллионов. Я сказал людям, дайте мне долги в управление, и вы получите за свои девяносто миллионов — мои восемьдесят пять минус пару миллионов издержек. А если во главе компании останется Кутятин, то в ответ на просьбу выплатить долги вы получите уголовное дело. А если…

Дверь кабинета открылась. На пороге, в сопровождении двух сотрудников никитинской службы безопасности, стояли Стас и Каменецкий.

— Да, конечно, Станислав Андреевич, заходите, — сказал Никитин.

Стас сделал шаг внутрь, увидел Аню и остановился.

— Что вы стесняетесь? Я как раз объяснял Анне Семеновне, почему мне так повезло и почему нормальные кредиторы компании не отдали задолженность в управление ни господам с Лубянки, ни вам, Станислав Андреевич.

— Ты вообще везучий, — сказал Стас. — Кстати, позволь тебе представить Эдика Каменецкого.

— Мы знакомы.

— Не совсем. Позволь представить тебе Эдика Каменецкого, главу Федерального авиационного узла.

— Мне нет дела до господина Каменецкого и его узла. Мой аэропорт туда не входит.

Стас осклабил белые волчьи зубы.

— Он туда войдет. Собинов хотел, чтобы он туда вошел. За это ты его и убрал. Ты это понимаешь, Аня?

Аня вскинула голову и посмотрела в глаза Стасу.

— Я все понимаю, Стас, — сказала она, — я понимаю, что придумал мой отец. Он хотел продать Никитину самолеты и получить за это деньги. Потом он обанкротил бы свою компанию и вернул бы самолеты, а на деньги, которые он получил от Никитина, он хотел дать взятку и стать во главе Федерального авиационного узла. И он бы это сделал, он бы не сбежал с деньгами! И он бы никогда не подписал договор с Никитиным до тех пор, пока деньги не были переведены! И это значит только одно, что его убил ты и потом забрал эти деньги! Потому что если бы отца убил любой другой человек, то эти деньги бы остались в компании! Но тебе этого было мало, Стас, и ты убил эту девочку, Машу, только за то, что она могла доказать мне, кто убийца!

— Что?!

— А ты знаешь, что она была в тебя влюблена? Даже я заметила, что она тебя любила, каково это, Стас, каково это — стрелять в тех, кто тебя любит? Не в подонка Мережко, не в меня, а в красивую девочку, с которой ты занимался любовью?

— Анна Семеновна, — изумленно-ненатурально сказал Каменецкий, — вы ошибаетесь, Станислав Андреевич никогда…

— Ну да, — сказала Аня, — никогда не убивал. И на дачу с охраной скопил, импортируя оливковое масло.

Повернулась и вылетела из кабинета.

Грузный Каменецкий глядел ей вслед, и глаза у него были печальные, как промокшие воробьи.

— Я, — начал Каменецкий.

— А тебе — туда, — скомандовал Стас, ткнув пальцем в дверь приемной.

Каменецкий застенчиво вздрогнул и вышел. Никитин и Стас остались одни.

Никитин по-прежнему сидел на столе, по-мальчишески болтая ногой. В раскрытой папке за его спиной застенчиво белели корешки платежек.

Войнин, улыбаясь, остановился напротив.

— Какого черта ты взял эту компанию? — спросил Войнин.

— Затем, чтобы вернуть деньги кредиторам.

— Ты знаешь, где они?

— Я это знаю, Стас. И я их верну, даже если для этого мне придется позвать на помощь генерала Кутятина.

— В таком случае ты опоздал, Вася.

— Что?

Стас швырнул на стол копию платежного поручения.

— Вчера в четыре часа дня генерал Кутятин открыл в латвийском банке счет. На имя грека Аристида Константинидиса. В половине шестого на счет Константинидиса были переведены шестьдесят четыре миллиона долларов. В пять часов сорок семь минут господин Константинидис отдал распоряжения о переводе этих денег на другие фирмы. С последующей обналичкой, как можно догадаться. В десять вечера господин Константинидис приземлился во Франкфурте. Я боюсь, тебе будет непросто расплатиться с кредиторами, Вася. Потому что Кутятин вряд ли вернется с этими деньгами к начальству.

Стас резко повернулся и вышел из кабинета.

Никитин остался сидеть на столе, и ноги его, обутые в щегольской ботинок коричневой кожи, уже не болтались весело, а застыли, словно ноги повешенного.

* * *

Аня перепутала двери и выскочила не в предбанник, а в переговорную комнату.

Выглядела комната необычно: стол для совещаний был уставлен тарелками со снедью. Грудой лежала нарезанная семга, в хрустальных вазочках стояла красная икра, на тарелках возвышались горы оливье, маринованных грибов и огурцов, и посереди всего этого великолепия красовалось блюдо с жареным и наполовину съеденным поросенком. Около стола жевали семгу три собровца. Спиртного нигде не было и в помине. Василий Никитин придерживался старинной заповеди: солдат должен быть сытым. И не скупился на угощение.

Один из собровцев, завидев Аню, широко улыбнулся и протянул ей бутерброд с икрой.

— Эй, девка, — спросил он, — чего, новый хозяин приставал? На, поешь.

— Он молодой, горазд приставать, — сказал второй собровец. Балерину-то эту, ну, еще вчера в газете писали, он содержал.

— Да не балерину, а певицу, — сказал собровец, — вон, «Порше» ей подарил.

Видимо, они приняли Аню за секретаршу.

Аня сверкнула глазами и прошла к выходу мимо собровца и бутерброда.

— Эй, ты куда, — закричал один из троих, — а ну останься! Тебе кому говорят, девка, останься!

Аня выскочила в предбанник.

Там стоял растерянный Каменецкий.

— Аня!

Аня оттолкнула его, но он только крепче схватил ее за руку.

— Анечка, вы не можете уйти! Мы… я… мы все объясним! Вы не правы насчет этой… Маши, Станислав Андреевич, он в вас…

— И автомат попал к Владу случайно?

— Аня, ну вы же видели, какие ставки в игре, неужели вы думаете, Влад будет держать дома паленый автомат?

— А мобильник, с которого звонили Стасу?

— Да этот мобильник, он же был не на трупе! Он был за спинкой сиденья, Аня! Вы понимаете, как все организовано? Вас убивают, машину бросают в лесу, оперативники находят мобильник, якобы забытый…

— Не верю.

— Аня! Зачем было Стасу убивать вас, если за час перед этим вы отдали мне в управление все, что у вас было?

Аня молча смотрела на Каменецкого. Потом оттолкнула его и убежала. Она забилась куда-то в туалет на третьем этаже и там долго сидела на подоконнике, приходя в себя.

Из узкого туалетного окошка открывался вид на улицу и на заснеженный двор, наводненный машинами и охранниками. Во дворе стоял только что въехавший «москвич»-пикап. Водитель «Москвича» разводил руками, а охрана тщательно охлопывала его.

Потом собровцы открыли багажник и вытащили из «Москвича» сумки. Водитель и пассажир пытались протестовать. Из одной сумки вынули светло-лиловое кимоно, такое же, как у официанток в «Сакуре».

Потом скандал затих, с крыльца сошел человек с мобильником в руке и увел с собой и водителя «Москвича», и пассажира. Охранники следом несли сумки.

Аня сидела в туалете долго, пока не стемнело. Пару раз кто-то звонил на мобильный, но она отбивала звонки.

Ей было интересно. Самое интересное было тогда, когда двое никитинских охранников направились в сторону автобуса со спецназом ФСБ. В руках у них были термосы и судки с провизией. Охранников некоторое время не хотели пускать, потом дверь автобуса отодвинулась, чьи-то руки в камуфляже приняли снедь, и охранники ушли обратно.

Она видела, как от особнячка отвалила «Волга» со спецсвязью. Потом уехал кортеж Стаса. Последним, около шести, отвалил автобус с сытым спецназом ФСБ. Из чужих машин около выхода покорно мерз ее «Мерседес». Аня набрала номер водителя.

— Я сейчас буду, — сказала она.

Зеркала в пролетах мраморной лестницы умножали пространство и превращали небольшой особняк в Зимний дворец. Ковровая дорожка была затоптана ботинками спецназовцев. Из фонтана в фойе жадно пила воду рыже-черная овчарка. По ту сторону шлюзовых дверей из машины выскочили ее охранники, но спецназовец у входа почтительно преградил ей путь.

— Василий Никитич просил вас не покидать здание. Он очень хочет с вами поговорить.

* * *

Верхний свет в кабинете отца был потушен, — горел только высокий серебряный семисвечник на столике для отдыха, да в аквариуме с пираньями плавали розовые и голубые огни. Столик для отдыха был застлан вишневой скатертью, и огонь свечей отражался в ледяном ведерке с шампанским и огромных, словно высеченных из снега тарелках.

Вася Никитин, в мягком свитере и джинсах, сидел в кожаном кресле за столиком, и блики от аквариума с пираньями играли на его мальчишеском скуластом лице. При виде Ани Никитин вскочил и поклонился.

— Извини, — сказал Никитин, — я бы пригласил тебя в ресторан, но это здание мне сегодня лучше не покидать. Но я хотя бы приглашаю тебя на ужин.

Никитин наклонился и привычным движением сорвал пробку с бутылки шампанского. Аня краем глаза успела заметить наклейку. Dome Perignon. Разумеется.

— Урод Зваркович, — сказал Никитин, — все-таки сумел пристроить свой авиаузел. Он и мне предлагал, представляешь? «Пятнадцать лимонов, — и получишь все аэропорты и мир с Кутятиным в придачу».

— И почему вы не согласились?

Никитин пожал плечами.

— Зачем? Я — хозяин. Я зарабатываю деньги. Зачем мне становиться госчиновником и красть вместо того, чтобы зарабатывать? Это беда этой страны, в ней ничего не зарабатывают. В ней все крадут. Самые умные люди в этой стране занимаются не бизнесом, а взаимодействием с государством. А я глупый. Я хочу заниматься бизнесом. А они мне что предлагают? Вон, на ТЗК каждый месяц пять лимонов идет налево? Почему налево, если мы справа? У них мозги устроены так: где чего украли до них, чтобы в свой карман перенаправить. А ты посмотри на «Международный». Это ж сортир, а не аэропорт. Мне стыдно было б им управлять. А переделать его они не дадут. Переделать — это инвестировать. А они про инвестиции понимают? Они понимают, что вот труба, а вот отводной краник им в карман. Каждый месяц пять лимонов. А если я им четыре лимона принесу? Они же меня и пристрелят, мало принес.

— А почему Каменецкий согласился?

— А это и есть его бизнес. Пять лимонов в месяц с ТЗК, из них половина в Кремль, половина Стасу. Знаешь, как у них самолеты обрабатывают? Противообледенительной жидкостью? Она дорогущая, сволочь, триста долларов тонна. Они выльют три тонны на самолет, а пилот подпишет акт, что вылили пять. А потом обольют кого-то неучтенкой за наличку. По двести баксов, а не по триста.

Аня искоса посмотрела на Никитина. Он был очень хорош в этот вечер — невысокий, сухощавый, с юношески округлым лицом и подтянутой талией. Аня невольно вспомнила про статью, о которой давеча упоминали собровцы и которую она видела два дня назад. Статья была приурочена к очередной серии обысков в SkyGate и рассуждала о личных привычках владельца компании. Трудно сказать, сколько в ней было правды, но грязи в ней было очень много.

— Он славный мужик, Каменецкий, но это они называют бизнесом.

Никитин, с бокалом в руке, замер, глядя на Аню.

— Впрочем, тебе это не интересно? Так?

Аня медленно проговорила:

— Нет. Мне это не очень интересно. Мне интересно, кто убил отца.

— Ты уверена, что хочешь это знать?

Аня кивнула.

Дверь кабинета растворилась, и в проеме показалась давешняя кореяночка. Она уже переоделась в желтый шелковый халатик, повязанный парчовым оби. В руках она держала мельхиоровый поднос с деревянными тарелочками. Кореяночка поклонилась Ане, убрала неиспользованные полотенца и быстро расставила на белой скатерти японские закуски.

Поклонилась еще раз и удалилась.

Никитин залпом выпил стакан с шампанским, поставил его на стол, нервно улыбнулся и вынул из тусклого кожаного портфеля кассету без наклейки.

— Не пожалеешь? — последний раз зачем-то спросил Никитин.

Аня замотала головой.

На письменном столе лежали сразу четыре пульта, и Никитин немного запутался в них, прежде чем включил видеомагнитофон. Наконец один из пультов сработал, и на большой плазменной панели в центре кабинета появилось изображение.

Съемка велась откуда-то сверху и из угла, и люди внизу казались маленькими и уродливыми. Наверное, так их видит сверху Господь.

Самое ужасное было то, что это был тот же самый кабинет, в котором Аня с Никитиным были сейчас. Семен Собинов, в помятом пиджаке и в рубашке с расхристанным воротом, сидел в том самом кресле, которое было напротив Ани, а на диванчике наискось от него развалились два молодых парня в черных косоворотках и черных брюках. Это были Петр и Игорь.

— Значит, договорились, — сказал отец, — тридцатка, и ты решаешь вопрос. Все?

— Не понял, — пьяно сказал один из парней, — какой вопрос?

— По Вериге. Все. Больше видеть его не могу. Урод. Он меня достал, ты понял? Тридцать. Я хочу, чтобы к воскресенью. Ты понял? Ты меня понял?

— Понял, — сказал Петр.

Запись оборвалась. Экран пошел снегом. Никитин нажал на «стоп» и осторожно вынул кассету. Аня невольно подняла голову, ища точку, с которой велась запись. Там, куда она глядела, был шкаф, и на шкафу стоял бюст. Настоящий бюст какого-то давно умершего римлянина, с замершей бронзой кудрей и пустыми глазами. Пустыми ли?

Никитин снова поднялся, вынул кассету из видеодвойки и протянул Ане. Пальцы Никитина и Ани на мгновение встретились. Через мгновение Аня выдернула руку. Кассета исчезла в ее сумочке.

— Что это? — спросила Аня.

— Твой отец убил своих партнеров, Аня, а киллеров для него достал Стас. И предусмотрительно записал это на пленку. Этот парень действительно убил Веригина, и он был готов в этом признаться. Отсидеть. В конце концов, не такой это большой срок. Ну дали бы ему семь лет, отсидел бы пять. За те деньги, которые ему Стас обещал…

— Зачем? Зачем все это?

— Затем, что Стас понимал, с кем он имеет дело. С мошенником, который сорвется с любого крючка, если этот крючок не продеть три раза и не запереть на ключ. Твой отец отдал ему долю в бизнесе, треть. То есть сказал, что отдал. А вместо этого постоянно врал, что доля, мол, есть, что она на Кипре, что она — на вот таких-то фирмах. А поскольку фирмы эти были записаны на подставных лиц, а доступ к ним контролировал все равно Собинов, то было совершенно все равно — есть у Стаса эта доля, нет ли. Я не знаю, что случилось потом. Может быть, Стас первым решил проучить твоего отца. Может быть, твой отец решил первым кинуть Стаса. Но только когда твой отец получил деньги, восемьдесят пять лимонов, он решил не отдавать их Стасу. И тогда Стас предъявил ему эту пленку. «Понимаешь, парень, какая проблема, — сказал он, — ты тут, оказывается, моего лучшего друга Веригина убил. Люди раскаялись. Отсидеть готовы. Не хочешь сесть — отдавай деньги». Отец, наверное, готов был отдать двадцать пять. Но Стас решил его раздавить. Или пожадничал. Он забрал все. Все восемьдесят пять миллионов долларов. До копейки. Деньги были переведены. Их получил твой отец. Но потом все, до цента, они ушли на счета Стаса, а твой отец под угрозой отсидки вынужден был подписать договора со мной и расписаться, что к этой сделке он претензий не имеет.

Стас сделал только одну ошибку. Не надо было забирать у Семена все. А он забрал у него все и оставил в живых. И тогда Семен пошел к чекистам.

— И что же он сказал?

— Не знаю. Может, ничего. Может, сказал, что его шантажируют бандиты. Угрожают поддельными пленками.

— И они поверили?

— Генерал Кутятин поверит чему угодно, если в итоге перед ним замаячит восемьдесят пять миллионов долларов.

Аня сидела, обхватив коленки.

— Кто убил моего отца? Стас?

— Стас не убивает без выгоды. У него был абсолютный компромат на твоего отца. Со смертью Собинова этот компромат терял силу. Стасу это было невыгодно.

— А Кутятину?

— Твой отец принес ему идеальную схему, как отобрать у меня собственность. Десять новеньких ТУ-204. Шесть других самолетов. Кстати, они совершенно не обязательно собирались забрать именно самолеты. Они бы меня шантажировали, пока я не заплатил бы или не отдал долю в бизнесе. Схема была замечательная, в ней был только один колоссальный минус. Твой отец. Потому что как только эта пленка оказалась бы обнародована, начался бы страшный скандал. Допустим, чекисты бы защитили отца, но о шантаже меня уже не могло б быть и речи. А как только твоего отца убивали, все становилось сразу замечательно. «Росско» — уже не его компания. Пленка — она обезврежена, кому нужен компромат против мертвеца? И можно делать все то, что предлагал Собинов, только — без него.

Аня зябко поежилась.

— Хорошо, Стас не убивал моего отца. Тогда зачем Стас стрелял в меня на Рублевке?

— Он не стрелял ни в кого. Ни в тебя, ни в Диму Мережко. Это была постановка.

— Что?!

— У Стаса не было выхода. Он сцепился с чекистами. Он не мог ничего не делать, потому что Кутятин разорвал бы его в куски, и он не мог убить Кутятина, потому что после этого ФСБ стерло бы его в порошок. И он подставил им Мережко. Диму Мережко, выпускника Оксфорда, — и сына полковника, под началом которого Стас служил в Афгане.

Разлитое шампанское давно успокоилось: от стенок бокалов отлеплялись последние ленивые пузырьки. Если бы суши подавали горячими, суши бы давно остыли.

— Я не поняла…

— Деньги за самолеты были переведены в латвийский банк, — сказал Никитин. — Это обычная схема. Только латвийские банки дают полную гарантию. Если ты переводишь деньги с Кипра на Кипр, или в Швейцарию, или в Науру, то это всегда будет безнал. А любой безнал можно проследить. Если ты переводишь деньги в латвийский банк, то он просто дальше разбивает эти деньги по счетам подставных фирм и снимает их со счетов в виде наличных. Дальше эти наличные можно снова завести на счет, это не важно. Важно, что цепочка разорвана. Никто не докажет, что деньги, которые сняты по договору со счета фирмы «Пупкин и кот», — это те же деньги, что возникли на счету фирмы «Свиньин и сын». Понятно?

Аня кивнула.

— После покушения Дима Мережко бросился просить защиты у генерала Кутятина. Генерал Кутятин был счастлив. Вместо того чтобы помочь Диме или раскрыть преступление, генерал Кутятин занялся тем, чем люди его круга занимаются обычно — разводкой. Он потребовал у Димы денег за самолеты, угрожая в противном случае продать его Стасу. Полагаю, что Кутятин был очень горд тем, как он круто расколол Диму.

Никитин усмехнулся.

— Вчера генерал Кутятин вместе с Димой Мережко приехал в латвийский банк и открыл счет на имя некоего Константинидиса. Спустя два часа через этот счет прошло транзитом шестьдесят четыре миллиона долларов, а еще спустя час господин Константинидис покинул Ригу.

— Куда?

— Никуда. Кутятин мертв. Они выманили его в Ригу, подождали, пока он откроет счет, и пристрелили. После этого они прогнали через счет деньги и отправили одного из убийц под видом Кутятина во Франкфурт. Теперь Стас прикрыт со всех сторон: где деньги? Кутятин украл. А где Кутятин? Сбежал с деньгами.

— А если ты… покажешь в милиции эту пленку?

— Я ее не покажу.

— Почему?

— Стас отличается от Кутятина только одним, Аня. Он не промахивается.

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как плавают рыбки.

— Бог с ним, — сказал Никитин. — Нам… нам надо обсудить пару вещей. Во-первых, ты остаешься кредитором компании…

Аня выпрямилась.

— Ты мне уже объяснил. У этой компании нет денег.

— Я не вычеркну этих долгов из реестра. И потом. Твоя дача — она на балансе компании… Нам надо оформить бумаги…

Аня засмеялась и встала.

— Господи, какая я дура, — сказала она, — а я-то думала, зачем меня еще приглашают ужинать… я уеду хоть завтра.

— Да послушай! Нам надо оформить их задним числом! Что ты ее выкупила!

— Зачем? Если бы на моем месте был мой отец, ты бы позволил ему оформить бумаги задним числом?

— Твой отец — это твой отец. А ты — это ты. Я… я хочу объяснить…

Аня вскочила из-за стола, как дикая кошка.

— Ты мне уже все объяснил! Ты объяснил мне, что мой отец — убийца и мошенник! Ты объяснил мне, что мой отец хотел тебя кинуть, только забыл объяснить — почему? Что такого вы не поделили с отцом? Почему со мной — по-другому?

— Потому что ты мне не безразлична.

Аня отступила на несколько шагов.

— Я тронута. Я так тронута, Вася, ты не представляешь. Никогда в жизни мне не дарили столько цветов, как сейчас. Никогда в жизни меня не звали в такие рестораны, как сейчас. Никогда в жизни за мной так трогательно не ухаживали, как сейчас. Вот только одна маленькая проблема. Я — не изменилась. Вопрос — почему же вдруг за мной все стали ухаживать? Каменецкий за мной ухаживал, чтобы я отдала ему доверенность на голосование. Стас ухаживал за мной, чтобы я не помогала чекистам. А ты зачем? Из того, что я тут услышала, я поняла, что ты не можешь вернуть долгов, как обещал! И как только кредиторы это поймут, они заберут у тебя доверенности, и ты останешься лицом к лицу со Стасом! И тогда что тебе останется? Моя липовая кредиторка? Которую ты только что пообещал не вычеркивать из реестра?

— Аня, что ты несешь. Не все в России…

— Все. Вы называете это — жить как мужчины. Жить только ради денег. Ради разводок.

Никитин пожал плечами и встал из-за стола. Аня попыталась отступить еще и уперлась в небольшой шкафчик, окованный бронзой. Правая рука наткнулась на что-то тяжелое, на подставке.

— Не подходи. Я не верю вам. Никому. Слышишь, никому…

Никитин сделал шаг вперед. Аня размахнулась и швырнула в него тем, что попалось под руку. Это была тяжелая стальная модель «ТУ-154» на бронзовом постаменте.

Никитин мгновенно нырнул вправо, а стальной самолетик врезался носом в подсвеченную стену аквариума. Стекло всхлипнуло и рассыпалось. Вода хлынула на столик для отдыха, смывая тарелочки с суши и бокалы с шампанским. Зашипел перевернувшийся подвечник. На мгновение в кабинете сделалось темно, а потом дверь буквально вынесло с петель, и в кабинет залетели охранники.

— Не стрелять! — отчаянно заорал Никитин.

В кабинете зажегся свет. Никитин лежал, сбитый с ног спецназовцем. У ног его прыгали по полу пираньи. Спецназовец, который держал Аню, пережал ей горло так, что слезы наворачивались на глаза и было трудно дышать. Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой шарил под рубашкой.

— Слышь, командир, — жарко дохнул спецназовец, — если что, мы ее тебе подержим.

— Отпустите ее, — заорал Никитин.

Спецназовец с явной неохотой выполнил приказания. Аня вскочила, красная от смущения и ярости.

— Где моя охрана? — спросила Аня.

— Внизу. Аня, я не могу тебя…

— Моя сумка.

Никитин мертвой рукой протянул ей черную дамскую сумочку.

— И мобильник.

— Ведьма, а? — сказал спецназовец, — чистая ведьма. Слышь, командир, если насчет баб…

Аня, не дослушав его фразы, повернулась и вышла из кабинета.

* * *

В машине Аня разрыдалась, как маленькая девочка. Она плакала за весь этот день, и за всю эту неделю в Москве и за все годы, которые она ждала отца.

Отца, который заказывал своих партнеров и лгал ей в лицо.

Отца, который дарил драгоценности проституткам, а маму заставлял сдавать квартиру.

Отца, который позвал ее в Москву не потому, что хотел ее увидеть, а потому, что проворачивал самую большую в своей жизни аферу и нуждался в ее подписи.

А когда она приехала, оказалось, что на даче ее ждут гости. Перед трехэтажным домом, выстроенным наподобие маленького замка и обложенным горным камнем, стоял кортеж из трех машин: удлиненного «БМВ» и двух джипов, и охранники с автоматами почтительно расступились, пропуская ее внутрь.

Стас сидел перед телевизором, закинув длинные ноги на журнальный столик, и рядом с ним на диване лежала небольшая папка.

— Садись, — сказал Стас, и Аня послушно села напротив, как кролик перед удавом.

Стас рассеянно улыбался и смотрел сквозь нее, но у Ани было такое чувство, словно он видит каждую нервную клетку в ее мозгу. И уж конечно он видит ее вспухшие и заплаканные глаза.

Стас взял папку.

— Ты знаешь, мы нашли деньги.

— Какие?

— Восемьдесят пять миллионов. Которые заныкал твой отец.

Серая папка шлепнулась на журнальный столик.

— Тебе там надо кое-что подписать, чтобы деньги вернулись обратно. Шестьдесят миллионов. Двадцать пять мои.

— А Никитин?

— Никитин не будет претендовать на эти деньги.

— Почему?

Не удостоив ответом, Стас протянул ей документы. Аня молча пролистала бумаги. Потом так же молча расписалась в тех местах, где стояла галочка. Стас забрал у нее папку и, усмехнувшись, встал.

Аня помолчала.

— Знаешь, я никогда не верила, что то покушение — было на меня.

Стас помолчал.

— Я всегда думала, что оно было на Мережко. Потому что он тебя продал. А теперь я понимаю, что оно было не на Мережко. Ты убил тех, кого хотел убить, правда? Игоря и Петра.

— Почему я должен убивать Игоря и Петра?

— Потому что они убили моего отца.

— С чего ты взяла, что Коряга со Смулей убили твоего отца? Со слов следователя Арлазова?

Аня молча поднялась и вышла в прихожую. Когда она снова вошла в гостиную, в руках ее была видеокассета в пестрой коробке безо всякой наклейки.

Стас повертел кассету в руках и сунул в проигрыватель. До конца он запись не досмотрел. Нажал на «стоп», вытащил из телевизора и небрежно бросил на столик поверх серой папки.

Сел на диван и закурил.

— И кто же это тебе дал? Никитин?

Аня молчала.

— Значит, Никитин, — сказал Стас. — Очень тактично со стороны коммерсанта объясняться со мной через тебя. И что же сказал Никитин? Что я убил твоего отца?

— Нет. Он сказал, что тебе не было смысла его убивать. Он думает, что это сделали чекисты.

Стас усмехнулся.

— Я тоже так думаю.

— Нет. Кутятин не убивал моего отца. И ты это знаешь.

Стас поднял брови.

— Мой отец… был нужен Кутятину, — сказала Аня. — Его напор. Его талант. Его… подлость, если угодно. Кутятин… не боялся компромата. Наоборот, ему было куда выгодней, что над моим отцом висит статья. Он был на этой статье, как на привязи. И тебе… мой отец… тоже был нужен живым.

— Ну спасибо.

— Просто… ты забыл об одном. Об Игоре и Петре. Ты отобрал у отца деньги. А отец пошел к чекистам. Отец был нужен живым тебе. Отец был нужен живым чекистам. Но были Игорь и Петр, и им он был совсем не нужен живым. Потому что если бы он остался жив, ты бы обнародовал пленку, а как только ты бы обнародовал пленку, Игорь и Петр сели бы.

Стас помолчал.

— Кто это тебе сказал?

— Я поняла это, когда увидела пленку. Никитин вообще не знает, кто был убит в машине Мережко. Для него они просто люди без лица. Охранник и водитель. А я их сразу узнала.

Стас докурил сигарету и щелчком отправил бычок в пепельницу. Аня встала. Она стояла совсем близко к Стасу.

— Стас, почему ты это сделал? — спросила она.

— Что?

— Вернул деньги. Ведь это очень опасно. Если кто-то узнает, что ты вернул мне деньги, все поймут, что ты убил генерала ФСБ.

Стас усмехнулся.

— Мои деньги, — сказал Стас, — что хочу, то и делаю. Захотел — и вернул.

— Я хочу вернуться в Англию, — проговорила Аня.

— Надолго?

— Навсегда.

— У меня нет туда визы.

— Я знаю.

* * *

Они стояли в VIP-зале аэропорта, и в руках Стаса опять был букет белых орхидей, такой же большой, как и тот, с которым он ее встречал. Все было так же, только двое из шести охранников Стаса были другие.

Она поднялась на цыпочки и сказала Стасу:

— Обещай мне одну вещь.

— Скажи что, а дальше посмотрим.

— Обещай так.

— Нет.

— Хорошо. Обещай мне не воевать с Никитиным. Вам больше нечего делить.

Стас помолчал.

— У него есть виза в Англию, а у меня нет.

— Он пытался использовать меня.

Стас вопросительно поднял брови.

— В драке с тобой. Он показал мне эту пленку, чтобы доказать, что деньги у тебя.

— Я тебя… не использовал, — чуть хрипло сказал Стас.

Он долго стоял у окна, когда последние пассажиры уже прошли контроль и самолет British Airways, отлепившись от посадочного рукава, двинулся по рулежке. Неслышно подошел и шевельнулся у плеча директор аэропорта Эдуард Каменецкий.

— Дурак ты, Станислав Андреевич, — сказал директор.

— Это ты о деньгах?

— Это я не о деньгах, — молвил Каменецкий.

Самолет уезжал вдаль по рулежке. Трава вдоль бетонной полосы была вся заметена снегом. Стас взглянул на часы.

— У меня через час встреча. Я поехал, Эдик.

* * *

Аня сидела у окна в первом классе. За стеклом было так же холодно, как десять дней назад, и сигнальные столбики вдоль бетонки походили на сусликов в степи.

Небо было безоблачным, и солнце стояло прямо в зените. Самолет шел по рулежке, и перед пассажирами первого класса появилась одетая в синее стюардесса. Стюардесса заверила присутствующих по-английски, что компания British Airways рада видеть их на борту судна и что через три с половиной часа они будут дома в Лондоне.

Все в самолете было так же, как десять дней назад, и немного не так. Теперь Аня знала, что аэропортом за окном управляет Эдуард Каменецкий и что, хотя этот аэропорт государственный, пятьдесят долларов с каждой тонны керосина, заправленной в иностранный самолет, идут в карман Стасу Войнину, а еще пятьдесят — каким-то людям в Кремле. И что генерал Кутятин хотел получить эти сто долларов, и поэтому ему пришлось улететь в Латвию, — ведь Станислав Войнин не мог оставить в живых человека, который посадил его под замок, и не мог позволить себе иметь на руках труп генерала ФСБ, и поэтому официальная версия, ко всеобщему успокоению, гласит, что Кутятин сбежал с деньгами компании.

Самолет начал разбегаться перед взлетом. Из-под редкого снега торчала сухая трава.

— It’s cold in Russia, isn’t it?[6] — спросила спутница Ани, седая леди в клетчатом пиджаке и с лошадиным лицом.

— Too cold[7], — согласилась Аня.

— It’s nice to return home[8], — сказала леди.

Она опознала в Ане соотечественницу.

Самолет оторвался от плит и начал быстро набирать высоту. Его никто не остановил.

— And I tell you, it’s such an inconvenient time to fly! Eight p.m! We’ll get to London after midnight! And it’s damn nuisance, their airports. I’ve never seen such service. I’ve heard they recently reorganized their airports. Perhaps it will help[9].

— Perhaps[10].

Аня сомневалась, что реорганизация аэропортов улучшит обслуживание пассажиров. Она внезапно представила себе, как завтра предлагает профессору Мортону тему курсовой: «Причины реорганизации российских аэропортов и ожидаемые финансовые преимущества от этой реорганизации».

Самолет качнулся и снова начал разворачиваться.

— Ladies and Gentlemen! — сказал приятный голос под потолком, — this is captain Morrison speaking. I’m sorry to inform you that we are to land back on the request of Russian customs. There’s no danger whatsoever to aircraft and to its passengers, and the CEO of the airport Mr. Kamenetsky personally expresses his deep regret for the event[11].

— Gosh! — сказала леди рядом с Аней, — Speaking of bad service! I’ve never heard of anything like this! I’ll sue them![12]

* * *

Мирный аэродром изменился до неузнаваемости. Прямо у конца рулежки самолет поджидали автобусы и ощетинившиеся спецсвязью «Волги». Возле двух кинологов в камуфляже бегали большие серые овчарки. Чуть поодаль на сверкающем снегу стояла красно-желтая «скорая» с синим глазком на макушке.

Самолет остановился, и пограничники кинулись к грузовому люку, как мотыльки к свече. Первые чемоданы посыпались на тележку. Возле чемоданов вертелись собаки.

Пассажиров первого класса вывели по трапу впереди всех. По полю гулял ветер, и Аня, выскочившая из самолета в одном тонком свитере, тут же начала дрожать. У желтенького микроавтобуса Аню взял под локоток человек в серой шинели.

— Госпожа Собинова? — сказал человек, — вам туда.

— What’s the matter with young lady[13], — агрессивно спросила англичанка.

— We’re just conducting an inquiry about certain pieces of luggage [14], — вежливо сказал человек в серой шинели.

Дама с сомнением посмотрела на Аню и отодвинулась подальше.

За желтеньким микроавтобусом стоял удлиненный «БМВ»-семерка. Он был как лоскут ночи на сверкающем снегу.

Когда до машины оставался метр, дверца отворилась, и из нее вышел Стас. Он был в кожаной куртке, накинутой на серую водолазку, и в серых брюках. В вырезе водолазки поблескивала тонкая золотая цепочка, и ветер, гулявший по аэродрому, трепал его русые, коротко подстриженные волосы.

— Ты с ума сошел, — проговорила Аня, — будет международный скандал.

Холодный ветер в поле продувал Аню насквозь. Стас заметил это, снял с себя куртку и накинул на девушку. Они целовались прямо на летном поле, а сверху падал серый подмокший снег, и дворники бронированного «БМВ» яростно скребли по стеклу.

— Кстати, Влад, — сказал Стас, когда они садились в машину, — а Анна Семеновна права. Подкинь мусорам на пару орденов.

Ничья

Изнутри новый бизнес-центр был потрясающе красив. Вся середина его была как закрытый мусульманский дворик, с вечнозелеными зарослями, раскинувшимися внизу, легкими мостками, соединявшими между собой этажи, и унесенной далеко-далеко, на девятый этаж, стеклянной крышей.

Многие сомневались, что здесь, в далеком сибирском крае, хотя бы и лопавшемся от нефти и глинозема, инвестиции в подобную недвижимость будут рентабельны. Однако ж компания «Аркон» вложилась в здание вместе с краевой администрацией и не прогадала: уже за месяц до сдачи объекта помещения под офисы были разобраны, и сейчас на многих этажах красовались латунные таблички с названиями компаний и фирм. Поговаривали, что в краевой администрации о-очень поощряли желание бизнесменов арендовать помещение в Arkon Plaza; кроме того, «Аркон» получил на здание ссуду от властей.

Сейчас большинство арендаторов собрались на втором этаже, на вознесенной над зеленью площадке ресторана: хозяева праздновали сдачу объекта. Крупные начальники и влиятельные бизнесмены по очереди подходили к хозяину «Аркона» Семину, — высокому, слегка полноватому мужчине лет сорока пяти, и тут же раскланивались со стоящей рядом Еленой. Комплименты их, как правило, были однообразны: либо они восхищались красотой Елены Сергеевны, либо поздравляли с удачным архитектурным решением, потому что именно Елена была главным архитектором проекта.

Спустя час после начала веселья прибыл губернатор. Губернатор скинул на руки охраннику тяжелое кожаное пальто, взял предложенный ему стеклянный бокал на тонкой ножке, и произнес несколько приветственных слов. Губернатор был так же неоригинален, как другие: он поздравил Семина и Елену, а потом высоко воздел бокал и сказал:

— За союз, так сказать, капитала и искусства!

И поцеловал Елену в щечку.

Стоявший рядом Семин слегка напрягся, под щеками его заходили крупные желваки, и он сразу сделался похожим на сыча — толстого и взъерошенного. Собственно, под этим прозвищем он и был известен среди бизнесменов — Сыч.

— Ну что ты, Виктор, — рассмеялся губернатор, — не будь таким собственником. Талант Елены Сергеевны — достояние, так сказать, всего народа.

Губернатор быстро напился и вскоре был утащен в угол какими-то нефтяниками. В ресторане приглашенный квартет играл Брамса. Улыбчивые официантки разносили между гостей бокалы с шампанским, и тут же шныряли хрупкие ухоженные девочки с подведенными глазами: девочек этих на всякий случай заказал Семин, но успехом они пока не пользовались.

При виде девочек Елена скосила глаза к зеркалам и, то, и дело улыбаясь гостям, украдкой оглядела себя на предмет возможных недостатков. Гладкое стекло отразило хрупкую двадцативосьмилетнюю женщину в черном платье с узкой до полу юбкой и открытыми плечами; волны каштановых волос спускались до пояса, оттеняя белое лицо с высоким лбом и изящно вылепленными скулами; Елена двигалась с мальчишеской стремительностью, немного не гармонировавшей с вечерним платьем и рассыпанным по плечам блесткам от бриллиантового колье, и большие карие ее глаза были слишком грустными для первой леди Нарыма и верной спутницы жизни самого богатого бизнесмена края.

Елена затосковала от бесконечного однообразия приветствий, и, допив бокал, спустилась на первый этаж. Он весь был занят садом. Когда-то, в начале, Елена была именно ландшафтным архитектором, и ей больше всего нравилось работать не с холодным камнем, а живым растением. Здесь она развернулась в полную силу. Ничто не стесняло ее — ни холодная сибирская зима, ни недостаток солнца (в неурочные часы сад освещали мощные галогенные лампы), ни даже сухой сибирский воздух. Большинство растений, собранных в саду, были средиземноморскими и предпочитали повышенную влажность, и эту проблему Елена решила с помощью небольшого фонтана: каменная кладка, шепоток струи и уходящий вдоль дорожки ручеек.

Сад обошелся очень дорого, вдвое дороже, чем прикидывала Елена. Когда она показала его план Семину и тот увидел, что Елена будет сажать пяти-шестилетние деревца, Семин брезгливо поморщился:

— Это что ж, десять лет ждать, пока они вырастут?

И взрослые двадцатилетние деревья доставили из Италии на специально зафрахтованном рейсе. Но зато у людей, которые придут в это здание, не будет ощущения, что бизнес в России начался месяц назад и через месяц кончится.

Сначала Елене показалось, что в саду она одна, но, обогнув пышный, усыпанный желтыми цветами куст рододендрона, она увидела, что у фонтана сидит человек и смотрит на плавающих в нем разноцветных рыбок. Человек обернулся на стук каблучков Елены по мрамору и неторопливо встал. Человеку было лет тридцать пять, он был высок и худощав. Лицо его можно было бы назвать красивым, если бы не странное сочетание высокого лба мыслителя и твердого подбородка гангстера. У человека были грустные серые глаза и полные, изящно очерченные губы, и темно-русые волосы его, по старой привычке, были коротко подстрижены. Немного прищурившись, Елена увидела, что человек не один — где-то за деревьями маячили две кожаных куртки.

— Сергей, — сказал человек, — Вырубов.

Он улыбнулся, показывая белые искусственные зубы. Собственные зубы бывшему боксеру Вырубову выбили еще лет пятнадцать назад.

— Елена.

Она протянула руку, как она обычно протягивала, чтобы поздороваться по-мужски, Вырубов на секунду удивленно замешкался, а потом пожал ей руку. Запястье у Вырубова было узким, а ладонь — широкой и холодной, словно он только что пришел с мороза. Их руки соединились на мгновение, и внезапно Елене захотелось вырвать свою.

— Красивый домик, — сказал Вырубов, — мне нравится. И бабки Витя срубил немаленькие.

— Правда? — удивилась Елена. — А я думала, вам нравится, когда пухлые агнелочки на стенах и букет в стиле бидермейер… Елена запнулась, сообразив, что слова «бидермейер» ее собеседник, скорее всего, не знает, и прибавила — знаете, такой, пышным веником…

— Почему вы так думаете?

— Это вкус всех бандитов.

— Ну какой же я бандит, — усмехнулся Вырубов, — черт-ти знает что про меня в городе говорят…

Вырубов помолчал секунду, потом, прищурившись, взглянул вокруг.

— Красивый сад, — проговорил он, — как настоящий… опа! Даже мыши есть!

— Где?

— Да вон же! — Цепкие пальцы Вырубова схватили Елену и развернули к одной из яблонь. Там, у ствола, сидела серенькая мышь-полевка. Видимо, ее так и привезли вместе с землей. Мышь слепо щурилась на людей и на фонтан, а потом опомнилась и прыснула вдоль дорожки.

— О господи, — сказала Елена, — какая гадость! Она же все корни поест!

Хватка Вырубова мгновенно ослабла. В воздухе мелькнуло что-то серебристое. Мышь замерла у самого ствола яблони. Над ней раскачивалась наборная рукоятка брошенного ножа. Вырубов неторопливо шагнул с дорожки на землю, поднял нож и снял с лезвия нанизавшуюся на него мышь. Нож он сунул куда-то в рукав, а мышь бросил на землю.

— Надо же, — сказал Вырубов, — а она еще живая.

Мышь дергалась и смотрела на Елену черными бусинками глаз.

Елена поскорей отвернулась. Вечернее платье внезапно показалось ей слишком узким, и Елена пошатнулась — наверное, виноваты были слишком высокие каблуки замшевых, украшенных стразами туфелек.

— У меня есть этот универмаг… в центре, — шевельнулся за спиной Вырубов. — Я его перестраиваю. Хотели бы заняться интерьером?

Елена понимала, что надо отказаться, но вместо этого кивнула.

— Заезжайте ко мне завтра в офис.

Они договорились на два часа.

* * *

Елена и Семин вернулись домой поздно ночью, около двух. Квартира была двухуровневая и шикарная, тоже выстроенная фирмой, принадлежавшей Семину. Елена, собственно, и познакомилась с Семиным, когда тот приехал осматривать декорируемую под него квартиру.

Вместе с Семиным была тогда какая-то длинноногая девица в белой шляпке с вуалью. Девица была младше Елены лет на семь. Девица хихикала и грызла орешки, несмотря на свою белую шляпку, а Семин посмотрел на Елену, которая ползала вдоль стен с рулеткой, и сказал:

— Детка, позови Елену Сергеевну.

Елена встала и представилась.

В квартире было темно и уютно пахло домом, и охранники почтительно распрощались с ними у порога. Елена сразу ушла в свою ванную и там долго оттирала лицо от парадной косметики. Когда она пришла в спальню, Семин уже лежал в постели и рассеянно щелкал «ленивчиком», ловя припозднившиеся спутниковые каналы. На его высоком, рано облысевшем лбу лежала мясистая складка, и под зелеными глазами набрякли мешки, как обычно бывало, когда он чересчур мало спал и чересчур много работал.

Елена юркнула к нему под одеяло.

— Ты грустная, — сказал Семин. — Что случилось?

— Не знаю. Они все какие-то… одинаковые там были. И одинаково завистливые. Говорили глупые комплименты и думали: «вот стоит баба Семина, и поэтому она была главным архитектором. А моя баба сделала бы не хуже..»

— Глупости, — сказал Семин, — ты лучшая в крае. Я бы не заказал отделку своей квартиры никому, кроме самого лучшего художника по интерьерам.

Он засмеялся и начал целовать ее, все нежней и настойчивей, как будто не было ни поздней ночи, ни длинного, отупляющего вечернего празднества.

Спустя час они еще не спали: Елена лежала, прижавшись к Семину, и круглая, как сыр, луна светила через кисейные занавеси спальни, освещая уголок старинной вазы и использованный презерватив, скинутый куда-то на ковер. Им было так хорошо, как только может быть хорошо двоим беззаветно влюбленным друг в друга людям.

— А как Вырубов попал на прием? — вдруг спросила Елена.

— Малюта? Офис, наверное, снял. У нас штуки три компаний, в которых он значится в членах совета директоров, я даже внимание обратил. А ты что, с ним знакома?

— Сегодня познакомилась. Он предложил мне заняться реконструкцией универмага.

— Какого?

— Наверное, центрального. У него же центральный универмаг? Мы договорились завтра на три часа.

— Тебе не стоило договариваться, не посоветовавшись со мной, — сказал Семин.

— Почему?

— Потому что теперь тебе придется отказаться от встречи.

— Я не откажусь, — сказал Елена.

— Почему?

— Потому что если я буду переделывать универмаг Малюты, мне уж точно никто не скажет, что это твоя протекция…

— Дура, — равнодушно сказал Семин.

— Ты с ним когда-нибудь сталкивался?

Семин не ответил.

* * *

Уже ночью, когда Елена заснула, Семин долго ворочался из стороны в сторону, а потом нашарил халат и спустился вниз, в большую и темную кухню, освещенную белым заоконным светом от мерцающих во дворе фонарей.

Ты когда-нибудь с ним сталкивался?

Впервые Семин и Малюта столкнулись осенью 1989 года. Тогда у Семина был кооператив «Крепь». «Крепь» занималась тем, что по желанию жильцов навешивала общие двери в многоэтажных панельных домах. Еще она ставила домофоны и индивидуальные двери, но чаще всего заказы приходили на общие двери, ведущие в отсек, где находилось по пять-шесть квартир. Общие двери выходили жильцам дешевле частных. Семин уволился из университета, где он шесть лет преподавал экономику, и занимался только дверями.

У него было шесть рабочих и один партнер, — Игорь Тахирмуратов, двадцатисемилетний преподаватель физики из того же университета.

За лето и осень Семин и Игорь хорошо заработали. Семин купил себе первую в жизни машину — синюю «Девятку», и подумывал куда вложить деньги.

18 октября 1989 года Семин вышел из панельной многоэтажки на северо-западе, где он в то время жил.

Когда Семин завернул за угол, он увидел, что возле его «Девятки» стоит старенький «Мерс» вишневого цвета. На боках «Мерса» пузырилась краска, и вообще Семин впервые видел «Мерс», который так походил бы на довоенный «Запорожец». В «Мерсе» сидели четверо. Семин прошел мимо них спокойным шагом, почему-то ожидая выстрела в спину.

За спиной хлопнула дверца.

— Виктор Иваныч?

Семин обернулся.

Ребята вышли из «Мерса». Их действительно было четверо, и главный у них был парень лет двадцати пяти с бледным, очень красивым лицом и раскосыми никелированными глазами.

— Садись в машину, Виктор Иваныч, потолкуем.

— О чем нам толковать?

— Ты, говорят, много денег зарабатываешь?

Семин помолчал.

— На этот счет разные мнения. Кому много, а я так считаю, что мало.

— Если я говорю — много, это значит — много. И, говорят, не делишься ни с кем.

— Неправда.

— Если я говорю — правда, это значит — правда. Будешь делиться с нами.

— Я если я уже делюсь?

— Тогда пусть те, с кем ты делишься, приедут завтра к двенадцати к магазину на Брешковской. Если приедешь один, привезешь бабки.

Молодой человек усмехнулся одними зубами и нырнул в теплое нутро «Мерседеса». Машина сорвалась с места, обдав Семина бело-рыжим снегом из-под колес.

Забравшись в свою «Девятку» и включив зажигание, Семин долго смотрел, как дворники ходят туда-сюда, очищая от свежевыпавшего снега два выгнутых, словно брови, полукружия на стекле. Он думал, что никогда и никому не отдаст того, что он заработал.

* * *

Спустя четыре часа Семин, волнуясь и потея от страха, сидел в какой-то заплеванной кафешке с невысоким, сухощавым человеком — капитаном уголовного розыска Всеволодом Прашкевичем. На Прашкевича Семин вышел в результате осторожных, но отчаянных расспросов. Встреча продолжалась от силы пятнадцать минут. Прашкевич равнодушно расспросил Семина о номере «Мерседеса» и приметах ребят, отодвинул от себя маленький блокнот, в который ничего не записывал, и уточнил:

— Брешковская, в двенадцать?

Семин кивнул.

— Жаль. Времени мало. Но ничего, что-нибудь придумаем. Завтра на Брешковской не появляйся.

— А если человек говорит, что кому-то платит, а на самом деле он никому не платит, что с ним делают? — спросил Семин.

— По-разному. По ушам бьют. Один парень, вчера сказали, привычку завел пальцы резать…

— Какой парень?

— Да я его не видел. Безбашенный какой-то. Зовут Малюта.

* * *

Но Семин все-таки появился на Брешковской. Он приехал на два часа раньше назначенного срока, запарковал «Девятку» в пяти кварталах от мебельного магазина и осторожно пробрался на верхушку недостроенной семиэтажки, застывшей нелепым журавлем наискосок от места стрелки. Там он вынул из кармана бинокль, скособочился за рамой и стал ждать.

Вишневый «Мерседес» приехал ровно в двенадцать. Даже издалека было видно, что это очень старая и очень потрепанная модель. Высокий парень с раскосыми глазами еще не успел вылезти из него, как к магазину подкатился белый и похожий на кусок рафинада «БМВ». Из «БМВ» высадился полный седоватый человек, по виду дагестанец или чечен, сунул руки в карманы и пошел навстречу людям из «Мерседеса». В кильватере седоватого следовали три бритых викинга.

Разговор продолжался недолго — парень из «Мерседеса» развел руками, словно извиняясь, седоватый сел в свою роскошную тачку и укатил.

Семин выбрался из недостроенной семиэтажки, не зная, что и думать. Он полагал, что капитан Прашкевич будет брать бандитов со стрельбой и спецназом. Седовласый обитатель белоснежного «БМВ» походил на спецназовца не больше, чем Семин на голливудскую старлетку.

Спустя три часа они встретились с Прашкевичем на том же месте, в дешевой забегаловке. Прашкевич меланхолично курил одну сигарету за другой, стряхивая пепел в тарелку с нетронутыми разваренными сосисками.

— Думаю, что больше вас не тронут, — сказал Прашкевич.

— Вы их арестовали — рэкетиров?

— Нет, — голос мента был равнодушным и ровным, как асфальт на американском хайвее. — Их бы выпустили, а они бы вас убили. Просто есть люди, которые мне кое-что должны.

Семин кивнул и полез в карман за бумажником.

— Я вам очень обязан, — сказал Виктор, — вы не возражаете?

На стол лег пухлый белый конверт. Из конверта, как комбинашка из-под слишком короткой юбки, выглядывал зеленый корешок доллара.

— Возражаю, — сказал Прашкевич, — убери деньги, спекулянт.

Поднялся и пошел к выходу.

Тогда Семин еще не знал всех значений слова «спекулянт», и он решил, что милиционер назвал его так по старой советской привычке. Только впоследствии Семин понял, что Прашкевич употребил это слово безо всякого осуждения, в том значении, в котором его использовали воры, для которых весь мир делился на «воров», живших по закону, «бандитов», живших по понятиям, и «спекулянтов», занимавшихся бизнесом.

* * *

Прашкевич позвонил Семину спустя неделю.

— Надо встретиться, — сказал капитан.

На этот раз местом встречи оказался городской парк, с запущенными дорожками, усыпанными желтой листвой вперемешку с первым снегом, и покосившимися плакатами в честь 27 съезда КПСС. Мент, скорчившись, сидел на скамейке возле пустой детской площадки и курил сигарету одну за другой. Семин не ждал от этой встречи ничего хорошего. Ему не нравилось, что опер не взял денег.

— Я тут покопался в твоем случае, — сказал мент, — и думаю, тебе не мешало бы это знать.

«Начинается», — подумал Семин. Он не знал еще, что именно начинается, но думал, что это разводка. Семин уже знал, что если человек не берет с тебя маленьких денег, значит, он хочет развести тебя на большие.

— Парень, который из «Мерседеса», — его зовут Сергей Вырубов. Погоняло — Малюта. Погоняло вполне соответствует характеру. Не судим, не пьет, не курит. Бывший спортсмен. Когда ему было шесть лет, мать умерла по пьянке. Отец был в колонии. Его взяла к себе тетка, очень приличная женщина, доцент Нарымского университета. Он так и рос в семье тетки вместе с ее сыном. Сына звали Игорь. Игорь Тахирмуратов.

Слова отдались тупой болью где-то в низу живота.

— Вы что хотите сказать, — спросил после некоторого молчания Семин, — что мой партнер навел на меня своего двоюродного брата?

— Просто считаю, что вам следует знать эту информацию, — ответил капитан.

Поднялся, чтобы уйти, щелчком сбросил сигарету в детскую песочницу.

— Можно еще вопрос? — задержал его Семин.

— Да.

— Кто в нашем городе ездит на белом «БМВ»? Новом?

Мент внимательно оглядел коммерсанта.

— Вор в законе по кличке Дорофей, — ответил он. — Смотрящий над краем.

* * *

Игорь Тахирмуратов прилетел с омским рейсом следующим утром. Ночью внезапно ударил отчаянный тридцатиградусный мороз, и новенькая «Девятка» Семина никак не хотела заводиться, когда он поехал в аэропорт встречать Игоря.

Это сейчас казалось смешным, чтобы Семин ездил встречать в аэропорт кого-то, кроме, допустим, премьера. А тогда он должен был ехать сам, на «Девятке», и ему пришлось два раза спускаться и подниматься на самый верх девятиэтажки за сменным аккумулятором.

Тахирмуратов был двадцатисемилетний смешливый толстячок, пухлый как пряник, и веселый, как канарейка. У него были черные как смоль волосы и такого же цвета глаза, и над губой его топорщились небольшие усы. Усы были редкие и росли плохо, но Игорю очень хотелось усы, и он ухаживал за ними трепетно и терпеливо, как нарымский пенсионер ухаживает за лимонным деревцем, хиреющем без света и тепла в коммунальной квартире. Кроме звания доцента, полученного полтора года назад, Игорь имел два ценных преимущества: он был секретарем комитета комсомола университета и зятем директора Яснобогучанского трубного завода.

Яснобогучанский завод производил трубы для нефтяной промышленности, и благодаря этому обстоятельству партнеры надеялись потихоньку влезть в нефтяной бизнес. Семин и Тахирмуратов поставляли бы трубы на нефтеперерабатывающий завод, тот бы расплачивался трубами за нефть, а нефть Семин и Тахирмуратов собирались продавать на АЗС, которые они благодаря связям Семина взяли бы в аренду у «Нарымнефтепродукта».

Тахирмуратов был доволен поездкой: он порешал все проблемы на НПЗ и даже договорился о времени поставки первой бочки.

— А как у тебя дела? — спросил наконец Тахирмуратов.

— На меня наезжали, — сказал Семин.

— Господи? Кто?

— Бандиты. Главного зовут — Сергей Вырубов.

Игорь вздрогнул, и тонкие усы над пухлой губой испуганно приподнялись.

— А как он выглядит, этот… Вырубов?

— Ты знаешь, как он выглядит, лучше меня. В милиции считают, что это ты его навел на фирму. Знаешь, что он делает, чтобы запугать коммерсанта? Он режет ему палец.

— Я не виделся с Сережей восемь лет, — сказал Игорь. — И я не знаю, как он выглядит.

1997. Декабрь

Елена подъехала к служебному входу в универмаг в два часа. Охранник с омоновскими нашивками отставил в сторону автомат, поелозил пальцем по толстому затрепанному гроссбуху, насупился и сказал:

— Вас в списках нет.

Елена пожала плечами и повернулась, чтобы уйти. Охранник, зажав трубку между плечом и пятнистым беретом, крутил диск телефона.

Елена вышла из универмага и стала копаться в сумке, ища ключи. Она уже садилась в машину, когда охранник вылетел из дверей.

— Извините, Елена Михайловна, — сказал он, — Сергею Павловичу позвонили и сказали, что вы не придете. Но он здесь и просит вас подняться.

Одна из секций универмага, на третьем этаже, была отдана под небольшой, но отлично оборудованный спортзал: именно туда-то и провели Елену.

Вырубов, в старых тренировочных штанах, лежал навзничь на тренажере и выжимал штангу со сверкающей пирамидкой стальных дисков на обоих концах. Над Вырубовым стоял телохранитель, ловя движения босса и готовясь подхватить штангу, когда тот устанет или, не дай бог, уронит ее.

Малюта пожал штангу раз десять, телохранитель подхватил ее и осторожно закрепил на специальных бороздках, предусмотренных в тренажере. Вырубов вскочил с места и подошел поближе.

— Извини, что в таком виде, — сказал Вырубов, — мне сказали, ты не придешь.

Он слегка переминался с ноги на ногу, как крадущаяся рысь, и косился на тренажеры, как мальчишка косится на лоток с мороженым. Он был без майки, в один чистых холщовых штанах, и Елене невольно бросилась в глаза чеканная мускулатура Малюты. Руки и грудь у Малюты были покрыты ровным загаром и почти совершенно лишены волос — крайне нехарактерная черта для европейца. Уже потом Елена вспомнила, что полукровка Игорь Тахирмуратов — двоюродный брат Малюты. Малюта стоял довольно близко, чуть ближе, чем обычно водится между интеллигентыми людьми, и Елена учуяла дразнящий запах свежего пота. На этот раз Елена была не на шпильках, а на удобных низких каблуках, и если смотреть прямо перед собой, взгляд ее упирался не в глаза, а в подбородок Малюты, гладкий и упрямый, как бетонный блок.

— Ничего, если я закончу тренировку? — спросил Малюта.

— Ничего, — сказала Елена. А сколько в этой штанге килограмм?

— Сто пятьдесят, — ответил Вырубов. Прищурился и осведомился:

— А Семин сколько вытягивает?

— Семин со штангой — это такое же невероятное зрелище, как вы с томиком Иммануила Канта, — ответила Елена.

Вырубов засмеялся и, отойдя к середине зала, легко сел в поперечный шпагат.

Елена ждала еще минут двадцать, сидя на стульчике в углу. Сегодня ее длинные, до пояса волосы были скручены на затылке в плотный коричневый клубень, и только две или три волнистых пряди падали на чистое, ненакрашенное лицо с чуть бледноватыми губами и разлетающимися ниточками бровей. Она была в замшевых брюках и в таком же жакете с меховой выпушкой, и от этого в спортзале ей было слишком жарко.

В спортзал зашло еще несколько человек, и среди них — красивый двадцатилетний парень со свернутым на сторону носом. Вырубов остался разминаться на тренажерах, а один из его друзей принял боксерскую стойку и начал драться с парнем.

Елена встала и пошла бродить по универмагу. Она не любила драк.

* * *

Принадлежавший Вырубову универмаг в центре города был одним из самых странных и, в общем-то, безобразных зданий Нарыма. Его задумал в конце двадцатых годов знаменитый российский архитектор-конструктивист Фатеев. Косая пирамида из стекла и стали, по замыслу архитектора, должна была стать новейшим социалистическим дворцом, в котором работали, жили и творили будущее партийные руководители края. Стеклянные панели кабинетов должны были подчеркивать прозрачность и доступность рабоче-крестьянской власти; в другой половине пирамиды располагались крошечные жилые комнаты и огромные столовые и спортзалы. Предполагалось, что партийное руководство не будет тратить время на единоличные приготовление пищи, и кухни в квартирах отсутствовали начисто. Лестниц в здании не было: вместо них были широкие пандусы. На самом верху здания располагалась личная вилла секретаря крайкома, к которой тот подъезжал на большом черном авто.

Секретарь крайкома прожил в своей вилле полтора месяца, после чего в один прекрасный день к самым дверям его пентхауса подъехала черная машина — но не с личным шофером, а с чекистами. Секретаря увезла, а спустя неделю забрали зачем-то и архитектора. Здание в центре города долго мокло под снегом, а потом его отдали под дом быта и универмаг. Все четыре входа украсили безобразными стеклянными дверьми, на этажах грубо исказили первоначальную планировку. Центральную галерею, пронизывавшую дом и отделявшую жилые помещения от служебных, выложили цветным с прожилками мрамором и украсили на всякий случай вождем мирового пролетариата Лениным.

Последний раз Елена была в этом универмаге лет пятнадцать назад. Тогда вдоль прилавков слонялись сонные продавщицы, а в отделах продавались стопки льняного белья производства Нарымской ткацкой фабрики и дорогие индийские вазы. Сейчас универмаг представлял собой нечто среднее между торговым центром и блошиным рынком. Вокруг статуи Ленина обосновались мясные и фруктовые ряды.

Малюта нагнал Елену на первом этаже: она стояла, прислонившись к колонне, и не без иронии смотрела вверх, на стеклянную дверь салона, где продавались «Мерседесы». Прямо за «Мерседесами» начинался прилавок с китайскими резиновыми тапочками.

— Осторожней, — сказал Малюта, — а то сумку порежут.

От Малюты теперь пахло дешевым мужским одеколоном: он был в черных брюках и черной рубашке, а сверху накинул какой-то серый пиджак. Его свежевымытые, еще мокрые волосы казались чуть темнее.

Справа от Ленина был установлен здоровенный аквариум. Вокруг аквариума толпился народ, но Вырубов как-то удивительно легко прошел сквозь толпу, как нож сквозь масло, и через мгновение Елена оказалась около аквариума.

Рыбки, плававшие в аквариуме, были какие-то мелкие и невзрачные.

— Пираньи, — сказал Сергей.

Елена с интересом посмотрела на рыбок.

— А чем их кормят? — спросила она.

— Курами. Живыми курами. По две куры на рынке каждый день покупают. Ты думаешь, чего толпа-то стоит?

Елену слегка передернуло.

— А куры… с перьями? — спросила она почему-то.

— Перья потом убирают, — пояснил Сергей. — Как же с нее с живой перья можно драть?

Вырубов посмотрел на часы.

— Как раз через десять минут кормежка. Посмотришь?

Елена покачала головой.

Спустя десять минут Вырубов и Елена как раз шли по второму этажу. Вырубов услышал истошный куричий крик и подошел к балюстраде. Один из петухов, предназначенных к кормежке, каким-то чудом вырвался из рук охранников и теперь летал над собравшейся на зрелище толпой. Толпа хохотала и норовила петуха словить, а Вырубов в полном восторге влупил кулаком по балюстраде и заорал:

— Лови его, б…! Врешь, фраер, не уйдешь!

* * *

Они все-таки пообедали вместе в небольшом ресторанчике, расположенном тут же, в здании универмага. Ресторан назывался «Оранжерея» и действительно утопал в зелени: у него были большие, во всю стену, окна, и стеклянный купол вместо крыши. Столики стояли между пальм и мандариновых деревьев со сморщенными зелеными плодами.

Это был знаменитый ресторан: полтора года назад, когда Вырубов завтракал в нем с каким-то бизнесменом, по ресторану стреляли из гранатомета. Стекла в окнах были пуленепробиваемые, но на гранатомет они не были рассчитаны. Бизнесмен был убит на месте, и пострадало несколько людей Вырубова, сидевших за соседним столом.

После этого в городе началась война.

К Елене и Сергею подошел полный, улыбчивый официант и принял заказ. Елена попросила салат и суп, а Вырубов — только водичку со льдом.

— Есть после тренировки не хочется, — объяснил он. Подумал и прибавил:

— Видела парня, с которым пацаны дрались? Миша Стариков. Между прочим, призер чемпионата Европы. Мой воспитанник. Третья спортивная школа.

И Вырубов, с хрустом потянувшись, сжал правую руку в кулак. Елена невольно заметила белые сильные пальцы со сбитыми костяшками и платиновый ремешок часов на стальной балке запястья.

— И много вы на него потратили?

— Мы на спорт много тратим, — серьезно сказал Вырубов, — надо помогать детям. Я везде говорю — пусть лучше занимаются спортом, чем пьют водку. Слыхала?

— Слыхала, что вы выращиваете новую смену бандитов, — ответила Елена.

— Про меня много всяких глупостей рассказывают, — спокойно сказал Вырубов. — Разве я похож на бандита?

Елена помолчала. Самое удивительное, что Вырубов был действительно непохож на бандита, — такого, каким его рисуют бульварные книжки и фильмы.

— Так как тебе универмаг? — спросил Малюта.

— Честно говоря, если из него убрать китайские тапочки и оставить одни «Мерседесы», это может быть потрясающе, — проговорила Елена. — Кстати, я не понимаю, почему Виктор не покупает машины здесь.

Малюта расхохотался, как школьник, попавший в окно из рогатки.

— Они же все паленые, — сказал Малюта.

* * *

Елена забрала с собой стоительную документацию и договорилась встретиться с Вырубовым через неделю. В следующий четверг Вырубов заехал к ней в офис посмотреть наброски, глянул и сказал:

— О! Класс! То, что надо.

Но Вырубов куда-то торопился, и у него не было времени договориться по срокам и по деньгам, и он предложил пообедать завтра в два. Елена сказала, что согласна. Ей льстило внимание Малюты. Он чем-то походил на ее мужа.

* * *

Эта история случилась, когда Елена уже кончала отделывать семинскую квартиру. Там не хватало только каких-то мелочей, тяжелых бархатных портьер да позолоченных кранов ванной. С кранами случился перебой, их везли из самой Москвы и привезли вечерним рейсом, и Елена со своим финансовым директором, Мищей Гущевым, отправляясь из офиса домой, завезли краны в квартиру, чтобы рабочие с утра все сделали.

Когда они повернули в двери ключ, они увидели, что в пустой прихожей горит свет. Елена поняла, что она не одна в квартире. Она решила, что это Семин, но это оказался не Семин: в гостиной, поджав тонкие ножки, сидела красивая девушка лет восемнадцати. Это была другая девушка, не та, которую она видела с Семиным в прошлый раз. Девушка была золотоволосая и зеленоглазая.

Квартира была абсолютно пуста: в ней не было ни книг, ни телефона, ни холодильника с едой, ни даже воды.

— Вы что здесь делаете? — удивленно спросила Елена.

— А Виктор Иванович оставил меня утром здесь, — сказала девушка, — сказал, чтобы я посмотрела квартиру, а он вернется через часок.

Елена поджала губы и отошла в соседнюю комнату. Там она набрала на сотовом прямой номер Семина. Тот оказался в офисе — через сильную мембрану Елене было слышно, как Семин спорит с партнерами.

— Виктор Иванович, — сказала Елена, — вы тут девушку в квартире забыли. Здесь, между прочим, даже воды нет.

— О черт! Действительно, — сказал Семин, — погодите секунду.

Он положил трубку, и Елене опять стало слышно, как он кричит на партнеров. Через минуту Семин снова подхватил телефон.

— Елена Сергеевна, скажите Вике, чтобы она ехала домой, — сказал Семин.

— Куда домой? — уточнила машинально Елена.

— В Самару. Она из Самары, пусть туда и возвращается. Она мне надоела.

* * *

Елена увезла наброски интерьеров к себе домой, и когда Семин вернулся с переговоров в одиннадцать вечера, она еще сидела над ними. Семин спустился в мастерскую и они поцеловались, а потом Семин принялся разглядывать чертежи. Он очень устал после работы, как всегда, и уголки его губ слегка обвисли, и на умном с залысинами лбу блестели капельки пота. Елена страшно любила этот высокий покатый лоб, костяную коробочку для острого и циничного разума — разума думающего мужчины, а не хищного зверя.

— Красиво, — сказал Семин. — Это что, центральный универмаг?

— Да.

— Мне не нравится, что ты встречаешься с Вырубовым.

Елена пожала плечами.

— Ты играешь…. — Семин задумался, ища подходящее слово… — с гексогеном.

— Он что, такой страшный?

— Да.

— А он правда убил Кривицкого?

— Он очень многих убил. Он убил Кривицкого и Шанина. Он убил Лашкевича. И был такой человек по кличке Дорофей, он его тоже убил. Он убивает, как ты ешь витамины: без удовольствия и без малейших колебаний.

Елена вспомнила несчастного петуха, предназначенного для пираний, и азартный крик Вырубова: «Врешь, мля! Не уйдешь!»

— Я встречаюсь с ним завтра, — сказала Елена.

Семин рассматривал наброски.

— Тебе придется отказаться от работы.

— Но почему?

— Лена, жена Виктора Семина не может реконструировать вырубовский универмаг.

— Но я не твоя жена.

Семин засмеялся и принялся целовать ее.

— Ну так давай поженимся, — сказал он.

1994-й год. Осень

Осенью 1994 года Тахирмуратов и Семин решили купить Гагаринский золотой рудник. До этого самым крупным их бизнесом была торговля бензином. Они хорошо поднялись, арендовав десять автозаправок у «Нарымнефтепродукта», поставили семь контейнерных АЗС и через год заменили их стационарными заправками, но промышленной собственности у них не было. Гагаринский был не такой уж большой рудничок в трехстах километрах от города, в тайге, с прогнозными запасами в сорок тонн золота и неглубоким залеганием рудного тела. Документы на рудничок Семин выменял на бутылку водки в «Нарымгеологоразведке».

Чиновника, который продавал рудник, звали Нарышкин, а все переговоры вел его заместитель Глуза. Нарышкин и Глуза были готовы продать рудник почти даром, но при этом они хотели, чтобы половина рудника принадлежала им.

Игорь Тахирмуратов был категорически против такой сделки.

— Смотри, что получается, — говорил Тахирмуратов, — мы будем вкладывать в рудник деньги, да? И вкалывать мы будем, как проклятые. А половина доходов пойдет Нарышкину. Давай лучше заплатим ему побольше денег сейчас, но затем все будет принадлежать нам.

— Не бойся, — сказал Семин, — мы им ничего не заплатим. И доли они тоже не получат. Делай как я скажу.

На следующий день Семин отобедал в ресторане с Всеволодом Прашкевичым: так, просто для поддержания дружбы. Прашкевич теперь был замначальника краевого УВД. Он дружил с Семиным и время от времени оказывал ему разные дружеские любезности, но взяток или того, что могло быть сочтено взяткой, ни разу от Семина не брал.

Когда в прошлом году одну из заправок Семина забросали гранатами, он быстро нашел тех, кто это сделал, и все они получили срок.

Семин спросил у Прашкевича, как его жена, и тот ответил:

— Хорошо. Через два месяца родит.

— Это у тебя третий будет? — спросил Семин.

— Да.

— Не тесно вам будет впятером-то в двухкомнатной?

— Тесно, — сказал Семин, — а что поделаешь?

— Я дом на Балашевской набережной строю, — сказал Семин. — Улучшенная планировка. Может моя фирма вашему управлению несколько квартир выделить?

Прашкевич долго думал.

— Нет, — равнодушно и окончательно сказал он.

— Всеволод Михайлович, — сказал Семин. — Это не взятка. Я обязан вам своим бизнесом. А может быть, и жизнью. Это… не имеет цены. Это стоит гораздо дороже новой квартиры.

Прашкевич равнодушно кивнул.

— Всеволод, пойми. Я чувствую себя… неудобно. Ты никогда ничего не брал у меня…

— Я никогда ни у кого ничего не беру, Виктор Иванович. Я не беру ни у коммерсантов, ни у бандитов, ни у подследственных. Видите ли, когда я беру деньги, это означает, что вы расплатились за оказанную вам услугу согласно прейскуранту. Как в парикмахерской. А я предпочитаю, чтобы вы мне были должны.

* * *

Инвестиционный конкурс на Гагаринский золотой рудник был назначен на январь 1995 года. До конкурса оставалось пять недель. Все документы уже были подписаны, все позиции сверены, и все фирмы, изъявившие желание участвовать в конкурсе, уже подали заявки. Всего фирм оказалось четыре штуки: две представляли Семина и Тахирмуратова, еще одна — какого-то местного железнодорожника, видимо не понимавшего, что результаты тендера предрешены, и еще в последний день принесли заявку от некоего неведомого АОЗТ «Синельга».

Нарышкин и Глуза потихоньку вскрыли заявки (разумеется, это было строжайше запрещено условиями конкурса), и оказалось, что «Синельга» предлагает сумму инвестиций несколько большую, чем Семин и Тахирмуратов, — семь миллионов долларов, а не три. Тогда Семин передал им новую заявку, в которой была указана сумма в восемь миллионов долларов.

По правде говоря, инвестиционный конкурс все равно был сплошным надувательством, потому что претенденты мерялись не деньгами, а планами. Ни Семин, ни другие участники конкурса не платили ни семи, ни восьми миллионов долларов. Они только обещали их вложить, и ничто не мешало Семину пообещать вложить в рудник хоть миллиард. Но все-таки Семин не хотел выпендриваться.

Поэтому Нарышкин и Глуза заменили старую заявку Семина новой, на семь с половиной миллионов долларов, и на всякий случай объявили, что заявка от «Синельги» не будет участвовать в тендере, потому что она оформлена не по правилам. Нарышкин и Глуза очень старались за причитающиеся им пятьдесят процентов рудника.

Семнадцатого декабря был пятый год, как Семин ушел из университета, и в ознаменование этой годовщины Семину пригнали из Германии черный «БМВ», почти новый, изящный, как китайская ваза, и с большими фарами, похожими формой на лист яблони.

На этом-то новом «БМВ» Семин и приехал в ресторан «Глобус».

Семин вошел в ресторан, необыкновенно довольный собой. За пять лет он проделал немалый путь — от обыкновенного кооператора, зарабатывающего на жизнь собственными руками, до президента крупной компании. Десятки нарымчан, начинавших так же, как он, остались при своих фирмочках из трех человек и частных гаражах с автосервисом, сотни — разорились.

Семин отдавал себе отчет в том, что своим прозябанием многие из бывших кооператоров обязаны бандитской крыше, а он, Семин, соответственно обязан процветанием капитану милиции Прашкевичу. Или, точнее, так — он бы никогда не пошел под крышу. Но если бы не капитан, то его, скорее всего, убили бы.

Тахирмуратов ждал его за накрытым столиком: на белоснежных тарелках с синей каймой уже были разложены пестрые закуски: красная нежная рыба, оттененая зеленью и лимоном, черная икра с желтыми розочками масла, горка устриц и ослепительно сверкающая в высоких стаканах газированная вода.

Широкие окна ресторана выходили на набережную: за окном валил снег, река уходила куда-то вдаль сплошной белой змеей, и прямо перед окнами семинский водитель заботливо счищал снег с его нового «БМВ». Рядом с «БМВ» стоял большой черный «Лендкрузер», с белозубым оскалом решетки и тоже с водителем. Семин внезапно вспомнил о наглом рэкетире с его дряхлым «Мерседесом». Интересно, что с ним? Так и ходит в тренировочных штанах?

Потом чей-то силуэт загородил Семину вид на «БМВ», Семин поднял глаза и поперхнулся. Перед ним стоял Малюта. Он был в дорогой кожаной куртке и темной рубашке без галстука, и его никелированные глаза были того же цвета, что и решетка «Лендкрузера».

— Привет, Виктор Иваныч, привет, Игорек, — сказал Малюта, — как дела?

И бесцеремонно плюхнулся рядом с партнерами. Высокий, гибкий и ловкий, он напоминал свернувшуюся на стуле росомаху.

— Нормально, — сухо ответил Тахирмуратов. Кончики его усов опустились вниз, как бывало всегда, когда Игорь был чем-то раздражен.

— Вы, говорят, Гагаринский прииск собрались покупать?

Семин пожал плечами.

— Врут, — сказал Семин.

— А.-а… хорошо, если врут.

— Почему?

— Потому что я его тоже хочу купить, — с усмешкой объяснил Малюта, — и ни с кем тягаться не намерен. Прииск — это не мисс Нарым, чтобы ради него конкурс устраивать…

Семин ощутил в глубине души звенящую злобу. Это было несправедливо. Это он, Виктор Семин, нашел месторождение. Он просчитал его рентабельность. Он организовал конкурс. Он составлял чиновникам документы. И сейчас на все готовое приходил обыкновенный бандит и разевал рот на его кусок.

— «Синельга» — это твоя контора? — спросил Семин.

— Допустим.

— Ну так эта твоя контора получит шиш с маслом.

Малюта резко встал. Его красивое гладкое лицо вдруг жутко оскалилось.

— Я тебя выхарю, козел, — сказал он и покинул ресторан.

Через несколько секунд Семин увидел, как хлопнула дверца черного «Лендкрузера» с тонированными стеклами, и тачка Малюты сорвалась с места, обдав новенький «БМВ» Семина фонтаном рыжего снега.

* * *

Малюта не соврал, говоря, что он всерьез намерен заняться Гагаринским прииском. На следующий день после того, как Нарышкин и Глуза вычеркнули «Синельгу» из списка фирм, участвовавших в конкурсе, в окно семинского офиса влетела граната.

Семин проконсультировался с Прашкевичым и по его совету стал ходить с удвоенной охраной, а Тахирмуратов отправил свою семью из города.

А еще спустя два дня Нарышкин и Глуза позвали Игоря Тахирмуратова на разговор. Оба чиновника были бледны: накануне вечером к ним зашел человек от Малюты. Во-первых, это был очень большой человек, хорошо известный в городе. Бывший первый секретарь обкома. Во-вторых, после его ухода, им звонили уже непосредственно братки.

Как выяснилось, фирма, которую принимали за железнодорожную, тоже на самом деле принадлежала Малюте, и пришедший к Нарышкину бывший первый секретарь обкома посоветовал присудить победу именно этой фирме.

— Мы не можем рисковать своей головой, — сказали Нарышкин и Глуза.

— Вы рискуете не задаром, — ответил Тахирмуратов, — а за половину доли.

— Малюта тоже предлагает нам половину, — ответил Нарышкин, — поэтому мы хотим шестьдесят процентов.

Тахирмуратов понимал, что это скорее всего шантаж, и что никакой доли бандит чиновникам не предлагает. Но такой поворот разговора был обговорен между ним и Семиным.

— Хорошо, — сказал Тахирмуратов.

Когда партнер Семина Игорь Тахирмуратов вышел из здания краевой администрации, он увидел, что перед зданием стоит черный «Лендкрузер», и у раскрытой его дверцы курит высокий человек в кожаной куртке и с гладким мальчишеским лицом. При виде Игоря человек бросил сигарету в снег и шагнул ему навстречу:

— Сядь в машину.

Охранники Игоря сунули руки под куртки, и двое пацанов, бывших с Вырубовым, сделали то же самое.

— Не валяй дурака, Игорь, — сказал Малюта. — Я у всех на глазах людей не краду.

Игорь поколебался и сел на заднее сиденье «Лендкрузера». Малюта запрыгнул следом.

— Ну здравствуй, брат, — сказал Малюта.

Игорь помолчал. Его круглые черные глаза упрямо избегали взгляда Малюты, и он смотрел вниз, на свои слишком пухлые руки и рубашку, смешно сбившуюся на чересчур полном теле.

— Чего ты хочешь?

Малюта рассмеялся, весело и заразительно, так же, как он обычно смеялся в детстве.

— На фиг ты ишачишь на этого Семина? Ты уезжаешь из офиса в одиннадцать вечера, а как что, так «семин», «семин», Семин в «Арконе» главный…. У тебя в «Арконе» какая доля?

— Не твое дело.

— Приходи ко мне. Будешь заведовать всем. Я ваще не буду вмешиваться. Только обеспечу защиту.

Игорь долго молчал. Потом сказал:

— Приезжай сегодня в девять в «Глобус». Там и поговорим.

Хлопнул дверцей и вылез из «Лендкрузера».

* * *

Когда в девять вечера Малюта приехал в «Глобус», он увидел, что столик для Игоря уже заказан, и что Игорь сидит за столиком не один: вместе с ним были Семин и еще один мужик, плотный, лысоватый и с перебитым носом.

Малюта остановится у входа в отдельный кабинет и насмешливо оскалил зубы, а Игорь встал и представил лысоватого:

— Ты не знаком, Сережа? — спросил он. — это Всеволод Прашкевич, замначальника краевого УВД.

Малюта по-прежнему стоял у входа, гибкий и смертоносный, как готовая к нападению кобра.

— Да вы садитесь, Сергей Павлович, — сказал Семин.

— Я с пидорами и с мусорами за один стол не сажусь, — ответил Малюта.

Прашкевич безразлично пожевал губами.

— Я вас всех сюда позвал, — продолжал Семин, — чтобы обсудить ситуацию с Гагаринским прииском. Это ненормальная ситуация, когда моего юриста избили обрезком трубы. Парень только из университета, а ему руку сломали.

— Пусть твой Прашкевич отзовет своих шавок, тогда и юристов перестанут трогать. У меня из двоих когда принимали, котлету сделали, — отозвался Малюта.

Взялся за единственный свободный стул, демонстративно отодвинул его в угол, подальше от столика, и сел. В полном молчании Игорь налил себе стакан минералки, выпил, вытер усы и спокойно сказал.

— Сережа, тут есть такая проблема. Ты помнишь, как ты жил у нас в семье?

— Что было давно, то было давно.

— Сергей несколько лет жил у нас, — объяснил Игорь, — он был на год меня старше, и он меня защищал. А так как я был дохляк, ему приходилось часто меня защищать.

Вырубов улыбался.

— До того, как он поселился у нас, я просто боялся выходить во двор. У нас во дворе была компания, человек пять мальчишек и еще один парень, Петя Грушев, уже взрослый, отсидевший два года, — они мне проходу не давали. А Сережка стал предводителем этих мальчишек и больше меня не трогали.

— А Грушев? — спросил Семин.

— Мне повезло. Его вскоре убили. Он шел домой пьяный, его ограбили и убили.

Игорь помолчал.

— Я видел, кто это сделал. Это сделал ты, Сережа. Ты впервые убил человека в четырнадцать лет.

Сергей пожал плечами.

— Игорек, ты не перепил, часом? Что ж ты молчал столько времени?

— Я не перепил. Ты сделал это ради меня. Чтобы Грушев меня не трогал.

Игорь внимательно глядел в глаза своему двоюродному брату.

— Ты не будешь участвовать в конкурсе, Сергей, — спокойно сказал он, — иначе я напишу заявление подполковнику Прашкевичу, что ты убил Грушева. Это дело еще не закрыто. Убийца не найден.

Малюта натянуто рассмеялся.

— У вас ничего не срастется, ребята.

— Не думаю, — сказал Тахирмуратов. — Ты же больше никогда не убиваешь сам, Малюта. Ты поручаешь это другим, и очень трудно доказать, что это твоих рук дело. Я думаю, что убийство Грушева — это один из немногих случаев, когда ты сделал все сам.

— Малюта, этой заявы будет достаточно, чтобы ты посидел пару дней в изоляторе, — сказал Прашкевич. — Ты же сам сказал, что с твоими людьми в изоляторах случаются неприятности. И ты знаешь, что эти неприятности вовсе не из-за милиционеров. А из-за того, что тебя очень не любят воры. Так?

Вырубов встал, с грохотом отодвигая стул.

— А и срань же ты, Игорек, — задумчиво сказал бандит.

Через мгновенье за ним хлопнула выходная дверь.

— Он действительно замочил этого… Грушева? — спросил Прашкевич.

— Я же сказал, майор. Если к нам в окна будут продолжать залетать гранаты, я напишу заявление.

Игорь помолчал и добавил:

— По-моему, он не хотел его убивать. Он хотел перебить ему ноги, чтобы тот стал калекой. Но Грушев потерял слишком много крови и замерз.

— А если бы он этого не сделал?

— Грушев искалечил бы меня, — ответил Игорь, и кончики его усов печально опустились вниз, как стрелки часов, указывающих на пол-шестого. — Или убил бы.

* * *

К некоторому удивлению Семина, угроза Игоря возымела свое действие: наезды на «Аркон» прекратились совершенно, и «Аркон» беспрепятственно выиграл тендер по Гагаринскому руднику. Разумеется, формально рудник получила подставная фирма. Называлась фирма «Гея».

Спустя два месяца после выигрыша конкурса Семин встретился в ресторане с Прашкевичым.

— У меня есть проблема, — сказал Семин.

— Ну.

— Ты помнишь мою фирму, «Гея», которая выиграла тендер на Гагаринский прииск?

Прашкевич коротко улыбнулся. Мол, еще бы не помнить.

— Конкурс устраивали два чиновника, Нарышкин и Глуза, — сказал Семин, — и из-за этой ситуации с бандитами они буквально вывернули нам руки. Представляешь, получилось так, что деньги за прииск заплатил я, а контрольный пакет получили они. Допустим, я был бы еще согласен работать на таких условиях, но эти два долбоеба вообще сошли с ума! Они не дают мне строить, они не дают мне инвестировать, вообще ничего! Они требуют половину от всех денег, которые я хочу туда вложить.

Семин досадливо поморщился.

— Да что половину! Ты представляешь, я привез рабочим мешок с зарплатой, а Нарышкин узнал об этом и вызывает меня: «Я — говорит — пайщик? Пайщик. Значит, когда ты зарплату платишь всяким бомжам, шестьдесят процентов мои.»

И Семин в возмущении всплеснул руками.

— Круто, — сказал Прашкевич. — А как Нарышкин с Глузой присутствуют в фирме?

— Они владеют тридцатью процентами «Геи». Каждый.

Прашкевич приподнял брови:

— Что, так и записано в уставных документах?

— Да. Так и записано в уставных документах. Ты понимаешь, я все думаю об этой ситуации — это просто кошмар. Я не могу работать. Я не могу развивать производство. Я уже вложил в этот рудник семьсот тысяч долларов, а теперь с каждого вложенного рубля они требуют шестьдесят копеек. «Иначе, — говорят, — мы продадим свой пакет Малюте!»

— Чем я могу помочь? — сказал Прашкевич.

— Организуй звонок из Москвы.

— Какой?

— От проверяющих органов. Мол, поступил сигнал о коррупции и о том, что такие-то чиновники владеют акциями рудника. Непосредственно. Они испугаются скандала и продадут акции. Ты пойми, я же честно готов заплатить им деньги, но я не могу с ними работать! Я за рабочих несу ответственность!

— Я организую звонок, — сказал Прашкевич.

* * *

Нарышкин и Глуза прибежали в «Аркон» спустя три дня с вытаращенными глазами. Им позвонили из Москвы, из ФСБ, и сказали, что в апреле в край прибывает инспекция. Проверять будут чистоту нравов при приватизации и поинтересовались, мол, правда ли, что члены конкурсной комиссии по Гагаринскому прииску — Нарышкин и Глуза, и владельцы контрольного пакета выигравшей фирмы — тоже Нарышкин и Глуза. А?

— Ребята, — сказал Семин, — я же предлагал вам, чтобы все было на доверии. А вы захотели, чтобы ваша доля была оформлена на бумаге. Это, наверное, вам Малюта мстит.

Нарышкин и Глуза переглянулись и сказали:

— Мы бы хотели продать свои доли.

— Но у меня нет столько денег, чтобы выкупить вас целиком, — резонно заметил Семин.

Тогда они договорились, что Семин сейчас якобы выкупит долю Нарышкина и Глузы за двадцать тысяч долларов, а на самом деле они останутся пайщиками в месторождении, каждый по двадцать пять процентов.

Комиссия приехала и ничего особо не нашла, но Нарышкина и Глузу из администрации все-таки уволили. Они снова пришли к Семину просить свою долю, и Семин сказал им:

— Какие двадцать пять процентов? Вот тут в договоре записано, что вы продали мне все. Или мне в ФСБ этот договор переслать?

Нарышкин уехал в Челябинск работать в какую-то мелкую фирму, а Глуза потом спился.

Спустя три месяца подставная фирма, принадлежавшая Сергею Вырубову по кличке Малюта, выиграла тендер на разработку Верхнеикшинского прииска. Никаких чиновников она в долю не брала: просто накануне тендера у нового начальника фонда имущества пропала дочка, а сразу после тендера дочка нашлась.

1998-й. Зима

Когда Елена на следующий день подъехала к офису Вырубова, оказалось, что о приезде ее уже оповещены. Едва она вылезла из машины, за плечом ее оказался похожий на тролля охранник в кожаной куртке.

— Сергей Павлович сейчас спустится, — сказал он, — подождете в машине или подниметесь наверх?

Елена скосила глаза, и увидела, что из ворот высовывается рыло вырубовского «Мерседеса», а чуть поодаль стоит машина сопровождения. Она зябко переступила по снегу, но в эту секунду дверь офиса отворилась, и по крыльцу сбежал Вырубов — длинный и смертоносный, как снайперская винтовка, в черном развевающемся плаще.

— Прошу, — сказал Вырубов, Елена села в «Мерседес», Вырубов запрыгнул в него с другой стороны, и машина сорвалась с места, обдав охранников у двери офиса щедрым фонтаном снежной каши.

Елена, по чисто профессиональным причинам, знала все рестораны в городе, половину из них отделывала либо она, либо ее хорошие знакомые. И когда машина свернула с Кропоткинской на ведущее к аэропорту шоссе, она настороженно спросила:

— Куда мы?

Вырубов удивленно вскинул брови.

— Пообедать, — сказал он, — да помилуйте, Елена Сергеевна, я вас не украду.

— А вы много людей крали?

— Не понял.

— Ну… неплательщиков там всяких… или еще как…

Вырубов расхохотался.

— Грехи молодости, — сказал он, — мало ли когда что было. Все мы раньше делали глупые вещи.

Елена слегка удивилась: до сих пор в разговоре с ней Вырубов ни разу не признавался, хотя бы косвенно, в самой малейшей уголовщине.

Ехали они действительно не очень долго: выскочили из города по Елизовскому шоссе, почти сразу свернули направо, промчались по расчищенной и потому уже оттаявшей дороге и тут же свернули еще раз — в огромные распахнутые ворота краснокирпичного особняка.

«Мерседес» въехал во двор, машина сопровождения осталась за оградой, и шофер, выскочив из машины, галантно открыл пассажирам двери. Сначала Вырубову, потом Елене.

Елена сразу поняла, что перед ней — загородный особняк Вырубова. Особняк этот был знаменит в архитектурных кругах города — не творческими находками, разумеется, а историей постройки.

Первым застройщиком особняка была некая контора, призванная из самой Москвы. Никаких особых изысков Малюта не требовал, а милостиво согласился на типовой проект. Первый застройщик выстроил дом до самой крыши, изредка заглядывая в чертежи и руководствуясь эпизодическими пожеланиями хозяина типа: «А чтобы спальня была сто квадратных метров». Дом уже крыли черепицей, когда выяснилось, что москвичи украли на строительстве около ста тысяч долларов.

Последовало короткое разбирательство, в ходе которого москвичей искупали в речке Нарым и взяли с них штраф, а следующим застройщиком дома стал нарымский архитектор Кабанцев.

Кабанцев отделал дом и включил отопление, и тут выяснилось, что дом не отапливается. Стали выяснять, почему дом не отапливается, и оказалось, что подвал, в котором расположен котел, до самого верха забит строительным мусором, а дымоход, ведущий через все перекрытия, залит бетоном. Застройщик маленько не разобрался с типовым чертежом и принял дымоход за опорную конструкцию.

Выхода из подвала предусмотрено не было, и поэтому Кабанцев пробил в стенке подвала дыру и вычерпал оттуда весь мусор. После этого он разобрал четыре этажа перекрытий и крышу и перестроил дымоход, потому что иначе это сделать было нельзя. После этого крышу и перекрытия настелили вновь и включили котел, и тут оказалось, что котел опять не работает, потому что за время своего пребывания под слоем мусора он вроде как сопрел.

Малюта выгнал Кабанцева и отечески пожурил его, после чего Кабанцев спешно продал свой бизнес в Нарыме и слинял в Новосибирск, а Малюта нанял третьего архитектора.

Третий архитектор снова разобрал крышу, перекрытия и подвал, вынул оттуда старый котел с помощью вертолета и поставил новый. После этого в подвал зашел Малюта, обозрел владения и удивился тому, что у него есть такой большой подвал, посереди которого стоит такой маленький котел. И велел обустроить в подвале сауну с бассейном.

Тут оказалось, что сауну с бассейном в подвале при такой планировке обустроить нельзя, потому что котел стоял посереди подвала, а чтобы в подвал помещался бассейн, котел должен был быть в углу. После этого архитектор еще раз разобрал крышу, перекрытия и подвал и переставил с помощью вертолета котел в угол, а посереди подвала устроил сауну и бассейн.

После этого сауна в первый же месяц сгорела.

Больше ничего примечательного архитекторы об этом доме не рассказывали, потому что по изяществу планировки он походил на общагу с позолоченными унитазами.

Ни малейшей попытки хоть как-то отличить себя от других многочисленных кирпичных хором, сделано не было: все та же кирпично-романская архитектура, неизбежная башенка, вставная челюсть балкона и стрельчатое окно общей залы, агрессивно выдвинутое, как брыли у бульдога. Между домом и крепкой оградой, увенчанной битым стеклом, высоковольтной проволокой и телекамерами, не было ни единого кустика, сколь можно было судить под ноздреватым снегом. Только далеко в стороне стояли несколько высоких таежных сосен с розовыми стволами, и по тому, как высоко начинались нижние ветки, было ясно, что еще год назад здесь был сплошной лес, вырубленный теперь под особняк.

— Нравится? — спросил Вырубов.

— Нет.

— Вот и мне тоже нет, — с детским простодушием признался Сергей, — я когда его строил, я им говорю, чего я хочу. А они мне, вместо того, чтобы сказать, «это нельзя», так и строят чушь какую-то. Ну почему по-человечески нельзя объяснить, а? Я что думаю: либо его продать, либо вон туда оранжерею с бассейном приделать. И сад насадить… Я зачем тебя сюда привез, чтобы ты насчет сада сказала…. Давай обойдем это чудо кругом…

И они пошли вокруг дома. Вырубов шел впереди, широким, размашистым шагом, равнодушно ступая то по скользкой тропинке, протоптанной его пацанами, то в неглубокий и мокрый снег. Елена, не предполагавшая, что ей придется уезжать из города, была не в сапогах, а в коричневых плотных туфлях, и снег очень быстро намочил и туфли, и нейлоновые гольфы, и отвороты широких брюк цвета бутылочного стекла.

Сад действительно впечатлял: от забора до забора здесь было гектара три, не меньше. Девственно чистое пространство, на котором можно было изобразить что угодно — хоть альпийскую горку, хоть пруд с уточками.

Возле сосен снег был залит в солидный каток с двумя воротами, — видимо, пацаны Вырубова уважали хоккей. Тут же дорожка расширялась, по ней можно было идти вдвоем, Вырубов подождал Елену и пошел с ней рядом. Елена слышала его ровное, спокойное, как у ребенка, дыхание, и, скосив глаза, видела освещенные весенним солнцем сосны и на фоне их — чуть смуглое гладкое лицо с жестким подбородком убийцы и слегка скошенными вверх, грустными глазами Пьеро.

Они шли и шли, и Елене вдруг показалась, что эта дорожка идет бесконечно, и что розовые стволы сосен похожи на ступеньки, по которым можно подняться на небо. А потом вдруг дорожка кончилась, и они оказались у массивного кирпичного крыльца, формой и изяществом точь-в-точь напоминающего буханку бородинского хлеба.

Охранник в кожаной куртке отворил перед ними дверь, и Вырубов сказал:

— Столовая прямо, туалет направо. Сапоги можешь не снимать.

— Лучше снять, а то простужусь, — ответила Елена. — Они все промокли.

Вырубов скосил глаза и увидел, что у Елены не сапоги, а туфли, и что кончики брюк у нее мокрые.

— Лара! — заорал Вырубов.

Где-то наверху хлопнула дверь, послышались легкие шаги, и по лестнице в прихожую сбежала девушка. У Елены перехватило дыханье. Девушке было лет девятнадцать, и больше всего она походила на эльфийскую царевну из сказок. На ней была белая кружевная кофта и пестрая, воланом, юбка, подчеркивавшая стройную талию. Пока девушка бежала вниз, юбка вилась вокруг ее ног, и снизу было видно, что ножки у нее длинные и стройные. Елена стояла и глядела на нее, раскрыв рот, потому что девушка была так хороша, что — редкостный случай, — даже у женщин перехватывало дыхание. Тут Елена спохватилась, что ее, чего доброго, могут принять за какую-нибудь извращенку, и рот поскорее закрыла.

А потом у Елены вдруг все зашлось внутри от немыслимой и совершенно беспричинной ревности. Почему-то мелькнула мысль о том, что он совершенно не имел права ходить с ней по дорожке, и держать в это время дома какую-то Лару.

— Лариска, дай гостье тапочки, — приказал Вырубов. — И носки дай, у нее они тоже промокли.

Тапочки у Лары, как и следовало ожидать, оказались какие-то совершенно блядские: без задника, зато с шестисантиметровым каблуком и пушистой розочкой у носка. Других не было. Лара очень радушно улыбнулась ей. Елена поняла, что Лара не видит в ней даже потенциальной соперницы, и это еще раз ее взбесило.

Ванная у Малюты была площадью в пятьдесят метров. Посереди ванны стоял золоченый джакузи — непременный атрибут новорусского успеха, как цветной телевизор «Рубин» в 70-е годы. В одном углу, наискосок от джакузи, стоял черный мраморный унитаз, а в другом углу, тоже наискосок, черное же мраморное биде. Вся композиция очень напоминала разлученных навеки утку и селезня.

Елена вымыла руки, тщательно расчесала свои длинные и темные, цвета гречишного меда волосы, и спустя минуту вошла в столовую. Вырубов уже наливал себе суп из фарфоровой дымящейся супницы.

— А Лариса? — недоуменно сказала Елена, заметив, что стол накрыт на двоих.

— На кухне поест, — сказал Вырубов. — Хороша, а?

— Очень.

— И притом глупа, как карась. Люблю глупых женщин.

Вырубов ел с аппетитом породистого щенка, и застольные его манеры немногим отличались от манер бультерьера. Обед был сытен и прост: грибной суп из сушеных белых грибов, пироги с вязигой, квашеная капуста и на второе — жестковатый тетерев, видимо, застреленный самолично в близлежащем лесу. Водки на столе не было. Вырубов спросил Елену, что она будет пить, и та покачала головой.

— Правильно, — сказал Малюта, — я тоже не пью.

Тетерева он ел руками, разрывая жесткое мясо длинными крепкими пальцами.

— Кстати, — сказал Вырубов, — я прочитал Канта.

— Всего?!

— Не-а. Чуть-чуть. Мне понравилась одна идея.

— Какая же?

— Поступай с другими так, как они бы поступили с тобой. Только делай это раньше.

Елена протянула руку за хлебом, и Вырубов поспешно подал ей корзинку. Его широкая, с мозолью по ребру ладонь на мгновение накрыла накрашенные белым неярким лаком ноготки Елены, и Елену как будто слегка ударило током. Она поспешно схватила ломоть черного хлеба и сказала:

— У Канта сказано по-другому. У него сказано: поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой.

— Лена, — усмехнулся Вырубов, — если бы я поступал так, как у Канта написано, я бы давно был покойником. Так на фига мне его читать?

Елена недоуменно смотрела на Малюту. Было невозможно понять, говорит он серьезно или смеется.

— А что за человек Семин? — внезапно спросил Вырубов.

Елена задумалась.

— Он очень умный человек, — сказала она.

— И что, ты любишь его за то, что он умный?

— Да.

Вырубов, расхохотавшись, откинулся в кресле.

— Да он же урод, — сказал Вырубов. — Ты его любишь за его деньги.

Елена некоторое время размышляла.

— Ну в какой-то степени да. Это же часть его — что он умеет зарабатывать деньги. Если бы он не умел зарабатывать денег, он был бы совсем другим человеком.

Елена задумалась и прибавила:

— И я у него никогда ничего не просила.

— А он тебе чего-нибудь дарил?

— Нет. И слава богу.

Вырубов улыбнулся.

— Витя скаредный человек, я смотрю, он нашел себе дешевую… жену.

— Не смейте так говорить, — сказала Елена.

Под рукой Вырубова зачирикал мобильный телефон. Сергей зацепил его за ухо, выслушал сказанное, коротко дакнул, и выключил аппарат наглухо.

— Ладно, — усмехнулся Сергей, — теперь о деле. Пятьдесят тысяч за универмаг и еще этот дом надоел мне к черту. Я хочу чего-нибудь такое, чего ни у кого нет. Дом, оранжерея и сад. Двадцать тысяч. Идет?

— Я… я вынуждена отказаться… — сказала Елена.

— Почему?

— У меня слишком много другой работы.

— А именно?

— Шубин просил отделать дом. И Казанцев.

— Сто сорок тысяч, — сказал Вырубов.

— Что?

— Я удваиваю сумму. Сто сорок тысяч. Ведь ты должна работать там, где выгодней? Вот и сказешь Шубину, что его очередь потом.

Елена покачала головой.

— Твой Сыч — трус, — проговорил Малюта.

— Что?

— Он должен был позвонить мне сам и отказаться. А он посылает на разбор бабу.

— Виктор тут не при чем. У меня много работы.

— У тебя будет мало работы, — сказал Вырубов. — Выбирай, либо ты берешь эти деньги и делаешь мой универмаг, либо ни Шубин, ни Казанцев тебе ни хрена не закажут.

— Я не могу делать ваш универмаг, — тихо, не подымая глаз, сказала Елена.

Вырубов некоторое время молчал. Потом резко поднялся, распахнул ногой дверь и крикнул куда-то в прихожую:

— Ерш! Свези Елену Сергеевну в город!

* * *

Вырубов не соврал: Шубин и Казанцев отказались от услуг архитектора Ратмирцевой. Шубин был владелец небольшой сети магазинов, и ему был нужен загородный особняк, а Казанцев открывал новый ресторан. Елена могла бы нажаловаться Семину, и, наверное, тогда Шубин и Казанцев заметались бы между молотом и наковальней, но Елене было даже жалко обеих предпринимателей, и она никому ничего не сказала.

Правда, через неделю Елена услышала, что Шубин везде рассказывает, что он не заключил контракта с Ратмирцевой потому, что она не представила в срок чертежей и притом попросила все деньги вперед. И что Ратмирцева, в общем, красивая стерва, с которой невозможно иметь дело. Это ужасно Елену обидело, но потом она подумала, что Шубин рассказывает это не сам, а по приказанию Вырубова, и тогда она испугалась за мужа.

Если бы она пожаловалась Семину, Семин бы принялся выяснять отношения, рано или поздно это кончилось бы конфликтом между ним и Вырубовым, а Елена не сомневалась, что хладнокровный убийца Вырубов для такого конфликта был подготовлен куда лучше.

Семин был прав — ей, Елене, с самого начала следовало сторониться обаятельного бандита с глазами Пьеро. Она была виновата, она по бабьей глупости полезла туда, где сильный и оскорбленный мужик, защищая свое самолюбие, начинает ломать судьбы людей, и было бы нечестно, если бы за ее глупость расплачивался своими магазинами наглец Шубин.

Так что Семину Елена соврала, что они не сошлись с Шубиным в цене, и вообще имя Малюты между ними никак больше не упоминалось. Только один раз, когда приехали какие-то высокие милицейские чины из Москвы, Семин с Прашкевичем возили их на вертолете на заимку и очень много с ними пили. Утром, отмокая в ванной с головной болью, Семин сказал, что без попойки с ментами нельзя.

— Все пьют, — пожаловался Семин.

Елена неожиданно для себя возразила:

— Малюта не пьет. Совсем. Ни разу не брал в рот ни капли.

Семин пьяно расхохотался.

— Он тебе соврал, Ленчик. Когда нужно, вполне пьет. Однажды на моих глазах пьяный блевал..

1996-й год. Осень

В 1996-м году в крае прошли выборы губернатора, и на них победил старый губернатор Нефедушкин. Нефедушкин был крайне непопулярен, и поэтому на выборы пришлось потратить довольно много денег. Половина потраченного принадлежала Семину, который тогда полностью контролировал Нарымский нефтехимический комбинат. Между Семиным и губернатором было неформальное соглашение, что после выборов к комбинату присовокупится «Нарымгеологоразведка» — государственная нефтяная компания с небольшим объемом добычи и хорошими запасами.

Семин знал, что другую часть денег на выборы дал Малюта. Поговаривали, что за это Малюте были обещаны два гидролизных завода, производивших паленую водку, и объединение «Виноспирт», которое этой водкой торговало. «Виноспирт» тоже на бумаге принадлежал государству, но губернатор обещал отдать его Малюте в доверительное управление: впрочем, Малюта и так уже явочным порядком давно контролировал и заводы, и «Виноспирт».

Малюта старался держаться в тени, и Семин с Малютой во время этих выборов нигде не пересекались.

Осенью 1996 года, когда до выборов оставалось еще два месяца, а Семин на неделю уехал в Бразилию с красивой девушкой Галей, к директору Нарымского нефтехимического комбината явился Сергей Вырубов.

Вырубов попросил директора отгрузить семнадцать тысяч тонн высокооктанового бензина фирме «Филлис», представитель которой сидел тут же в приемной. Директор, запинаясь, сказал, что ничего подобного он не сделает, и Вырубов ужасно удивился.

— Тебе разве не звонили? — спросил он.

— Нет, — ответил директор.

Тогда Вырубов подошел к батарее телефонов, расположившихся на вспомогательном столике справа от директорского, и по «вертушке» набрал номер губернаторского кабинета. Поговорил немного и передал трубку директору.

— Тебя.

— Да-да, Андрей Афанасьич. Все сделаем, конечно, — ответил директор через минуту.

Спустя неделю контракт между заводом и «Филлисом» был подписан. Операция состояла в следующем: у завода были большие долги перед краевым бюджетом — около 15 миллионов долларов. У краевого бюджета тоже были всякие долги — перед врачами, учителями, бюджетными учреждениями и так далее. «Филлис» получал бензину на пятнадцать миллионов долларов, продавал его на рынке, на вырученные деньги закупал всяческий товар народного потребления и этим товаром рассчитывался с бюджетниками.

Так, во всяком случае, предполагалось.

Прошел месяц, другой — о «Филлисе» не было ни слуху ни духу. Продукция на пятнадцать миллионов долларов смылась бесследно. Завод по-прежнему был должен бюджету.

Семин узнал об этой ситуации случайно, вскоре после выборов и за месяц до того, как краевой фонд имущества должен был передать ему в траст государственный пакет «Нарымнефтехима». Семину доложили, что какие-то хмыри ведут активную скупку акций комбината.

Семин встревожился и попросил Прашкевича расследовать это дело. Оказалось, что акции скупает несколько контор, из которых самая главная — «Ставен», — была дочкой некоей «Ники», а среди учредителей «Ники» значился Вырубов. Стали смотреть, откуда деньги, и выяснилось, что «Ставену» деньги перевела «Ника», «Нике» — некий «Карильон», а «Карильону» — контора под названием «Филлис». Стали смотреть, откуда бабки у «Филлиса» — и оказалось, что это бабки от продажи ворованного бензина.

Наглость Малюты не знала границ — он скупал завод на деньги, которые были украдены у этого же завода!

Семин передал через общих знакомых, чтобы Вырубов прекратил это безобразие. Вырубов, разумеется, и не собирался. Его пакет акций «Нарымнефтехима» уже подползал к десяти процентам, к деньгам, полученным «Филлисом», подключились деньги водочных заводов, перешедших под его полный контроль, и по городу попозли нехорошие слухи, что «Нарымнефтехим» в управление получит тоже Вырубов.

Ответный ход Семина был эффективен, хотя и слишком предсказуем: по факту хищения денег «Филлисом» было заведено уголовное дело, а на Тинзенский гидролизный завод в тридцати километрах от Нарыма пожаловала бригада из следственного управления МВД во главе с капитаном Очипком.

На следующий же день после приезда Очипка в заводоуправлении случился пожар, причем сгорела часть документов, связанных с отпуском технического спирта. Очипок пригрозил арестовать директора завода. Ответная реплика не заставила себя ждать: вечером по окну номера, занимаемого Очипком, прошлись автоматной очередью.

Спустя неделю Прашкевич встретился с Семиным в ресторане и рассказал ему:

— Продукцию с завода покупало около пятнадцати фирм. Якобы на технические цели. Фирмы пропадают раз в три-четыре месяца, последняя пропала за день до визита комиссии. Зарегистрирована фирма была, разумеется, по подложному паспорту.

— За спирт платили?

— Нет.

— Судебные перспективы? — спросил Семин.

— Перспективы, конечно, есть, — усмехнулся Прашкевич. — Только ты же знаешь, что тебе скажут. Что с каждой цистерны спирта шла денежка на выборы.

— Меня тоже доили под выборы, — сказал Семин, — и меня доили под обещание отдать мне нефтянку. И если этот бандит хочет заниматься паленой водкой, пусть занимается водкой. А если он хочет лезть в приличный бизнес, он получит по рогам.

* * *

На следующий день после того, как по факту мошенничества при реализации технического спирта на гидролизном заводе было возбуждено уголовное дело, Вырубову передали, что Семин хочет с ним встретиться.

Встречу Семин назначил в ресторане при бывшей обкомовской гостинице. Однако, когда Малюта пришел в ресторан, Семина там не было: вместо коммерсанта в отдельном кабинете за накрытым белой скатертью столом сидел смотрящий по краю Дорофей.

Дорофей был не один: вдоль стола сидели все городские воры. Сидел армянский авторитет Арсак, выпускник московского государственного университета, белая ворона среди чурок, болезненно образованный и столь же болезненно жестокий. Сидел кореец Александр Пак, морщинистый шестидесятилетний мужик, хозяин игорных домов, двух универмагов и студии порнофильмов. Сидел ингуш Дауд, распорядитель всего левого нарымского золота, сидел веселый хохол Крось, обожавший баню, девок, и стрельбу из автоматов по конкурентам, и два дорофеевых пристяжных с золотыми цепями на шеях и надписью «не буди» на сморщенных веках.

Дорофей сидел неподвижно, положив на стол худые старческие руки, вылазящие оглоблями из-под меховой безрукавки. Пальцы его слегка дрожали, но Малюта знал, что на самом деле Дорофей совершенно спокоен, а пальцы дрожат, потому что вор давно колется.

Малюта остановился у двери кабинета, сунув руки в карманы и пристально оглядывая всех присутствующих холодными глазами цвета нержавейки:

— А где Семин?

— Семин — барыга, — сказал Дорофей. — А ты щенок. О чем с ним базарить?

— Без Семина базара не будет, — ответил Малюта, — я стрелку забивал ему, а не вам.

— Семин — мой барыга, — сказал Дорофей, — он полезное дело делает. С него лавэ в край идут. А ты в общак не платишь.

— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — спросил Малюта.

— Я вор.

— Ну раз ты вор, — ответил Малюта, — иди и воруй. Помолчал и добавил:

— А Семин тебе ни гроша не платит. Он мусорам платит. А ты у мусоров на пристяжи.

Дорофей на мгновение растерялся от эдакой наглости, — но тут же с места вскочили двое блатных. Один — старый и жилистый, с веками украшенными надписью «не буди», и второй, в свитере на голое тело, походившее на передвижную выставку нательной живописи. В руках у обоих оказались финки.

Малюта резко шагнул назад, и в ладони его блеснула ребристая граната. Малюта вырвал кольцо.

— Ща, Дорофей! — сказал Малюта, — ты не охотник, а я не кабан, чтобы меня резать.

Урки остановились. Малюта резко повернулся и вышел из кабинета.

* * *

На следующий день во двор, в котором проживал вор в законе Дорофей, въехал большой старый экскаватор с надписью «Ивановец» и принялся грызть мерзлый грунт возле мусорных бачков, обдавая окрестности мерзким выхлопом из-под солярки и оглушая мир иерихонским ревом неисправного движка.

В это время белый «БМВ» Дорофея уже въехал во двор и застыл в парадном карауле подле подъезда, ожидая пассажира. Двое телохранителей, вышедших из «БМВ», к экскаватору даже не подошли, потому что вот уже третий день возле мусорных ящиков из-под раскрошенного асфальта сочилась какая-то парная лужица, и не далее как вчера пацаны Дорофея заглянули в ДЭЗ и обратили внимание тамошнего начальника на эту лужицу. Было приятно, что начальник прореагировал на просьбу новых хозяев жизни с похвальной быстротой. В заиндевевшем окне экскаватора виднелась фигура типичного представителя рабочего класса, облаченного в ватник и широченные стеганые штаны.

В это самое время начальник ДЭЗ-10 стоял на ремонтном участке номер три, расположенном на пересечении улиц Осенней и Каретникова в трех километрах от двора Дорофея, и недоумевал. Ночью с участка какие-то уроды угнали экскаватор — спрашивается, кому это могло понадобиться?

Ровно в 10.30 утра Дорофей спустился вниз и сел в свой белый «БМВ». В это время экскаватор взвыл и наддал, и Дорофей, оглянувшись, увидел, что экскаватор теперь перегораживает выезд из левой подворотни (что, впрочем, было совершенно неважно, так как «БМВ» выезжал на другую улицу и через другую подворотню), а рабочий, отклячив зад, неторопливо копается на вольном воздухе в траншее. В следующую секунду рабочий выпрямился, и на плече его Дорофей заметил какую-то стальную трубу, видимо добытую в земле.

Мгновение ушло у Дорофея на то, чтобы осознать, что своим видом железяка до крайности напоминает одноразовый гранатомет, и больше ни на что времени не осталось: рабочий выстрелил, и белый «БМВ» превратился в клубок сияющего пламени. Большинство жильцов дома, измученных грохотом отбойного молотка, даже не услышали взрыва.

Рабочий скинул гранатомет на землю и бросился в подворотню. Там, с другой стороны дома, его ожидала синяя «Девятка» с умеренно грязными номерами. Киллер, отвоевавший два года в составе спецназа ГРУ, не считал надобным проверять, остался ли кто живой в «БМВ». Он вскочил в «Девятку», водитель машины нажал на газ, «Девятка» рванула вдоль Осенней и вывернула на проспект Ленина.

В следующую секунду она влетела в лоб тяжелогруженому «КамАЗу», заворачивавшему, противу всяких правил, с проспекта Ленина на улицу с односторонним движением.

«КамАЗ» своротил половину «Девятки», содрал крышу, завернул капот и въехал колесом на правое переднее сиденье. Киллер, прошедший Анголу и Никарагуа, погиб мгновенно: его косточки перемешало с рессорами и подвеской. Водитель, как бы это ни показалось удивительным, остался жив. Его сильно порвало капотом и зажало между сиденьем и рулевой колонкой, но он даже не потерял сознания. Он стал выдираться из машины, и спустя несколько минут ему это удалось.

У него были сломаны обе ноги, он упал на мостовую и пополз прочь от машины. Он одолел несколько десятков метров, прежде чем подлетевшие менты скрутили его и водворили на носилки.

Это был первый раз, когда нарымские менты могли гордиться, что они поймали на месте участника заказного убийства — хотя бы им в этом помог в дупель пьяный иногородний водитель «КамАЗа», отделавшийся, кстати, двумя синяками.

* * *

Спустя два часа после убийства Дорофея специальный отряд быстрого реагирования при Нарымском УВД ворвался в офис Сергея Вырубова. Братков, случившихся в здании, впечатали сапогами в пол, а Вырубову завернули руки назад и приложили мордой о наборный паркет. И пока он лежал репой вниз, в кабинет вошел заместитель начальника краевого УВД Всеволод Прашкевич.

— Ну что, допрыгался? — спросил Прашкевич.

— А в чем дело?

— А то ты не знаешь? — усмехнулся мент. — Два часа назад какой-то придурок в ватнике всадил гранату из «Мухи» в БМВ Дорофея.

— И ты что, огорчен смертью шефа? — спросил Малюта, приподняв голову и прищурив насмешливые серые глаза.

Прашкевич навис над Вырубовым.

— Ты беспредельщик, Малюта, — сказал он. — ты убиваешь, как кролик срет — часто и где хочет. Ты лезешь в бизнес, в который улица никогда не лезла, и сегодня тебе пришел конец. Твой киллер жив. И Лешка Анциферов жив. И они оба показывают на тебя, как на заказчика.

На самом деле Прашкевич лгал. Он даже не знал, кто был киллером, и опознать погибшего по тому, что от него осталось, было достаточно затруднительно. Он, правда, опознал другого человека, Алексея Анциферова, одного из быков Малюты. Но сейчас Анциферов лежал в больнице на операционном столе, а когда Прашкевич с начальником криминальной милиции пришли в больницу, они увидели, что Анциферов в глубокой коме.

Но Малюта всего этого не знал. Место аварии окружили плотным кольцом, остатки машины подчистили и увезли, слухи менты нарочно запускали самые противоречивые, и трудно было понять, — живы ли те, кто сидели в «Девятке», и если живы, то как себя чувствуют.

— Собирайся, — повторил Прашкевич, — тебя уже ждут на Посадской.

На Посадской находился городской следственный изолятор.

— Завтра меня выпустят, — проговорил бандит, — а тебя уволят.

Прашкевич уже не мог сдерживаться.

— Тебя выпустят завтра, а пришьют ночью, — рявкнул он.

Камера, в которую определили Сергея Вырубова, была отнюдь не пресс-хата, употребляемая для внушений несознательным арестантам. Это была обычная камера с десятью шконками и двенадцатью подследственными. Четверо из подследственных были почетными рецидивистами, свято соблюдавшими воровские традиции и отмотавшими у хозяина не один срок. Пятый был авторитетный бродяга по кличке Мешок, чалившийся десять лет назад с Дорофеем в одной зоне.

Все они к вечеру очень хорошо знали, что случилось с Дорофеем. Прашкевич позаботился, чтобы тюремная почта загодя оповестила обитателей камеры, что показания против Малюты может дать только один свидетель, да и тот находится на операционном столе и помрет в любую секунду.

* * *

Подполковник Всеволод Прашкевич провел ночь там, где никто не мог его найти — на даче у старого школьного знакомого. Его отыскали только на следующее утро, когда он явился на работу. В управление ввалилась целая депутация, в которой, как бриллианты в короне, сверкали замгубернатора, курирующий силовые ведомства, и замначальника ФСБ. Как впоследствии донесли Прашкевичу, эфесбешник еще ночью попытался освободить Малюту своей властью, но ничего у него вышло. Начальник Прашкевича был в отпуске, и приказ мог подмахнуть только сам Прашкевич или краевой прокурор: прокурор же был человек опасливый и ставить свои подписи на таких документах обычно воздерживался.

Вся эта публика ввалилась в тесный кабинет Прашкевича, не стесняясь присутствием пары мелких оперов, и эфесбешник взял с места в карьер:

— На каком основании вы бросили в камеру бизнесмена Вырубова?

Прашкевич улыбнулся делегации. Улыбка Прашкевича смахивала больше всего на улыбку бультерьера.

— Какого хрена ты арестовал Малюту? — рявкнул замгубернатора, уже не сдерживаясь.

Прашкевич неторопливо раскрыл бывшую при нем папку.

— Я его не арестовал, — сказал Прашкевич, — я его задержал. На семьдесят два часа. Для выяснения обстоятельств. У меня есть показания о том, что позавчера в гостинице «Восход» была стрелка. На которой смотрящий над краем Дорофей вздрызг разругался с Вырубовым. Суток не исполнилось, Дорофея убили.

— Воры, которые были на стрелке, рассказали про Вырубова и Дорофея? — недоверчиво спросил замгубернатора, курирующий правоохранительные органы. — Это ж не по понятиям?

Прашкевич молча подал три листа, исписанных школьным убористым почерком. Это были показания Дауда, и не очень точные: Дауд рассказал о том, что Вырубов отказался платить в общак, о Семине же не было ни слова.

— Мне сказали, что вы задержали Вырубова на основании показаний киллера! — взвился человек из ФСБ. — Это ж мало ли кто и что может наговорить! Киллер, подонок, мразь, врет бог знает что, а вы из-за этого вранья бросаете в камеру уважаемого в городе человека!

Замгубернатора тем временем просмотрел показания Дауда.

— Это же зверек пишет, чех! — напустился он на Прашкевича, — разве неясно, чего он хочет? Он хочет, чтобы мы гонялись за славянскими группировками, а сам он в это время подберет под себя город!

— Я что-то не понял, кого я закрыл, — сказал Прашкевич, — лидера славянской группировки или уважаемого в городе человека. Вы как-то договоритесь между собой, товарищи…

Эфесбешник побагровел.

— Вот что, Всеволод. — Либо ты подписываешь бумагу об освобождении Вырубова, либо ты подписываешь заявление по собственному желанию.

Прашкевич молча сложил руки на груди.

— Ни того ни другого не подпишу, — заявил он. — Надо — увольняйте.

— И уволим, не сомневайтесь, — прошипел зам губернатора.

* * *

Через пятнадцать минут кавалькада представительских машин остановилась перед мрачным зданием следственного изолятора, и зам губернатора вместе с уполномоченным ФСБ по краю были допущены внутрь. Два немногословных вертухая провели их по склизким коридорам.

Загремела отпираемая дверь.

— Вырубов! С вещами на выход!

Ответом вертухаям была мертвая тишина. Начальство зашло в камеру. Вырубов лежал на шконке, закинув руки за голову и улыбаясь. На соседних нарах лежал авторитет по кличке Мешок. Он был давно и безнадежно мертв.

* * *

Все, что последовало за смертью Дорофея и освобождением Вырубова, можно было охарактеризовать одним словом — «резня». Взлетали на воздух «Мерседесы» и «Крузеры», из запертых квартир бесследно пропадали люди, горели ларьки и рынки, лишая противоборствующие группировки экономической базы. Обезглавленная воровская община затихла в ужасе. Малюта знал, на что шел, убирая Дорофея. Тот был последним из могикан, готовым противиться Малюте до последнего. Остальные воры Нарыма давно были либо перекуплены, либо переманены, либо убиты. Главным противником Малюты очень скоро стали чехи — чеченская группировка, глава которой, презирая кодекс чести русских бандитов, дал показания о стрелке в «Восходе». И всех чеченов, которых не перестрелял Малюта, арестовали менты.

А еще в городе поговаривали, что со стороны Малюты в этой бойне погибли почему-то только те пацаны, которым он не доверял или которых он опасался.

* * *

Последние угли гангстерской войны еще догорали, когда Семин пригласил губернатора на охоту — на заимку в двухстах километрах от Нарыма. Было всего минус пять, и снег, свалявшийся в Нарыме отвратительными черными хлопьями, здесь, в сердце тайги, сверкал, как праздничная дискотека.

Губернатор вылез из вертолета в бараньем полушубке, слегка раскрасневшись — видимо, уже в пути он успел хлебнуть, — затопал на резном крыльце охотничьего домика. Следом за ним выпрыгнул высокий человек, которого Семин принял поначалу за телохранителя, прошел за губернатором в сени и там снял куртку. В сенях было темно, где-то вверху под стрехой тускло светилось закопченное окошко, и только когда все трое вошли в горницу, Семин, оглянувшись, узнал в спутнике губернатора Малюту.

Губернатор меж тем вынул из кармана бутылку водки, по-хозяйски расположил на столе три стакана и набулькал их доверху. Грузно опустился на табурет. Семин стоял неподвижно, привалившись к оконной раме. Малюта сидел спиной к печке: небрежно и очень настороженно. Семин внезапно понял, что Малюта тоже не знал, куда его повезут.

— Ну, вздрогнули, — сказал губернатор и сграбастал стакан.

Малюта не шевельнулся.

— Я не пью, — сказал Семин.

— А ну кончай, — прикрикнул губернатор, — это вот он не пьет, знаю! Ну-ка оба, разом!

Семин мертвой рукой взял стакан и чокнулся с обоими — Малютой и губернатором. На мгновение он встретился с глазами Вырубова, светло-серыми и похожими на замерзшее шампанское.

Губернатор оборотился к Малюте, крякнул, вытер губы и сказал:

— А теперь послушай, что я тебе скажу, Сережа. До меня дошли слухи, что Витю кто-то заказал. А? Ходят такие слухи?

— Откуда я знаю? — ответил Малюта.

Глаза губернатора стали как два ствола спаренной пушки.

— А теперь запомните оба, — сказал губернатор, — ты мне, Витя, сильно помог, когда я избирался. А я добра не забываю. И ты мне, Сережа, сильно помог. И я вас обоих хочу видеть живыми и невредимыми, а чтобы у меня в городе на улицах «Мерседесы» взрывались, этого я не хочу. Поэтому ты, Сережа, забудь про нефть, а ты, Витя, кончай рыть компромат на водку. Все поняли?

Семин все понял. Губернатору было плевать, по большому счету, на иллюминацию от взорванных «мерседесов». Его страшила безоговорочная победа, и, как следствие, бесконтрольное усиление, одной из противоборствующих сторон. Ему было бы гораздо выгодней, если бы один жирный кусок контролировал коммерсант Семин, другой — бандит Вырубов, и они оба собачились бы друг с другом и носили наличные губернатору, чтобы тот не очень-то потворствовал их сопернику.

Семину очень хотелось сказать губернатору, что последний человек, который взялся разводить его с Малютой, был покойник Дорофей.

— Ну-ка вздрогнули! — еще раз велел губернатор.

Вот тогда-то Вырубов и напился на глазах Семина. Губернатор заставил его выпить три стакана водки, и непривычный к спиртному спортсмен поплыл уже после первой порции. Семина поразило тогда его состояние: Вырубов шатался и даже не мог найти дверь из горницы, но все это время, пока они пили, Сергей не произнес ни единого пьяного слова: только улыбался и соглашался с губернатором.

Через полчаса он пошел к своим пацанам во двор, где долго и шумно блевал, а проблевавшись, свалился на кровать в соседней комнате и заснул мертвым сном.

1998-й год. Февраль

Планам Семина скушать нарымскую нефть в одиночку и без остатка не суждено было осуществиться.

В конце 1997-го федеральное правительство в Москве объединило Нарымский нефтехимический комбинат и «Нарымгеологоразведку» в небольшую вертикально-интегрированную компанию с общим объемом добычи чуть больше трех миллионов тонн в год. Правительство заявило, что контрольный пакет акций компании будет продан на аукционе в марте 1998-го года.

Москва хотела за Нарымскую нефтяную компанию около трехсот миллионов долларов, и ее нынешний менеджмент, разворовывавший компанию почем зря, не мог собрать такой суммы. Зато ее мог собрать московский банк, который давно облизывался на нефтяные угодья Нарыма. Банк брал деньги на Западе под залог будущих экспортных поставок.

Проблема для банка заключалась в том, что в регионе его никто особо не жаловал. Ни губернатор, полагавший, что он не сможет приказывать московскому банку так, как местным менеджерам, ни менеджеры, полагавшие, что после покупки компании банком они не смогут дербанить компанию, а делать это вместо них будет банк, ни, наконец, Семин. Дело в том, что последние полтора года как раз Семин контролировал большую часть экспорта «Нарымгеологоразведки».

Именно Семин был реальным владельцем небольшой компании «Narym Oil Trade», зарегестрированной на острове Науру. Компания эта реализовывала нарымскую нефть на следующих условиях: пятьдесят процентов выручки от реализации нефти возвращалось в «Нарымгеологоразведку», а остальные пятьдесят считалось инвестициями уважаемой компании «Нарым ойл трейд» в нефтяные поля Исторское и Верхнелужское, принадлежавшие «Нарымгеологоразведке». Получалось, что чем больше «Нарымгеологоразведка» экспортировала нефти, тем больше она была должна своему трейдеру и тем больше росли вложения уважаемого наурийского трейдера в сибирские нефтяные поля. И хотя часть наурийских денег шла директору компании и губернатору, основную долю получал-таки Семин.

Разумеется, планы московского банка не нравились Семину, а планы Семина не нравились московскому банку. Весь март 1998-го Семин пропадал в Москве. Домой он прилетал мрачный и иногда жаловался Елене на проблемы, чего с ним раньше никогда не случалось:

— Если наша нефть уйдет в Москву, — говорил Семин, — то край вымрет от голода. У этого банка уже есть нефть, в Тюмени. Ты знаешь, что они делают? Они продают эту нефть своей головной компании, но они говорят, что это не нефть, а «жидкость из скважины», и цена ей пятьдесят рублей. Нефть на рынке стоит двадцать долларов баррель, а они платят налоги за пятьдесят рублей с тонны.

— А разве нельзя их вразумить? — спрашивала Елена.

— Нельзя. Они даже взяток не дают, они такие крутые. Они все решают через премьеров. Когда им чего-то надо, они не приходят с деньгами. Они звонят из Минфина и говорят, что край не получит трансферта.

Было заметно, что Семин репетирует с Еленой свои речи перед губернатором.

* * *

Московский банк «Мелос» купил Нарымскую нефтяную компанию на тендере 30 марта 1998 года, выложив за нее четыреста семьдесят миллионов долларов. Основными активами компании были «Нарымгеологоразведка» и Нарымский нефтехимический комбинат.

Московские менеджеры приехали в Нарым и пришли в здание «Нарымнефтехима», выкинув из окошек службу охраны Семина. Но когда они туда попали, выяснилось, что «Нарымгеологоразведка» и «Нарымнефтехим» больше компании не принадлежат.

Дело в том, что «Нарымгеологоразведка», как уже было сказано, экспортировала нефть через «Нарым ойл трейд», и в договоре «Нарымгеологоразведки» с «Нарым ойл трейд» было указано, что, ежели нефтяники перестанут экспортировать добытое через «Нарым ойл трейд», то им придется выплатить наурийским нефтетрейдерам все деньги, которые те инвестировали в месторождения и которые были, как мы помним, ни чем иным, как деньгами, полученными от продажи нарымской нефти.

В начале февраля верный Семину менеджмент разорвал контракт с «Нарым ойл», и, как следствие, «Нарымгеологоразведка» оказалась должна островной компании около четырехсот миллионов своих собственных долларов. Четырехсот миллионов долларов у нефтяников не было, и поэтому «Нарымгеологоразведка» передала обделенным наурийцам, в погашение долга, большую часть собственных активов, — всяческие там компрессоры, нефтяные вышки и, разумеется, сами скважины.

Что же касается акционерного общества «Нарымский нефтехимический комбинат», то по указанию Семина его имущество передали в аренду муниципальному предприятию «Нарымский нефтехимический комбинат».

В результате получилось, что московский банк заплатил свои четыреста семьдесят миллионов долларов за скорлупу от ореха, а само содержимое ореха — то есть буровые вышки, трубопроводы и нефтеперерабатывающие установки, — оказалось в чужих зубах.

Московские банкиры подумали-подумали, сели в арендованный по случаю «Мерс» и поехали прочь от заводоуправления. Спустя полчаса «Мерс» их остановился перед офисом Сергея Вырубова.

* * *

Через два дня Елена проснулась очень рано, от какого-то неясного ощущения тревоги. В квартире попискивали телефоны и раздавались невнятные шаги, постель рядом с ней была пуста. Елена накинула халатик и выглянула в коридор.

Семин, в домашних мятых брюках и без рубашки, стоял, скрестив руки, у окна, и смотрел вниз. Его крупная, лобастая, как у сенбернара, голова, была упрямо наклонена вперед, и все его плотное, чуть приземистое тело неосознанно приняло борцовскую стойку. По скулам ходили упрямые желваки. Вокруг Семина бегал охранник.

— Виктор Иванович, ради бога, отойдите, — умолял он. — Неровен час…

Елена подошла и стала рядом. За окном зачинался серый апрельский рассвет: с неба, как из неисправного крана, сочился дождь, из оплывших сургобов прорастали пустые бычки, консервные банки, и весь прочий накопившийся за зиму сор, и окруженный домами двор напоминал высокий тюремный колодец, в которому прогуливают заключенных.

Во дворе стояли люди. Их было около двухсот человек. Все, как на подбор, крепкие молодые мужики в кожаных куртках и с короткой стрижкой. Далеко за ними, в глубине размыкавшейся подковы двора, были видны машины, на которых они приехали: черные с серебряным оскалом «Лендроверы» и похожие на спичечные коробки «Мерседесы»-внедорожники. Утренний туман был такой густой, а машин было так много, что конца их было не видно — дальние ряды истаивали в тумане, и белый пар от работающих двигателей мешался со струями утреннего дождя.

— Боже мой, — сказала Елена, — что это такое?

— Это московские банкиры. Они вчера встречались с Малютой.

— А… он имеет какое-то отношение к Нарымской нефтяной компании?

— В свое время сильно пытался.

— А разве им… ну, не плохо для имиджа иметь дело с Вырубовым?

— Ну ты же хотела перестраивать его универмаг? Почему же москвичи не могут с ним дружить?

Елена оглянулась и увидела, что в квартиру входит начальник службы безопасности «Аркона» Прашкевич, хлопая друг о дружку ботинками и счищая с них налипшую грязь.

— Черт знает что, — сказал Прашкевич, — я до дома доехать не мог, представляете? На четыре квартала вся улица забита ихними тачками…

На журнальном столике забился оживший сотовый телефон, и Прашкевич первым подхватил трубку. Выслушал сказанное и протянул телефон Семину:

— Это Малюта. Предлагает встретиться… Тоже мне, массовик-затейник…

* * *

Молчаливые молодые люди простояли перед квартирой Семина два часа. Они ничего не делали и никому не угрожали — просто стояли, изредка усмехаясь и время от времени переговариваясь между собой. Во двор приехала милиция, но милиционеры ничего не могли сделать: враждебных действий пацаны Малюты не предпринимали, никаких плакатов не вывешивали, и несанкционированным митингом их тоже назвать было нельзя.

Когда люди Малюты разошлись, Семин повернулся к Елене и сказал:

— Собирайся. Ты уезжаешь из России.

— Я не могу, — возразила Елена. — У меня два договора, с Карельским и Шейко. И если мы не закончим проект для Шейко в срок, он решит, что ты чего-то боишься.

Этот аргумент, казалось, убедил Семина. Он сел за стол и принялся рассеянно теребить ворот рубашки — так он всегда поступал, когда был растерян.

— Разве ты не можешь пожаловаться губернатору? — сказала Елена, — в конце концов, я не знаю, правы эти москвичи или нет, но ведь получается так, что ты сейчас помогаешь оставить деньги от нефти в крае, а если победит Вырубов с москвичами, то деньги пойдут в Москву. Ведь ты же помогал губернатору перед выборами, а?

— Мы оба помогали губернатору, — ответил Семин, — я и Малюта. Мы оба были самыми крупными спонсорами. У него те же права, что у меня.

Семин не встретился с Малютой ни через день, ни через неделю. Стрелка все переносилась и переносилась: то Семин отказывался вести переговоры на территории, подконтрольной Малюте, то Малюта, наоборот, заявлял, что это ниже его достоинства — приходить к Семину, то московские банкиры категорически отказывались являться в «Аркон-плаза». В конце концов стрелку забили на четвертое апреля в кабинете первого заместителя губернатора, Саши Вяземцева.

Вечером второго числа Малюте донесли: в Москве состоялась воровская сходка, и на сходке этой воры назначили старого самарского вора, Зубка, смотрящим по нарымскому краю.

Начальником службы безопасности у Малюты был человек по прозвищу Миша-кимоно.

— Это Сыч старался, — сказал Миша-кимоно, — его мусорок, Прашкевич, две недели в Самаре пропадал, с тамошними эфесбешниками все кабаки обтер.

— Когда Зубок прилетает?

— Послезавтра. Дневным рейсом.

— Один? — уточнил Малюта.

— Один. В аэропорту его, понятно, встречают…

* * *

Совещание у первого заместителя губернатора назначено было на 14.30, а самолет прилетал в 14.05. Семину было хорошо известно, что машина с мигалкою доезжает от аэропорта до города за 22–23 минуты.

Офис Семина располагался в квартале от здания краевой администрации, и Семин еще сидел в офисе, когда ему доложили, что самолет из Москвы сядет точно по расписанию.

— Михаил, машину! — распорядился в интерком Семин.

* * *

Круглопузый Ил-62 приземлился в аэропорту ровно в 14.05, как и было написано в расписании. Из самолета выкатили трапы, и к переднему тут же подлетел черный «Мерседес», — местная братва встречала Зубка. Рядом с «Мерседесом» стояли еще несколько воровских машин, а чуть поодаль — две «Волги» с сотрудниками ФСБ. Формально у них был приказ следить за известным вором. Неформально у них был приказ охранять вора в законе от могущих воспоследовать неприятностей.

По переднему трапу должен был сойти Зубок, а через задний трап погнали всех остальных пассажиров.

Темная толпа людей в пальто и шубах уже заполонила задний трап, а передний все еще оставался пустым. Один из блатных, выждав минуты две, взбежал по трапу и исчез в чреве самолета, а через минуту показался снова, разводя руками.

Встречающие переключили свое внимание на задний трап, решив, что Зубок спустился там, — но в толпе на заднем трапе его уже не было. Вспоследвии видеосъемка эфесбешников, фиксировавших всех, в том числе и тех, кто спускался по заднему трапу, показала, что Зубок на заднем трапе не появлялся.

Пассажиры в это время набились в автобус, тот изверг из своих недр клуб черного дыма, стрельнул неисправным глушителем и поехал к выходу с летного поля. Один из «мерседесов» сорвался с места и с визгом обогнал автобус, блокируя ему путь. Разъяренная братва принялась выгонять людей вон. Блатные провозились минут десять, прежде чем удостоверились, что Зубка в автобусе точно нет.

* * *

Совещание у первого зама губернатора все не начиналось и не начиналось: сначала на пять минут опоздал Малюта, а потом чем-то обеспокоенный Семин сунул хозяину кабинета записочку, тот растерянно забегал глазами, извинился и вышел из комнаты.

Участники совещания — еще один зам губенатора, генеральный директор «Нарымгеологоразведки», Семин, Малюта и близкий к Малюте коммерсант Иван Пырьев, — остались одни.

Директор «Нарымгеологоразведки» Гиляев поднялся и стал расхаживать по кабинету. Семин сидел неподвижно, выложив перед собой два мобильника. Его крупная, с залысинами голова торчала из ослепительно белого воротничка рубашки, скрепленного зеленой полоской галстука, как одинокий биллиардный шар торчит на зеленом сукне игрового стола. Малюта, напротив, получал удовольствие от всей ситуации. Он развалился на присутственном стуле, а потом вынул из бывшей на столе вазы желтое яблоко, слегка потер его о рукав свитера и принялся громко яблоком хрустеть.

Ел Малюта с таким аппетитом, словно прибыл в кабинет из блокадного Ленинграда.

Прошло еще пять минут, — Малюта дожрал яблоко, потянулся, и щелчком отправил огрызок в пепельницу, красовавшуюся посередине стола. Директор «Нарымгеологоразведки» внезапно не выдержал.

— Сергей Павлович, — сказал он Малюте, — вы что, на совещание в администрации края пиджака не могли надеть?

— А что? — спросил Малюта.

— А то, что вы в этом свитере на бандита похожи.

Малюта плотоядно улыбнулся и широко развел руками. Пристяжной коммерсант Малюты, Пырьев, посмотрел на часы и выразительно постучал пальцем по циферблату.

— Что за дела, Витя? — спросил он. — Почему не начинаем?

— Мы еще кое-кого ждем, — ответил Семин. Пальцы его нервно мяли подвернувшуюся под руку скрепку.

— Вы его не дождетесь, — сказал Вырубов.

— Почему?

— Потому что этот человек решил заняться не своим делом, — усмехнулся Малюта, — а мало ли что может случиться с человеком, который занялся не своим делом?

Зубка не нашли ни в тот день, ни в следующий, ни через год. Ни в Москве, ни в Нарыме. Достоверно было известно, что он прошел в Шереметьево спецконтроль и был подвезен из VIP-зала к самому трапу самолета. Куда и как он умудрился деться из герметичного самолета, летящего на высоте десять тысяч метров над Самарой и Уралом — так никогда и не выяснили.

* * *

С пропажей Зубка у Семина начались серьезные неприятности. Московский банк в союзе с крупнейшей преступной группировкой края целенаправленно и жестко загоняли его в угол. Банк выиграл один за другим несколько арбитражных исков. К московским партнерам Семина начала приставать налоговая полиция, собрания акционеров Нарымской нефтяной компании проводились раз в неделю по три штуки, а в Швейцарии судья арестовал какой-то подозрительный счет сына губернатора, деньги на который поступали непосредственно со счета Narym Oil Trade.

Текущим нарымским бизнесом теперь заведовал Тахирмуратов. Судьба нарымской нефти решалась в федеральных судах, и Семин все больше времени проводил в Москве. У него тоже появились какие-то московские партнеры — одна из крупнейших нефтяных компаний страны непрочь была купить ситуацию.

13 мая Семин прилетел в Нарым утренним рейсом, но домой не заехал, а сразу поехал в офис. С Еленой он договорился пообедать в небольшом ресторанчике «Гамбит».

К обеду он сильно опоздал: Елена уже вся извертелась, звоня ему по сотовому, но сотовый был отключен. Потом она дозвонилась водителю, водитель сказал, что они подъезжают. Наконец Сыч появился в ресторане и сразу велел официанту нести свое любимое вино — «Ротшильд» 76-го года. Он выглядел посвежевшим и помолодевшим — так, как женщина выглядит после пластической операции и мужчина — после удачной сделки.

— За мир и дружбу между народами, — сказал Семин, разливая красное вино в хрустальные бокалы с вензелями «Гамбита», — мы помирились с москвичами.

— А на каких условиях?

— Мы возвращаем активы в компанию и взамен получаем половину акций. Как ты понимаешь, мне гораздо выгодней отдавать половину москвичам и взамен получить доступ к федеральной власти и международным деньгам, чем отдавать ту же самую половину Гиляеву и смотреть, как Гиляев загоняет деньги на Багамы. Генеральным директором становлюсь я. Председателем совета директоров — Неборин.

Семен Неборин был хозяин московского банка «Мелос».

— А Малюта? — спросила Елена.

Семин пожал плечами. Его зеленые глаза смотрели уверенно и жестко, и чуть коротковатые, мощные в запястьях руки уверенно обхватили бокал так, как будто это был не бокал, а весь земной глобус.

— Сергей Вырубов по кличке Малюта не контролирует нарымских менеджеров. Сергей Вырубов имеет вполне определенную репутацию и вполне определенный словарный запас. И наконец, у Вырубова сейчас большие трудности. У него, извините, опять война с чехами. Завтра Вырубова убьют, и с кем москвичи будут договариваться?

Елена помолчала. Она не понимала всех тонкостей договора, но она понимала, что вся история началась с того, что генеральный директор «Нарымгеологоразведки» Гиляев попросил Семина защищить его от москвичей. И вот теперь Семин так защитил его, что занял место Гиляева, а москвичи образовались в «Нарымгеологоразведке» все равно.

— Но вы же чуть не убили друг друга, — сказала Елена.

— Кто?

— Ну, вы с Небориным.

— Это такая форма общения, — сказал Семин.

— И надолго этот мир?

— Навсегда, — сказал Семин. Он выпил еще бокал, попросил официанта принести минералки и добавил безразличным тоном:

— Да, ты знаешь, я женюсь.

Елена глядела недоуменно.

— Ее зовут Лариса, — сказал Семин, — Лариса Неборина. Мы уже подали заявление.

И только тут Елена поняла, почему Семин, кинувший менеджеров «Нарымгеологоразведки», и Неборин, кинувший Малюту, уверены во взаимной надежности новых парнеров.

— Ты женишься на ней, потому что в приданое ты получишь Нарымскую нефтяную компанию?

— Я женюсь на ней, потому что уверен, что ее, в отличие от тебя, не интересуют мои деньги.

Елена сидела совершенно неподвижно, как на фотографии.

— И тебе совершенно незачем плакать, — сказал Семин, — на слезы, Леночка, ничего не купишь.

* * *

Впоследствии Елена так и не могла припомнить того, что происходило с ней в следующие месяцы — хотя, несомненно, что-то да происходило?

Где-то с неделю она лежала, — не рисовала, не думала, не читала, — просто лежала, задумчиво смотря в белый слегка облупленный потолок. Самое печальное было то, что нельзя было шевельнуться, чтобы это как-то не напомнило о Семине. Кофеварка на столе немедленно напоминала, что Семин любит кофе, «Жигули», проехавшие под окном, напоминали, что у Семина не «Жигули», а «Мерседес», ну, а если ехал «Мерседес», тут вообще не о чем было говорить.

Самым же скверным были газеты, почти каждый день они писали о Семине, а если не о Семине — так о ком-нибудь, кого она встречала вместе с Семиным или о чем-нибудь, с Семиным связанным. В июне газеты написали, что московский банк «Мелос» урегулировал все вопросы, связанные с установлением контроля над нарымской нефтью, и что на собрании акционеров генеральным директором Нарымской нефтяной компании избран Виктор Семин, а председателем совета директоров — Семен Неборин.

Вместе с Семиным куда-то исчезли деньги. Елена и раньше была чрезвычайно непрактичной особой: всем было известно, что с Ратмирцевой можно договориться за самые маленькие бабки и не платить ей дольше всех, и именно этому обстоятельству Елена, в числе прочего, была обязана в прошлом изобилием заказов.

Елену много раз изумляло, почему те самые клиенты, которые с радостью приглашали ее в рестораны и порывались дарить ей кольца и серьги, считали своим долгом не заплатить за проект, хотя нередко проект стоил куда дешевле бриллиантового колье. Как будто высокая женщина с длинными каштановыми волосами и угловато-стремительными движениями подростка проходила у них в уме по одному списку, списку ресторанов и бриллиантов, а архитектор Ратмирцева — по другому списку. Списку деловых партнеров, которых необходимо кинуть.

Семин тоже дважды не платил ей, за отделку одного офиса и другого офиса, а когда он в третий раз позвал ее делать квартиру, они наконец познакомились лично и Семин почему-то заплатил.

Тогда же Семин взял на себя все переговоры. Впрочем, и переговоров-то особых не было: в присутствии охранников Семина все перестали охальничать с ресторанами, но стали платить деньги, и деньги эти несли только что не вперед заказа. Сейчас клиентов как вымело помелом. Одни тушевались, не будучи в силах предугадать реакцию Семина, других пугали слухи, распространяемые Шубиным и Казанцевым, третьи слышали какую-то неясную историю о конфликте с Малютой.

Фирма Елены, доселе занимавшая помещение в одном из семинских зданий, переехала в другой дом. Сотрудники — а их всего-то было человек шесть, — потихоньку разбрелись в поисках другой работы, прихватив на всякий случай сделанные Еленой эскизы.

Окончательный крах наступил 17 августа, когда банк, в котором фирма держала счет, а Елена — деньги, прекратил платежи. Банк, разумеется, принадлежал Семину, то есть в марте Семин из руководства банка вышел и нигде формально не светился, но на самом деле банк контролировал Семин. Счета фирмы были переведены туда, когда роман Семина и Елены был в самом разгаре, а потом забрать деньги Елене как-то не пришло в голову.

Елена могла бы позвонить Семину, и тот, может быть, деньги бы отдал. Она умирала — так ей хотелось позвонить и встретиться, но звонить и встречаться по такому поводу казалось ей более чем невместным.

* * *

В конце сентября, когда все дни слились в сплошную грязную пелену, в квартире Елены неожиданно раздался звонок. Звонивший спросил Елену Сергеевну.

— Это я, — ответила Елена.

— Вы меня вряд ли помните, — сказал человек по ту сторону трубки, — но меня зовут Антонович, Михаил Игнатьевич Антонович. Вы когда-то оформляли ресторан, где я был совладельцем, а теперь у меня собственный клуб «Капитолий» и я хотел бы поручить интерьер вам.

Елена, как ни странно, помнила Антоновича. Это был неприметный господин среднего роста с самодовольным лицом и маленькими руками, из числа тех странных людей, при взгляде на которых чиновник сразу думает, что этот человек принес ему взятку, а женщине сразу кажется, что вот сейчас ее притиснут и начнут лапать.

Клуб Антоновича оказался гибридом кабака и борделя. В нем было два этажа, на первом размещался небольшой обеденный зал и еще комнатка для игроков. Когда Елена поднялась на второй этаж, она увидела там коридор, по правую сторону которого тянулись пустые квадратные комнаты.

— А это зачем? — уточнила она.

— А это если клиент захочет уединиться со спутницей, — безо всякого смущения объявил Антонович. — Это тоже, разумеется, надо оформить. Закатил глаза, причмокнул языком и, приблизив свое лицо к лицу Елены так, как будто он хотел лизнуть ее в щеку, сказал:

— Роскошно оформить.

Елене стало ужасно противно, но делать было нечего. Это был единственный заказ, который поступил ей в течение этого месяца. Ей надо было на что-то жить. И надо было как-то возвращаться к жизни.

* * *

Елена отделала основной зал всего за месяц. Идею отделки предложил Антонович: он вообще оказался довольно капризен. Он хотел, чтобы стены были расписаны сценками на тему еды, и Елена так их ему и расписала. Антонович был очень доволен, особенно одной картинкой, где была изображена Россия в виде тушки быка, и поверх было написано: «схема раздела тушки».

Пока Елена работала, Антонович повадился приходить в зал. Он стал приходить особенно часто, когда Елена была на лесах наверху, и смотрел на нее снизу. Елена обычно любила носить длинные удобные юбки, но, обнаружив снизу лесов Антоновича, она стала приходить в брюках. Антонович был этим не очень-то доволен.

Когда отделка интерьера была закончена, Антонович отдельно встретился с Еленой за ужином в ресторане и тот, доверительно наклонившись к Елене и почти щекоча языком ее ухо, сказал, что это прекрасная работа.

— Но остались еще комнаты наверху, — чмокнул Антонович.

Елена внутренне перекосилась и показала ему наброски. Это был обычный гостиничный интерьер: широкие кровати, затянутый ковролином пол и зеркала.

— Не, так не пойдет, — сказал Антонович, едва взглянув на рисунки. — Что за дела? У меня должно быть уникальное заведение. Запоминающееся заведение. А не номер в гостинице «Советский Нарым». Я хочу, чтобы ты расписала стены, так же, как в зале.

— В каком смысле — так же? — уточнила Елена.

— А вот в каком.

Антонович, плотоядно улыбаясь, выложил перед Еленой на стол пачку фотографий. Все это были довольно похабные снимки. Видимо, не снимки даже, а кадры из какого-то порнографического фильма. Как правило, количество участвующих в сцене было больше двух.

— Вот так и распиши, Ленусик, — сказал Антонович, подмигивая, — чтобы здесь, значит, кушали, а там — любили.

Кровь бросилась Елене в лицо.

— Я не собираюсь рисовать ничего подобного, — заявила Елена.

— Значит, на этом наш контракт кончился, — сказал Антонович.

— Ради бога. Заплатите мне деньги за отделку зала и ищите себе кого хотите, чтобы он отделывал ваш бордель.

— С чего это я должен платить тебе деньги? — спросил Антонович, — у нас в контракте было записано, что ты обязуешься отделать все помещения. Ты контракта не выполнила, и денег ты ни копейки не получишь.

Плотоядно облизнулся и пристально оглядел Елену, тасуя руками глянцево посверкивающие снимки.

* * *

Прошло некоторое время, и клуб «Капитолий» вступил в строй, известив об этом объявлениями в городских газетах и ненавязчивой, но куда более эффективной рекламой в узком кругу городской элиты.

Елена так и не получила своих денег: Антонович не отвечал на ее звонки, а когда она пришла к ресторану, двое вышибал выкинули ее вон. Елене показалось, что в одном из вышибал она узнала паренька, которого видела в охранниках Малюты, и ей даже подумалось, что поведение Антоновича, очень возможно, это последняя порция мести со стороны Вырубова. Потом она, впрочем, укорила себя во вздорной мнительности — Вырубов наверняка давно забыл о ее существовании. Если она когда-то и интересовала бандита, то исключительно как любовница Семина. А Антонович — что ж, с Антоновичем все было ясно. В жизни Елены это был не первый Антонович, который не получил того, чего пожелал, и почему-то считал себя вправе обойтись с недоставшейся ему женщиной как с кинувшим его контрагентом.

После этой гадкой истории Елена заболела. Неделю она лежала с температурой сорок, а когда она поправилась, оказалось, что она больше не может различать цвета. Весь мир стал черно-белый, как на старой кинопленке. Сначала Елена надеялась, что зрение вот-вот восстановится, но шли дни, мир оставался черно-белым, и Елена поняла, что с ее профессией архитектора и художника покончено навсегда.

Больше она ничего не умела.

* * *

В конце ноября Елена вновь пришла в «Капитолий». Она оделась в черное вечернее платье и замшевые сапоги с изящными каблучками и пушистым, чуть потертым верхом. За эти несколько месяцев она сильно исхудала, и платье висело на ней, как на вешалке, а ее карие глаза, наоборот, стали еще больше и лихорадочно сияли из двух темных провалов бледного заострившегося лица. Свою машину Елена предусмотрительно оставила за углом. Расчет оправдался: охранник у входа не заметил ее, она проскользнула внутрь с несколькими гостями и уселась за столик в глубине помещения. Зал медленно заполнялся народом, под потолком, разбрасывая блики, крутился стеклянный шар, и на эстраде музыканты уже настраивали инструменты.

Официант подал ей кожаную папку с меню и осведомился, что она будет пить, и Елена попросила его позвать Антоновича. Елена рассеянно листала меню, смотрела на холеных женщин, чинно рассаживающихся по столикам в сопровождении пузатых кавалеров, и чувствовала себя как ребенок, который наблюдает сквозь аквариумное стекло за совершенно чужой и такой красивой жизнью вуалехвостых рыб, морских коньков и колышущихся водорослей. И то, что этот мир стал из цветного черно-белым, делало его вдвойне чужим и незаконченным, как брошенный второпях чертеж.

Елена рассчитывала, что Антонович не захочет скандала в разгар вечера, и оказалась права. Антонович бочком, по-рыбьи, обогнул стол и присел рядом с ней.

— Я пришла за деньгами, — сказала Елена.

Антонович помолчал и оглядел Елену жадными плотоядными глазами. Елена опустила глаза, чтобы проверить, не расстегнулись ли у нее пуговки на платье и не стало ли оно прозрачным.

— Леночка, — сказал Антонович, — я очень рад, что ты пришла. Все еще можно уладить. Я, Леночка, очень хотел бы с тобой дружить.

— Мне не нужна ваша дружба. Мне нужны деньги.

— Мы будем обсуждать это здесь или в моем кабинете?

Антонович встал, легким движением корпуса освобождая путь для Елены, и они вышли из зала вдвоем.

Они прошли мимо кухни, — на Елену пахнуло чем-то морским и жареным, послышалось скворчание шипящей в масле осетрины, — и оказались в длинном черном коридоре. У винтовой лестницы, ведшей наверх, в кабинет Антоновича, стояли несколько щуплых ментов. Тут же курил сигарету высокий мужик, с бледным, как истлевший кленовый лист, лицом.

При виде Елены мужик с истлевшим лицом неторопливо затушил сигарету. Антонович внезапно отстал, и Елена даже не успела сообразить, что происходит, прежде чем менты подхватили ее под руки.

Она дернулась, ее несильно, но больно ударили в живот и приложили лицом о стену, а потом Елена почувствовала чью-то руку в прижатой к боку сумочке и, скосив глаза, увидела, как человек с истлевшим лицом вытаскивает из этой сумочки пакетик с порошком. Откуда-то изо всех щелей, как муравьи на сладкое, внезапно набежала охрана Антоновича.

— Внимание, — объявил человек своим сотрудникам, — при личном досмотре гражданки был обнаружен порошок белого цвета, в количестве…

— На три года тянет, — сказал кто-то сбоку.

Один из милиционеров уже составлял протокол задержания. Двух охранников определили в понятые.

— Твое, детка, — ласково сказал испитый мент, поднося пакетик поближе к глазам Елена.

Елена изо всех сил плюнула ему в лицо. Мент побагровел.

— Ах ты сучка, — заорал он, — да мы тя ща…

Он ударил Елену, два раза, как взрослого мужика, один раз в солнечное сплетение и другой — чуть ниже, и Елена согнулась от боли и почти перестала соображать, что происходит, а потом охранники что-то зашептали на ухо менту и поволокли Елену прочь. Когда она очнулась, оказалось, что она сидит на стуле в кабинете Антоновича и на глазах у нее — слезы после удара, а Антонович нависает над ней и хитро щерится.

— Тебе все понятно? — спросил Антонович.

Елена молчала.

— Ты маленькая негодная шлюха, — сказал Антонович, — ты меня обманула. Ты ни хрена не сделала той работы, которую я просил, и еще осмеливаешься просить за свое безделье деньги. Я мог бы сдать тебя в ментовку и посадить за распространение наркотиков, но я добрый человек. Выбирай: или ты уйдешь отсюда, тихо, не поднимая шума, и я придержу этот протокол. Либо ты уйдешь с ментами. Все поняла?

Елена кивнула. На глазах у нее по-прежнему стояли слезы — от физической боли. Она и не знала, что когда бьют, так хочется плакать.

— Тебе не стоит плакать, сучка, — сказал Антонович, — раньше надо было думать, когда ты пыталась меня обжулить.

Когда Елена вышла из кабинета, испитый мент и его подручные по-прежнему стояли в коридоре. Один из них бросил какую-то сальную фразу, и по этой фразе Елена поняла, что менты принимают ее за одну из здешних хорошеньких шлюшек, которая пыталась шантажировать хозяина.

Елена, наклонив голову, вышла в ночь. На улице творилась метель, и пока Елена обходила кругом здание, добираясь до машины, она основательно закоченела.

Вдобавок оказалось, что Елена, нервничая, забыла выключить у машины фары, и за те сорок минут, которые она была в клубе, аккумулятор сел окончательно. Елена попыталась изловить машину, но машин было мало, а те, которые проезжали мимо, не спешили останавливаться.

Она ловила машину минут двадцать, а потом поняла, что на набережной это бесполезно, и вернулась к освещенному подъезду клуба. Туда каждые пять минут подъезжали те самые иномарки, которые не останавливались на набережной, и там можно было попросить хозяина машины или, по крайней мере, его шофера, завести двигатель.

Однако на этот раз швейцар узнал ее, ощерился и сказал:

— Брысь, соска! Ща в ментовку тебя сдадим!

Елена закуталась поплотнее и отошла прочь. Мороз усилился: недавняя оттепель превратила мостовую в каток, и по этому катку ветер мел мелкую снежную крошку. Была уже поздняя ночь, холод забирался Елене под длинное кожаное пальто, выдувая из души последнюю теплоту.

Елена вдруг вспомнила такой же прием несколько месяцев назад, в день открытия «Аркон-плаза». Прием, на который она приехала вместе с Семиным, радостная и довольная, когда губернатор целовал ее в щечку, и когда никакой Антонович даже близко не осмелился бы раздевать ее глазами и угрожать ей ментовкой…

На глазах Елены показались слезы, и она отвернулась, чтобы стать против ветра, а когда она повернулась опять, она увидела, что у портика «Капитолия» тормозит семинский «Мерс». «Мерс» остался таким же белым, каким был всегда. Она вздрогнула и шагнула к «мерсу».

Из «Мерса» вылез Семин, в короткой дубленке, а с заднего сиденья выпорхнула его жена, в длинной блестящей шубке. Елена услышала заливистый женский смех, и ветер донес до нее обрывок начатой в машине фразы:

— Как можно жить в вашем Нарыме зимой? Котик, поедем на Новый Год в Эмираты, а?

Елена застыла в тени колонны, и Семин прошел мимо нее в тепло отделанного ею клуба, не заметив своей бывшей любовницы, и в этот момент Елена поняла, что она больше не хочет жить, потому что ничего, что она могла бы сделать в жизни, не имеет смысла без Семина.

Под портик «Капитолия» вкатилась еще одна машина, щупленькая, среднего класса «японка», и Елена чуть было не шагнула ей навстречу, а потом сообразила, что делать этого не стоит: здесь, у подъезда, и света было достаточно, и машины ехали совсем медленно, и никто бы ее, конечно, не сбил, а так — только помял бы чуть-чуть.

Елена сделала несколько шагов и оказалась на набережной, в десяти метрах от собственного безмолвного «Ниссана». Метель била в лицо Елене, набережная была погружена во тьму, и редкие машины катились по ней осторожно, прощупывая тьму щупальцами противотуманных фар. Елена пропустила первую машину, щупленький «Жигуленок», пробиравшийся по улице бочком и на скорости в двадцать километров в час. Вторая машина была «БМВ», но она мигала левым поворотником в знак того, что сейчас свернет к «Капитолию», и оттого двигалась довольно медленно.

Третья машина оказалась то, что надо. Она летела по набережной на немыслимой для ночного гололеда скорости в восемьдесят километров в час, и судя по яркости габаритов, это был огромный и тяжелый джип. Елена шагнула на середину улицу. Она еще успела заметить внезапно включившийся левый поворотник (джип, оказывается, таки-тоже ехал в «Капитолий»), отчаянный визг тормозов и закрутившуюся волчком угольно-черную громаду, а потом ее крепко приложило о тонированные стекла и черный хром крыла, и Елена провалилась в глубокую воронку без дна.

* * *

Елена открыла глаза. Она лежала на широкой двуспальной постели, в светлой комнате с белыми стенами и затянутым в ковролин полом, и если это был рай, то следовало признать, что рай в последнее время стали отделывать как спальню «нового русского». Окно было забрано роскошным узором из заиндевевших снежинок и искрилось на солнце, и сквозь неровное оттаявшее пятно на окне был виден кусочек ослепительно синего неба и закатывающегося за горизонт солнца.

Надо было быть ужасно везучей, чтобы ночью на ледяной дороге броситься под джип, который прет со скоростью восемьдесят километров в час, и остаться в живых. И, кроме того, у джипа должен был быть чертовски хороший водитель.

Елена лежала в постели минут пятнадцать, прислушиваясь к собственным ощущениям, а потом нашарила на тумбочке «ленивчик» и включила большой плоскоэкранный телевизор, расположившийся на полу наискосок от кровати. По телевизору показали губернатора, агитирующего депутатов за краевой бюджет, а потом — здание арбитражного суда.

Ведущий новостей сказал, что сегодня Нарымский краевой суд удовлетворил иск фирмы «Кром-инвест» о введении внешнего наблюдения в компании «Нарымгеологоразведка». Затем на экране показали офис нарымского предпринимателя Виктора Семина, и самого Семина, с приземистым телом бульдога и крупной лобастой головой, стоявшего в распахнутой дубленке на фоне ледяной царь-птицы при входе. Корреспондент спросил Семина, правда ли, что за иском «Кром-инвеста» стоит сам Семин, и Виктор ответил, что доходы от нарымской нефти должны оставаться в крае.

Елена поняла, что она не может смотреть телевизор и поскорее его выключила. Она полежала еще немного, а потом осторожно встала, прислушиваясь к собственным ощущениям. Когда она вставала, у нее потемнело в глазах, но оказалось, что она вполне может ходить, держась рукой за стенку. Под кроватью отыскались пушистые тапочки, а в сверкающей ванной, соединенной со спальней — ослепительно свежий халат.

Елена надела халат и вышла из спальни. Она оказалась в холле второго этажа, широком и просторном. Холл кончался балюстрадой, увитой листьями и цветами, а за балюстрадой, в сквозном эркере, пронизывавшем здание с первого этажа по третий, качались верхушки пальм. Было странно впервые в жизни видеть живую листву серого цвета.

Елена прислушалась: в доме было абсолютно тихо, и только откуда-то сверху доносился шум. Елена поднялась на третий этаж.

Третий этаж был мансардой, и всю площадь его — без малого сто квадратных метров, — занимал спортивный зал. Справа от лестницы стоял низенький биллиардный стол с полосатыми шарами, а дальше начинались маты. С потолка на растяжке свисала похожая на гигантскую урючину боксерская груша.

По этой-то груше и лупил безостановочно Сергей Вырубов.

Он был в длинных штанах и короткой белой майке, взмокшей от подмышек до копчика, и при каждом ударе под кожей его безволосых плеч перекатывались тяжелые плотные мускулы.

Елена оперлась о биллиард и стала смотреть. Прошла, наверное, минута, и Вырубов внезапно обернулся. Он тяжело дышал, и лицо его было мокрым и красным. На мгновение глаза Елены встретились с его глазами. В обесцвеченных зрачках пряталась жадная нежность и какое-то странное одиночество. Сердце Елены вздрогнуло, но тут Сергей улыбнулся и отвел глаза в сторону, и Елена поняла, что то, что она приняла за заинтересованный мужской взгляд, было всего лишь игрой света на потном лице и, возможно, блеском глаз раззадоренного тренировкой хищника.

— Очнулась? — спросил Сергей. Он шагнул к Елене, и с крупного его носа сорвалась увесистая капля. Теперь, когда он подошел ближе, Елена наконец различила среди запаха просмоленных досок и свежезатопленного камина его запах, — чуть сладковатый и неприятно возбуждающий запах свежего мужского пота.

— Как я сюда попала?

— Ты бросилась под мой джип. У меня водила бывший раллист.

Елена опустила глаза.

— Я не нарочно, — проговорила она… — Было… было темно… а я искала машину побольше…

Вырубов молчал. Елена вдруг вскинула голову:

— Почему вы не отвезли меня в больницу?

— Еще не хватало, чтобы про меня журналюги писали, что я сбил женщину Семина, — ответил Вырубов, — что мне их потом, в лес вывозить?

Помолчал и добавил:

— Иди ложись. Завтрак тебе принесут в постель.

* * *

Вырубов появился в спальне спустя двадцать минут, с подносом, на котором красовался стакан с апельсиновым соком, баночка йогурта и свежие поджаренные гренки. Там же стояла плошка с пахнущим малиной джемом, и исходил ароматным паром узорчатый чайник. Вырубов снова был в тренировочном костюме, только уже в другом, и его лицо и волосы снова были влажными, только не от пота, а после душа.

Елена не могла не удивиться, что Вырубов пришел сам. «А интересно, это по их бандитским понятиям не унизительно — прислуживать женщине? — подумала она. — И вообще, где все его люди?»

Елена оказалась голодной. Она быстро проглотила и свежую, восхитительно тающую во рту гренку, выела баночку с йогуртом и неторопливо, глоточками стала пить кофе. Вырубов сел в кресло рядом, и Елене показалось, что он смотрит, как она ест. Но когда она скосила глаза, она увидела, что он читает газету.

Когда с гренками и кофе было покончено, Вырубов переставил поднос с постели на столик, стряхнул несколько крошек и спросил:

— Почему ты хотела убить себя?

Елена подумала, что сейчас самое время назвать имя Антоновича. Интересно, что он сделает с владельцем клуба? Самое меньшее, — заставит выплатить деньги.

— Так, — сказала Елена.

Вырубов помолчал.

— Так, значит, так.

Поднялся гибким и легким движением со стула.

— Когда поешь, позови девочку. Она уберет.

Он уже стоял у двери комнаты, когда Елена спросила:

— Ой, Сергей Павлович, а вы сами… не пострадали?

— Нет, — сказал Вырубов.

— А джип?

— А за джип будет платить водитель.

— Почему?! — изумилась Елена.

— Потому что по инструкции он в таких случаях тормозить не должен. А вдруг это ловушка?

* * *

Елена слишком рано выползла из постели. Как бы призы в свое время не брал бывший раллист, сидевший за рулем злополучного джипа, — сотрясение мозга она заработала. К тому же Елена простыла, бегая по морозу в неприспособленном для этого пальтишке, и уже вечером того дня, в который она очнулась, она лежала в постели с воспаленным горлом, ангиной и температурой тридцать девять и пять.

Время от времени она просыпалась и таращила воспаленные глаза, и тогда смазливая девочка лет двадцати, видимо попавшая в вырубовский особняк совсем по другой надобности, поила ее горячим молоком и кормила таблетками. Один раз Елена очнулась поздно ночью, и услышала, несмотря на отличную звукоизоляцию, как вздрагивает дом от музыки и пьянки. Елена нашарила упаковку таблеток и сказала фигуре в кресле:

— Варя, ты лучше вниз иди. Тебе же внизу надо быть.

Человек, сидевший в кресле, повернул голову, и Елена увидела, что это Вырубов.

* * *

Более или менее пришла в себя Елена дня через три. Горло уже болело меньше, температура упала до тридцати семи с половиной, и как-то вечером Варя на всякий случай принесла ей одежду: белье, джинсы и свитер. Елена надела джинсы и свитер и вышла из спальни.

На этот раз никакой пьянки в доме не намечалось, да и была ли та пьянка или Елене все прибредилось, поручиться было нельзя. Елена осторожно спустилась в подвал, толкнулась в дверь гаража и вошла.

Гараж был просторный, на четыре машины, но сейчас в нем стояла только одна — тот самый черный, похожий на спичечный коробок джип с трехлучевой звездой на заду и надписью «брабус». Вблизи джип казался устрашающе огромным. Елена обошла его кругом и увидела, что левая передняя скула джипа смята, как использованная салфетка — видимо, отвернув, водитель влепился в какой-то столб. В изломах крыла было что-то странное и, приглядевшись, Елена сообразила, что «брабус» — бронированный.

Елена постояла в пустом гараже минут пять, а потом поднялась на первый этаж в кабинет Вырубова.

Вырубов сидел в кожаном вращающемся кресле, боком к столу и спиной к двери. Елена видела коротко стриженную голову, отливавшую белым на фоне бронированного стеклопакета, закатанный рукав черной рубашки и телефонную трубку у уха. Вырубов говорил с кем-то: Елена услышала название «Кром-инвест» и «Ларин» — так звали нового временного управляющего «Нарымгеологоразведки». К слову «Ларин» было прибавлено слово: «еб…о» и еще несколько таких же слов. Вырубов договорил, швырнул трубку на рычаг и развернулся к двери.

— О, привет! — сказал Вырубов. — Сама нашла дорогу?

— Я планировку домов не забываю.

Вырубов подошел к Елене, взял ее за руку и развернул навстречу солнцу.

— Ты что себя, голодом морила? — спросил Вырубов.

Елена скосила глаза вниз и покраснела. Ее пальцы, и без того тонкие, стали как куриные лапки, обтянутые пергаментной кожей, а длинные узкие ногти, за которыми Елена всегда так тщательно ухаживала, были обломаны, а то и обгрызены, как в детстве. Елена всегда была стройной, но сейчас она была просто тощей. Если она переворачивалась на живот, она чувствовала, как косточки таза упираются в пружины матраса; какая разница? Ее красота не смогла удержать Семина. Ей хотелось наказать свое тело за то, что оно оказалось недостаточно красивым, чтобы его удержать.

Вырубов между тем как-то неловко переступил с ноги на ногу, сделал шаг назад и наконец шумно плюхнулся на кожаный диван.

— Вы правда хотите заставить своего водителя платить за этот джип? — спросила Елена.

— Да, — сказал Вырубов.

— Но он же бронированный.

— И что?

— Ведь его из-за этого, наверное, нельзя починить?

— Нельзя.

— У вашего водителя нет столько денег, — сказала Елена, — я заплачу за него.

Вырубов помолчал.

— А у тебя есть столько денег?

Елена подумала о пятидесяти тысячах долларов, пропавших в банке Семина. Она опустила глаза и принялась перебирать складки на свитере.

— Ну ладно, девочка, — сказал Вырубов, — тебя никто за язык не тянул. Когда-то ты отказалась заняться моим домом. Это, конечно, не столько, сколько бронированный джип, но остаток я так и быть прощу.

* * *

Телевизор не соврал: за иском о банкротстве «Нарымгеологоразведки» действительно стоял Виктор Семин. После 17 августа влияние московского банка, распоряжавшегося компанией, сошло на нет: баланс банка сыпался на глазах, они прятали собственные активы от иностранных кредиторов и бегали от обманутых вкладчиков, и до далекой Сибири руки у них не доходили.

Семин давно знал, что так оно и случится — на этом и строился весь его расчет, когда он поделился компанией с москвичами. Губернатор был категорически против, боялся, что гордые москвичи не будут откатывать ему денег на выборы, не Семин объяснил губернатору, что как только рубль обесценится, банк «Мелос» наверняка станет банкротом. И тогда у банка будет столько хлопот, что ему станет не до нарымской нефти. Губернатор долго-долго вникал в доводы Семина, так и не вник, но дал согласие.

Все предыдущее время, с мая по август, управление «Нарымгеологоразведкой» строилось так, что нарымская нефть продавалась ниже себестоимости фирмам, которые контролировал Семин. Собственно, продавалась она не как нефть, а как «жидкость из скважины» — Семин нашел это московское изобретение очень удобным. Взамен фирмы Семина по завышенным ценам поставляли нефтяникам оборудование, и в результате долг «Нарымгеологоразведки» перед фирмами Семина рос и рос. Москвичам практически так и не удалось вмешаться в управление компанией.

Губернатору Семин объяснял, что половину черных доходов он вынужден отдавать москвичам, а москвичам Семин объяснял, что половину черных доходов он вынужден отдавать губернатору.

А когда «Мелос» рухнул и вынужден был разбираться с обворованными им кредиторами, фирмы Семина впарили Нарымской нефтяной компании иск на все имевшиеся у них долги — и начали банкротить самые вкусные ее части.

Когда из арбитражного суда Семину сообщили, что иск о введении внешнего управления удовлетворен и, стало быть, банку в Нарымской нефтяной компании принадлежат от дохлого осла уши, он как раз сидел в своем офисе. Семин повесил трубку, достал из сейфа коллекционный коньяк и плеснул его в хрустальный бокал из кладовых дома Романовых. Он подошел к зеркалу и чокнулся бокалом со своим отражением в зеркале. И выпил коньяк.

Потом Виктор Семин сел обратно в кресло и, подумав, набрал номер Елены. Вместо Елены был автоответчик.

— Это Семин, — сказал Виктор, — заедь ко мне. Через час.

Однако Елена не заехала ни через час, ни через два. Вечером в десять часов Семин купил букет и приехал домой к Елене, однако на звонок в дверь никто не отозвался. Семин даже постучал в дверь ногой. Тогда открылась вторая дверь, напротив квартиры Лены, и старуха соседка сказала:

— А Елены Сергеевны нет вторую неделю.

Семин внутренне подосадовал, потому что ему казалось невероятным, чтобы Елены не было на месте.

— А где она?

— А кто ее знает.

Вечером Семин поехал в «Капитолий». Неприятное чувство неудачи ушло, загналось куда-то вглубь, и Семин улыбался, принимая поздравления с выигранным иском. Вокруг него суетились два зама губернатора и глава какой-то районной администрации.

Они сели за столик ужинать, и ужин оказался очень веселый, не пьяный, а именно веселый, с шампанским и шутками, а потом один из замов губернатора наклонился к Семину и совершенно незвначай спросил его:

— А кстати, это правда, что Елена Сергеевна теперь живет у Вырубова?

Семин почувствовал, как что-то тупое ударило его в грудь.

* * *

Прошла неделя, другая, — Елена понемногу оправлялась от простуды. Вырубов улетел куда-то на несколько дней, потом прилетел обратно, но пропадал в городе, возвращаясь домой к двум-трем часам ночи.

С визгом распахивались ворота дачи, машина Вырубова ныряла в подземный гараж, а джип сопровождения оставался снаружи, и полупустой дом внезапно становился жилым, наполняясь голосами, топотом ног и человеческим запахом.

С далекого расстояния — в офисе, на официальном мероприятии, — Вырубова можно было принять за бизнесмена. Теперь, вблизи, было очень хорошо видно, что Вырубов именно бандит — не по жестокости ухваток, не по манерам, — а именно по образу жизни. Семин всегда ходил окруженный телохранителями и Вырубов ходил в окружении крепких парней. Но у Семина то были служащие, а у Вырубова — «друзья». Телохранители Семина сидели в отдалении, как верные псы: друзья Вырубова садились с ним за один длинный стол, и в ресторане, и дома.

На участке было выстроено два одинаковых дома: в одном жил сам Вырубов, в другом водились вот эти крепкие ребята. По утрам они бегали и обливались водой, днем они часто играли в хоккей на разгороженной площадке. Это был немного странный хоккей, без особых правил, — в нем разрешалось не только забивать шайбы, но и бить противника, и иногда бывало, что кого-то калечили. Малюта тоже часто играл в хоккей.

Поначалу Елена ужасно боялась свиты Вырубова. Она слишком хорошо помнила ненастное мартовское утро и молчаливую стену боевиков вокруг их дома, безглазую и безликую, с распахнутыми дверцами черных «Лендроверов» и бритыми головами, уткнутыми в кожаные куртки. Все они раньше казались Елене какой-то неведомой породой людей, и людей ли? Елена читала где-то, что по тибетским поверьям ведьма может зародиться из темного провала леса, неверно легшей тени, которую боятся путники, один за другим проходящие по дороге. Этот-то совокупный людской страх и наделяет неверно легшую тень душой, и такой одушевленной тенью окраин и представлялись ей боевики Малюты.

Теперь из этой грозной толпы начали выступать отдельные лица — и лица это были вполне обыденные и человеческие. Всех, кто появлялся в доме, можно было условно разделить на два вида — ближние подручные Малюты, приближенные к нему бизнесмены — и собственно быки, охранники, та серая масса, которая когда-то так напугала Елену.

Ближнее окружение во всем старалось подражать Малюте. Он предпочитал полуспортивную одежду, мягкие кашемировые свитера и свободные брюки — и они носили мягкие свитера и свободные брюки. Он стригся не очень коротко, оставляя надо лбом косую челку и пряча смешно оттопыренные уши за прядями жестких темно-русых волос — и они стриглись так, чтоб закрывало уши. У него в ванной на полочке всегда стоял дешевый «Харли-Дэвидссон», — и от них пахло тем же одеколоном.

Единственным исключением из правила был Иван Пырьев, или Пырей — главный финансист Малюты. Обыкновенно он появлялся в доме в прикиде, позаимствованном из гангстерских фильмов тридцатых годов — до блеска начищенные ботинки, безупречный костюм с поддетой под него накрахмаленной рубашкой, и галстук за двести долларов. Елена так никогда и не могла установить статус Пырьева — то ли он был коммерсантом, нахватавшимся бандитских понятий, то ли, наоборот, бандитом, раньше других ушедшим в бизнес. Скорее всего первое — в обращении Пырьева с Малютой чувствовалась легкая скованность и подобострастность, не свойственная прочим парням с окраин. Когда Пырей глядел на нее, Елене всегда казалось, что у нее на блузке не застегнуты пуговицы.

Легче всего Елене было с человеком, которого звали Миша-кимоно и коттедж которого стоял в поселке напротив коттеджа Малюты. Миша-кимоно был у Малюты чем-то вроде начальника службы безопасности. Ему приписывались самые дерзкие из тактических комбинаций Малюты, о жестокости его ходили легенды, но внешне он не производил пугающего впечатления. Миша-кимоно был невысокий и расплывшийся, как пончик, и он смешно не выговаривал букву «р». Миша-кимоно часто появлялся в доме рано утром, когда Малюта еще спал или качался, и тогда Елена варила Мише любимый им ароматный кофе, а Миша, скаля желтые зубки, смешил ее жутковатыми байками. Однажды Миша выглянул в окно и увидел, что во двор въезжает машина Пырьева. Тогда он заметил:

— Кстати, держись от Пырея подальше.

— Почему?

— Во-первых, он стал много пить. А Сергей Павлович не любит пьяных.

— А во-вторых?

— У Пырея крыша дымится, когда он выпил.

* * *

Елена днями ходила по огромному дому.

Она отъедалась и отсыпалась, ее бледное заострившееся лицо помягчело, тонкие пальцы снова стали гладкими и ухоженными, и одежда, купленная для нее по приказу Вырубова (продавцы бутиков простодушно прислали старый размер Елены) уже не болталась на ней, как на привидении.

От тщательной уборки дом казался пустым и нежилым, как душа его хозяина. Елена сама себе казалось маленькой девочкой, похищенной драконом.

Дракон умел оборачиваться человеком. По утрам он сидел в столовой, пил апельсиновый сок и листал свежие газеты, у него были умные серые глаза. Но в этих глазах светился отблеск адского пламени, и Елена знала, что дракон уже сожрал не меньше тринадцати человек.

Интересно, бывало ли так, чтобы похищенная принцесса влюбилась в дракона? В любом случае драконы не влюблялись в принцесс. Они принадлежали к разным биологическим родам.

* * *

Во вторник ночью Елену разбудили веселые голоса и смех. Она проснулась и выглянула в окно. Во дворе стояли два «Мерса»-внедорожника и длинный, как лист осоки, «БМВ», дверцы машин были распахнуты, и вокруг «БМВ» по неглубокому весеннему снегу с хохотом бегали две девушки в коротких юбках, уворачиваясь от разгоряченных мужиков.

Потом из внедорожника выскочил Пырей и тоже стал выволакивать за собой девушку. Пырей был видимо пьян, он поскользнулся и свалился в снег, а девушка захохотала и села на него верхом. По двору бил луч мощного прожектора, и в этом луче Елена хорошо видела фигуру Малюты: он стоял в легкой кожаной куртке, опершись на капот «БМВ», и был как будто совершенно безучастен к балагану вокруг. На мгновение Елене показалось, что темная и одинокая фигура во дворе ищет взглядом ее окно, но потом одна из девочек, бегавших вокруг «БМВ», с визгом обвернулась вокруг Малюты, и Малюта тоже расхохотался, поднял девочку легко, как пушинку, и потащил ее в дом. Ничего человеческого не было в его хохоте: так визжит кот перед случкой.

Елена забилась под одеяло и попыталась уснуть. Но это было невозможно: в доме тяжко забухала музыка, он наполнился топотом ног и запахом снеди. К музыке снова примешался женский визг и звон разбитой тарелки: судя по всему, кого-то заставили танцевать на столе.

Елена вспомнила, как утром Миша-кимоно говорил что-то насчет дня рождения одного из коммерсантов Малюты, — мол, надо бы заехать на праздник. Видимо, заехали, поздравили, и решили продолжить в узком кругу. Елена представила, что творилось бы в доме, будь это день рождения самого Сергея, и закусила губу. Малюта не имел права держать ее здесь и сам развлекаться с девками.

Елена ворочалась с боку на бок, представляя высокую фигуру Малюты и повисшую у него на руках девицу, и почему-то думала о том, что ее Малюта еще ни разу не носил на руках. Она встала и, не зажигая света, принялась разглядывать свое отражение в зеркале. Ее темные волнистые волосы, ожившие за последний месяц, падали ниже плеч, и плечи казались ослепительно белыми под шелком ночнушки. Перед тем, как снова лечь, Елена, повинуясь безотчетному инстинкту, продела в бронзовые ручки двери перевернутый вверх ножками стул.

Елена забылась уже под утро, часа в четыре, чтобы проснуться от мощного удара. Кто-то шмякнулся о дверь всем телом, дернул за ручку, а потом гулко и пьяно ухнул:

— Ленка, открывай!

Елена вскочила в постели: прожекторы во дворе давно погасли, но комната была полна лунного света, и Елена сразу заметила, что человек, который ломится в дверь, забыл, в какую сторону она открывается. Дверь распахивалась внутрь комнаты, а человек с той стороны дергал ее на себя. Потом человек сообразил, в чем дело, пихнулся, как следует, и ножка стула, продетая в ручку двери, жалобно хрустнула. Стул с грохотом повалился на пол, за ним отлетела ручка, и в комнату ввалилась абсолютно голая и грузная фигура. Елена, к своему изумлению, узнала Пырьева.

Елена завизжала. Пьяный Пырьев мгновенно очутился возле ее постели, опрокинул ее на простыни и тут же сам оказался сверху.

— Пусти, шлюха, — сказал Пырьев. — Пусти. Пускала Семина, пустишь и меня…

Левая его рука полезла сдергивать одеяло, а правой он держал Елену за волосы. Одеяло сдергивалось плохо — Пырьев мешал этому своей тяжестью. Елена примерилась и вцепилась Пырьеву зубами чуть повыше запястья. Пырьев зашипел, вырвал руку и хряснул Елене по лицу.

— Я тебя хочу, сучка, — сказал Пырей, — Малюта мне разрешил.

Елена стала визжать и царапаться. Пырей упал с кровати на пол, потом снова поднялся, сдернул с нее одеяло и упал сверху. Елена попыталась садануть его коленом в пах, но у нее ничего не получилось. Руки Пырея вцепились ей в горло, и она увидела в лунном свете вблизи его лицо — пьяное, перекошенное, с безумными глазами.

А потом где-то близко раздались голоса, Пырей обмяк и свалился с нее на пол, как валится с дерева созревшее яблоко. Елена открыла глаза. Дверь в комнату была распахнута настежь, в ярко освещенном коридоре виднелись два охранника, а рядом с постелью стоял Малюта. Охранники были одетые. Малюта был совершенно голый, и в правой его руке был пистолет. Рукоятью этого пистолета он и приложил, судя по всему, Пырея. Охранники тронуть коммерсанта не осмелились.

Пырей тяжко вздохнул и завозился на полу, и Малюта расчетливо ударил его ногой в висок. Малюта был не пьян. Он пристально — очень пристально — посмотрел на Елену. Не в лицо, а туда, где чуть ниже края задранной ночнушки белели ее бедра. Елена лежала неподвижно несколько мгновений, а потом охнула, засуетилась и судорожно стала натягивать на себя одеяло. Малюта что-то сказал вполголоса, охранники вошли в комнату, зацепили Пырея и поволокли его вон. Елена на мгновенье закрыла глаза. Когда она открыла их, Малюта уже исчез.

* * *

На следующее утро Елена нашла Малюту в кабинете. Тот, противу обыкновения, не занимался с утра со штангой, а ходил по паркету, из угла в угол, не останавливаясь, как маятник, и глядя перед собой довольно отсутствующим взором. Он даже не сразу заметил Елену, а заметив, продолжал смотреть куда-то вбок. Елена впервые обратила внимание на его взгляд — стеклянистый и какой-то замороженный, как у мертвого карася.

— А где Пырьев? — спросила Елена.

— Что? А, уехал.

— Куда?

Малюта пожал плечами.

— Мне какое дело? Протрезвел и уехал. Еще ночью.

— Вы не поссорились?

— Из-за чего? — Малюта искренне удивился.

— Из-за меня.

Малюта расхохотался.

— Бог с тобой, детка, — сказал он, — чтобы я с Пыреем да из-за бабы поссорился? Ты что, Нарымский ликеро-водочный, что ли?

Елене стало ужасно обидно.

* * *

Через два дня Пырея убили.

По телевизору сказали, что Пырей в последнее время чего-то опасался и ездил с многочисленной охраной, но охрана не помогла: его стрельнули вечером, когда он вышел в кухню попить чай и его нечеткий силуэт обрисовался на фоне колышущихся штор.

В тот день Малюта вернулся домой около часу ночи. Машина и джип сопровождения, не снижая скорости, пролетели ворота и нырнули в гараж, и через несколько мгновений Елена услышала стук ведущей из гаража двери и шаги поднимающегося по лестнице человека.

Она выскочила из спальни, накинув халатик, и столкнулась с Малютой на площадке второго этажа.

— Пырея застрелили! — закричала она.

— Знаю, — сказал Малюта. Он был абсолютно невозмутим, совсем не так, как позавчера в кабинете, когда он ходил из угла в угол.

— Это из-за меня? — спросила Елена.

— Я его предупреждал, что так нельзя, — ответил Малюта. — Он не послушался. Ну что я мог поделать?

У Елены потемнело в глазах, а Малюта спокойно отодвинул ее, как шахматную фигурку, от перил, и прошел наверх.

* * *

На следующее утро, когда Елена задумчиво болтала ложечкой в чашке чая и смотрела во двор, к ней подсел Миша-кимоно. Елена смутно помнила, что Миша Корытов тогда тоже был среди приехавших с девицами гостей. Кажется, с ним было даже две девицы.

— Ну что ты такая грустная? — с усмешкой спросил Миша-кимоно.

Елена поежилась.

— Скажи… Пырьев — его убили из-за меня?

Миша-кимоно помолчал.

— Понимаешь, Лена, у Пырея давно была куча проблем. И долги, и кидалово…

— Но с Малютой у него проблем не было?

Корытов сочувствующе улыбался. Корытов нравился Елене. Он был, казалось, единственным нормальным человеком среди всех на этой даче.

— У него были проблемы с Малютой. У них была фирма, которая получала доходы от ликеро-водочного, и этой фирмой они владели сообща. А деньги пятый месяц забирал себе Малюта.

Елена почувствовала горькое даже какое-то разочарование. Смешно было хоть на мгновение вообразить себя дамой, из-за которой современные рыцари ну пусть не убивают… пусть заказывают друг друга.

— А почему Сергей Павлович сказал мне, что это из-за меня?

Корытов заулыбался, и Елена вдруг сообразила, что если приказ об убийстве исходил от Малюты, то практической стороной вопроса должен был заниматься Миша-кимоно.

— Да это же Малюта, — сказал Корытов, — он всегда так разводит, чтоб человек себя виноватым считал. Ты не бери в голову, девочка.

* * *

После этой истории Елена надолго забилась к себе в комнату и два дня оттуда не вылезала. Малюта внушал ей ужас. Она вспоминала его снова и снова, упорно ходящего по кабинету и со стеклянными глазами, и она понимала, что он ходил и решал: быть Пырею или не быть? И решил, что нет, лучше все-таки — не быть.

Ночью Елена заснула, и ей приснилась все та же высокая худощавая фигура, ходящая, как маятник, из угла в угол. Фигура увидела Елену, улыбнулась, сняла рубашку и принялась раздеваться дальше. Елена проснулась в поту и с какой-то странной дрожью.

Малюта не любил ее, так же как и Семин. Он не мог любить вообще. Он мог только принимать решения, быть или не быть. Было странно, что человек столь могущественный, как он, продолжает пользоваться методами уголовника.

Елена не понимала, как можно принимать такие решения. Она вообще не умела выбирать. Ничего. Раньше она умела выбирать, розовым или желтым должен быть кафель в ванной, а теперь она даже не умела отличать розовое от желтого. А когда требовалось решить, у той фирмы или у этой закупать кафель, она не могла этого решить. Ей требовался для этого финансовый директор.

* * *

А еще спустя два дня, когда Елена вернулась домой после прогулки, и, громко хлопнув дверью, стала счищать с сапожек налипший снег, она увидела, что в зимнем саду, скорчившись над полупустой бутылкой с коньяком, сидят двое. Силуэты их ярко рисовались на фоне закатного солнца, — один был хищный и стремительный, как силуэт сокола-перепелятника, а другой человек был похож на кадушку. Елена пригляделась и ахнула: второй был Игорь Тахирмуратов. Она узнала его по смешным кошачьим усикам, торчавших черной полоской между охвативших голову пальцев, и чересчур длинным для бизнесмена волосам.

Тахирмуратов был в строгом костюме, растекшемся на нем, как спущенная шина по асфальту, и плечи его вздрагивали. Елена увидела, что он плачет, раньше, чем услышала всхлипы.

— Ты пойми… — услышала Елена, — мне не денег жалко… но мы же семь лет были вместе… кому верить, Сережка…

Елена неслышными шагами метнулась наверх. Ей казалось, что Тахирмуратов вовсе не обрадуется, если кто-то заметит, как он хнычет в гостиной своего двоюродного брата.

Через час Елена увидела из окна, как Тахирмуратов нетвердой походкой добрался до своего «мерса». Вырубов шел рядом, обняв его за плечи. Вместе братья смотрелись, как такса и борзая. Машина мигнула фарами, замурлыкала и поехала со двора.

Елена спустилась вниз.

Вырубов уже вернулся в зимний сад и сидел в кожаном кресле, закинув на кадушку с пальмой длинные ноги в черных мятых штанах. В руке у него был стакан с коньяком. Елена сперва подумала, что это кока-кола, потому что Вырубов практически никогда не пил, но потом она увидела, что кока-колы на столе нет, а есть только бутылка коньяка.

Елена осторожно присела в соседнее кресло. Оно было еще теплым от грузной тушки Тахирмуратова. Малюта потянулся за бутылкой, плеснул себе добавку и повернулся к Елене.

— Хочешь? — спросил он.

— Нет, — сказала Елена.

Вырубов нянчил стакан в цепких пальцах, и Елена на мгновение представила себя на месте этого стакана. За окном не по-весеннему быстро темнело. Поверх тающего снега полз какой-то белый пар, и из этого пара за стеклами вставали верхушки сосен.

— Почему Игорь плакал? — спросила Елена.

— Твой Семин его швырнул, — сказал Вырубов.

— Как?!

Вырубов выпил коньяк, отставил стакан и заложил руки за голову.

— Красиво швырнул. Они же ведь вместе банкротили Нарымскую нефтяную. Та фирма, которой нефтяники были должны, она принадлежала Семинуё а исполнительным директором был Тахирмуратов. И все долги скупал Тахирмуратов. А потом он заболел.

— Ну и что? — спросила Елена.

— И Семин перевел всю задолженность на другую фирму.

Вырубов улыбнулся.

— Понимаешь, Семин сожрал всех. Своих врагов. Своего тестя. А потом он оглянулся и подумал, чего бы еще сожрать, и увидел, что самое съедобное — это его партнер.

— А почему Игорь не может пожаловаться в милицию? — спросила Елена.

— На что? — спросил Малюта, — то, что они делали, это липовое банкротство, и все бумаги подписаны им. Он пожалуется, — его же и посадят. Он совсем беззащитный. Если бы ему надо было воевать с врагом, у него бы нашлись и менты, и прокуроры, а сейчас все его друзья — общие с Семиным. Парень так перепугался, что даже жену с детьми в Японию отправил.

Елена молчала. Вырубов глядел на нее, исподлобья и слегка улыбаясь.

— У тебя детей не было? — внезапно спросил он.

— Нет, — сказала Елена, — а у вас?

— Была. Дочка.

Елена спросила и тут же чуть не прикусила язык. Она вспомнила, что случилось с дочкой Малюты. Это было в газетах.

— Убили дочку, — сказал Малюта, — и жену убили. Когда меня взрывали. Я когда в коме лежал, все время с женой разговаривал.

— А вы… нашли того человека, который вас заказал?

— Я же жив. Значит, нашел.

— И кто это был?

Малюта поколебался, прежде чем ответить. Но он был пьян. Он выпил совсем немного, но для человека, за всю свою жизнь не выпившего и двух литров спиртного, это было вполне достаточно. Внешне это никак не выражалось: его чуть загорелое лицо было таким же неподвижным, и его светлые глаза сверкали все тем же бесстрастным блеском, что и платиновый браслет часов на его запястье.

— Друг, — сказал Малюта. — Очень близкий друг. Ближе, чем Игорь Семину. Он захотел больше, чем я ему давал.

— А вы ему давали достаточно? — спросила Елена.

Малюта долго молчал — так долго, что Елена подумала, что он не ответит.

— Нет, — сказал Малюта, — я ему давал недостаточно.

Помолчал и добавил:

— Я когда в больнице лежал, он меня навещал. Клялся, что найдет убийц.

— А потом?

— А потом менты собрали остатки бомбы, и оказалось, что точно такую же бомбу он сделал для меня за полгода до этого. Киллеров тоже нашли. Эта бригада следила за мной месяц, а потом этот человек позвал их и говорит: «пятнадцатого Малюта будет в машине там-то и тогда-то». Киллер сказал: «Но с ним же будут жена и дочь». А этот человек крестил мою дочку.

— И что он ответил?

— А он ответил, мне какое дело, кто с ним будет?

Вырубов повернулся и поглядел на Лену, и ей показалось, что вместо глаз у него два глубоких провала.

— Зачем это все? — сказал Вырубов, — а? Зачем мы друг друга убиваем? Ради денег? Не нужны мне на хрен эти деньги, тошнит, как персиков переел… Я тебе скажу, Лена, если человек начал делать деньги, он не может остановиться, и если он начал убивать, он тоже не может перестать.

* * *

На следующий день Сергей Вырубов обедал в «Капитолии» у господина Антоновича, и снова его сотрапезником был партнер Семина Игорь Тахирмуратов. Тахирмуратов постарел за эту неделю лет на десять.

— Ты знаешь, как он начинал? — спросил в конце обеда Игорь, — он собирал деньги с населения, пирамидка у него была такая маленькая… У тех, кто это делал… они переступили какие-то нравственные барьеры.

— Я тоже начинал тем, что собирал деньги с населения, — сказал Вырубов, — несколько другим способом.

— И Лену он до сих пор любит, — сказал Игорь, — представляешь? — Просто для него любовь — это вроде болезни, которая не должна мешать бизнесу. Понимаешь? Если у него почки болят, это для него не повод провалить сделку. А если он кого-то любит, это тоже не повод провалить сделку.

Когда Игорь ушел, Вырубов спустился в главный зал поглядеть на представление. Подвыпивший Антонович крутился вокруг своего хозяина, как стриптизерка вокруг шеста: весь прошлый месяц он провел в Америке и вернулся только вчера. Вырубов пил крепкий черный кофе и, сощурясь, разглядывал голых девок.

— А кстати, — сказал Антонович, заговорщически склоняясь к уху шефа, знаете, кто расписывал зал? Ратмирцева, бывшая любовница Семина.

— И сколько ты ей заплатил? — поинтересовал Вырубов.

Антонович пьяно хихикнул.

— Я что, дурак платить? — сказал он. — Я обещал ей десять штук. За все. А когда она расписала этот зальчик, я сказал, чтобы она расписала кабинки для свиданий. Сказал, чтоб она нарисовала голых баб и мужиков. И чтобы у мужика был вот такой хрен…

— И она?

Антонович захохотал.

— Она отказалась! А мы так, извини, не договаривались! Мы договаривались, чтоб она все сделала, как я хочу. А не сделала, так и пошла, сучка, на хрен!

Вырубов глядел на своего коммерсанта, и на губах его играла холодная и очень жестокая улыбка.

* * *

На двадцать восьмое марта выдался роскошный весенний день, прозрачный, ясный, с ослепительно горящим в зените солнцем и хрустящим настом, сверкающим тысячью огней. Елена час гуляла по дорожкам дачи, а потом зашла в зимний сад, и ее сморило. Она свернулась калачиком на диване, и проснулась от звука открывшейся двери.

Когда она подняла голову, она увидела, что на пороге стоит Вырубов, и в его руках был большой букет темных роз. Наверное, розы были красные, но Елене, с ее испорченным зрением, они казались черными, как свернувшаяся кровь. Вырубов положил букет на кресло, стоявшее тут же рядом, улыбнулся своей старившей его улыбкой и сказал:

— Пошли на улицу. У меня для тебя подарок.

Елена накинула шаль и вышла из дома.

Солнце только-только начало заваливаться за деревья, и на улице было еще довольно тепло. С крыши понемногу сочился подтаявший снег, и возле крыльца, пропахав в насте глубокие колеи, стоял черный как розы внедорожник.

Вырубов кивнул, и по знаку двое ребят открыли заднюю дверцу джипа и вытащили оттуда здоровенный ящик из-под телевизора, весь обмотанный прочной целлулоидной лентой.

— Пошли, — сказал Вырубов.

Елена недоуменно последовала за ним. Она не понимала, что за подарок? Зачем ей телевизор? И почему телевизор тащат не в ее комнату, а вниз?

Ящик из-под телевизора действительно притащили в подвал. Двое ребят поставили его на цементный пол, Вырубов, улыбаясь, подал Елене большие ножницы.

— Прошу, сударыня. Режьте…

Елена поддела ленту зубчиком ножниц и принялась отдирать. Лента отдиралась плохо, и в конце концов Вырубов отобрал у нее ножницы и в два счета взрезал ленточку сам.

Потом Вырубов открыл ящик, кивнул своим парням, — и те, как большого плюшевого мишку, вытащили из коробки избитого и, видимо, потерявшего сознание человека. Елена вскрикнула.

Пацаны подтащили человека к толстой паровой трубе, змеящейся по стенке гаража, и защелкнули его о трубу наручниками. Человек забился, как мышь, свалившаяся в бутылку из-под кефира, заскреб по полу коготками, и в Елена с ужасом узнала в этом дрожащем, почти потерявшем от страха человеческий вид существе Антоновича.

— Ты деньги Елене должен? — спросил Вырубов.

Антонович только булькал.

— Не слышу! Громче!

— Я… я заплачу… Сергей Павлович…

— Ты ей платить собирался или нет?

— Да… конечно…

— А мне сказал, что нет…

— Я… а… да господи, кто же знал… А… а!

Антонович заорал, мешая крик со слезами. Вырубов взмахнул рукой. Миша-кимоно подхватил канистру, стоявшую в углу, и принялся поливать из этой канистры Антоновича. В воздухе отвратительно и тревожно запахло бензином.

Вырубов неторопливо щелкнул зажигалкой, и вверх взвился прозрачный язычок пламени.

— Что с ним сделать, Елена Сергеевна? — спросил Вырубов. — Сжечь вместо свечки?

Елена в ужасе прикрыла рот рукой.

— Господи, Сергей… я прошу вас, отпустите его… ну пожалуйста…

Вырубов размахнулся и бросил горящую зажигалку под ноги Антоновичу, в растекшуюся лужу бензина. Коммерсант дико взвизгнул. Елена отшатнулась, ожидая вспышки.

Вырубов расхохотался, и вслед за ним захохотали Миша-кимоно и еще два парня, стоявшие в углу. И только спустя несколько секунд, когда живой и невредимый Антонович перестал орать, Елена поняла, что в канистре был отнюдь не бензин, а обыкновенная вода или, скорее всего, какое-то химическое соединение с характерным запахом ароматических углеродов.

Вырубов ударил Антоновича по лицу и сказал:

— Твой бизнес больше не твой. Твой клуб будет мой. А Елене ты выплатишь тройную сумму. Все понял?

Антонович часто-часто дышал и кивал.

— Миша, — повернулся Вырубов, — позови юриста. Пусть офомят сделку.

Елена бросилась вон из гаража.

На дворе еще сверкало яркое весеннее солнце, отражаясь в подтаявших лужицах вдоль газона и в блестящем хромированном боку внедорожника-«мереседеса», гревшемся, подобно огромному черному коту, у закрытых ворот. Возле внедорожника стояли двое парней и о чем-то мирно базарили.

Елена пробежала мимо парней по скользкой, как намыленной, дорожке, упала, несильно ударилась о бок внедорожника, тут же вскочила вновь и принялась биться о наглухо запертые ворота, как язычок колокола.

— Выпустите меня, — закричала Елена.

Парни бросились к ней, она увернулась и побежала в глубь участка, петляя между прогалин, из которых поднимались высокие розовые сосны. Потом она опять оскользнулась, неловко задела руками сосну и съехала с ледяного взгорка вниз, на каток, напоминавший сейчас ледяное корытце, по щиколотку заполненное водой. Через мгновение рядом с ней оказался Вырубов. Он был сильно зол: он выудил ее из воды и принялся орать, и это было первый раз, когда Елена слышала, чтобы он ругался на нее матом.

— Ну что случилось, мля, тебя, что ли, режут? Что тут такого случилось, чтоб о ворота биться? — орал Вырубов.

— Это… это ужасно, то, что вы делаете, Сергей. Нельзя так обращаться с людьми. Нельзя… ну нельзя жечь связанного человека…

— А так обращаться с людьми, чтобы они под колеса бросались, можно?

Елена вскинула голову, и мокрые пряди ее длинных волос с застрявшими в них хвоинками хлестнули Вырубова по лицу.

— Вам плевать, что люди бросаются под колеса. Вы их сами туда бросаете. Вы сначала говорите человеку: «ты мне должен», а когда человек не отдает долга, вы бросаете его под колеса…

— Между прочим, ты мне тоже должна. Новый дом, не забыла?

Елена помертвела.

— Ты не забыла?

Вырубов стоял перед ней, в легком спортивном джемпере, в котором он был в гараже, и со старившей его улыбкой на загорелом лице. Малюта по-прежнему держал ее за локти, и когда Елена взглянула на его длинные крепкие пальцы, она увидела под ногтями темные ободки.

— Неужели вы не заметили? — сказала Елена, — я никогда не смогу построить вам дом. Я больше ничего не смогу построить. Я не различаю цвета. Я даже не вижу, это кровь у вас под ногтями или грязь.

Вырубов глядел на нее ошеломленно. Потом осторожно — очень осторожно — обнял ее за плечи.

— Господи, — сказал он, — и ты… молчала?

Елена уткнулась в спортивный джемпер и заплакала.

* * *

Вырубов оказался великолепным любовником. Елена подсознательно боялась его, — боялась всего, до чего он может дойти в постели и всех тех безобразий, которые он, наверняка, требовал от покорных ему проституток и которые для бандитов, по ее мнению, являются неотъемлемым признаком жизненного успеха. Но боялась она напрасно: Вырубов был нежен и силен одновременно, он нуждался не в том, чтобы самоутверждаться за счет слабой женщины. Он нуждался в любви.

Елена устала первая, откинувшись без сил на подушки, и Вырубов, опять-таки противу ее ожиданий, не стал тормошить ее, а тихо улегся рядом и прижал к себе, и Елена очень быстро заснула, уткнувшись головой ему в грудь.

Она проснулась в середине ночи: Вырубов никуда не ушел, а спал лицом вверх, раскинув руки и неслышно дыша. Одеяло сбилось ему на пояс, открывая гладкую накачанную грудь и перевитые мускулами плечи. Сейчас, расслабленный и залитый лунным светом, он походил на мраморную статую какого-нибудь античного убийцы. Они были почти ровесники — Вырубов был старше Елены на три-четыре года и младше Семина лет на десять, и Елена вспомнила, что у Семина на поясе давно уже скатался небольшой валик жира, и что в постели у него, как почти у всякого немолодого уже человека, который слишком много работает и слишком мало занимается спортом, нет-нет да и случались всякие проблемы.

Елена поплотнее прижалась к Сергею и понемногу уплыла в сон, и ей снилось, что ее обнимает Семин.

* * *

Истаял снег, и наступил апрель. Елена оттаяла и похорошела. Изменился и Вырубов — улыбка впервые перестала старить его. Со зрением ее вдруг начало что-то происходить — к белому и черному цветам, которые она различала, вдруг прибавился фиолетовый. Вырубов с Еленой съездили в Лос-Анджелес, а другой раз в Москву. Врачи изучили Елену, услышали, что у нее всю зиму была температура и болел живот, а никакой язвы даже и в помине не было, и сказали, что это нервы. «В один прекрасный день ваша жена снова станет различать цвета, — сказал Вырубову пожилой врач из Кремлевки. — Она, кстати, кто по профессии?»

«Архитектор», — ответил Малюта.

Врач внимательно посмотрел на него и вздохнул.

* * *

Игорь Тахирмуратов, двоюродный брат Малюты и бывший партнер Сыча, так и не стал своим для нового — бандитского — окружения. После того, как его выгнал Сыч, он стал очень много пить. Он один раз закодировался, тут же сорвался и снова запил. В окружении Малюты не очень-то доверяли тем, кто много пьет, а на Тахирмуратова смотрели особенно настороженно.

Вскоре, в апреле, Тахирмуратов взялся за свой первый бизнес-проект, разработанный им для Малюты, и был этот проект ни чем иным, как реконструкцией центрального универмага.

Обустроена эта реконструкция была с большим умом. Во-первых, до сих пор пятьдесят один процент акций универмага принадлежал государству, а Малюта контролировал универмаг только де-факто. Рассказывали, что предыдущий директор универмага, взопрев от жадности, решил спросить, на каких основаниях все деньги за аренду получают фирмы Малюты. После этого с директором случился казус: как мы уже упоминали, у здания не было лестниц, и этажи его соединялись широкими и пологими пандусами. По этим-то пандусам и гонялись за директором шесть бронированных «мерседесов», видимо желающих разъяснить вопрос об аренде. Директор от разговора всячески уклонялся, и, уклоняясь, сиганул со второго этажа и сломал ноги. Малюта остался очень доволен архитектурными особенностями русского конструктивизма.

Теперь, с началом реконструкции, на базе универмага образовывалось новое закрытое акционерное общество «Торговый Дом „Нарымский пассаж“», в которое и переходили все активы универмага. Как-то: само строение, автостоянки, договоры с субарендаторами и право собственности на землю под зданием. Пайщики закрытого общества, в свою очередь, должны были заплатить за реконструкцию.

По счастливому стечению обстоятельств доля государства в новом АО падала до пятнадцати процентов, что не мешало этому же государству вносить девяносто процентов инвестиций, в то время как Малюта и Игорь, которые совместно получали контрольный пакет, вкладывали только десять процентов.

Но и этого было мало. Денег в краевом бюджете не было, и поэтому никаких инвестиций край в Торговый Дом «Нарымский Пассаж» не внес. Взамен губернатор издал постановление правительства края, согласно которому должники в краевой бюджет могли гасить налоги платежами в адрес Торгового Дома.

Должники очень быстро заторопились погашать свою задолженность перед бюджетом, потому что, во-первых, их аккуратно навещали стриженые ребята Малюты и рассказывали о необходимости платить законные и причитающиеся государству налоги, а во-вторых, с каждого безналичного рубля, перечисленного Торговому Дому, тридцать наличных копеек откатывалось обратно плательщику.

В этой замечательной схеме имелся маленький недостаток. А именно, для строительства все равно были нужны живые деньги — не меньше пяти миллионов долларов. Деньги Игорь предложил взять у своих старых иностранных партнеров. Он привел к Малюте какого-то белоголового немца по имени Марк Раттшнейдер, с которым работал последние десять лет, и тот сказал, что предоставит кредит под залог контрольного пакета универмага. Малюта не хотел отдавать залог, потому что пять миллионов долларов было все-таки гораздо меньше, чем сам универмаг.

Но Игорь сказал, что кредит они отобъют и вернут в срок, а белоголовый немец стоит дорого: ведь он когда-то работал с Семиным и Тахирмуратовым, а теперь вот будет работать с Малютой. И приведет еще много нужных инвесторов. Малюта сказал, что Игорь раньше доставал деньги, не отдавая в залог контрольных пакетов, а Игорь, вспылив, ответил, что человека, для которого он доставал деньги, не звали Малютой. После этого вопрос с кредитом завис.

* * *

Они поженились в июне. Свадьбу устроили в Таиланде. Вырубов нанял два чартерных рейса и вывез в Таиланд краевое начальство со всеми, какие случились при нем, холуями, и еще куча народу прилетела сама.

На свадьбе по левую руку от невесты сидел Игорь Тахирмуратов, и тут же рядом сидела его жена — хорошенькая, но рано расплывшаяся казачка лет тридцати. Игорь по обыкновению много пил и смурно глядел в тарелки. Елена заметила, что волосы Игоря, которые он раньше носил, собрав в хвостик, были коротко подстрижены на манер Малюты, и его черные глаза на смуглом, с резкими татарскими скулами лице глядели одиноко и печально, как две намокших под дождем вороны. За этим два месяца Игорь сильно похудел, и кожа его пошла мелкими дряблыми складками.

— Игорь, ты что-то совсем грустный, — спросила Елена.

— Скучаю.

— Почему? Я думала, у тебя проекты с Сережей..

— Малюта не очень-то пускает меня в свой бизнес, — сказал Тахирмуратов, улыбаясь своей невеселой улыбкой. — Он привык подозревать людей.

— А тебя-то в чем подозревать? — спросила Елена.

— Витя везде рассказывает, что я воровал деньги из бизнеса. И когда я заболел и ему пришлось вести дела, он это все и увидел.

Тахирмуратов дернул губой, и к горизонтальным складкам на его смуглом лбу добавились еще две: снизу вверх.

— А еще он рассказывает, что я его заказал. Помнишь, в прошлом году у него под машиной нашли бомбу. Витя уверяет, что сначала я крал деньги, а когда пришла пора заметать следы, попытался его убрать.

— И Сережа этому верит?

— Я же тебе сказал: он очень подозрительный человек.

Елена внезапно обиделась.

— Не замечала, — сухо сказала она.

Тахирмуратов рассмеялся, невесело и тихо.

— Леночка, ты мне напоминаешь девочку, которая нашла в поле такую зеленую круглую штуку и колет ею орехи. Весьма возможно, что этой круглой штукой можно колоть орехи. Но вообще-то это противопехотная мина. Так и Малюта. Скажи спасибо, что ты можешь колоть им орехи. Но в общем-то он для другого предназначен.

Тахирмуратов помолчал и добавил:

— Я просто невовремя заболел, понимаешь? Российскому бизнесмену опасно болеть, особенно если у него есть компаньоны. Если бы я не заболел, ничего этого бы не случилось.

Елена поговорила с Малютой, и через два дня после свадьбы Малюта позвал к себе Игоря и сказал, чтобы тот брал у Раттшнайдера кредит под залог здания.

* * *

В середине июля Виктор Семин отпраздновал свой сорок шестой день рождения. Он снял самый роскошный ресторан в центре города, с хором цыган и с заезжими звездами, и он приехал в ресторан с десятью охранниками и любимой собакой.

Охранники остались у входа, а собаку Семин посадил к себе за стол. Больше никого из гостей, кроме Семина и собаки, не было. Кристина Орбакайте, которая пела на этом дне рожденьи для Семина и его собаки, говорила потом в Москве, что это был самый странный праздник, который она видела.

* * *

После Таиланда Малюта с Еленой отправились на два месяца в свадебное путешествие. Они были в Англии и в Швейцарии, вдвоем, практически без охраны, если не считать Миши-кимоно, и Малюта вел себя безукоризненно.

Неприятность случилась только один раз, когда Малюту на горной дороге подрезала компания каких-то подвыпивших юнцов на желтом спортивном «порше».

Через десять минут, когда они проезжали автозаправку, Малюта заметил «порше» возле ресторанчика быстрого питания, соседствовавшего, по обыкновению, с бензоколонкой. Малюта остановил машину и зашел внутрь: компания уже веселилась там с пивком.

Малюта и Миша-кимоно избили парней быстро, чрезвычайно профессионально и совершенно не обращая внимания на истошный визг посетителей. После этого они сели в автомобиль и уехали.

Их спасло только то, что они улетели из Швейцарии через два часа, раньше, чем изумленная полиция успела вывесить везде фотороботы злоумышленников и пробить их фамилии и паспорта по агентству, где они арендовали машину.

Когда Малюта вернулся в Нарым, к нему в офис потянулась вереница коммерсантов — отчитываться о положении дел во вверенных предприятиях. Все было хорошо, если не считать реконструкции универмага: Игорь обещал сдать универмаг в будущем месяце, — а в нем едва-едва крыли крышу.

— Почему сорвали график? — спросил Малюта.

Игорь потупился.

— Фирма, которая закупала для нас отделочные материалы за границей — она слиняла с деньгами.

— Много денег пропало?

— Двести пятьдесят тысяч долларов.

— Почему так много?

— Мы закупали через нее материалы раньше. Мелкими партиями. У нее всегда были хорошие цены и хорошее качество.

— Как называется фирма? — спросил Малюта.

— «Десница».

Игорь сморгнул и виновато добавил:

— Они недавно появились на рынке и они очень здорово работали. С ними куча народу назаключала контракты.

— Надо возместить, — сказал Малюта.

— То есть как это?

— Очень просто, — сказал Малюта, — из-за тебя компания понесла убыток. Кто должен возмещать? Я или ты? Тебе дело доверили, твоя и вина.

— Хорошо, — сказал Игорь.

Когда Игорь вышел из кабинета, Малюта подозвал к себе Мишу-кимоно и велел:

— Проверь, много ли строителей заключило контракты с фирмой «Десница».

— Уже проверял. Почти никто не заключил, кроме нас.

Малюта помолчал.

— Пробей, чья это фирма. Была.

* * *

Реконструкция универмага была закончена к октябрю: как раз с тем расчетом, чтобы народу было где отовариться перед Новым Годом. Малюта потребовал, чтобы главным архитектором проекта была Елена. Она попыталась было объяснить Малюте, что это невозможно, что человек, не различающий цвета, не может быть архитектором, но Малюта, как всегда в таких случаях, попер как танк:

— Не въехал, — сказал он, — вы когда все эти свои чертежи рисуете, они что, цветные? Сделай наброски, а шестерки пусть раскрашивают.

И как сказал Малюта, так оно и стало.

Елена и ее архитекторы постарались восстановить, сколько возможно, замысел Фатеева: гигантский куб из стали и стекла, столь же простой и нарочитый, как черный квадрат Малевича. Интерьеры внутри восстановлению не подлежали: почти все наброски опального конструктивиста были утрачены.

Поэтому Елена поступила по своему разумению. Вместо статуи Ленина в конце галереи установили зеркальную стену, по которой летел вниз водопад, и над водопадом реяла маленькая фигурка Гермеса. Над центральным проходом убрали перекрытия и крышу устлали фасеточным стеклом в прочной дюралюминиевой окантовке.

Бывшие отделы нижнего белья и галантереи, где когда-то скучающие продавщицы торговали засиженной мухами косметикой, превратились в сверкающие бутики с дверьми, украшенными названиями модных домов и с внушительным пасьянсом кредитных карточек, принимаемых к оплате.

Открывали универмаг семнадцатого октября. Начальственного народа было, по выражению Миши-кимоно, «больше, чем мух на куске дерьма». Церемония началась в семь, а Малюта обещал подъехать к восьми, и тогда же, к восьми, ожидался губернатор. Героями дня оказались Елена и генеральный директор торгового дома «Пассаж» Игорь Тахирмуратов.

Стол, установленный посереди центрального прохода, ломился от жратвы и выпивки, у водопада играл оркестр, и с третьего этажа специально нанятые люди осыпали гостей пригоршнями конфетти. Тахирмуратов напился чрезвычайно быстро. Он был невесел: на отделочных работах опять случилась финансовая неприятность. Несколько фирм, перечисливших «Пассажу» налоги, не получили обещанного возврата наличными, потому что фирма, на которую были переведены деньги, пропала.

Владельцы фирм пришли удивляться к Тахирмуратову, и Игорь попросил их подождать неделю от имени Малюты. Владельцы, разумеется, подождали, а потом Игорь все-таки выплатил им деньги, — снял с других мест и выплатил. Но не тридцать процентов отката, а десять.

Эта история, и предыдущая, с «Десницей», сильно подпортили настроение Тахирмуратова. Все раздражало его: невовремя подвезенная плитка, неправильно подключенное отопление и даже слишком дорогой проект с водопадом, против которого Тахирмуратов возражать не осмелился.

Да и то сказать, задержек было слишком много, словно против стройки работала какая-то злая воля. Вот и сейчас универмаг был открыт, по требованию Малюты, а работы еще не завершились. День и ночь рабочие на четвертом этаже отделывали помещения и варили трубы. Ночью с крыши здания бенгальским огнем летела электросварка, и Торговый Дом «Нарымский Пассаж» оставался должен подрядчикам еще около трехсот тысяч долларов.

Малюта прибыл в универмаг к восьми, когда праздник уже гремел вовсю. На сцене плясали девицы в красных и желтых тряпочках, перед ними метался конферансье во фраке, и между столов важно передвигался оператор с черным профессиональным «бетакамом», габаритами не уступающим ПЗРК «Игла».

Малюта поцеловал Елену и поздоровался с мэром, а потом отозвал своего двоюродного брата в сторону и сказал:

— Мне тут Рыбников пожаловался, что ты задержал ему деньги на две недели. А потом отдал не тридцать процентов, а десять. Это правда?

Рыбников был один из тех бизнесменов, что переводили налоги на реконструкцию универмага.

— Да, — кивнул Тахирмуратов.

— Я не коммерсант, — сказал Малюта, — Я в авторитете. Я за базар отвечаю. Если я сказал, что люди получат тридцать процентов отката, они должны получить тридцать процентов, а не десять. Что случилось с деньгами?

— Пропали.

— У кого?

— Фирма называлась «Синита». Мы переводили через нее деньги, за строительные материалы, а она взяла и пропала.

Малюта помолчал.

— Чья фирма?

— Не знаю, я пытался выяснить…

— Это не твоя тема. Сами выясним. Твоя доля в универмаге будет меньше на десять процентов.

— То есть как это? — захолонулся Игорь.

— Я за что тебе дал половину от доли? За то, что ты правильный бизнесмен. А какой же ты правильный бизнесмен, если у тебя каждый месяц пропадают деньги?

Малюта повернулся и тут же исчез в толпе. Игорь механически потянулся к бутылке и налил себе полстакана. Он выпил, зажмурился и снова выпил, а когда он открыл глаза, то он обнаружил, что сидит за столом не один: напротив восторженно улыбался один из коммерсантов Малюты. Кажется, его звали Шамраев.

— Потрясающе! — сказал Шамраев, — невероятно! В такие сроки и такую хреновину отгрохали, я в час домой еду, так каждую ночь видно было, как сварщики крышу варят..

Потом перегнулся через столик и зашептал:

— Слушай, а эта фирма, ну, которая с деньгами универмага… Малюта тебе много от них отломил?

— Какая фирма?

— «Синита».

Тахирмуратов непонимающе сморгнул, а Шамраев расхохотался и шлепнул его по плечу.

— Да брось, я никому не скажу. У меня же брат в банке работает, где у «Синиты» счет был, он видел, куда со счета деньги ушли: как раз на фирму Миши-кимоно…

Тахирмуратов налил в стакан водки, зажмурился и снова выпил.

«Этого следовало ожидать», — подумал он. И в общем-то это было очевидно. Не скажи это Шамраев, — через неделю ему сказал бы кто-то еще.

* * *

Малюту открытие универмага почему-то привело в необыкновенно веселое состояние духа. Он носился между столами, пел караоке и, с подначки конферанье, сплясал на столе в обнимку с женой губернатора. Фотографу, который заснял эту пляску, разбили камеру и выдали деньги на новую.

Он потащил Елену по всем этажам, заглядывая в каждый бутик и пробегая мимо стройных рядов новеньких женских сапожек, мужских костюмов и детских ползунков, словно породистый спаниэль, обнюхивающий новый дом. Арендаторы толпой скакали за ним. Представитель «Армани» осмелился ухватить Малюту за мягкий кашемировый свитер:

— Может быть, — сказал он, — вы осмотрите нашу новую коллекцию? Вам безусловно пойдет…

От пиджаков Малюта отмахнулся, но на следующем этаже между ним и Мишей-кимоно всунулся какой-то коммерсант. Малюта заинтересовался, щелкнул пальцами, — и коммерсант с Малютой и Корытовым скрылись в небольшом кафе на третьем этаже. Свита Малюты осталась у дверей.

Елена, скучая, оперлась о балюстраду и стала следить за тем, как падает вниз подсвеченная вода.

— Привет.

Елена обернулась.

Справа от нее, у зеркальной двери с надписью «Боско да Чильеджи» стоял Семин, и в руках у него был большой и, наверное, разноцветный букет. Он почти не изменился с тех пор, как они расстались, — разве только высокий покатый лоб цвета слоновой кости стал еще выше, отодвинув к ушам остатки волос, да от крыльев носа отошли две косые складки. Одет Семин был в безупречно скроенный темный костюм в полосочку, скадывавший его крепкую бульдожью стойку.

— Здравствуйте, Виктор Сергеевич, — сказала Елена.

Семин молча глядел на нее.

— Я слышал, у тебя проблемы… с глазами, — сказал он. — Если бы я мог как-то помочь…

Его твердая рука, с обручальным кольцом на безымянном пальце, нервно мяла стебли. Елена опустила глаза.

— А это что? — спросила Елена. — Вам где-то подарили цветы?

— Это, собственно, тебе, — сказал Семин, — по дороге купил.

Букет был безвкусный и дорогой: тринадцать или пятнадцать темно-красных роз, ирисы и желтые ветки.

Елена сначала не поняла, что произошло, а потом застыла, как вкопанная: она различала цвета. Видимо, ее лицо очень сильно изменилось, потому что Семин испуганно на нее посмотрел, потом взглянул на букет, кашлянул и добавил:

— Из машины вышел и купил.

— Что с вами, Виктор Сергеич, — спросила Елена. — Вы же никогда не покупали цветов. Или это вас жена приучила?

Семин хотел что-то сказать, но не успел. Двери кафе распахнулись, и из них вышел Малюта. За ним плелся криво улыбающийся коммерсант. Малюта и Семин преувеличенно вежливо поздоровались, а потом Малюта обнял ее за плечи и сказал:

— Поехали?

Елена кивнула. На Малюте были черная водолазка и черный пиджак, а часы на узком запястье сверкали желтым. Пиджак на конферанье был красный.

Спустя минуту они вышли на улицу. С крыш сочился холодный, предвещающий зиму дождь, и черные бока бандитских внедорожников ослепительно переливались отблесками вывесок.

Теперь Елена видела, что ступени, ведущие вниз от универмага, выложены бордовой плиткой, а японский ресторан напротив светится красным и синим. Машины Малюты остановились у самых дверей универмага, въехав на пандус, а на той стороне площади, через проезжую часть, стояли продавщицы с цветами, и Елена даже издалека видела, что цветы у них и желтые, и голубые, и фиолетовые. Елена шла машинально: зрение вернулось к ней, как внезапно возвращается цветная картинка в телевизоре, если пошевелить антенну, и теперь Елена боялась, что оно так же внезапно пропадет снова.

Стриженые мальчики распахнули дверцу джипа. По всем соображениям безопасности Малюте следовало сесть внутрь, но он вдруг мальчишески улыбнулся, сказал:

— Ща! — и сорвался с места.

Он перебежал улицу, увернувшись от остолбеневшего «Жигуленка», в две секунды оказался на углу и через минуту нырнул в машину с огромным букетом в руках.

— Держи!

Через мгновение вгляделся в ее лицо и озабоченно добавил:

— Лена, что с тобой?

— Ты знаешь, — проговорила Елена, — врач сказал правду. Я различаю цвета. Вот…. взглянула на букет и увидела….

Уже поздно ночью, когда Елена, умаявшись, свернулась клубком подле Вырубова и заснула, и когда букет, виновник праздника, был водружен Вырубовым в самую шикарную вазу, каторую спешно нашли по его приказанию, и торжественно водворен в углу спальни, и Вырубов поклялся, что никогда этот букет не выбросит, — уже поздно ночью Вырубову пришла в голову простая мысль: а собственно, чей букет увидела Елена?

Он приподнялся и посмотрел туда, где в полумраке спальни отсвечивали темно-красные лепестки роз, и тихо присвистнул, а потом заложил руки за голову и стал мрачно размышлять о том, что человек, к сожалению, устроен гораздо хитрее, чем автомат Калашникова.

* * *

На следующее утро Малюта встал гораздо раньше Елены. У него была назначена встреча на восемь часов, он сидел, полусонный, на кухне, и просматривал газеты, глотая кофе и громко при этом хлюпая. Миша-кимоно ехал на встречу вместе с Малютой. Когда машины выстроились во дворе, Миша, против обыкновения, не сел в джип охраны, а плюхнулся на заднее сиденье к Малюте.

— Надо поговорить, — сказал он.

Кортеж тронулся и, мягко набирая скорость, понесся на рысях по проселочной дороге. Сверху, как гигантские конфетти, на дорогу сыпались красные и золотые листья кленов, и желтое солнце было нанизано, как бабочка, на вершину далекой сопки.

— Ну? — проговорил Малюта.

— Это по поводу Игоря. Он сказал тебе, что занял деньги под универмаг у Раттшнейдера. Он уверял, что Сыч не оставил ему ни копейки, но он врал. На самом деле все деньги Раттшнейдера — это деньги Игоря.

Малюта, откинувшись на кожаный подлокотник, читал передовицу «Нарымского рабочего». Передовица была посвящена вчерашней презентации и сравнивала реконструкцию универмага с реконструкцией Днепрогэса. «Голосуйте на выборах за таких, как Сергей Вырубов и Игорь Тахирмуратов, и эти люди возродят не только замыслы передовых архитекторов, но и идеалы Страны Советов!» — призывала статья. Упоминание страны Советов объяснялось весьма просто: «Нарымский рабочий» издавался компартией.

Миша-кимоно подумал было, что Малюта не слыхал его слов, но Вырубов перевернул газету, тщательно разгладил складку между листами и спросил:

— Это все?

— Ты же знаешь, Игорь составил договор так, что весь универмаг заложен в обеспечение этого кредита. Он сказал, что иначе герр Раттшнейдер не дал бы денег. А никакого герра Раттшнейдера нет. Это просто ширма. А теперь он сгоняет деньги на липовые фирмы и срывает сроки строительства.

Малюта думал довольно долго, а потом набрал сотовый телефон главного редактора «Нарымского рабочего»:

— Михалыч? — сказал Малюта, — ты когда завтра будешь про универмаг писать, имени Тахирмуратова не употребляй. Ясно?

* * *

В день второго декабря Игорь Тахирмуратов вернулся домой поздно вечером. После того, как его выгнал Семин, он очень много пил. Чем больше Игорь пил, тем меньше доверял ему Малюта, а чем меньше доверял ему Малюта, тем больше он пил.

И в этот раз Тахирмуратов был довольно сильно пьян. Он сначала сидел в баре вместе с Мишей-кимоно, и когда он начал бить стаканы, Миша-кимоно повез его в казино «Стрелец». Там Игорь проиграл тысяч десять, заплакал и сказал:

— Пропади все пропадом!

Упал головой на сукно и заснул.

Миша-кимоно проиграл значительно меньше, долларов семьсот, что вообще имело мало значения, поскольку «Стрелец» был его казино. Когда Игорь заснул, Миша-кимоно погрузил его в свой джип и повез домой.

В машине Игорь проснулся и более-менее пришел в себя, так что когда Миша затащил его в дом, он еще нашел силы удивиться. В доме гостиная была ярко освещена, в камине пылало синтетическое полено, а в кресле, напротив полена, сидел бледный и усталый Малюта. Его темно-русые волосы были встрепаны больше обычного, и серые глаза глядели равнодушно и строго. Он был в черных удобных брюках и оранжевом свитере с рисунком, напоминавшим рисунок на спинке гюрзы.

— П-привет, брат, — сказал Игорь, — а ты откуда здесь? Я т-твоей машины не видел.

Машины Малюты перед коттеджем действительно не было. И вообще никаких машин не было, не считая той, на которой приехали Игорь с Мишей-кимоно.

— Перетереть надо, — сказал Малюта.

— Я это… н-не очень в форме.

— Ты слишком часто не в форме.

Игорь остановился перед Малютой, уцепившись за спинку пышного кожаного кресла, и Миша-кимоно не то усадил, не то толкнул его в это кресло.

— Тут такая проблема, — сказал Малюта, — помнишь фирму «Десница», которая кинула универмаг на двести пятьдесят штук? Мы пробили эту фирму, и она зарегестрирована по фальшивому паспорту, а деньги с нее снял твой человек.

Игорь долго думал.

— Ты что, хочешь сказать, я эти деньги украл? — наконец нетвердо спросил он.

— Да.

— Эт-то… я разберусь. Эт…то подстава.

— Теперь это называется подстава? Раньше это называлось крысятничество.

Малюта резким движением бросил на стол папку с документами.

— Когда мы стали проверять, таких историй обнаружилось четыре. Не две, как ты мне сказал, про «Десницу» и «Синиту», а четыре. Два раза лавэ пропало с концами, но ты об этом мне не сказал.

— Я… наверно, я много пью… — сказал Игорь. — меня, наверно, швырнули…

— А с кредитом тебя не швырнули? — спросил Малюта.

— К-каким кредитом?

— Когда ты полгода назад пришел ко мне, ты сказал, что Сыч тебя обобрал. Что у тебя ни копейки. А когда мы стали ремонтировать универмаг, ты сказал, что добудешь кредит. Ты добыл деньги, ведь так? У германского подданого Раттшнейдера… А теперь когда мы стали смотреть, то получается, что это деньги не Раттшнейдера, а твои, и что кредит-то всего на пять лимонов, а под него заложено все здание.

— Дай мне выпить, — неуверенно сказал Игорь.

Малюта встал, разворачиваясь в полный рост одним плавным движением, таким же, с которым вылетает из кожаных ножен длинный и тусклый десантный клинок.

— После выпьешь. Ты мне все-таки ответь, когда ты ко мне пришел и сказал, что тебя до копейки обобрали, у тебя были деньги или нет?

— Были.

— А почему ты мне соврал, брат?

Игорь покачался в кресле.

— Я боялся, что ты отберешь то, что осталось.

Малюта помолчал. Глаза его отражали так же мало, как занавешенное шторой зеркало. Горело в камине синтетическое бревно, и в продолжение всего диалога за спиной Игоря мягко, как медведь в берлоге, расхаживал Миша-кимоно.

— Так как же все-таки получилось, брат, — спросил Малюта, — что ты свои деньги назвал чужим кредитом, и что под этот кредит оказалось заложено все здание?

— Бес попутал, — сказал Тахирмуратов.

— Еще в чем тебя бес попутал?

Лицо Игоря из смуглого стало серым, землистым, и тонкие усики обвисли и смотрели вниз. Он трезвел достаточно быстро, чтобы понять: происходит что-то не то.

— Сережа, я это… немного не в форме. Давай завтра поговорим, а?

— Еще в чем тебя бес попутал? — повторил Малюта.

— Ни в чем.

— Ты знаешь такого паренька, Изотова? Он еще в Чечне воевал.

— Н-не знаю.

— А он говорит, что знаешь. Говорит, что ты его спас. Ему в Чечне позвоночник вынесло, его списали и кинули догнивать в коммуналку, а ты ему операцию в Швейцарии оплатил. Он тебя охранял, пока ты к нам не ушел.

— А… Леха… — озадаченно обрадовался Игорь, — Леху я знаю. Конечно.

— Почему ты попросил Леху убить меня? — голос Малюты прозвучал, как выстрел.

— Я?… это… это неправда… он…

Малюта наклонился к Игорю через стол.

— Ты приехал к Лехе семнадцатого ноября, лично. Без моей охраны и на своем БМВ. Ты повез его в японский ресторан, а потом в баню. Потом вы поехали домой и ты стал рассказывать ему, какой я негодяй. Ты сказал ему, что две мои фирмы обнесли тебя на триста с лишним штук, и что я повесил этот косяк на тебя и велел тебе покрыть недостачу из собственного кармана. Ты сказал, что моя фирма подала иск на банкротство «Нарымского пассажа» и хочет забрать себе все на халяву. Ты сказал, что сначала я тебя убью, а потом заберу универмаг.

— Он это самое… он спутал…

— Это ты спутал, Игорек. В этом городе нет такого отморозка, которому можно меня заказать. Даже если этот человек обязан тебе всем. Я не колбаса в магазине. Твой Леха приперся к нам на следующий же день, а когда ты приехал к нему вчера, мы все записали на пленку. Почему ты не сказал ему правду? Что это твои фирмы обнесли универмаг? Что это твоя фирма подала на банкротство? Что я нужен был тебе мертвый, чтобы покрыть твои косяки?

Игорь тяжело, пошатнувшись, вскочил.

— Эт-то не мои фирмы!

Неслышно прохаживающийся по комнате Миша-кимоно оказался рядом и мгновенно пихнул его обратно в кресло.

— Это был твой последний шанс, да? — холодно, безо всякой рисовки спросил Малюта, — тебы выперли отовсюду, но по просьбе Лены ты получил этот кусок. И ты знал, что после моей смерти будет такой бардак, что универмаг сам ляжет тебе в руки. Я често говоря, разочарован. Я никогда не думал, что меня закажут, чтобы украсть чаевые с моего стола.

Тахирмуратов молчал. Все же он был сильно пьян. Малюта обошел вокруг стола и остановился над его плечом.

— Зачем ты заказал меня, Игорь? У меня так мало друзей.

Тахирмуратов обернулся, и на Малюту пахнуло шампанским и водкой.

— У тебя было бы больше друзей, Малюта, — сказал Игорь, — если бы ты не кидал всех, с кем дружишь. Не кидал и не убивал. Перед кем ты врешь? Это твои фирмы обнесли универмаг.

— Ты это уже говорил киллеру. И ты не убедил даже его.

— Это твои фирмы! — закричал Игорь.

Малюта пожал плечами и сел обратно. Его лицо застыло, как речка зимой, и на этом застывшем лице двумя глубокими ледяными прорубями сидели серые глаза. Правая его рука, с белыми длинными пальцами и платиновым ремешком часов на запястье, нырнула куда-то за спину, под оранжевый свитер с узором спинки гюрзы.

Миша-кимоно стоял у входа, скрестив руки на груди. Игорь неловко поднялся, сделал шаг к Малюте, шатаясь, и вдруг кинулся к задним дверям. Длинное поджарое тело Малюты вылетело из кресла раньше, чем Игорь вцепился в ручку двери. Малюта сбил брата на пол и сам упал сверху. Игорь завизжал и попытался укусить Малюту за руку, но тот схватил Игоря за волосы и несколько раз ударил головой об пол. Коммерсант закрыл глаза и заплакал.

Миша-кимоно стоял рядом, предусмотрительно держа снятый с предохранителя ствол.

— Ты плохой бизнесмен, Игорь, — сказал Малюта. — Зачем ты начал обманывать меня? Вместе мы были бы сильнее Сыча.

— Это не мои фирмы, — прошептал Игорь.

— А че, и в самом деле, может, не его, — сказал Миша-кимоно.

Игорь плакал. Стены гостиной были покрашены в темно-бордовый цвет, и на фоне пляшущего в камине огня пьяное круглое лицо Игоря тоже покраснело и налилось сле-зами.

— Ударился? — спросил Малюта.

Игорь часто-часто закивал.

Малюта поднял брата под мышки и перетащил его на диван. Миша-кимоно налил Игорю стакан коньяку.

— Ты выпьешь со мной? — сказал Игорь, вытирая слезы и с надеждой поглядывая на двоюродного брата.

Малюта покачал головой.

— А завтра? — спросил Игорь, — давай мы посидим завтра, и я все тебе объясню. Этот парень, афганец, да? Я ему просто пожаловался. Я был пьяный и я ему жаловался. Я сам не соображал, что говорил. А он не так понял. Как я могу тебя заказать? Ты меня спас. Ты два раза меня спас. Тогда, помнишь, в детстве, от этих хулиганов, и от Сыча.

— Ты слишком пьян, Игорь, — сказал Малюта.

— Ага. Я пьяный. Честно. Давай поговорим завтра. Ты мне обещаешь?

Малюта встал.

— Хорошо, — сказал он, — давай поговорим завтра, и ты мне все объяснишь. Миша останется с тобой.

* * *

Утром Елена проснулась от приглушенного клекота мобильника. Мобильник у Малюты был с хитростью — чем дольше его не брали, тем громче он орал. Мобильник чирикнул сначала негромко, потом чуть настойчивей, и когда он зазвенел в полный голос, Малюта наконец перекатился на кровати и взял трубку.

Елена, не открывая глаз, слышала, как он шлепает босыми ногами по полу и переговаривается.

— Сейчас буду, — сказал Малюта.

Окончательно ее разбудил только звук отъезжающих машин.

Малюта вернулся через два часа к утренним гренкам. Он был сильно не в духе. Елена налила ему кофе, такой, какой он любил, со сливками и целой кучей сахара, Малюта залпом выпил чашку и сказал:

— Игорь повесился.

Елена ахнула.

— Как?

— Как-как! — с неожиданной злостью скривился Малюта, — крыша у него дымилась, вот как. Три раза кодировался, а все равно пил. Вчера вечером пил с Мишкой до зеленых чертиков, потом в пансионат к девкам поехали. Напрыгались с девками, Мишка пошел спать, в четыре его Игорь будит с бутылкой в руках. «Пошли, говорит, выпьем». Мишка его послал. Через три часа пошел в ванную отлить, смотрит, там Игорь качается…

Елена с внезапной тревогой поняла, что Сергей говорит слишком много. Никто не просил его подробно расписывать, как именно провел Игорь последние часы своей жизни.

— Но почему? — спросила Елена.

— Откуда я знаю, почему? Блин, с этим универмагом такой теперь бардак будет…

Малюта резко встал, отодвигая стул, и, махнув рукой, пошел прочь из кухни.

* * *

На следующий день после похорон Игоря Малюта впервые за много месяцев не ночевал дома. Он напился в дым, чего с ним никогда не случалось, он избил в собственном кабинете незадачливого просителя и ввязался в пьяную драку с заместителем губернатора, и когда на исходе четвертого дня Миша-кимоно с Леной приехали вытаскивать его из кабака, от Малюты несло спиртным, женским потом и застарелой блевотиной.

Слишком резкий свет на улице не понравился Малюте, он взял у охранника пистолет и выстрелил в прожектор, освещавший вывеску ресторана. Прожектор погас, а Малюта встал на колени и принялся стрелять в луну.

Миша-кимоно тащил его в машину, а Малюта плакал и просил дать ему другой ствол.

— Прицел сбитый, — бормотал Малюта, — никогда не промахивался…. никогда… прицел сбили, уроды…

Миша-кимоно вел джип на предельной скорости, в городе стояла предзимняя оттепель, на улицах было по щиколотку, и кавалькада черных внедорожников мчалась по фарватеру, как дикая охота короля Стаха, обдавая редких прохожих двухметровыми веерами грязной воды.

* * *

Осенью бывший замначальника УВД Всеволод Прашкевич стал замечать, что его оттесняют от руководства службы безопасности холдинга «Аркон». Нет, его никто не увольнял с занимаемых постов. Просто так получилось, что в руководстве холдинга замелькали новые люди, ничем Прашкевичу не обязанные, а скорее обязанные Семрюку, бывшему начальнику службы безопасности Тахирмуратова. Потом вдруг из тех людей, которым покровительствовал Прашкевич, был создан целый новый департамент, ответственный за проект в Казахстане. Проект был гигантский. Прибыли предполагались фантастические, Семин практически отдал этот проект Прашкевичу, как император жалует любимому герцогу обширный лен.

А потом проект провалился.

И большинство людей Прашкевича оказались не у дел, причем по собственной вине: оскоромились. Запороли грандиозный проект.

И тогда Прашкевич понял, что проект был пустышкой с самого начала. Не было никаких радужных перспектив, о которых говорил Семин, дружбы с казахским президентом, золотых полей и алмазных россыпей. Семин сгреб всех людей Прашкевича и аккуратно сунул их в одну кучу дерьма, и они как бы и получались виноваты.

Покамест Прашкевич еще оставался вторым лицом в империи Семина. У него был шестисотый «мерседес» с машиной сопровождения, трое охранников, и он занимал второй по величине после семинского кабинет, в который он въехал после изгнания Тахирмуратова.

Но реально безопасностью Семина теперь заведовал не Прашкевич. Служба охраны — та вообще подчинялась другому человеку, Мише Егорову, бывшему майору спецназа, которого Прашкевич сам когда-то привел к Семину за ручку. Егоров был вынослив, как бульдог, столь же технически натренировал и совершенно неспособен к интриге. За это Прашекевич его и привел, знал, что Миша Егоров его не подсидит, ибо был Миша прост, бесхитростен и доходчив, как автомат Калашникова. А теперь вот за эти же самые качества Семин выдвигал его на первый план, опасаясь хитрого Прашкевича.

Конечно, не Егоров разрабатывал самые деликатные операции. Но и не Прашкевич. Этим теперь занимался человек по имени Василий Рындя, начальник криминальной милиции края и замглавы местного УВД. Рындю перевели в край три года назад из Новороссийска. Сам глава УВД пил, не просыхая: с девяти утра трезвым его нельзя было застать. Все знали, что Рындя фактически и руководил УВД, и все знали, что из-за этого менты разрываются между Семиным и Малютой.

Рождество Прашкевич отмечал на даче вдвоем с одним из старых своих сослуживцев, которому тоже предложили недавно работу в коммерческой структуре, и Прашкевича сказал:

— Знаешь, в чем была моя ошибка? В том, что я ушел из органов. Моя должность — это был мой капитал. И когда я ушел, со всеми моими связями случилось то же, что с рублем в девяносто втором году. Они о-бес-ценились. И Семину теперь нужен не я, а Рындя.

— Брось, Володя, — сказал бывший подчиненный, — у тебя все твои связи остались.

— Мои связи, — старые связи, — проговорил Прашкевич, — мои люди — старые люди. А сейчас в органы пришло новое поколение. Мы могли дать по морде или подкинуть ствол. Но когда мы сажали, мы сажали бандитов. А новое поколение — они могут посадить всех, а кого не посадят — убьют. А я так не могу.

Прашкевич, зажмурясь, выхлестал стакан водки, кинул в рот ломоть осетрины и продолжил:

— Все началось с того, что я не смог посадить Тахирмуратова. Сыч меня вызвал и сказал, что Тахирмуратов должен сесть, но сесть так, чтобы при этом не замазать Сыча, или не сесть, но ходить под статьей и не вякать… А я не смог. И тогда у него пристяжным стал Рындя.

— Но Рындя же тоже не посадил Тахирмуратова? — законно удивился старый приятель.

Взгляд Прашкевича на мгновенье собрался и стал донельзя осмысленным:

— Да, — сказал он, — я об этом не думал. В самом деле, Рындя же тоже не посадил Тахирмуратова…

* * *

Виктор Семин сидел в просторном салоне Боинга-737 и читал газету «Нарымский вестник». «Боинг» еще стоял на земле: мимо широких кресел первого класса шли пассажиры второго салона, обремененные поклажей и детьми. Рейс «Москва-Бангкок» с промежуточной посадкой в Нарыме готовился к взлету, и в промороженное окошко было видно, как рабочие где-то внизу грузят багаж.

Рядом с Семиным сидела красивая с фарфоровым личиком девушка. Девушку эту Семин обнаружил месяц назад в собственной постели после особо тяжкой пьянки.

На первой полосе газеты, которую читал Виктор Семин, была фотография центрального универмага, и хотя никакого снимка Елены там не было, в тексте под фотографией упоминалось, что реконструкцией универмага занималась архитектор Елена Ратмирцева.

Семин летел с девушкой Викой в Тайланд на новогодние праздники. Девушка охотно смеялась, показывая красивые белые зубки, и в постели она была безупречна. Да и вообще не было за ней никаких недостатков, кроме разве одного телефонного разговора, случившегося дня через три после их знакомства. Девушка Вика позвонила своей подруге и велела ей передать Вадику, чтобы тот больше не приходил, потому что она, Вика, нашла себе мужика покруче. «У него „мерсюк“ бронированный, — сказала девушка Вика, — куда там Вадику с его драным „Ниссаном“».

Это была уже третья девушка, которую Семин сменил за три месяца.

Девушка Вика заметила, что Семин смотрит на газету, как рысь на белку, и нежно спросила:

— Котик, что-то случилось?

— Нет, я сейчас вернусь, — ответил Семин, встал и начал пробираться к выходу. За ним поспешил охранник.

Уже когда они выходили из самолета, охранник недоуменно оглянулся на грязную тушку «Боинга» и спросил:

— А как же Вика?

— Пусть летит куда хочет, — ответил Семин, — кстати, проследи, чтобы мой багаж выгрузили.

Через три дня доверенный охранник Семина договорился с пацаном, который часто возил Елену. Охранник предложил пацану тысячу долларов затем только, чтобы тот устроил Семину встречу с Еленой. Охранник и пацан учились когда-то вместе в одном классе, и быстро нашли друг с другом общий язык. Пацан согласился, что никакого вреда не будет, если бывший хахаль Елены Сергеевны посмотрит на нее в ресторане, а польза, напротив, будет ощутимая — в тысячу баксов.

— Она если окажется где-нибудь одна, — сказал охранник, — ну, постричься там поедет или после встречи одна в кабак зайдет, — позвони мне, а?

* * *

Вторник пятнадцатого января выдался для Елены хлопотным. С утра она оказалась в мэрии, где надо было поставить закорючку под проектом, потом она отправилась в старинный особнячок, в котором вот уже три года обретался РУБОП — милицейское начальство, руководствуясь какой-то не совсем архитектурной логикой, поручило ее фирме реставрацию особнячка, — и уже днем заглянула в «Нарымский пассаж». Отделка помещений на четвертом этаже, затянувшаяся после самоубийства Тахирмуратова, была почти завершена. Новым директором торгового дома стал парень лет двадцати пяти, детдомовец и выпускник Уортонской школы бизнеса — учеба его была оплачена Малютой через какой-то фонд. У парня были приятные манеры и мертвые глаза.

Елена посмотрела с ним отделанные помещения и подписала какие-то бумаги, а потом, проголодавшись, зашла в японский ресторанчик на первом этаже. Она сделала заказ и пошла в туалет вымыть руки, а когда она вернулась, Елена увидела, что за ее столиком сидит плотный и лысый человек в безукоризненном деловом костюме — глава службы безопасности Семина, бывший замначальника Нарымского УВД, полковник в отставке Геннадий Прашкевич.

— Привет, красавица, — сказал Прашкевич, поднимаясь и кланяясь Елене, — я смотрю, ты хорошеешь день ото дня.

Елена привычно сжалась. Несмотря на свою красоту, она боялась комплиментов мужчин и никогда им не верила. Но Прашкевич не заметил ее реакции, как он почти никогда не замечал реакции женщин. Вообще женщины в его профессии Прашкевича интересовали, как ни странно, мало. Он знал, что они любят деньги и комплименты. Будучи ментом, он был вынужден довольствоваться вторым, сейчас же с большим облегчением перешел на первое. За редкими случаями, ему не довелось ошибаться.

— Как жизнь? — спросил Прашкевич.

Елена помолчала.

— Вам что-то нужно? — спросила она.

— В общем да. Я хотел бы встретиться с Вырубовым.

— Зачем?

Прашкевич помолчал.

— Я думаю, ему было бы интересно узнать, как получилось, что Игорь Тахирмуратов оказался в ванной на веревочке.

— Игорь Тахирмуратов покончил с собой, — сухо сказала Елена.

— Ну, Леночка, и вы и я — мы оба знаем, что его повесили. И мы знаем, кто его повесил. Повесил его, скорее всего, Миша-кимоно, а приказ отдал ваш муж.

— Это не может быть, — сказала Елена, — Сергей чуть с ума не сошел после его самоубийства. Зачем ему было отдавать такой приказ?

Прашкевич усмехнулся.

— Дело в том, что Игорь заказал Малюту. Он заказал его своему бывшему охраннику. Помнишь, тому парню, который воевал в Чечне и которому осколки перебили позвоночник. Он бы лежал всю оставшуюся жизнь, если бы Игорь не оплатил его лечение. И вот этому Леше Игорь заказал Малюту.

— Зачем? — одними губами спросила Елена.

— О! У Игоря были серьзные основания. Пока он строил универмаг, его несколько раз кинули. На большие деньги. Малюта повесил этот косяк на него, а Игорь докопался, что фирмы, которые его кинули, принадлежали Малюте. Потом оказалось, что есть фирма, которая хочет оттяпать универмаг. Игорю сказали, что она тоже принадлежит Малюте. И Игорь решил, что Малюта решил отобрать у него все. Как это уже сделал Семин. С той только разницей, что Семин просто кинул Игоря, а Малюта предпочитает в таких случаях убивать.

Елена молчала.

— Но самое занимательное, — сказал Прашкевич, — заключается в том, что ничего этого не было. Малюта не кидал Игоря. И не собирался его убивать. Все это было подстроено Семиным.

— Я не поняла.

— Фирмы, которые кинули универмаг, принадлежали не Малюте и не Игорю. Они принадлежали Семину. Тахирмуратов был слишком сильный финансист, чтобы оставлять его Малюте. Семин рассчитал все почти правильно. Малюта — человек подозрительный, Игорь — тоже. Оба видели столько предательств, что склонны трактовать любую непонятную финансовую операцию как злой умысел со стороны партнера. Ну, и о верном спецназовце Семин тоже знал. Он прикинул, что спецназовец убьет Малюту, а потом Игоря за это посадят. Империи Малюты придет конец.

Прашкевич помолчал и добавил:

— У Сыча не получилась самая малость. Он не рассчитывал, что спецназовец Леша помучается-помучается, да и сдаст хозяина. Потому что больно уж скоромное это дело — убивать Малюту. И еще, конечно, он очень неосторожно вел некоторые переговоры у себя в офисе. Потому что его офис по его же требованию пишет его служба безопасности. То есть я.

Прашкевич наклонился, и, порывшись, выложил из пузатого портфеля на стол видеокассету.

— Я ведь понимаю, — сказал Прашкевич, — что без этих переговоров все, о чем я говорю — просто сотрясение воздуха.

Елена дернулась рукой по направлению к кассете, но Прашкевич покачал головой и сказал:

— Извини, Леночка, эта пленка мне дорого стоила.

— Хотите за нее денег?

Глаза бывшего мента вспыхнули на мгновение янтарным алчным огоньком, потом он дернулся и сказал:

— Хочу поговорить с Малютой.

— Тебе позвонят, — сказала Елена. — У тебя старый мобильник или как?

Прашкевич, покачав головой, написал на салфетке номер телефона. Это был новый мобильник, который был куплен на имя одного из его друзей и который он решил употреблять только для этого дела.

* * *

Елена позвонила Прашкевичу спустя два дня. Они договорились встретиться в том же японском ресторанчике, в кабинетах на втором этаже, но когда Прашкевич пришел, его ждало разочарование.

Елена сидела одна: ни Малюты, ни кого-либо из доверенных его лиц не было. На ней была белая блузка и длинная клетчатая юбка, делавшая ее похожей на викторианскую классную даму, и в неярком свете установленных у плинтуса ламп ее каштановые волосы горели, как желтый прозрачный янтарь. Ее большие карие глаза смотрели грустно и строго, и на белом ее лбу Прашкевич впервые заметил чуть видную вертикальную черточку. Красота Елены завораживала Прашкевича. Ему всегда казалось, что так выглядела молодая Джоконда.

— Сергей Павлович велел, чтобы ты отдал мне кассету, — сказала Елена, подчеркнуто называя мужа по имени-отчеству, — и если он найдет ее убедительной, он с тобой встретится. На всякий случай он передает тебе вот это.

Елена подтолкнула к Прашкевичу большой белый конверт, завернутый вокруг себя два раза и перевязанный клейкой лентой. Прашкевич надорвал угол конверта и увидел пачки долларов в банковской упаковке.

— Здесь пятьдесят тысяч долларов, — сказала Елена, — в знак того, что Сергей Павлович ценит твою инициативу. Но он велел передать, что будет очень огорчен, если выйдет, что доллары настоящие, а пленка ненастоящая.

Прашкевич некоторое время раздумывал, но расчет, чей бы он ни был, оказался верным. Прашкевич быстро запихал конверт себе в портфель, вынул оттуда кассету, поднялся и пошел к выходу. Через несколько шагов он обернулся.

— А ты стала совсем другая, Лена, — вдруг сказал он.

И пропал в дверях.

Минуты три спустя после того, как Елена и Прашкевич расстались, в кабинет напротив зашла официантка. Человек в кабинете сидел совершенно неподвижно. Перед ним была нетронутая чашка кофе и огромный букет роз.

— Вам что-нибудь еще?

— Счет, — ответил человек.

Это был Виктор Семин. Он, разумеется, не собирался шпионить за собственным замом. Просто три часа назад приставленный к Елене охранник сообщил по пейджеру, что Елена заказала на час столик в «Такедо». Семин отпустил собственную охрану и на такси приехал в ресторан. Он хотел поговорить с Еленой и не хотел, чтобы это кто-нибудь видел. Семин не слышал разговора между Еленой и Прашкевичем. Но ему было достаточно самого факта встречи.

— Вы забыли розы, — испуганно окликнула его официантка, когда Семин расплатился и пошел к выходу, доставая на ходу мобильник.

— Забери их себе, — сказал Сыч. В этот момент мобильник наконец сработал, на другом конце подняли трубку, и Семин радостно закричал:

— Але, Всеволод? Это Семин. У меня тут на даче намечается маленький сабантуйчик, бери бутылку и приезжай, Рындя за тобой сейчас заедет…

* * *

Елена вернулась домой довольно рано, но, к удивлению ее, машины Малюты уже стояли у гаража. Охранники разбрелись по двору, как выпущенные из загородки гуси. Сам Малюта был в спальне — лежал, раздетый, в постели, и рассеянно щелкал переключателем.

Елена испугалась мгновенно и сразу.

— Сережа, что-то случилось? — спросила она, — ты… не заболел?

— Случилось, — серьезно сказал Малюта, — ты понимаешь, я так тебя захотел, что сил не было ждать до ночи…

Весело захохотал и повалил ее на постель, и улыбка почти не старила его бледное, как будто из пенопласта вырезанное лицо.

Малюта успокоился только через час, откинулся на подушки и закурил.

— Кстати, — неожиданно спросил Вырубов, — ты зачем у Антонова просила двадцать кусков? В долг?

— А зачем Антонов тебе это донес?

Тонкие, сильные пальцы Малюты легли ей на плечо и безо всякого усилия развернули тело Елены, как щепку.

— Я задал вопрос. Отвечай. Ты просила деньги у Антонова, и тридцать тысяч сняла со своего счета.

— У меня в Москве сестра двоюродная. Муж ушел, она с ребенком без квартиры осталась. Хочу купить ей квартиру.

Малюта по-прежнему глядел ей в глаза.

— Такие вещи ты всегда должна говорить мне, — сказал Малюта. — Квартиру ребята сделают. А на деньги Антонова купи себе тряпок.

— Я их лучше Антонову отдам, — сказала Елена.

— Переживет. Он мне должен. Я его проблемы решал.

Через два часа Малюта все же уехал, у него была встреча в городе вечером. Елена некоторое время лежала в постели, рассеянно разглаживая складки одеяла, потом встала, принесла из гостиной забытую там сумочку и сунула кассету из сумочки в видеопроигрыватель. Кассета была двадцатиминутная, и Елена посмотрела ее два раза.

Она знала Семина. Она знала, что он был способен спланировать всю эту операцию заранее. Еще тогда, когда он выгонял Тахирмуратова. Она помнила, как вел себя Малюта после смерти Игоря, после того, как ему еще раз доказали, что предать могут все. А между тем на этот раз его не предавали.

Ну, почти не предавали.

Потому что Игорь его все-таки заказал.

Елена оделась, подошла к зеркалу и стала разглядывать свое отражение.

«Ты же хотела отомстить Семину, — сказала себе она. — Ты же хотела отомстить человеку, который променял тебя на нефтяную компанию. Но ты же его любишь именно за это. За то, что он способен менять любимых женщин на нефтяные компании».

Елена смотрела в зеркало и видела вертикальную черточку, такую же, которая пересекала когда-то лоб Игоря.

Она совершенно точно понимала, что кому-то из участников этой истории придется умереть. И что решение о том, кто должен умереть, зависит от нее. И она никогда не решала ничего подобного.

Она вообще не умела решать.

* * *

Семин и начальник криминальной милиции края Валентин Рындя, встретились на квартире у Семина в семь часов утра. Прашкевич на квартире, надо сказать, так и не появился. Это могли бы подтвердить все охранники. Равно не было на квартире и никакого праздника.

Рындя был усталый и помятый, словно после бессонной ночи, и Семин заметил у него под ногтями красные незамытые ободки, о происхождении которых спрашивать не стал.

— Ну что? — спросил Семин.

— Он продал твоей Елене кассету. На кассете ты даешь мне указания насчет «Десницы».

Подумал и, поколебавшись, вынул белый мятый пакет.

— Деньги за товар. Пятьдесят тысяч. Кстате, если тебя интересует, Елена вчера просила деньги в долг у одного из коммерсантов Малюты. Коммерсант стукнул мне. То есть, считай, пленка у Малюты.

Семин побледнел.

— Но погоди. Если она просила деньги в долг, то значит, она покупала пленку за свои деньги. Почему она должна отдать ее Малюте?

— Не валяй дурака, Витя, — не выдержал Рындя. — Ты плюнул этой бабе в душу. Ты променял ее на нефтяную компанию. Она должна тебя ненавидеть. Она спит и смотрит во сне, как тебя кастрируют…

Семин молчал.

— Витя, ты же не дурак. Ты посмотри на себя в зеркало и посмотри на Вырубова. Ты старше его на десять лет и шире на двадцать килограммов.

* * *

На следующий день начальник криминальной милиции Валентин Рындя отдал негласный приказ усилить слежку за организованной преступной группировкой, возглавляемой Сергеем Вырубовым по кличке Малюта. Все телефоны Малюты прослушивались; территорию возле его офиса обложили тройным кольцом. За машинами Малюты и Миши-кимоно везде следовал хвост.

Но самое поразительное, что никакого ощутимого улова эти меры не дали. Малюта никак не готовился к войне. Не созывал боевиков, не проводил длинных совещаний, и на виллу Малюты не приезжали те люди, через которых вернее всего был бы передан приказ киллеру. Малюта ездил по городу как обычно, не усиливая мер безопасности. Правда, «как обычно» означало бронированный мерседес и джип с автоматчиками. Единственное, о чем донесли осведомители Рынди, — так это о том, что Малюта заметил усилившуюся слежку и был весьма недоволен.

На всякий случай Рындя проинструктировал одну из вызванных для слежки групп, чтобы они были готовы к любым действиям. Майор, возглавлявший эту группу, очень сильно зависел от Рынди. Месяцев восемь назад он брал по приказу Рынди под крышу небольшую сеть ларьков, и так случилось, что хозяин ларьков, из которого он выбивал подпись под дарственной, помер прямо в кабинете майора. Рындя отмазал своих подчиненных и замел следы, но именно этой группе Рындя поручил поработать с Прашкевичем.

Рындя был из совсем другого поколения правоохранителей, чем Прашкевич. Бывший замначальника УВД справедливо полагал, что он тем и отличается от бандитов, что не не убивает людей. Его преемник Валентин Рындя прошел жутковатую школу причерноморских криминальных разборок знал, что такое вкус крови.

И сейчас — впервые в жизни — Рындя не понимал, что происходит.

Человек деятельный и жестокий, он не мог понять одной простой вещи: Елена была слишком нерешительным человеком. Она не отдала пленку Малюте и она не вернула ее Семину. Она положила ее в ящик стола рядом с коробочками сангины и угля для рисования, и стала думать, что делать с пленкой.

Она думала час, потом два, потом день, и оказалось, что историю с пленкой можно отодвинуть немного подальше, а вместо этого взять мольберт и начать рисовать. Начальник криминальной милиции Валентин Рындя не мог себе представить, что за пленку заплатит не Вырубов, а сама Елена. Кроме того, он не мог себе представить, что человек может заплатить за пленку пятьдесят тысяч долларов и положить эту покупку в дальний ящик стола.

* * *

Спустя несколько дней в Нарыме начался хоккейный турнир: Малюта, разумеется, открывал мероприятие, а по окончании первого матча победившую команду повезли в полном составе ужинать в клуб «Капитолий», тот самый, который еще в прошлом году отобрали у Антоновича. Малюта, разумеется, праздновал тут же, только команду посадили в общем зале, а Малюта с несколькими приближенными затворился в отдельном кабинете. Елена тоже была с ними.

Малюта мало пил и много веселился, и только один раз, после чьего-то звонка, сделался задумчив.

— Что такое? — спросила Елена.

— Да пустяки. Опять Семин с жиру бесится. Не лень ему мусорам деньги скармливать, вторую неделю они за мной таскаются…

Елена едва заметно вздрогнула.

Ужин кончился, и Елена спустилась вниз, в вестибюль, а Малюта со свитой ненадолго задержались в общем зале. Учтивый швейцар подал Елене шубку и помог ей одеться, а когда она повернулась, то увидела, что рядом с ней стоит Виктор Семин, и еще кто-то — вероятно, его охранник — контролирует выход из зала.

— Лена, мне надо с тобой поговорить. — сказал Семин.

— О чем?

— Ты знаешь, о чем.

Елена вскинула голову.

— О кино, да?

Семин смертельно побледнел.

— Нам не о чем говорить спустя столько месяцев, кроме как об интересном кино, — с усмешкой спросила Елена.

— Лена, ты делаешь громадную ошибку. Эта пленка, я о ней знаю — это монтаж. Фальшивка. Ее запустили очень ловко, чтобы заставить подраться меня и Малюту. И пока мы будем драться, москвичи вернутся в наш регион.

Елена молчала.

— Лена, я понимаю. Я страшно виноват перед тобой. Я… поверь мне, все эти месяцы не было дня, чтобы… Я понимаю, как ты относишься ко мне, но пожалей хотя бы Вырубова. Ты думаешь, ему будет хорошо, когда в городе начнется гражданская война?

Елена по-прежнему не поднимала глаз от пола.

— Я клянусь, что если ты отдашь мне эту пленку, я сам принесу ее Малюте. Но я должен это сделать сам… Черт побери, но ты же не думаешь, что я способен так подставить своего партнера?

Елена внезапно подняла голову, и Семин обернулся. К ним, через весь вестибюль, шел Малюта. Вестибюль был огромен и весь украшен старинными зеркалами в барочных бронзовых рамах, и в этих зеркалах они трое отражались очень хорошо: высокий, поджарый Вырубов с твердым подбородком гангстера и печальными глазами Пьеро, и Виктор Семин — полноватый мужик с расползающейся залысиной и мешками у глаз. И между ними — красивая тридцатилетняя женщина в золотистом платье с низким вырезом и с длинными, почти до пояса волосами цвета темного янтаря.

Семин глядел в зеркало, как жертва глядит в дуло пистолета. Никогда еще в жизни он не испытывал такого унижения.

Всю жизнь самый известный нарымский предприниматель шел нос в нос с самым крутым нарымским авторитетом. Семин мог позволить себе новенькую «Девятку», а Малюта мог позволить себе старенький «Мерседес». Семин покупал прииск — и Малюта покупал прииск. Семин крал нефтяную компанию — и на ту же компанию претендовал Малюта.

Но чтобы купить прииск и украсть компанию, Семин просиживал дни и ночи за письменным столом. А Малюта — ему не было дела до письменного стола. В конечном итоге, он так и не стал бизнесменом, потому что его последним аргументом всегда был ствол.

И теперь зеркало беспощадно демонстрировало, что разница во внешности между Семиным и Малютой та же, что между иномаркой «Запорожец» и иномаркой «Мерседес».

Семин молча повернулся и вышел из клуба.

* * *

На обратном пути Малюта ни разу не перемолвился с Еленой. Он сидел на заднем сиденье просторной иномарки и то и дело тыкал пальцами в кнопки мобильника, делая вид, будто страшно поглощен делами.

Дома он молча прошел в спальню, скинул куда-то на пол пиджак, расстегнул пуговицу черной рубашки, сел на кровать и закурил. Когда Елена вернулась из ванной, он все также сидел, расставив длинные сильные ноги, и курил. На ковре темнела кучка пепла.

Елена, в белом шелковом пеньюаре, подсела к Малюте и обняла его за плечи.

— Надеюсь, ты меня к нему не ревнуешь? — спросила Елена.

Вырубов взял ее за подбородок.

— Представь себе, ревную, — ответил он. — Исключительно к нему и причем независимо от его внешнего вида. Даже если завтра он поправится на полцентнера, все равно буду ревновать.

Елена улыбнулась через силу.

— Почему? — одними губами спросила она.

— Тебе нравятся плохие люди. Я, видимо, для тебя недостаточно плох.

* * *

Елена позвонила Семину утром на следующий день. Сначала она позвонила ему на мобильный, который был отключен эдак года полтора назад, а потом — на прямой офисный телефон, который, как выяснилось, не поменялся.

— Это я, — сказала Елена, — мы могли бы встретиться сегодня в семь. Там же, где последний раз.

— В смысле где вчера? — спросил Семин.

— Нет, где мы встречались полтора года назад. Когда ты сказал мне, что женишься.

* * *

Миша-кимоно, в полном одиночестве, гонял биллиардные шары на третьем этаже, когда на пороге спортзала появилась Елена. Она была очень тщательно причесана и накрашена, и на ней был черный шелковый жакет и белая узкая юбка. В ушах ее Миша-кимоно заметил сережки с крупными бриллиантами — рождественский подарок Малюты. В руках у Лены была черная сумочка крокодиловой кожи.

— Миша, ты не занят? — спросил Елена.

— Что такое?

— Семин просил меня о встрече. Ты не мог бы съездить со мной?

Миша-кимоно очень внимательно оглядел наряд Елены.

— И что же он от тебя хочет?

— Он говорит, что меняет квартиру и хотел бы посоветоваться об отделке.

— Сережа будет не очень-то доволен, — сказал Корытов, — если ты будешь давать Семину советы. Особенно в таком наряде.

— Я тоже не очень-то довольна, — ответила Елена, — когда ты привозишь его домой в пять утра и говоришь, что это были деловые переговоры.

Миша-кимоно резко ударил кием, шары стукнулись друг о друга с грохотом пистолетного выстрела, и один за другим залетели в лузу.

— Ну что ж, поехали, — сказал Миша, бросая кий на зеленое сукно.

* * *

В ресторане, к неудовольствию Семина, было мало народа и много зорких слоняющихся без дела официантов. Елену он увидел сразу — она сидела посередине зала боком ко входу, и Семин отметил про себя, что она так и не научилась садиться так, как всегда садился Малюта. В месте, откуда ты видишь зал и всех, кто в него входит.

Пока Семин шел по ковровой дорожке, в кармане у него зазвонил телефон. Это был Рындя.

— Учти, — сказал начальник криминальной милиции, — она приехала не на своей машине. Она приехала с Мишей-кимоно. Он сидит и ждет ее в машине. Черный мерс-внедорожник, сопровождения нет. Я подтянул пару тачек, мы контролируем въезд и выезд.

Рындя был в соседнем зале. Он настоял на том, чтобы у Семина был с собой маломощный жучок, и Рындя мог слышать весь разговор.

Елена была в черной блузке с глухим воротом и обнаженными плечами, и сзади нее на спинке стула висел шелковый жакет. Она сидела неподвижно, сложив руки, как школьница, и на безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо. Семин посмотрел на это кольцо, и ему показалось, что оно надето ему на горло.

Семин пододвинул стул и сел напротив Елены. Меньше всего ему хотелось садиться напротив, но на глазах официантов он не мог сесть иначе. Это был ресторан Рынди, чужих жучков здесь не водилось, но официантов было слишком много, и кто-то из них обязательно разболтает Вырубову об этой встрече.

К Семину тут же подлетел высокий халдей, согнулся ниже спинки стула, и зататорорил, хорошо зная вкусы посетителя:

— Есть совершенно изумительное вино, Виктор Иваныч, «Chateau de Pape», красное, французское, урожай восемьдесят второго года. Ваша дама будет просто очарована…

— Заткнись, — сказал Семин.

Халдей пристально вгляделся в женщину напротив Семина, слегка побледнел и действительно заткнулся.

— Ну почему же, — проговорила Елена, — пусть принесет вино. Только другое. «Ротшильд». Урожай семьдесят шестого года. Я очень давно не пила это вино.

Официант исчез, как будто его стерли тряпкой с доски.

Елена порылась в сумочке и молча выложила на стол видеокассету — безо всякой надписи, в простой черной коробчке с надписью «Сони». У Семина мгновенно вспотели руки, он посмотрел безумными глазами на кассету и спросил:

— Ты что, принесла ее с собой?

— Мне интересно посмотреть, на кого ты будешь глядеть чаще: на меня или на нее.

Семин, вспыхнув, отвел глаза от кассеты.

— Неужели ты не понимаешь, — сказал Семин, — я всегда тебя любил. Я не собирался тебя бросать. Это была просто выгодная сделка. Любой умный человек в мае 1998 года мог догадаться, что курс рубля завышен, и что к осени это кончится крахом. Я знал, что «Мелос» рухнет, а как только он рухнет, его можно будет растащить вдоль и поперек. Мне важно было просто продержаться несколько месяцев. Мне в голову не пришло, что ты не можешь меня подождать.

Елена молчала.

— Ну что, я должен был тебе, по-твоему, это сказать? — не выдержал Сыч. — А если бы ты разболтала? Такие вещи нельзя говорить женщинам, знали только два человека: Игорь и губернатор.

— Жалко, что мы не может больше спросить Игоря, — не разжимая губ, сказала Елена.

— Опять двадцать пять! — скривился Семин. — Слушай, Леночка, ну это уже смешно. Я уже говорил, это фальшивка, этот сучонок Прашкевич продался Москве, скинул пленку и убежал, мы его вторую неделю найти не можем. Ему важно, чтобы я и Малюта вцепились друг другу в глотку…

— Это не фальшивка, — ровным голосом сказала Елена, — Виктор, я слишком хорошо тебя знаю. Ты не мог позволить Игорю работать на Сережу. Ты продумал всю эту историю еще до того, как выгнал Игоря.

Семин, скосив глаза, глядел на кассету. Черная обложка с белой надписью «сони» кружила ему голову. Елена усмехнулась и передвинула кассету по скатерти, и вместе с ней повернулась голова Семина.

— Хорошо, не будем спорить о том, фальшивка это или нет — сказал Семин. Я покупаю эту фальшивку за двести тысяч.

Елена уставилась на него.

— В чем дело? Ты ведь не отдала пленку Малюте, значит, ты ждешь, сколько я за нее дам. Ты заплатила пятьдесят, я плачу двести, ты за три дня заработала сто пятьдесят кусков. Это выгодней, чем отделывать ресторанчик.

— Пятьсот, — сказала Елена.

Семин удовлетворенно улыбнулся.

— Ну хорошо, пятьсот.

Елена молниеносно поднялась. Ее тонкая рука хлестнула Семина по щеке. И раньше, чем Сыч успел открыть рот, кассета исчезла в черной дамской сумочке и Елена выскочила из ресторана.

* * *

Спустя пять минут Семин прибежал в небольшой кабинет на втором этаже, где должен был ждать его Рындя. Полковника в кабинете, однако, не было: Семин принялся звонить ему, и мобильник Рынди весело отозвался ему из кармана свалившейся на пол кожаной куртки. Второй мобильник был брошен на стул.

Семин заметался по кабинету, кинулся к окну и тут же обернулся на стук двери. Рындя снова появился в кабинете. Начальник криминальной милиции стоял, прислонившись спиной к косяку, и невозмутимо прихлебывал из баночки с безалкогольным пивом. Глаза у Рынди были цвета пива — желтые и жидкие.

— Ты где был? — спросил Семин.

— Надо было распорядиться, — ответил Рындя.

Пустая баночка с пивом полетела в угол и попала точно в корзинку для бумаг.

— Где машины? — резко спросил Семин.

— Какие?

— С твоими уродами. Которые ты вызвал за Леной следить.

— Они не уроды, а нормальные люди. Только очень-очень сильно мне обязанные.

— Где машины?! — вскрикнул Семин.

Рындя отлепился от косяка и подошел к коммерсанту. В полковнике было два метра роста и центер весу, и Семин, человек в общем-то немаленького размера, увидел, что на него смотрят сверху вниз.

— Послушай, Витя, ты все испортил, понял? Она взяла кассету с собой, а ты не смог ее уболтать. Как только она вернется, она отдаст ее Малюте.

Семин стал белый, как пенопласт.

— Девочка допустила ошибку, — сказал Рындя, — девочка приехала на важную встречу, совершенно не проложившись. Когда дело перейдет в руки серьезных людей, они уже не сделают таких ошибок.

— Малюта подумает на нас, — пробормотал Семин.

— Малюта никогда не подумает на нас, если не найдет кассеты, — ответил полковник. — С какой тебе стати убивать свою бывшую любовницу, с которой ты не виделся полтора года? Она приехала на машине Миши-кимоно, в этом городе найдется полтора десятка людей, которые пристрелят Мишу с большой радостью. Малюта посчитает, что охотились за Мишей.

Семин хлопнул дверью и вышел в коридор, на ходу вытаскивая мобильный телефон. Он уже закончил набирать цифры, когда за его спиной возник Рындя.

— Кому ты звонишь?

— Лене.

Рындя молча вывернул боссу запястье. Телефон оказался в его руках и даже как будто хрустнул, а Семин с грохотом свалился на пол. Рындя сел на него сверху и принялся обшаривать в поисках второго мобильника. Дверь в конце коридора распахнулась, и в ней возникли два охранника Семина.

— Снимите его с меня! — заорал Сыч.

Один из охранников поддел Рындю ногой под подбородок, а другой схватил его за руки и потащил в угол. Семин, на карачках и тяжело дыша, ползал по полу в поисках мобильника. Рындя сидел в углу, и изо рта его стекала тонкая струйка крови. Глаза полковника были закрыты. Семин наконец нашарил мобильник и убедился, что тот работает. В этот миг веки у Рынди поползли вверх, и на Семина глянули желтые, как у совы, зрачки.

— Ну звони, — с усмешкой сказал Рындя, — У тебя хороший случай доказать, что ты только что говорил ей правду.

Семин поглядел на мобильник в своей руке и, замахнувшись, запустил его в мусорную корзину.

— Я говорил ей правду, — сказал Семин.

* * *

Семин не ложился в эту ночь. Он поехал в казино, где выиграл пять тысяч и полюбовался девочками без лифчиков, и пока он стоял у игорного столика и приветстовал знакомых, он ждал новостей.

Первые новости образовались в два часа ночи. Городское радио «Четвертая скорость» сообщило, что на Елизовском шоссе обстреляна дорогая иномарка. Шофер убит, иномарка потеряла управление, свалилась с шоссе и загорелась.

Радио похвалило высокую оперативность сотрудников криминальной милиции, которые появились на месте происшествия буквально через десять минут. О судьбе пассажиров не сообщалось ничего — предполагали, что это либо гости, либо приближенные Малюты, направлявшиеся к нему на дачу.

Казино загудело, как растревоженный улей. Нарым был город маленький, все спали под одним одеялом — и посетители схватились за мобильники, выясняя подданство иномарки. Кто-то сказал, что пассажиры живы, только шофер убит, потом прошел слух, что машина сгорела как свечка, и лишь через полчаса по казино вспыхнуло и пошло гулять слово: «Миша-кимоно».

Управляющий центрального универмага, тоже кайфовавший в казино, всплеснул руками:

— Боже мой! Я видел Мишу всего три часа назад, он встречался с какими-то пацанами из Лесноречья! Они чуть не подрались!

Какой-то отдельной частичкой разума Семин отметил это как необыкновенную удачу: Миша Корытов не повез Елену обратно домой, Миша Корытов заехал на деловую встречу. Наверняка пацанам из Лесноречья придется долго объяснять разъяренному Малюте, о чем шла речь на стрелке с Мишей-кимоно. Если, конечно, они успеют что-то объяснить.

А потом, почти сразу же после того, как на сцену выбежали полуголые девицы и конферансье объявил розыгрыш «Мерседеса», по залу пошло гулять второе имя: Елена Ратмирцева.

Кто-то из людей Малюты велел девкам убираться со сцены, розыгрыш «Мерседеса» перенесли неизвестно на когда, и когда бледный и сонный Семин вернулся к своему столику, к нему подошел хозяин казино, некто Шубин.

— Слыхал? — сказал с усмешкой Шубин. — Похоже, Малюта приревновал свою жену к своему помошничку…

Семин уехал из казино, не забыв поменять выигранные фишки на доллары.

В офисе он появился в семь утра. Все это время он не имел ни малейших известий от Рынди. Это было бы опасно, а смысла не имело.

Сотрудники не ждали его так рано. Семин заперся в кабинете, принял душ и сменил одежду: свежий костюм всегда висел у него в шкафу. Сон сморил его, и на час Семин заснул прямо в кресле.

Проснулся он от щелканья замка в двери — в кабинет через комнату отдыха вошел Рындя. Начальник криминальной милиции был небрит, и рукав его пиджака украшала темная полоса копоти. Судя по всему, Рындя лично выезжал на место происшествия, что, кстати, было его служебной обязанностью. Семин встряхнулся и протер глаза.

— Кассета? — спросил Семин.

Рындя молча развел руками.

— Сгорела?

— Машина не сгорела, — ответил Рындя, — черт знает почему, но она не сгорела. Так, аккумулятор немного оплавился. ФСБ приехала на место покушения через час, к этому времени мои люди обыскали все. Там была кассета в бардачке, но это была обыкновенная порнушка, наверное, Корытов для себя купил. Я думаю, она тебя обманывала, Витя. У нее не было с собой настоящей кассеты, она давно отдала ее Вырубову. Поэтому она и взяла на стрелку Мишу-кимоно. А тебе она показала эту самую порнушку, хотела посмотреть на твою реакцию.

Семин молчал. Грустный, взъерошенный, он сидел за столом, расставив локти, в одной белой рубашке с раздернутым галстуком, и глаза его были пусты, как граненый стакан, в который он глядел.

— Так что если мы сейчас удавимся, — с усмешкой сказал Рындя, — мы сильно сэкономим Малюте расходы на боеприпасы. В эти игры он играет лучше тебя.

— Ты думаешь, он нас пристрелит? — спросил Семин.

Рыдня помолчал немного. Его желтые кошачьи глаза с напускным равнодушием глянули в глаза Семина.

— Без вариантов, — сказал Рындя.

Развел руками, как бы извиняясь, и вышел через комнату отдыха.

В кабинете стало очень тихо, только было слышно, как тикают часы. Семин встал и, поправив галстук, подошел к окну. За тонированным стеклопакетом текла жизнь: далеко внизу сновали спичечные коробки автомобилей, над администрацией края реял государственный флаг цвета пасты «Аквафреш», и за зданием администрации блестел, как змеиная кожа, серый от низко нависших облаков, широко разлившийся Нарым.

Кабинет Семина располагался на верхнем этаже самого высокого здания в городе. Здания, выстроенного им самим. Зримого воплощения всей империи Семина. И теперь Семину казалось, что позолоченные часы восемнадцатого века, распятые на стене, отсчитывают последние секунды до взрыва, который разнесет все это здание в пух и прах.

Скрипнула дверь. Семин обернулся, и увидел, что у дверного проема стоит секретарша с длинными ножками и с короткой юбочкой.

— Ваша почта, Виктор Иванович, — сказала секретарша.

Сгрузила бумаги на стол и неслышно ушла. Семин подошел к рабочему столу. Почта была скудная: несколько официальных писем от адвокатов, одно письмо из Австрии, и небольшая ценная бандероль, отправленная, судя по дрянной упаковке, из Нарыма. Адрес на бандероли был написан рукой Елены.

Семин, не торопясь, разорвал бечевку и распечатал коричневую бумагу. Он уже понял, что это за посылка. И что именно делала Елена, пока Миша-кимоно тер вопрос с пацанами из Лесноречья. И не ошибся. Из-под бумаги показалась белая кассета фирмы «Сони» и безо всяких опознавательных меток. Из-под кассеты выпал белый листок бумаги. Семин посмотрел на листок, но внимательно вчитываться не стал. Кажется, там было что-то насчет того, что Елене не нужно его денег, и что за все эти годы он так и не понял, что именно нужно женщинам.

Семин взял кассету и вставил в видеомагнитофон. Запись была недолгой — две записи по семь и пять минут. Семин сидел неподвижно, смотрел запись и курил. Когда запись кончилась, он выключил видео, нажал на кнопку интеркома и поинтересовался, есть ли в предбаннике посетители.

— Есть, Виктор Иванович, — испуганно ответила секретарша, — вы сами Аркаеву назначили на девять утра.

— Так чего он ждет? — грубо сказал Семин, — пусть заходит. И закажи столик в «Гамбите», у меня обед с замом губернатора.

Докуренная сигарета полетела в пепельницу.

«Дура ты все-таки, Ленка», — подумал Семин, вставая навстречу посетителю.

Примечания

1

Это просто человек из отдела ценных бумаг (англ.).

2

О! Я должен познакомиться с ним (англ.).

3

Да это невозможно (нем.).

4

Ой, извините! Мне надо к другому самолету, мой папа ждет меня в Якутске (англ.)

5

Сэр, не убивайте меня, пожалуйста. Это все деньги, которые у меня… (англ.).

6

В России очень холодно, не правда ли? (англ.).

7

Слишком холодно (англ.).

8

Хорошо вернуться домой (англ.).

9

И я должна сказать, такое неудобное время вылета! Восемь вечера! Мы в Лондоне будем после полуночи, и это такая гадость, их аэропорты. Никогда не видела такого плохого обслуживания. Я слышала, они недавно реорганизовали аэропорты. Может быть, это поможет. (англ.).

10

Может быть. (англ.).

11

Дамы и господа! Говорит первый пилот Моррисон. Я должен с сожалением сообщить вам, что мы должны сесть обратно по требованию российской таможни. Эта посадка не представляет никакой опасности для воздушного судна и его пассажиров, и генеральный директор аэропорта г-н Каменецкий лично приносит вам свои глубокие извинения! (англ.).

12

Ну и ну! К вопросу о качестве обслуживания! Никогда не слышала ничего подобного, я в суд подам! (англ.).

13

В чем провинилась молодая леди? (англ.).

14

Мы просто выясняем принадлежность кое-какого багажа. (англ.).

Content

Юлия Латынина
Там, где меняют законы

Стальной Король

Глава первая Поминки по пикету

Глава вторая Град Чернореченск и его обитатели

Глава третья Народный депутат Негатив

Глава четвертая Великий герцог Ахтарский

Глава пятая Московские завязки

Глава шестая Высокие гости

Глава седьмая Разводка

Только голуби летают бесплатно

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Ничья

1997. Декабрь

1994-й год. Осень

1998-й. Зима

1996-й год. Осень

1998-й год. Февраль

Примечания