Джонатан Рабан

«Как птички-свиристели»

Моей дочери Джулии Рабан

1

— Ноябрь, — проговорил лоцман.

Серые гребни волн вскипали на траурно-черном море. Рваные края дождевых туч почти задевали капитанский мостик. Единственным цветовым пятном был экран радара, на котором береговая линия светилась ярко-медной полоской.

— Движемся верным курсом, — объявил лоцман, — ноль-семь-пять.

— Ноль-семь-пять.

Невысокий коренастый капитан казался сгустком тени у штурвала.

Разговаривали тихо, как в церкви. Сюда, на высоту одиннадцати этажей над водой, из машинного отделения доносился лишь отдаленный гул. Хотя со стороны пролива Хуан-де-Фука дул западный шквалистый ветер, на капитанском мостике не слышались его порывы, потому что судно строилось с расчетом на ураганы и тайфуны, кроме того, простуженное сипение кондиционера заглушало любые звуки бушевавшей снаружи непогоды. «Тихоокеанский возница» водоизмещением в 51 тысячу тонн, направляющийся из Осаки через Гонконг в Сиэтл, был слишком велик для вод, в которых сейчас находился, и только легкая вибрация под ногами свидетельствовала о движении корабля.

— Впереди маяк Дандженесс, кэп, — сказал лоцман. — По правому борту. Два часа.

— Да, вас понял. — Капитан ответил с легким раздражением, так как много ходил по этому маршруту, а вот лоцман появился на судне совсем недавно. Он прибыл на корабль при отплытии из Порт-Анджелеса и стал вести себя чересчур самоуверенно и нахально, вызывая антипатию у капитана-новозеландца. Сейчас лоцман, молодой американец, возился у ближайшего к штурвалу радара, старательно настраивая сигнал.

— Можно перейти на ноль восемьдесят, кэп. Сразу в восьми милях от берега начинается длинная отмель. Приливная волна идет со скоростью три узла в час.

— Мы же увидимся с Дагом? С Дагом Нильсеном?

— Капитан Нильсен взял недельный отгул. По непредвиденным семейным обстоятельствам.

— Жаль.

Впереди за капитанским мостиком выстроились уходящие в темноту ряды контейнеров. Лужицы воды на крышках отражали свет с нижней палубы и блестели, как мокрый асфальт, не давая капитану разглядеть море внизу.

— Лучше снизить скорость до одиннадцати-двенадцати узлов, — посоветовал лоцман, хотя капитан еще раньше решил так поступить. — Никакой спешки нет. Все равно на ночь останавливаться в бухте Эллиот, у Харбор-Айленда нам не разрешат бросить якорь, до пяти — точно.

— Стюард уже приготовил вашу каюту. Дэвид, — капитан повернулся к колеблющейся тени третьего помощника, — раздобудьте-ка нам горячего кофе. Вам тоже кофе, мистер…

— Уоррен, — подсказал лоцман, — Уоррен Кресс. — Он называл свое имя второй раз за последние пятнадцать минут. — Есть без кофеина?

— Без кофеина закончился, — ответил третий помощник. — Могу сделать чаю, если хотите.

— Меня жена за последнее время приучила к кофе без кофеина, — объяснил Кресс. — Ладно, выпью воды.

Он отодвинулся от радара, медленно, словно по частям, распрямился и, встав во весь рост, оказался высоким, как баскетболист.

— Да, такие дела, сегодня хоронили, — раздалось над головой капитана.

— Не понял?

— Внучку Нильсена.

— Неужто маленькую? Даг о ней рассказывал в прошлом плавании. И она… умерла?

— Да, погибла. Пять лет всего. Пару дней назад исполнилось.

— Ох, боже мой. Что произошло? Попала в аварию?

— Кугуар.

«Машина, что ли, которая ее сбила? — подумал капитан. — Какого черта он так сказал?»

— Дикая кошка, — продолжал лоцман. — Кугуар загрыз.

— Что?

— Девочка находилась в детском саду, в Секвиме. Это одно из заведений, работающих по системе Монтессори[1], в новом районе, рядом с лесом. Эшли, внучка Дага, играла во дворе одна, отошла далеко от других детей, и кугуар уволок ее в кусты. А воспитательница в туалете была — вот уж не завидую ей, особенно сейчас. Дети говорят: ни криков не слышали, ничего. Просто пропала девочка. Сначала думали: заигралась и забрела куда-то, потом — что ее маньяк украл. И все кинулись искать неизвестного мужчину, а Эшли удалось только через полчаса обнаружить.

Мгновенная смерть — один укус в сонную артерию. И правая рука отгрызена начисто. Гавань номер пятнадцать, капитан, восемь-ноль-восемь.

Лоцман говорил ровно и бесстрастно, как диктор на радио, читающий с листа.

— Зверя нашли. В миле от того места ребята из Службы охотничьего хозяйства загнали пуму на дерево и пристрелили. Найти-то нашли, а вот у детского сада будут теперь крупные неприятности. Двор у них по правилам должен быть обнесен проволочным забором, но организация-подрядчик при строительстве схалтурила. А открылся сад после Дня труда[2], совсем недавно. Семья в суд подает.

По правому борту медленно проплывали низкие темные холмы, усеянные оранжевыми огнями. Секвим.

— Все потрясены. Больше тысячи человек пришли на похороны, так мне рассказывали.

— Проклятие. Бедный Даг, — сказал капитан.

— Да, беда его подкосила. Во время происшествия он был на борту корейского сухогруза, из Такомы шел. Сообщили Дагу перед самым отплытием. А лет-то ему много…

«Уж не больше, чем мне», — подумал капитан.

— …и Даг с тех пор как развелся, жил только ради внучки. Все свободное время торчал у сына, с ней возился. Мы еще над ним подсмеивались: Даг, мол, нянькой заделался.

— А я о разводе и не знал.

— Он никогда не обсуждал эти дела. Жена от Дага ушла года два-три назад и переехала в Санта-Барбару. Ил и в Санта-Фе. В общем, Санта-что-то-там. Сын капитана Нильсена — агент по недвижимости, у него офис на шоссе номер 101. И вот теперь, когда Эшли умерла…

Умерла? Сгорбившись над штурвалом и глядя в темноту, капитан представлял пуму, гибкого рыже-коричневого хищника, беззвучно крадущегося по прелым листьям, и ребенка, поглощенного игрой, тихонько что-то бормочущего. «Умерла» — разве это слово применимо к случившемуся с девочкой? Хотя капитан не знал Дага Нильсена близко, он физически ощущал его горе, чувствуя внутри жуткую пустоту, и ему не нравился небрежный тон юнца-лоцмана.

— Кофе готов, — подошел третий помощник.

Капитан взял с подноса кружку и поблагодарил, рассеянно и невнятно.

— Мы говорили про Дага Нильсена, — объяснил он.

— Капитана Дага?

— Нильсен потерял маленькую внучку. Сегодня ее хоронили.

— Однажды такое должно было случиться, — заметил лоцман. — Старые леса вырубили, среду обитания животных разрушили. Теперь принялись восстанавливать поросль, но там тоже зверью нечего есть. К концу лета, когда они оголодают, одно остается — отправляться в города и бродить по помойкам, ведь жить-то надо. Если пумы нападают на детей во дворе детсада, это уже тревожный симптом. — Несколько секунд он вглядывался под крышку радара. — Тревожный симптом, — повторил лоцман со вкусом, будто сам только что придумал эти слова.

— Вот оно значит что, — проговорил третий помощник, — выходит, пума ее…

— И ладно бы еще на полуострове, в самом Сиэтле то же самое творится. У них в Иссакуа — пумы, в Вудинвилле — медведи-помоечники. Сейчас прямо не местные новости смотришь, а «Планету животных» — конечно, ведь каждый может заснять на камеру дикую природу, не отходя от дома. Раньше енота увидеть было целым событием, а теперь рассказывают о скунсах, рысях и медведях, которым бы по-хорошему в горах охотиться, а они рыскают по свалкам и помойкам на окраине. Что там сигналят? Фарватер открыт, да, кэп?.. Прямо какой-то новый вид зверей появляется, и кормится он остатками пиццы, гамбургеров и картошки фри.

В темноте мелькнул бакен, желтый, как кошачий глаз. Наполовину сбавив скорость и уйдя в воду по самую ватерлинию, тяжело нагруженный «Тихоокеанский возница» медленно сделал правый поворот.

— Один-два-ноль.

— Один-два-ноль.

Судно, двигаясь в юго-восточном направлении, плавно входило в узкий Пьюджет-саунд, а третий помощник капитана наблюдал за пунктирными дугами, возникающими на экране радара. Он мог назвать их: Уилсон, Марроустоун, Буш, Дабл Блафф — отсюда начинались знакомые воды. Воды знакомые, но земля чужая. Никогда особенно не задумываясь об опасностях, сопровождающих моряков, третий помощник настороженно относился к возможным малоприятным неожиданностям на суше. При виде зеленых лугов ему немедленно представлялись быки, яростно роющие копытом землю. Отрадные мысли об отпуске у сестры, живущей в окрестностях Брисбейна, обернулись самыми мучительными предчувствиями, как только третьего помощника предупредили о пауках в туалете.

Рейс был нелегкий, судно преследовали неудачи: ужасная погода, опоздание, поэтому третий помощник с нетерпением ждал остановки в Сиэтле. И хотя он даже не думал удаляться от порта дальше, чем довезет его за десять долларов такси (и то если с ним поедет радист), известие о медведях, замеченных в окрестностях города, ему не понравилось. Дабы побороть страхи, третий помощник всегда убеждал себя в их абсурдности, но сейчас, в этом городе, никакое самовнушение не действовало.

— Взять хотя бы городских койотов… — опять начал лоцман.

«Лучше не брать», — подумал помощник.

— …они скрещиваются с домашними собаками. Да вы посмотрите на здешних псов: какие у них челюсти и как они держат хвосты. Просто удивительно, сколько среди них полукойотов. Помеси койотов с немецкими овчарками, лабрадорами, колли… Не очень-то хочется повстречать ночью такую псинку, точно вам говорю.

Медно-красный берег наползал на корабль. В полутора милях обозначился Буш Пойнт, хотя маяк терялся во мгле. Вглядываясь в темноту, третий помощник населил невидимый берег дикими злобными тварями и ощутил острую тоску по тихим улицам родного Сток-он-Трента, где жили его родители и куда он сам (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) вернется на Рождество. Отец с матерью всегда ждали необыкновенных историй, а ему редко удавалось по-настоящему их развлечь. Однако теперь третий помощник знал, о чем расскажет за праздничным пудингом, потягивая бренди-баттер[3].

В доме на Квин-Энн-Хилл неплотно закрытое окно ванной комнаты то и дело хлопало от ветра. Финн сидел в ванне, пытаясь прилепить к верхней губе и подбородку пушистые хлопья пены.

— Где папа?

— Ужинает с одним своим другом. Другом из Англии.

— Хо, хо, хо! — пробасил Финн голосом Санта-Клауса.

— Он вернется, а ты уже будешь спать, — сказала Бет из-за зеленого полотенца с динозавром. Она понюхала ткань, которая приятно пахла Финном и немного — водой из бассейна и мылом. Сейчас очередь Тома заниматься стиркой, об этом Бет ему напомнит записочкой на холодильнике.

— Знаешь что?

Движением, которое под силу не каждому йогу, Финн вытащил из воды правую ступню, поднес ее к самому лицу и стал внимательно изучать.

— Что, малыш?

Рассматривая нечто у себя между пальцами, он ответил:

— Я думал…

— О чем ты думал?

— Это очень-очень сложно. Где бы я был, если б меня тут не было?

— То есть здесь не было бы, в доме?

— Нет. — Финн, нетерпеливо хмурясь, разглядывал розовую пятку. — Где бы я был, если б меня тут не было?

— Даже не знаю. — У Бет целый вечер болела голова, а внизу ее ждал ноутбук и непочатый край работы. — Где бы ты был?

— Если бы меня тут не было, у меня бы тогда и мыслей никаких не было.

На секунду личико Финна стало таким, каким становилось, когда умирал хомячок или домашняя песчанка: вытянулось и резко опало, словно дом, подлежащий разрушению и взорванный динамитом. Но на сей раз за этим последовало хихиканье. Финн сидел, целиком поглощенный уморительной, лишь ему понятной шуткой. Большим пальцем мальчик лениво протыкал мыльные пузыри.

Бет присела на закрытую крышку унитаза и улыбнулась самой широкой и успокоительной «маминой» улыбкой.

— Ты часто об этом думаешь, маленький?

— О чем?

— Ну, где бы ты был, если не здесь?

— У, все время думаю. — Финн протыкал и протыкал пузыри. — А у меня ногти длинные выросли.

Все говорили, будто у Финна волосы совсем как у отца, но в отличие от седоватых семитских кудряшек Тома, уже начавшего лысеть, волосы мальчика напоминали темные спиральки, жесткие и густые, и его без труда можно было отыскать в стайке дошколят. Бет не давала покоя мысль о том, что вместе с волосами Финну достался и отцовский склад ума.

Волосы Тома по-еврейски курчавились, однако он не был евреем. Несмотря на британский акцент, Том не был и англичанином, по крайней мере был им не вполне. Не являлся он и венгром, хотя в Венгрии родился, и уж конечно, жизнь в Штатах не придала ему даже отдаленного сходства с американцем. Именно эта непринадлежность ни к одному месту в мире или, как думала Бет теперь, неопределенность существования Тома так притягательно подействовала при первой встрече. Том отличался от всех знакомых Бет. Загвоздка заключалась в том, что и после восьми лет совместной жизни она никак не могла понять истинную сущность мужа. Когда по телевизору рассказывали о женщинах, супруги которых нежданно-негаданно оказывались благовоспитанными шпионами или замаскированными серийными убийцами, Бет подсознательно догадывалась, как такое становится возможным.

Подстригая Финну ногти, Бет заметила: ребенок играет со своим пенисом. Сначала она сделала вид, будто ничего не видит, но затем поняла — Финн раскусил ее уловку и смотрит хитро, забавно улыбаясь краешком рта. Вылитый отец.

— Финн Дженвей! — Бет поднялась, разворачивая полотенце с динозавром. — Ну-ка вылезай из ванны!

— Я не Финн Дженвей, — заявил он. — Я Финн Саньи.

Зря Том ему сказал, подумала Бет.

— Это одно и то же, глупышка. Дженвей — тоже Саньи, просто так в Англии говорят.

— А вот и нет. Не одно и то же! Саньи, Саньи, Саньи, Саньи! Я Финн Саньи!

Она взяла его из ванны и завернула в полотенце.

— А можно мне теперь печенья?

Позже, прочитав Финну главу из «Отис Споффорд»[4], Бет забралась вместе с сыном в двухъярусную кровать и, лежа под одеялом, слушала, как весь дом скрипит и стонет от ветра. Это жилище на вершине холма, с окнами на юг, было полностью открыто яростным зимним бурям, проносившимся над заливом Пьюджет-саунд. Когда под крышей завывал ветер, казалось, будто ухает сова. Сквозняк гулял по чердаку среди сваленной там рухляди. Срочно нужен кровельщик, а не то крыша улетит в один прекрасный день ко всем чертям. Но помимо крыши еще столько всего требуется отремонтировать, починить, заменить.

Бет считала, что дом больше принадлежит ее мужу. Очень старое, здание разваливалось на глазах, пол в нем был до того покатый, что игрушечный мячик Финна запросто мог сам перекатиться по растрескавшимся лакированным планкам паркета с одного конца комнаты на другой. Во время трех небольших землетрясений, слабеньких предвестников обещанного большого, Бет слышала и чувствовала: массивные деревянные сваи где-то внизу, в жирной грязи подвала, издают такие звуки, словно стая гигантских крыс точит зубы. Пол дрожал, книги валились с полок, картины слетали со стен. Длинная извилистая трещина ползла по штукатурке на стене в ванной. С каждым землетрясением мячик Финна катился по полу быстрее и быстрее. «Мелочи, фундамент оседает», — отмахивался Том, но Бет все это представлялось медленным и неуклонным крушением.

Она осторожно высвободила руку, на которой уснул Финн, подложила ему под голову мишку, выбралась из-под одеяла и тихонько вытащила у мальчика изо рта его собственный большой палец. Ребенок почмокал влажными губками, словно целовал воздух, и стал похожим на открывающую и закрывающую рот золотую рыбку. А потом, перевернувшись на другой бок, отправился в далекое путешествие. Финн засыпал приблизительно так, как взрослые уезжают в Бангкок или, скажем, Ла-Пас. Мальчик улетал в неведомые края, и билет туда был лишь у него одного. И валютой неизвестной страны владел только он. Ребенок оставлял Бет, а она испытывала легкое уныние, будто проводила на самолет счастливчика-приятеля, а теперь ей надо возвращаться в офис в час пик. О своих странствиях Финн рассказывал не более живо и подробно, чем туристы в открытках, предназначенных родным. «Мне приснились собачки», — сообщал он утром, за чашкой сладких хлопьев, но приключения тех собачек оставались тайной.

Налетел страшный порыв ветра, смешанного с дождем, оконная рама оглушительно затрещала. Бет на цыпочках отнесла разбросанные вещи Финна в корзину для белья, глянула на хомячков, Оливера и Нэнси, и на домашних палочников, включила ночник — улыбающуюся голубую луну, затем спустилась вниз, где на экране ноутбука ее поджидал неотредактированный и страшно запутанный материал для статьи.

Дом дрожал от ураганного ветра. Бет, сидевшей внизу на кухне и рассеянно тыкавшей по клавишам, казалось, что по чердаку шастают грабители. Она отыскала справочник «Желтые страницы» и заглянула в раздел «Кровельщики», не рассчитывая, впрочем, на удачу. Да они и трубку поленятся снять. Плохо, когда дом у тебя разваливается, а живешь ты в городе, который непрерывно растет, поэтому в нем все строители-подрядчики так или иначе приделе. Найти здесь человека, готового с огромным риском вложить деньги в новое предприятие, ничего не стоит, а вот надежды обнаружить хорошего водопроводчика или плотника также мало, как встретить стоящего дагерротиписта, пастуха или торговца слоновой костью.

Бет уже оставила сообщения на пяти автоответчиках и набирала шестой номер, когда к ней спустился Финн в клетчатой пижаме в обнимку с мишкой.

— Я проснулся. Там воет. И страшно.

— Ой, малыш, это же всего-навсего ветер.

Бет обняла ребенка, и он принялся сосать палец, устроившись у нее на коленях. Сквозь копну его густых волос она видела строчку на экране:

«…белые воротнички непринужденно общаются с милыми хохотушками и стильными эмансипе в кофейне на углу Двенадцатой и Сезар…»

— Полежи со мной, — попросил Финн и, помолчав немного, протянул вопросительно: — А?

Не успела она подняться вместе с сыном до середины лестницы, ведущей на второй этаж, как раздался звонок. На одно безумное мгновение Бет даже поверила — кровельщик! — и бегом бросилась к телефону, но затем услышала записанный на пленку мужской голос, с устрашающей бодростью возвестивший:

— На вашем ветровом стекле грязь и дождевые капли? «Магнолия-Автостекло»! Звоните по телефону…

— Да пош-ш-шел ты, — пробормотала Бет и бросила трубку.

Финн смотрел на нее со ступенек. Глаза у него сделались огромные, словно у лемура.

— Это папа звонил?

— Ну разумеется, — громко сказал Дэвид Скотт-Райс, улыбаясь по-новому, во весь рот, — эти американцы просто не умеют жить.

Одинокий посетитель-японец, съежившийся в кабинке напротив двух англичан, быстро глянул на них, но, встретившись глазами с Томасом Дженвеем, уткнулся в свою порцию лосося с видом глубочайшей заинтересованности.

— Смешно, я всегда считал, что в искусстве жить американцы достигают выдающихся результатов — как в синхронном плавании.

— Я имел в виду писателей, — обиженно возразил Скотт-Райс.

Они сидели за поздним ужином — поздним, во всяком случае, по меркам Сиэтла, в ресторане «Пестрый стол» отеля «Алексис», где Скотт-Райс мог позволить себе заказывать в долг, а своему нью-йоркскому издателю — все оплачивать.

— Они же настоящие изгнанники в собственной стране, половина уж точно. Сэлинджер, Пинчон[5], Рот…[6] Да с кем Роту поговорить там у себя, в Коннектикуте? Живет отшельником. Или этот, как его, Гасс. Нет, не Гасс, другой. Гэддис[7]. Лачуга эта в каких-то закоулках на Лонг-Айленде…

Сиэтл был десятым и последним из городов, которые посетил во время своего писательского турне Скотт-Райс. Он напускал на себя браваду с налетом легкого безумия — вот результат чересчур длительного пребывания в воздухе и созерцания Америки с высоты 39 000 футов. Пока английские писатели добирались до Сиэтла, у них в головах уже успевал сложиться вполне законченный образ Соединенных Штатов, и эти изнуренные путешественники со сбившимися биоритмами подолгу объясняли Тому, как все обстоит на самом деле в стране, ставшей ему вторым домом.

— Боюсь, Гэддису сейчас немного не до того. Он умер год назад. Однако при жизни слыл весьма компанейским малым.

— Умер? Я даже не знал. Разумеется, тебе все это видится в другом свете, сам-то ты всегда был изгнанником. Сейчас оторванность от мира признается такой стильной. Люди прямо рвутся стать изгнанниками.

— Я — изгнанник? Нет, я не…

— Брось отнекиваться. А как же твоя Чехословакия?

— Венгрия. Мне было всего два годика — возраст, когда дети целиком поглощены сами собой. Знаешь, я ведь совершенно не помню Венгрию, видимо, меня целиком занимали маленькие детские радости и горести. А разве можно чувствовать себя изгнанным из страны, которую даже толком не видел? Ну а здесь все приезжие, значит, чужаком быть просто невозможно. Хотя вот мама — точно изгнанница, самая настоящая. Можешь сходить к ней в гости, у нее теперь квартира в Ромфорде, но не думаю, что ты сочтешь мою мать такой уж стильной.

Скотт-Райс извлек из раковинки крупную олимпийскую[8] устрицу и принялся вертеть ее на вилке, то поднося к огоньку свечи, горевшей у них на столе, то отдаляя.

— Вот ведь козявки, а? — Он удивленно поглядел на Тома; глаза Скотт-Райса казались огромными за толстыми стеклами очков в металлической оправе. — А знаешь что? Я тебя слышал по Национальному радио, когда был проездом в Миннеаполисе. «Все учтено», правильно, да? В общем, ты говорил о фуд-кортах, забегаловках в торговых центрах. — Тут тон его приобрел комическую суровость. — И ты хвалил их!

— Да. Финн от фуд-кортов просто в восторге.

— А я никогда не слыхал про них. Они меня заинтриговали, и я упросил своего сопровождающего сводить меня в один такой на ленч. — Скотт-Райс наколол на вилку еще одну устрицу. — Сущий кошмар.

— Да, конечно, всякие попадаются.

— Погоди, дай разобраться. По радио ты говорил… — Скотт-Райс изобразил мучительный процесс припоминания: запрокинул голову, поджал губы, прищурил глаза, потом поднял палец и погрозил Тому. — Ты сказал, что эти забегаловки — мультикультурное то, демократическое се, свободолюбивое пятое, творческое десятое. И процитировал, точно тебе говорю, Томаса Джефферсона.

— Я иронизировал.

— А, это ты с целью всех подразнить, верно? Этакая противоестественная страсть к американскому. Фуд-корты! Ну конечно-конечно, ты прибегнул к уловке — как бы специально решил подействовать людям на нервы. — Скотт-Райс рассеянно похлопал себя по пиджаку, затем полез в карман брюк. — Просто у тебя такая фирменная штучка, да? Ты не думаешь всерьез…

— Он тебе не напомнил пикник, как в детстве? Или ты в основном дома играл?

— А? Кто он?

— Ну, твой ленч в фуд-корте.

— Мы там не остались, — надменно произнес Скотт-Райс, — мы нашли восхитительный итальянский ресторанчик. С отличным вином.

Он выудил из кармана пачку сигарет, вытряхнул оттуда одну и дважды постучал ее кончиком по скатерти. «Кэмел» без фильтра, измятая посередине.

Это тоже было новым в Скотт-Райсе. В Лондоне, городе курящих, Том никогда не видел его с сигаретой, тогда как сам он не мог ни работать, ни даже разговаривать без надежных и успокаивающих «Бенсон-энд-Хеджес» под рукой. Том бросил курить «ради Финна», по выражению Бет, но все эти годы не мог избавиться от тяги к табаку. Работая в одиночестве, он до сих пор жевал никотиновые пластинки. Том лелеял тайную мечту: если вдруг объявят четырехминутное предупреждение, он выпросит у какого-нибудь прохожего сигарету и, пока не упадет бомба, успеет насладиться несколькими чудными затяжками.

Пластмассовая зажигалка выплюнула язычок пламени, и Скотт-Райс осторожно задымил. Он курил подобно новичку, торопливо затягиваясь. Том подумал: все это, наверное, делается только, чтобы эпатировать американцев: живешь в Риме — живи как грек.

Из-за пелены притягательного сигаретного дыма, теперь столь чуждого Тому и одновременно близкого, как голос умершего друга, сохранившийся на кассете, Скотт-Райс сообщил:

— Мой дядя, было дело, встретил Гая Берджесса[9], когда приезжал в Москву. Бедный гомо…

— Сэр, простите, в нашем ресторане не курят.

Обслуживавший их официант, совсем еще мальчик, недоросший, казалось, до своей форменной одежды: черной шелковой рубашки и фартука немного мясницкого вида, возник рядом со столиком и доверительно наклонился к уху Скотт-Райса.

— А?

— Я вас прекрасно понимаю, сэр. Ведь я и сам курю.

— Да ну? — Вовсю сияя ярко-синими глазами, Скотт-Райс взглянул на официанта, поднес сигарету к губам и задумчиво пососал ее.

Официант слегка повысил голос:

— Дело в том, сэр, что здесь не место для курения. У нас курить запрещено.

— Ясно. — Скотт-Райс криво улыбнулся, обнажив крупные сероватые зубы. Он внимательно обследовал поверхность стола, потом легонько ткнул сигаретой в свою последнюю устрицу, и на долю секунды та будто ожила. Как только ее коснулся тлеющий кончик, она дернулась и изогнулась, словно от боли.

— Это можно унести, сэр?

Смятая сигарета быстро темнела, впитывая устричный сок.

— А почему бы и нет? Благодарю.

Японский любитель лосося теперь откинулся на стуле, наблюдая англичан как некое развлекательное представление, полагающееся после ужина, а официант с каменным лицом размашисто прошагал на кухню, унося останки растерзанных устриц. Подол его фартука громко шуршал, задевая брюки.

— Ну разве не чудно они разговаривают? — сказал Скотт-Райс. — Иногда общение с американцами напоминает попытку завязать беседу в парке с автоматом, который определяет вес.

Уже в который раз Том испытал облегчение оттого, что на ужин не смогла пойти Бет. К Скотт-Райсу требовалось привыкнуть. Дэвида нужно было распробовать, как портер или йоркширский пудинг, и Том сомневался, поймет ли Бет, в чем тут, собственно, прелесть. И все же он питал слабость к Скотт-Райсу. Том не смог до конца осилить ни одну из книг Дэвида, но любил скотт-райсовские едкие рецензии и его отдел светской хроники в литературном приложении «Таймс», после упразднения которого редактора обвинили в клевете. Еще в конце восьмидесятых Том с удовольствием смотрел телепередачу «Книжное дело», где Скотт-Райс с добродушной миной громил поэтов, издателей, литературных агентов, романистов, газетных критиков, университетские умы и необыкновенно талантливо стравливал людей, например, Джорджа Стайнера с Гором Видалом[10]. Настроенный в те дни весьма воинственно и не желающий под кого бы то ни было подстраиваться, Скотт-Райс был буквально вездесущ и повсюду становился объектом нападок и насмешек. Но одновременно он внушал страх, причем в большей степени, нежели люди соглашались признать. Когда в «Обсервере» появлялась его разгромная статья о какой-нибудь книге, все, как правило, принимали ее к сведению, да так, что потом следовала целая серия похожих рецензий, хотя и не столь жестких.

Впрочем, это было давно, и со времени переезда Тома в США имя Скотт-Райса редко попадалось на глаза. Разве только привлекала внимание вышедшая из-под пера Дэвида непривычно снисходительная рецензия в «Нью-Йоркере», его собственная рубрика в «Лондонском книжном обозрении» да несколько прохладных отзывов, все в британской прессе, о двух написанных им романах (Том купил первый из них), вышедших один за другим в начале девяностых. Итак, очевидно, американцы совсем не знали Скотт-Райса, поэтому Том шел на публичное чтение Дэвида в издательство «Эллиот Бэй», ожидая, что пустых мест там будет больше, чем зрителей. Однако Скотт-Райс собрал полный зал. Как выяснилось, накануне он успел побывать на радиостанции «Фрэш Эйр» и в программе Чарли Роуза[11]. Пришло несколько будущих магистров искусств, студентов Тома — Мэри Эллен Гертлин, Тодд Ливитт, Хильди Блом. Слегка озадаченный Том помахал им через зал.

Перед самым выступлением Скотт-Райса Том купил экземпляр «Хрустального дворца». Сидя в последнем ряду, изучил суперобложку. Скотт-Райс изменил имя — на книге автором значился «Дэйв Райс», а в краткой биографии, помещавшейся сзади, утверждалось, что он родился в 1956 году и «вырос на юге Лондона». Ничего об Оксфорде и Бейллиол-Колледже[12]. Ни слова о продолжительной и скандальной литературной карьере. И ни единого упоминания о двух романах, опубликованных в Англии. А вдруг все время после своего южно-лондонского детства до нынешнего появления перед публикой писатель провел за решеткой? Скотт-Райс был новинкой в Америке, и Тома осенило: в минувшее воскресенье в литературном приложении «Нью-Йорк таймс» ему попалась на глаза рецензия именно на «Хрустальный дворец». Однако до этой минуты Тому и в голову не приходило, что буквально в последний момент он получил приглашение сюда от «вспыхнувшей на небосклоне британской литературы новой звезды», открытой журналистами.

Когда «Дэйз Райс» легко взбежал на возвышение, обнаружилось: своими размерами он вдвое превосходит прежнего Скотт-Райса. Светло-вишневая рубашка была расстегнута до середины, и сам ее обладатель напоминал тюленя, привыкшего объедаться рыбой.

Повернувшись к сцене ухом, слышавшим лучше, Том внимал Скотт-Райсу, который с невообразимым акцентом, полуиндийским, полукокни, читал отрывки из своей книги. Прежде чем начать, он зажег противозаконную сигарету и положил ее рядом с собой на блюдце, там она и догорела, нетронутая, превратившись в скрюченного обугленного червячка. Разглагольствуя утробным голосом от имени своего персонажа, некоего Кэза, Скотт-Райс выдал серию вольных импровизаций о новых лейбористах, «Спайс Герлз», культе принцессы Дианы, мотороллерах, сыре бри, эпидемии ящура, лотерее, певице Мадонне, деятельности Лондонской фондовой биржи и упадке футбольного клуба «Арсенал». По сюжету этому самому Кэзу было слегка за двадцать, работал он в сомнительной брокерской фирме, привлекая новых клиентов и продавая ненадежные акции доверчивым пенсионерам. Телефон (во время чтения Скотт-Райс прижимал плечом к уху воображаемую трубку) являлся, как выразились бы студенты Тома, композиционно образующим элементом произведения в том смысле, что роман в основном состоял из телефонных переговоров Кэза с потенциальными клиентами. До и после разговоров, а часто и во время Кэз баловался экстази и потягивал прозрачный, словно горный хрусталь, чистый спирт. Отсюда и название книги.

Скотт-Райс, он же Дэйв Райс, он же Кэз, произвел фурор. Том хохотал вместе с залом, хотя в напечатанном виде книга казалась ему несколько занудной, а сюжет — в лучшем случае слабоватым. Время от времени Том поглядывал на Хильди Блом, студентку, приехавшую из в Спокана[13] и едва ли слышавшую о Питере Мэндельсоне[14] и скандале по поводу дома в Ноттинг-Хилле. И тем не менее, когда Кэз принялся наскакивать на «Мэнди» и его домашнюю собаку, Хильди прямо задохнулась от смеха, а Том понял, что еще ни разу за два месяца занятий не видел студентку Блом смеющейся. А ведь у нее приятный смех. Попробовать бы ее рассмешить.

Но что самое поразительное, в тот вечер Скотт-Райсу неожиданно сошли с рук штучки, которые американцы обычно не спускают никому. Если бы, например, нью-йоркский писатель средних лет, белый, читал им свою вещь, при этом утрированно подражая акценту черного парня из бедного квартала, люди бы возмущенно задвигали стульями и покинули зал. А вот «Дэйв Райс» сумел покорить публику, она была у него в кармане. Все затаив дыхание слушали, как обрюзгший британец со своей фирменной сигаретой читает наспех состряпанную историйку о крутом уличном мальчишке из Баттерси Райз. По возрасту Скотт-Райс (Дэвид ведь точно родился в 50-м, а не в 56-м) вполне годился половине слушателей в отцы, но непостижимым образом писатель умудрился стать для них кем-то вроде несносного и все же любимого ребенка.

В конце вечера Скотт-Райс отвечал на многочисленные вопросы, не выходя из роли. Слушатели называли его Дэйвом, и говорил он именно так, как подобало «Дэйву»: чуть гнусавой, слегка небрежной скороговорочкой. Жаждущие автографов выстроились в извилистый хвост, протянувшийся через всю комнату и напоминавший замысловатую фигуру папуасского танца. И только в отеле, где в баре его поджидал Том, Скотт-Райс опять заговорил неторопливо, с привычным оксфордским акцентом, к которому примешивался легчайший оттенок говорка лондонских окраин. Последнее было неизлечимо.

Поздравив Скотт-Райса с успешным выступлением, Том спросил:

— А как книгу приняли в Англии?

— Там она еще не вышла, — ответил Скотт-Райс, — предпринят маркетинговый ход. Ждут, пока о книге заговорят в Штатах.

Он поспешил сменить тему, и этот факт, а также сам тон Дэвида, все вместе выглядело очень подозрительно, но Том не стал ни о чем допытываться.

Вскоре Скотт-Райс увлеченно принялся терзать бараньи ребрышки внушительным ножом с деревянной ручкой. Он наколол на вилку аккуратный ломтик розового мяса и взмахнул им в воздухе.

— А вот ты все темнишь, — сказал Дэвид. — Что у тебя там, а? Уже прячешь где-нибудь рукопись в пятьсот листов и только запятые утром ставишь, а вечером вычеркиваешь? Навел последний глянец? Или приближаешься к заключительной сцене? Соотечественники в нетерпении!

— Ох, не знаю, — ответил Том. — Много всякой всячины… Может, из нее когда-нибудь и сложится книга. Но все это никак… не оформится.

— Знаешь, после «Тоннелей» я было подумал — ты так и останешься автором одного романа. Он же просто нечто. Чертовски здорово написан. И я даже не видел, какое тебе теперь взять направление. Будто сама вещь завела тебя в тупик. Я еще сказал себе: «Вот уж точно дописался, что дальше некуда». А тут вдруг новый роман, на военную тему. Пальчики оближешь.

— Пока, боюсь, твоим пальчикам это не грозит.

— И замысел твой носит название…

В коробке, куда Том бросал заметки, выписки, черновики диалогов, газетные вырезки и остальное, что никак не могло оформиться, раньше была бутылка вина из айдахского винограда. Сбоку на коробке красовалась этикетка «Шардоне урожая 1994 года, Чертов Каньон».

— «Чертов каньон», — засмеялся Том.

— О, заглавие сильное. Крепкое, я бы сказал.

— Эх, боюсь, книга будет его недостойна. Терпеть не могу названия, которые неоправданно много обещают. Когда мне было четырнадцать, я взял в библиотеке «Говардс-Энд». Я-то думал, это книга о парне по имени Говард и что кончил он свою жизнь плохо[15]. А читать пришлось про какой-то несчастный дом, да еще находящийся в Хартфордшире помимо всего прочего. В общем, тоска. Но мне понравился «Грозовой перевал», насколько вообще могут нравиться произведения о чьих-то домах. Другие авторы успели расхватать действительно стоящие и в то же время непритязательные названия, вот в чем беда. А на самом деле мне очень бы хотелось написать, к примеру, «Ничей дневник» или, скажем, вещь о «Человеке без свойств». И наверное, лучшей моей книгой стала бы такая, в которой если хоть что-нибудь происходит, то это уже хорошо.

Кроме Тома и Дэвида Скотт-Райса, в ресторане никого уже не оставалось. Японец давно ушел, а их официант переходил от стола к столу, многозначительно обмахивая каждый салфеткой. Между взмахами паренек бросал сердитые взгляды на Скотт-Райса, и англичанин в результате все-таки решил попросить счет.

— Сколько здесь обычно дают на чай?

— Дважды налог с продаж.

— А я умножал на три. Пусть нашего жуткого молокососа совесть замучает.

— Не дождешься.

— Ну что, по последней?

Противно несло дымом, хотя Скотт-Райс и не доставал свой «Кэмел». Том уже решил тряхнуть стариной и выпросить у Дэвида сигарету — только так удалось бы перестать ломать голову над тем, кто же здесь заядлый курильщик и где он все время скрывается.

Жадно глотая арманьяк, Скотт-Райс спросил:

— Кажется, в этом твоем университете приезжим писателям дают подзаработать? Многих пригласили?

Разморенный алкоголем, Том соображал с трудом.

— Мы бедные. У нас на подобные предприятия обычно денег не хватает. Но тут недавно пролился золотой дождик, теперь пытаемся залучить Дона Делилло[16] на месяц.

— Дождик золотой, говоришь?

— Прямо настоящий ливень, — заплетающимся языком пробормотал Том, — четыре с половиной миллиона долларов. Есть один… делец, связанный с Интернетом. Он стал финансировать университетскую программу, ни с того ни с сего, с бухты-барахты. Основал фирму, которая занимается механизмами запуска веб-сайтов. Фирма находится в Менло-Парке, в штате Калифорния, но здесь, на озере Вашингтон, этот делец строит дом и обещает пожертвовать населению ровно столько денег, сколько вложит в свой особняк.

«Контакт с социальной средой» — вот его выражение. Утверждает, будто с юных лет влюблен в литературу. А еще он индийского происхождения.

— Краснокожий, что ли?

— Да не индейского, а индийского. И в Харроу[17] когда-то учился.

Скотт-Райс аккуратно застегнул пуговицу на рубашке.

— Тогда он должен благоволить английским авторам.

— Английским, японским, южноамериканским — каким угодно. Он хочет, чтобы Вашингтонский университет оставил «глобальный след» в области современной литературы. Таковы планы нашего благотворителя.

— Он, значит, в Харроу учился?

— А потом, кажется, поступил в Стэнфорд. Или в Миддлберийский колледж. Куда-то туда.

— Сколько вы пообещали Делилло?

— Тридцать пять тысяч для начала, но, возможно, придется выложить больше.

— Боже. — Таким голодным Скотт-Райс не выглядел даже в начале ужина.

Трудно будет ему объяснить, подумал Том, что под словом «писатели» Шива Рэй подразумевал лауреатов Нобелевской премии или по крайней мере вероятных претендентов на нее, а не публику вроде Скотт-Райса. Даже на Дона Делилло индуса еле-еле уломали.

Скотт-Райс улыбнулся, мутными глазами взглянув на рюмку.

— А разве у веб-сайтов бывают механизмы запуска? Я и не знал…

— Я тоже не знал. Бет мне объясняла, да я все позабыл.

— Четыре… с половиной… миллиона, черт меня дери.

— Добро пожаловать в Америку — страну, которую вы презираете.

— И как же Делилло должен отработать свои денежки?

— Публичное чтение — раз. Вечерние занятия со студентами — два. Ничего особенного. Главное, почаще мелькать на людях, показываться им. Ну, если нам вообще удастся его заманить, конечно.

— И вы поднимите оплату на… на сколько? На пятнадцать? Двадцать тысяч?

— Приблизительно. А еще мы связываемся с Беллоу[18]. — Том решил все же дать Скотт-Райсу понять, что к чему. — И с Тони Моррисон[19]. И с Гюнтером Грассом[20].

— И вы оплачиваете расходы, проживание и прочее?

Том печально кивнул. Соглашение с университетом, которое уже должно было быть подписано, до сих пор находилось в руках юристов Шивы Рэя.

— Сейчас закидываем удочки.

— Еще по одной? — Скотт-Райс уже подавал бармену знак рукой. — И Делилло, конечно, полетит первым классом?

Том вывел свой «фольксваген» со стоянки около полуночи. Дождь давно перестал, но мокрые улицы еще блестели, а где-то над головой дрожали под ветром огни светофоров. Опасаясь увидеть в боковом зеркале полицейскую машину — мало ли, все-таки счету издателя они со Скотт-Райсом нанесли немалый ущерб, — Том медленно доехал до конца квартала и осторожно свернул на Первую авеню.

В просвете между быстро несущимися облаками мелькнул подернутый дымкой месяц, совсем бледный над огромным черным заливом. В этот час фешенебельные улицы Сиэтла принадлежали нищим, которые плелись по одному и по двое, съежившись от непогоды, мимо освещенных бутиков, магазинов, торговавших восточными коврами, и галерей с древностями из Океании. На каждом крыльце спал какой-нибудь оборванец. Бездомные, шедшие по тротуару с рюкзаками и одеялами, щеголяли неопрятными клочковатыми бородами и засаленными широкополыми шляпами. Нищие напоминали старателей-неудачников, оставшихся здесь со времен «золотой лихорадки».

Притормозив у светофора на перекрестке улиц Первой и Пайк, Том увидел двух таких бродяг; они шли прямо перед его машиной. На одном была фуражка летчика-истребителя, на другом — чуть ли не настоящая ковбойская шляпа и прочие элементы старомодного костюма: цветной платок на шее, грубая куртка, джинсы и разбитые сапоги. За спиной у бродяги болталась гитара, он толкал тележку из супермаркета, нагруженную жалким скарбом, скорее всего общим для двух нищих. Со стыдом вспомнив недавние небрежные рассуждения о миллионах, Том отыскал кошелек, вытащил две двадцатидолларовые бумажки и опустил окошко автомобиля.

— Эй, ребята, вам не пригодится?

«Летчик-истребитель» шагнул к машине и взял деньги.

— Спасибо, приятель. Дорога мокрая, осторожно езжай.

Он помахал купюрами в воздухе, демонстрируя их товарищу, и тот, окаменевший реликт Дикого Запада, сделал Тому знак рукой — «о’кей!». Том поднял два больших пальца в ответ. Уличный фонарь осветил довольное лицо бродяги, и стало видно, что это выходец с островов Тихого океана, возможно, с Самоа. Когда загорелся зеленый, раздалось громыхание тележки по булыжнику тротуара, который вел к рынку на Пайк-плейс и мусорным бакам, где было чем поживиться. Самоанец, разглядев полученную двадцатку, прокричал:

— Удачи тебе, старик!

В удаче Том пока не нуждался. Новая американская жизнь — и теперь, восемь лет спустя, он удивлялся сохранившемуся в ней оттенку новизны — наступила, как если бы в детстве Рождество вдруг пришло летом. Женитьба и рождение сына явились большими подарками для Тома, человека, очень долго жившего в одиночестве, которое порой нарушали загулы и случайные связи, яркие, но призрачные, словно фейерверки в Ночь Гая Фокса. Работа (если так можно назвать должность преподавателя, ведущего творческий семинар для начинающих писателей и отмеченного фантом компании «Уэйерхойзер») избавила Тома от тихой паники и необходимости перебиваться скудными случайными заработками, и теперь он мог в полной мере наслаждаться неожиданно щедрыми и роскошными дарами жизни.

Приезжим из Лондона и Нью-Йорка его привязанность к городу могла бы показаться надуманной, однако ему действительно нравилось в Сиэтле, и неопределенность, присущая данному месту, Тома вполне устраивала. Не мегаполис, но и захолустьем не назовешь. Город, хотя и удаленный от центра — северо-западное побережье Тихого океана было чем-то вроде Внешних Гебридских островов для Британии, — одновременно находился в самом сердце большого мира. В этом смысле и Лондон парадоксальным образом казался «периферией», если воспользоваться словечком Скотт-Райса, которое Дэвид то и дело применял именно к Сиэтлу. Только в Сиэтле (и больше ни в одном из прочих американских городов, виденных Томом) действительно существовало собственное здесь. Здесь, где серебристые чайки мешали водителям, все улицы вели к морю, а старинные здания явно строились людьми, страстно увлекавшимися архитектурой Древнего Рима; здесь, где буйная растительность — ежевика, виноград, разная зелень — упрямо вылезала из любой трещинки на каждом пустыре, будто бы наперекор неоправданным римским амбициям основателей города.

Живя в Ислингтоне (в действительности — Холлоуэе, но все соседи утверждали, что это Ислингтон), Том никогда не испытывал подобных теплых чувств по отношению к Лондону, близкой столице. По-настоящему дома он ощущал себя в Лондоне, описанном в викторианских романах, в Лондоне «Тоннелей», его первой книги, и даже кратковременное вторжение, скажем, на Пентонвилл-роуд образца 1980 года заставляло Тома чувствовать себя беженцем. Он нервно шмыгал от магазина к магазину, практически ничего не замечая вокруг и подняв воротник до самых ушей, а потом поспешно скрывался в квартире с видом на Арундель-сквер, стремясь очутиться поближе к своей темно-зеленой печатной машинке «Оливетти», к переполненной пепельнице и Лондону года приблизительно 1850-го, городу Сент-Джайлских притонов и трущоб, где погиб Билл Сайкс из «Оливера Твиста» и началась великая эпидемия холеры 1849 года; городу Джека Блэка, королевского крысолова, городу Тайберна и Маршалси[21], а также старого клуба «Гаррик»[22] на Кинг-стрит, куда захаживали Теккерей, Троллоп[23] и Миллс[24]… По этому туманному миру грязноватых пабов, нищенских съемных квартир на окраинах и благоухающих гостиных Вест-Энда Том, при прочих благоприятных условиях, перемещался уверенно, с видом важного и несколько самодовольного горожанина. А вот Лондон за двойным оконным стеклом продолжал оставаться дымчатой серой тайной.

Только в Сиэтле Том научился наконец жить в настоящем, более или менее. Конечно, случалось, он выпадал из реальности, но в основном находился непосредственно в 1999 году.

Ему было известно, где магазин «Костко». Том любил подолгу гулять с Бет и Финном по торговой галерее Нортгейт. Завтракал в кофейне «Старбакс». Они с Финном смотрели матч с участием «Маринерс»[25], проходивший на стадионе Кинг-доум за несколько недель до того, как его разнесли в щепки. Хотя Том еще иногда вспоминал о своей «Оливетти» и порой увлеченно за нею работал, машинка в основном пребывала на заслуженном отдыхе — на книжной полке. А Том, засев за новенький «Компак Пентиум-3», описывал или пытался описать жизнь здесь и сейчас. В литературной рубрике, которую Том вел на радио, он называл себя «виртуальным гражданином цифрового мира», но это была лишь маска ложной скромности. Да, не успел стать обитателем реального мира, а уже превращался в виртуального человека.

Том еле тащился на третьей скорости вверх по Каунтербэлэнс — когда Бет давала ему уроки вождения, он панически боялся переключать скорость на этом участке дороги, зато теперь знал наизусть все соседние улицы: Алоха, Уорд, Проспект, Хайленд, Комсток. Добравшись до улицы Гейлер, Том повернул налево, а дальше машина, казалось, сама нашла дорогу домой.

На Десятой Западной он припарковался прямо под большим платаном, росшим возле дома, поскольку гараж с недавних пор оккупировала новая темно-фиолетовая «ауди» жены. После грозы на тротуаре и мостовой лежали огромные мягкие кучи листьев. Дул теплый соленый ветер, он шелестел в ветвях деревьев над головой и ворошил листья на земле, переворачивавшиеся как в беспокойном сне. Свет в доме не горел, лампочка над крыльцом тоже погасла. Роясь в кармане в поисках ключа, Том встал под одним из тех газовых фонарей, что недавно были в большом количестве установлены местными властями во время очередного прорыва к благосостоянию граждан.

Ключи Тома представляли собой, как говорила его жена, «изрядную проблему». Надетые на два огромных металлических кольца, соединенных вместе, они оттягивали правый карман брюк звенящей грудой. «Ты до ужаса трясешься над всяким хламом, это уже не смешно, — жаловалась Бет. — У тебя ключи при ходьбе перевешивают. Из-за них от кармана скоро ничего не останется. И нужный ключ пока отыщешь, целый час пройдет. Не проще ли собраться с духом и выбросить штук тридцать самых нелюбимых?»

У Тома имелись ключи от гостиничных номеров, лондонских квартир, куда он не наведывался уже лет двадцать, камер хранения на вокзалах, давно выброшенных чемоданов, теннисных кортов, картотек, старого родительского дома в Илфорде, собственной студенческой каморки в Брайтоне. Просто каждый ключ неизменно напоминал о том единственном замке, к которому некогда подходил. Том не мог объяснить себе, как это выходило, но ключи непостижимым образом до сих пор открывали перед ним те старые, забытые двери. Так он хранил ключ от квартиры Сью на Онслоу-сквер, хотя Сью давным-давно вышла замуж и переехала куда-то в Хэмпшир. Том уже пытался отделить европейские ключи от американских и отправить европейскую коллекцию на поселение в ящик стола, однако ключи упрямо держались вместе. Без их привычной тяжести Том ощущал себя до странности ненастоящим. Он не спеша перебрал ключи от американских автоматических замков и английских замков «Чабб», пока не нашел Нужный Ключ. Этот был самым дорогим.

Когда они впервые только-только увидели дом, проезжая мимо, Бет еще и притормозить не успела, а Том уже знал: вот то, что им нужно. Среди внушительных обновленных строений, отделанных под необожженный кирпич, с высокими окнами, полукруглыми балконами, голубыми черепичными крышами и подземными гаражами, дом этот походил на единственного честного человека в толпе проходимцев. «Постройка типа „сельский домик“ образца 1910 года, требуется мелкий восстановительный ремонт» — гласило объявление о продаже, однако Тому всюду виделись величие и прочность: широкий свес крыши, массивные деревянные колонны крыльца — во всем ощущалась искренняя и незамысловатая американская уверенность. Такой дом заслуживал доверия. И денег на него было не жаль, пусть даже машину после пришлось покупать подержанную.

Осматривая вместе с риэлтором цокольный этаж, куда сверху едва доносились шаги Бет, Том любовался грубыми еловыми сваями, врытыми в земляной пол.

— Подобных свай больше не делают, — говорил агент, — эти сидят глубоко, держатся прочно.

Самое оно.

Агент рассказал Тому, что дом возведен известным сиэтлским кораблестроителем. И правда, строение неуловимо напоминало чем-то солидное деревянное судно: обшитые панелями стены, высокие потолки с балками из бука, крепкие рамы.

А еще черный резной камин, который неплохо бы смотрелся и в огромном елизаветинском особняке. Указав на внушительный треугольный стеллаж, встроенный в угол гостиной, риэлтор заметил:

— Вот, подойдет для фарфора.

Да, подумал Том, фарфор нам нужен, и тут же мысленно заполнил стеллаж старинной посудой.

Задние комнаты выходили на бухту Эллиот и залив Пьюджет-саунд. На третьем этаже помещалась спальня с одной кроватью и коническим окном; комната располагалась будто на высокой скале, откуда виднелся миниатюрный островок в центре города, водное пространство в солнечных искорках, острова побольше, похожие на плавучие кустики мха, и над ними — зазубренные вершины гор, даже в середине августа покрытые снегом. Стоя рука об руку с Бет в самой верхней комнате необыкновенно уединенного дома, Том объявил: «И я согласен», улыбнувшись своим словам, потому что нечаянно процитировал строчку из Ларкина[26], в данной ситуации звучавшую комично. Но это пришлось бы долго объяснять.

Уже в машине Бет упрекнула мужа:

— Ты даже не стал торговаться!

За дом просили 192 500 долларов — почти столько Том выручил от продажи своей купленной когда-то на правах аренды лондонской квартиры в грязном оштукатуренном доме, напоминавшем именинный пирог, изгрызенный мышами. И вот теперь Том, произнеся всего три слова, можно сказать, обратил свинец в золото, а начни он сейчас торговаться, от волшебства не осталось бы и следа.

— Пожалуй, в доме темновато, — заметила Бет, но Том видел лишь сверкающий на солнце снег и мечущиеся по воде блики.

Тихонько вступив в темный коридор, он натолкнулся на старый велосипед Бет, который рухнул на пол с оглушительным грохотом, грозившим перебудить спящих. Том прислушался, но наверху вроде бы не проснулись. Включив свет, он отвел велосипед подальше от входной двери осторожно, будто тот был стеклянный. Цепь у велосипеда отсутствовала, а переднее колесо, похоже, заклинило намертво. Бет уже много лет не садилась на него, и тем не менее велосипед сделался частью обстановки, как и стеллаж, все же оставшийся без фарфора. Теперь там чего только не валялось: плюшевые игрушки, книги в мягких обложках, компакт-диски, настольные игры и кассеты с диснеевскими мультфильмами, и вдобавок был еще Орландо, золотая рыбка, одиноко плававшая в круглой банке среди ярко-зеленых пластмассовых водорослей.

У лестницы Том скинул мокасины, на цыпочках прошел наверх и заглянул к Бет. Лампа у кровати еще горела, а сама Бет свернулась калачиком под стеганым одеялом — виднелся только светлый ежик волос. На ковре валялась раскрытая книга. Том поднял ее. «Ваш гиперактивный ребенок», — гласило название.

— Что гремело? — сонным голосом спросила Бет.

— Извини, твой велосипед свалился.

— Да выкинуть бы его…

Том присел на краешек кровати и ласково погладил Бет по голове.

— М-м-м… — пробормотала она и опять уснула.

Финн почему-то чуть не расплакался, когда Бет пришла недавно домой со своей новой ультракороткой стрижкой, а Том ощутил внезапную волнующую нежность. Что бы там ни говорили о скуке семейной жизни, в их браке Бет всегда удивляла Тома, и именно теперь особенно часто: казалось, каждый новый день прибавлял ей неожиданную привлекательную черточку. Знакомый звук шагов на крыльце до сих пор заставлял Тома радостно трепетать; это был звук новостей из внешнего мира, обещавший радость, веселье, нечто необыкновенное. Раньше Том упорно пытался понять, в чем же заключается любовь, и у него выходило как с тригонометрией в школе: общий смысл улавливал, а детали уяснить не мог. Однако с Бет все стало простым и ясным, как дважды два.

Да, Бет постоянно удивляла Тома, но в последнее время превзошла сама себя: новая стрижка, новая машина, новая работа, даже говорить она стала по-новому. Вот только сегодня вечером жена влетела в дом и объявила: «У нас на работе джихад!» — необычайно напряженная и решительная, этакий маленький исламский фундаменталист. А вчера Том наклонился над Бет, работавшей за ноутбуком, от которого ее теперь не оттащишь, и она, кивнув на экран, сказала: «Информационный шквал!» Муж поцеловал ее, удивляясь про себя. Поразительная Бет.

Спать Тому еще не хотелось, и, стараясь не разбудить жену, он беззвучно прошел в комнату Финна, где в приглушенном голубоватом свете ночника мальчик лежал на спине, с мишкой вместо подушки, раскинув руки, чуть сжав кулачки и наивно приоткрыв ротик. Ну конечно, никакой Финн не гиперактивный. Том подоткнул ему одеяло, и, как всегда, отца тронула доверчивая беззащитность спящего сына. Взрослые так не спят. Он и Бет одинаково съеживались, стараясь принять позу эмбриона, словно защищались от чего-то. Иногда Том прижимался к жене сзади, а его правая рука лежала на ее обнаженном животе, а порой Бет сама придвигалась к нему, кладя на живот свою левую руку. «Почему мы спим так, будто ждем каких-нибудь злобных фурий?» — спросил однажды у жены Том. А вот Финн не боялся фурий. Он ложился как придется и спал, разметавшись, безмятежный и беспечный. На подушке темнел влажный кружок — сюда упала капелька слюны. Том коснулся губами лба мальчика. Эта любовь тоже оказалась несложной, гораздо легче, чем он мог себе представить. В Лондоне отцовство представлялось Тому ношей, которую взваливают на себя другие мужчины и которая совсем не по нему. Но в данном вопросе (как, впрочем, и во многих других) то, что мнилось правильным там, оказывалось ложным здесь. Снова американские чудеса.

Он стоял у окна и смотрел на постепенно стихающую бурю. Неспокойные воды Пьюджет-саунда были испещрены неровными вспышками отраженного света. Последний паром из Бремертона, сияя огнями, на большой скорости пересекал бухту Эллиот, и этот движущийся источник света выхватывал из темноты матовый черный прямоугольник у самого берега — большое судно на якоре.

Оно совсем рядом с домом. Часто набегающие волны очерчивают силуэт корабля, и тень становится осязаемой. Вот два радара над высоким капитанским мостиком у кормы, вот контейнеры, нагроможденные друг на друга почти до самого верха, и массивная фок-мачта ближе к носу.

Том разглядывал темное неподвижное судно, прислушивался к дыханию спящего Финна, и внезапно его потрясла мысль: больше ничего не надо на свете, только быть здесь и сейчас.

2

В 5.20 утра «Тихоокеанский возница» держался на одном небольшом канате у причала номер 28 близ Харбор-Айленда. Оставалось два часа до рассвета, и натриевые лампы контейнерного терминала заливали судно ослепительным светом, отчего оно казалось гигантской сценой, а бухта Эллиот — затемненным зрительным залом. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветра; корабль сместился чуть назад, ближе к тому месту, где был брошен якорь, и замер у бетонной стены причала. Концы каната перебросили на пристань шестерым портовым рабочим, и те, подтянув их к берегу, накинули петли на металлические швартовые тумбы.

Сверху, с капитанского мостика, раздался голос лоцмана:

— Отлично.

— Нам заменили вспомогательные винты, — сказал усталый и раскрасневшийся, но довольный капитан. — Старые совсем ослабли, с судном было не справиться в тесноте и вблизи от берега. А во время последнего ремонта винты поставили новые. Теперь совсем другое дело.

— Какая у нас грузоподъемность? Сорок пять?

— Пятьдесят одна тысяча тонн.

Капитан, с кружкой кофе в руке, взглянул снизу вверх на рослого лоцмана.

— Передайте Дагу мои самые искренние соболезнования.

На пристани двое агентов Иммиграционной службы сидели в машине с правительственными номерами и ожидали разрешения подняться на палубу. Около заправочной станции, где они припарковались, стоял кофейный автомат, и вот агенты маленькими глотками пили эспрессо из картонных стаканчиков с яркой эмблемой «Торрефационе».

— Потрясающе быстро выходит. Раньше приходилось ждать, пока номер наберется, а сейчас все делается в момент, прямо не сравнить, — говорил Рефуджио Мартинес. — Буквально раз щелкнул и готово — вошел.

— А модем самому надо устанавливать? — спросила Стейси Сакияма.

— Да там делать нечего. Комплект высылается, а дальше все по инструкции.

— Ну, я в таких делах не спец.

— Я бы мог тебе установить. Нет, цифровая абонентская линия — это класс! Правда, нужно находиться не дальше тысячи пятисот футов от главного кабеля, но ты в таком месте и живешь.

— Ну-ну. Смотри, трап спускают. Кажется, можно идти.

Агенты временно базировались в кают-компании, за столом под электронной доской для дартс. Они проверили и проштамповали стопку паспортов, принадлежащих членам экипажа, — корабельный эконом принес документы, аккуратно перетянутые резиночкой.

Капитан, все еще в приподнятом настроении после безукоризненной швартовки, подошел и повел себя, как подобает гостеприимному хозяину.

— Хотите кофе? Сухарей? — предложил он. — В смысле, печенья?

— Спасибо, кофе мы уже выпили, — ответила Сакияма, — а вот от печенья не откажемся. Придется вам сегодня, капитан, пообщаться с нами еще, хотя, может, и не очень хочется. Часов в восемь произведут выборочную проверку груза.

— Но у меня в полдень на берегу встреча с нашим местным представителем, — возразил капитан.

— Боюсь, она отменяется, — сказал Мартинес, продолжая изучать чей-то паспорт. — Остальные члены команды могут быть свободны, когда закончим с документами, но вы и ваш помощник, ответственный за погрузку, нам еще понадобитесь.

— Что вчера в Лонг-Бич произошло, слышали? В одном контейнере обнаружили пятнадцать китайцев. В Лонг-Бич, и еще в Ванкувере, и в Лос-Анджелесе — все за последние две недели.

Мартинес поставил в паспорте штамп и черкнул на нем свои инициалы.

— Среди местных китайцев прошли слухи, будто бы первого января президент собирается объявить амнистию нелегальным иммигрантам. Так по крайней мере говорят «змееголовые»[27]. Значит, сейчас, пока есть время, в страну пытаются пробраться все кому не лень, а об остальных делах они и думать забыли.

— Ваш рейс проходил нормально, капитан… — Сакияма заглянула в паспорт. — Уильямс?

Капитан хмыкнул.

— Уж не знаю, что для вас значит «нормально». Перед самым отплытием погода резко испортилась, из-за этого мы на три дня задержались в Гонконге. Затем с опозданием на пять дней отчалили из Токио, поскольку там судно компании «Маерск» встало на якорь прямо на нашем пути. Когда наконец мы вышли в море, к северу от нас разыгрался сильнейший тропический шторм, который и сопровождал корабль до самого пролива Хуан-де-Фука. Нам полагалось быть здесь в прошлый вторник, и еще вчера «Тихоокеанский возница» должен был покинуть порт. Мы на восемь дней отстаем от расписания.

— Я имела в виду — все ли в порядке с контейнерами? Может быть, вы что-нибудь видели или слышали?

— Да при такой погоде там, внизу, хоть рок-концерт устраивай — никто бы ничего не услышал.

— В Гонконге вы грузили контейнеры с брезентовым верхом?

— Возможно, есть один или два. Спросите Боба Стенхауса, ответственного за погрузку.

Проходя по коридору с паспортом в руке, капитан столкнулся с главным инженером. Тот уже приготовился сойти на берег: надел плащ и свитер с высоким горлом.

— Нас тут за глотку взяли.

— А что такое?

— Выборочная ревизия груза — ищут нелегалов. Вам-то ничего, можете идти. А у меня встреча с Тони Андрессеном…

— Капитан, — позвал Мартинес из дверей кают-компании, — нам еще нужна декларация судового груза.

— Так пойди и возьми, — буркнул главный инженер.

На девятой палубе в своей каюте третий помощник Дэвид Пилбери морально готовился к встрече с дикой природой Сиэтла. Он только что побрился и благоухал одеколоном «Олд Спайс». Сначала третий помощник был в одних ярких спортивных трусах, но вот он натянул футболку в фиолетовую полоску и глубоко задумался. Ему надлежало принять важное утреннее решение: что предпочесть — джинсы или кожаные штаны. Дэвид Пилбери остановился на последних.

К шести утра Бет уже встала и приняла душ. Пока электрическая кофеварка шипела и плевалась в кухне на столе, она взяла свежую «Нью-Йорк таймс» и пробежала глазами заголовки. Никак не утихала шумиха вокруг кубинского мальчика[28]: ребенок был всего на два месяца старше Финна и уже успел стать маленьким символом последней битвы в истории «холодной войны». Конечно же, его надо отправить на родину. Эти кубинцы из Майами всем надоели: так мило маскировали ненависть к Кастро под сентиментальные чувства к ребенку, которому, видимо, слишком хорошо жилось, вот и решили втравить мальчонку в дутые политические игры. Бет просмотрела рубрику Морин Доуд[29], налила кофе в свою личную большую кружку и перешла к разделу финансовых новостей. Бет хотелось узнать, как обстоят дела с ее акциями на американской фондовой бирже. По итогам года — сначала незначительное падение, затем стабильное повышение.

На голубом бумажном квадратике Бет написала:

«Т!

Сегодня у Ф. бассейн — уложи его купальное. Не забудь очки (!). Стирка? — Оч. прошу! Буду в р-не 6».

«Б-босс» — подписалась Бет и магнитом в виде листочка салата прикрепила записку к холодильнику. Затем отправила в рот одну за другой четыре таблетки витаминов и запила их большим глотком кофе без сахара.

Бет вышла во двор, с трудом ступая по мокрым, скользким опавшим листьям. Во многих домах горел свет, а на деревьях с утра пораньше устроили перепалку хриплоголосые вороны. «Фольксваген» Тома криво стоял под платаном — переднее колесо заехало на обочину. На ветровом стекле застыла порядочная капля вороньего помета. По сигналу пульта старая дверь гаража завизжала и загремела, постепенно отъезжая в сторону и являя миру темный силуэт «ауди».

С легким щелчком закрылись дверцы. Зажглось мягкое внутреннее освещение. Бет пристроила кружку с кофе в специальное углубление, включила зажигание и обратилась к целому созвездию красных лампочек вперемежку со шкалами и циферблатами. Все это больше напоминало приборную панель «Боинга 747», чем пульт управления обычного легкового автомобиля. Бет втянула носом свежий кондиционированный воздух. Нажала светящуюся кнопку СД-плеера, и сам воздух взорвался неистовой партией ударных и перкуссии, сменившейся четкими тактами двенадцатиструнной гитары и низким, хрипловатым, лениво-тягучим голосом Люсинды Уильямс[30]. Звучала песня «Как раз вовремя».

Ритмичное туф-дуф-дуф басов мерно отдавалось у Бет где-то в спине. В машине было восемь скрытых микрофонов и отдельный низкочастотный динамик, работавший на совесть. Возникал полный эффект присутствия музыкантов. Музыка немного странно воспринималась в столь непосредственной близости: Бет будто сама стала Люсиндой. Женщина еще немного прибавила звук, плавно выехала из гаража и вскоре уже летела по дороге. Колеса «ауди» словно и не касались неровного асфальта.

Машина была куплена всего полтора месяца назад, и пробег ее составлял лишь 1143 мили. Приобретение автомобиля заняло важное место среди других значительных событий в жизни Бет. Большинство из них уже так или иначе произошло: сначала поступление в колледж Смита, потом переезд из Бруклина в Сиэтл (даром что путешествие в «форде галакси», жуткой колымаге Чеда, заняло целых девять дней — они расстались, едва добравшись до места), ну а потом Бет встретила Тома, забеременела, родился Финн… Однако покупка «ауди» стала сугубо личной авантюрой Бет; столь безрассудно потакать своим прихотям ей до этого не случалось. Ее все еще потрясала и одновременно возбуждала собственная смелость: став обладательницей нового автомобиля, Бет как бы открыла доступ в иной мир крайностей и безумных порывов. Что же дальше? Затяжные прыжки с парашютом? Сплав по Амазонке?

Однако Бет смутно тревожили стороны собственной личности, которые приоткрылись благодаря покупке машины, а из-за неясной тревоги удовольствие ощущалось уже не так интенсивно. Безусловно, вновь обнаруженные особенности характера в корне противоречили всему, что Бет давно и привычно знала за собой. В демонстрационном зале она сама на себя удивлялась. Будто не ее, а совершенно постороннюю женщину охватило острое желание при виде кресел цвета слоновой кости с небесно-голубой отделкой. Боже, обивка сидений, только и всего! И тем не менее стремление обладать было необычайно сильно и ослепляло, подобно сексуальному желанию, томившему в ранней юности. Ужасно похоже на безумную школьную влюбленность, выговаривала себе Бет, ну нельзя же так сходить с ума по несчастной тачке!

Она невзначай заговорила на не дававшую ей покоя тему однажды вечером, когда Финн смотрел «Рагрэтс»[31], предполагая и даже искренне надеясь, что Том просто высмеет ее порывы. Чувствуя себя более чем нелепо, Бет протянула мужу толстый проспект, принесенный из агентства по продаже автомобилей. Том все внимательно изучил, проштудировал каждую страницу, словно читал «Нашего общего друга»[32] или тому подобную классическую муть. Время от времени он поднимал глаза и поглядывал на жену со своей особенной, кривоватой, британской улыбкой, смысл которой Бет никогда толком не могла понять.

— А что такое колесная база? — спросил Том.

Бет пожала плечами.

«Изысканный стиль и превосходные эксплуатационные качества, — читал Том, — абсолютно все в этом автомобиле привлечет даже самых взыскательных водителей. Он подобен скульптуре, достойной взгляда знатока и ценителя. Истинного ценителя». Продекламировав рекламный текст своим «дикторским» голосом с намеренно раскатистыми «р», Том посмотрел на Бет поверх очков в форме полумесяца, старивших его лет на десять.

— Ну и какой ты выбрала, с автоматической коробкой передач или с ручной?

Бет показалось, муж над ней издевается. Она улыбнулась и покачала головой, однако через два дня опять зашла в салон, чтобы в последний раз взглянуть на машину. Бет надеялась избавиться от вожделения и с легким сердцем покинуть притягательное место, но обольстительная небесно-голубая отделка сидений вновь подействовала безотказно. Бет остановилась на модели с автоматической коробкой передач, так как среди тех, у которых скорость переключалась вручную, не нашлось нужного цвета — насыщенного малинового. А чек Бет даже не выписала, а поспешно черкнула, словно отоваривалась в супермаркете. После сдачи в салон старого, 1987 года, «доджа спирита» с длинной царапиной на левой передней дверце цена за «ауди» составила с учетом налога и при наличии у Бет водительских прав «тридцать шесть тысяч восемьсот двадцать четыре доллара» — нацарапала она на чеке с особой поспешностью. Вполне можно принять эти цифры за стоимость целого дома. Впрочем, у Бет еще оставалось 19 000 долларов из первой прибыли от биржевого опциона, и срок уплаты следующего взноса наступал чуть меньше чем через полгода.

Однако среди коллег покупка Бет не вызвала ажиотажа. Старый поцарапанный «додж» моментально выделял свою владелицу из всех, и почему бы даже не счесть его неким вызовом, зато «ауди» скромно вписался в общую картину на парковке, где Стив Литвинов оставлял свой серебристый «Мерседес-500» и куда технический персонал подруливал на новеньких «порше бокстерах» и «лексусах». Бет относилась к приобретению очень бережно и крайне ревностно, хотя в большей степени — именно дома. Чтобы скрыть покупку от циничных взглядов университетских коллег Тома, Бет ставила «ауди» в старый гараж, дверь которого то и дело заклинивало. В случае семейных выездов она предпочитала быть пассажиркой «фольксвагена», пусть и приходилось уступать переднее сиденье Финну.

Обретя собственный автомобиль, Бет постепенно поняла: до сих пор она никогда не имела своего угла. И когда снимала комнату совместно с другими девушками, и когда жила у Чеда, и потом, когда вновь снимала комнату, и, наконец, теперь, с Томом, ей ничего другого не оставалось, как только наилучшим образом приноравливаться к чужому пространству. То есть Бет привыкала к чьей-то любимой музыке, чьим-то кастрюлям и сковородкам, книгам и даже фотографиям из Лувра — последние непременно развешивались по стенам. Пожитки Бет, еще чей-нибудь хлам, — все основательно перемешивалось, и получившаяся куча мала принадлежала одновременно каждому и никому. Дом на Квин-Энн-Хилл они с Томом обставили вместе, но мебель практически полностью купил на свои деньги Том, и потому право «вето» весьма часто оставалось за ним. Бет принимала это как данность, с которой ничего не поделаешь и с которой, как с плохой погодой, следует просто смириться.

С помощью регулятора она установила в «ауди» умеренную летнюю температуру — 21 °C, сохранявшуюся, даже если откинуть верх. Здесь, в машине, Бет чувствовала себя настоящей владелицей частной собственности. Женщина сидела в водительском кресле, и перед ней открывался вид, напоминавший просторы за окнами Блейнгеймского дворца, виденного ею за год до рождения Финна: ощипанный овцами луг, неясные очертания вязов и дубов и многие, многие акры земли, предназначенной лишь для успокоения души и праздных мечтаний. Глядя тогда во все глаза на это великолепие, Бет воскликнула: «Как в раю!» — и действительно, пейзаж казался ей неземным. Она еще подумала, сколько труда и поразительного мастерства потребовалось, чтобы создать нечто настолько живописно бесполезное. Теперь Бет ощутила смутный отголосок того чувства. Ее офис находился в десяти минутах езды от Квин-Энн-Хилл в сторону центра, поэтому практически два часа в неделю, проделывая путешествие от дома до Клондайк-билдинг, она имела возможность наслаждаться роскошным и необычным видом.

Другие машины практически не попадались, и автомобиль, словно чайка, отдавшаяся воле ветра, несся вниз по Каунтербэлэнс. Только светящиеся стрелочки циферблатов на панели управления напоминали, что четырехлитровый двигатель работает. Салон «ауди» был изолирован от внешнего мира наподобие звукозаписывающей студии с мягкими стенками. Уютно устроившись в кожаном сиденье с небесно-голубой отделкой и посматривая на маршрутный компьютер, Бет потягивала кофе, впитывала звуки песни Люсинды Уильямс и успевала как раз вовремя.

Сначала просмотр «Артура» по ТВ, потом активное поедание сухого завтрака из злаков, затем победа над никак не желавшей застегиваться пуговицей на джинсах, а после — резкий поворот кругом и возвращение за забытыми купальными принадлежностями, и чуть позже — встреча с громаднейшим слизняком на дороге, а также взаимный обстрел любезностями с Эминой матерью, которая посещала вечерние занятия по литературе продвинутого уровня, и аналогичного рода общение с Салли, воспитательницей Финна — только после всех этих событий Том вернулся наконец домой и тут же услышал телефонный звонок в кабинете на третьем этаже. Задыхаясь от бега вверх по лестнице, он снял трубку, сказав «алло».

— Томас. Это Шива. Шива Рэй.

Хотя Шиве, по слухам, было слегка за тридцать, его голос с заметным певучим индийским акцентом напоминал скорее о каком-нибудь представителе предыдущего поколения англичан. Член клуба на Пэлл-Мэлл, диктор с Би-би-си (Альвар Лидделл, например!) — вот кто мог бы говорить с таким сочным оксфордско-кембриджским прононсом.

— В данный момент нахожусь в воздухе, — веско сказал Шива, — лечу из аэропорта Форт-Уэрт в далласский аэропорт имени Кеннеди.

Шива Рэй почти всегда звонил с борта самолета, создавая впечатление, будто единственно в полете ему и удавалось выкроить свободную минутку. Том постоянно испытывал неловкость, общаясь с ним.

Том не являлся заведующим кафедрой — им был Бернард Голдблатт, весьма посредственный специалист по литературе восемнадцатого века. Но однажды, задержавшись из-за плохой погоды в Денвере, Рэй устроил телефонные переговоры в режиме совещания и заявил: «Том — свой человек. Мы мгновенно понимаем шутки друг друга, верно?» Однако до сих пор никаких шуток не наблюдалось, по крайней мере Том еще ни одной не уловил.

— Я снова применил метод мозгового штурма, — сообщил Шива Рэй, — Габриэль Гарсия Маркес!

Что ж, Маркес хотя бы еще жив в отличие от тех, на кого доселе падал выбор Шивы, включая Грэма Грина и Голдинга — «ну этого, помнишь, автора „Повелителя мух“».

— Да, идея неплохая, — ответил Том, которого отвлекло неяркое лазурное пятнышко в ветках падуба, росшего под окном. Через секунду с дерева вспорхнула синяя птица и улетела прочь.

— Считаешь, он клюнет?

— У меня есть небольшие сомнения на сей счет. Но попытаться можно.

— Томас, пессимизмом я уже сыт по горло. Сам я всегда был оптимистом. «Сомнения — предатели: они проигрывать нас часто заставляют там, где могли б мы выиграть, мешая нам попытаться»[33].

Он так часто щеголял цитатами из «Меры за меру», что Том уже подумывал: а не эту ли пьесу Рэй анализировал на выпускном экзамене в Харроу?

— Я могу разузнать, как с ним связаться, — сказал Том. — Но знаете, Шива, может, нам нацелиться на кого-нибудь еще — для равновесия, понимаете?

— О да, равновесие — прекрасная штука.

— То есть я хочу сказать, допустим, мы приглашаем Маркеса, Беллоу или Моррисон. Конечно, для студентов будет просто чудесно встретиться и поговорить с ними, лучшего подарка начинающим писателям и не придумаешь, это бы их очень вдохновило! Однако общение с такими великими авторами, которые вдобавок уже в годах — не кажется ли вам, что подобные мероприятия могут несколько охладить молодежь? Вот если б нам удалось чередовать выдающихся писателей с просто хорошими и устраивать встречи студентов с менее яркими, но тоже, без сомнения, звездами! Тогда молодым людям представилась бы реальная возможность пообщаться с теми, кто им ближе, понимаете? Ближе, чем Сол Беллоу или Маркес.

— А кого ты имеешь в виду?

Том сразу смешался. Синяя птица снова села на ветку падуба.

— Ну, вчера я ходил на публичное чтение и видел там немало студентов. Да, их пришло много, всем хотелось послушать английского писателя Дэвида… Дэйва Райса.

— Так, так, имя определенно знакомое.

— Совсем недавно вышла его книга, она уже становится просто культовой.

— «Культовой»? Недурно.

— Нам он, правда, не вполне подходит. Во-первых, староват, ну и стиль у Райса, как говорится, не блестящий. Однако меня заинтересовала реакция молодых слушателей. Юноши и девушки запросто отождествляли себя с Дэйвом Райсом и его героем, а вот в Соле Беллоу они бы себя никогда так не увидели.

— Название книги?

— О! «Хрустальный дворец», да это не важно. Я упомянул автора лишь для примера. Пример не самый удачный, признаю. Допустим, Делилло согласится, и тогда… не подыскать ли нам одного-двух писателей не столь высокого уровня и, возможно, более понятных студентам? К тому же нельзя упускать тот факт, что они обойдутся дешевле.

— Твое «дешевле» мне не нравится, Томас. «Дешевле, дороже» — я вообще о том не думаю. Да не дороже денег, в любом случае. Деньги не проблема. У нас речь идет о Современной Литературе, а ведь ничто глобальное нельзя строить на презренном металле. Эх, Теннесси!

«Боже мой, теперь Уильямс, — подумал Том, — продолжаем гоняться за покойниками».

— Думаю, мы сейчас именно над Теннесси и пролетаем. Да, вот старые горы Грейт-Смоки, я просто уверен. Очень мило, но мне безумно хочется в Сиэтл. Знаешь, Томас, я страстно мечтаю о нем, ну, о моем маленьком домике на берегу озера. Уже буквально извожу своего архитектора. Он так долго тянет, а я терпеть не могу, когда дело идет медленно. Я люблю, когда быстро. Но вот этот малый перестанет наконец валять дурака, и сразу свершится чудо, я заживу словно в раю — знаю наверняка. В буквальном смысле каждый день представляю: берег, вода, тенистый дворик… Да, там я буду творить. И…

Но тут, как часто бывало, когда звонил Шива Рэй, связь оборвалась, и Том услышал лишь отдаленное потрескивание в трубке. Он всегда хотел узнать и все же никогда не спрашивал: вел ли Шива свои экстравагантные переговоры с борта обычного пассажирского авиалайнера или же звонил, с комфортом расположившись в салоне личного самолета? Тома очень забавляло, что этот властитель виртуального мира безостановочно носится вдоль и поперек мира реального, хотя по идее с Интернетом любое расстояние не помеха. А ведь можно подумать, Рэй всесилен благодаря своим механизмам запуска веб-сайтов. Или что там у него.

В восемь с минутами к причалу номер 28 подъехал голубой «джип чероки» со встроенной в заднюю часть клетушкой с зарешеченным окном. «Джип» привез спецагентов Квиллиана, Ли и Камински, а также полицейскую собаку-ищейку. Час спустя пес что-то учуял в глубине трюма «Тихоокеанского возницы». Оказалось — покрытый брезентом контейнер; всего там стояло шесть таких, и разглядеть их можно было только через зазор шириной в фут между ящиками, погруженными на нижнюю палубу. Собака просунула голову в щель и, бешено виляя хвостом, принялась радостно подвывать. До контейнера добрались, лишь подняв с помощью крана весь находившийся выше груз и открыв крышки палубных люков. Три доковых крана и два «мака»-вилопогрузчика хозяйничали на судне, вывозя неразгруженные контейнеры и рядами выставляя их на пристани. Полицейские натянули вокруг «Возницы» желтую ленту, какой обычно окружают место преступления. Небольшая группа санитаров и медсестер столпилась возле двух машин «скорой помощи», а автомобиль, прибывший из департамента полиции Сиэтла, стоял с включенными фарами и открытыми дверцами, словно намеренно выделяясь из окружающей обстановки.

Капитан Уильямс, потрясенный, с побелевшим лицом, вцепился в пластмассовую дощечку с зажимом, державшим декларацию судового груза. Стараясь перекрыть гул работающих кранов и грузовиков, Уильямс выкрикивал: «Там ведь написано „Сезонные украшения“». Это капитан уже успел сообщить агентам Иммиграционной службы, полицейскому из порта и двум медсестрам. Ветер, поднявшийся на заре, яростно трепал страницы декларации и гонял маленькие вихри пыли взад и вперед по пристани.

Главный инженер, передумавший идти на берег, обернулся к Бобу Стенхаузу.

— На море и не такое случается.

— На вашем месте я бы этого капитану не говорил, шеф.

В течение бесконечно долгого утра прибыли еще две полицейские машины, потом автобус Иммиграционной службы. Оцепленное судно привлекло внимание свободных портовых рабочих и водителей грузовиков; они поглазели на корабль ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы выкурить сигарету и обменяться парой шуточек, а затем разошлись — ничего особенного ведь не происходило. Лишь после полудня удалось наконец расчистить место вокруг контейнера, обнаруженного удачливой ищейкой.

Доступ к дверце контейнера преграждала цепь с висячим замком, и главный инженер перекусил ее огромными ножницами. Когда агент Камински снял предохранительную планку, дверца распахнулась, и присутствующих обдало ужасным зловонием.

— Черт подери! — выругался Камински.

Сначала они увидели лица — множество бескровных, лишенных выражения лиц у самого входа.

— Без защитных костюмов внутрь никому не входить! — крикнул Камински. — Стейси! Срочно позвоните в отдел — нам нужны спецкостюмы; возможно, имеем дело с отравляющими веществами. Маски! Стейси, слышите меня?

Одно из лиц, уже вместе с телом, приблизилось к темному прямоугольнику дверного проема: существо без пола и возраста, в кедах, джинсах и ярко-малиновой спортивной куртке с капюшоном. Квиллиан протянул руку, и существо, спотыкаясь, двинулось вперед.

— Сегодня! — произнесло оно топким надтреснутым голосом.

За ним выступило вперед еще одно — на этот раз, несомненно, мужчина, с жидкой бороденкой и настолько глубоко запавшими глазами, что, казалось, еще немного, и их не станет видно за посиневшими и распухшими веками.

— Пересчитать их! — рявкнул Камински. — Я должен знать точное количество!

Квиллиан помог выйти третьему. Голова его была опущена, и плечи тряслись. Кто-то протянул ему гигиеническую салфетку.

— Ждать полчаса, — раздался голос Сакиямы, — мне сказали, защитное оборудование доставят сюда через полчаса.

На лицах троих выбравшихся из контейнера застыло ожидание. Вдруг позади что-то беззвучно зашевелилось, новое зловонное облако вырвалось наружу, и там, где минуту назад стояли три человека, людей внезапно оказалось гораздо больше, сразу и не сосчитать.

— Чертово дело!

— Взять его!

Первый из вышедших почти успел вскарабкаться, как кот по занавеске, на трап у стены трюма, но его сняли. Остальные, хромая и спотыкаясь, в беспорядке разбегались, надеясь спрятаться за неразгруженными контейнерами. Полицейский из порта загнал отделившегося от прочих беглеца в грязный угол у переборки и, не спуская глаз, наблюдал за скорчившимся, прерывисто дышащим человеком. Мартинес поймал двоих, которые, прячась, настолько тесно прижались друг к другу, что сначала он принял их за одного.

На всех задержанных (как выяснилось, женщин в контейнере не было) надели наручники, затем мужчин отвели в автобус с решетками на окнах. Медсестры оказывали помощь тем, кто не мог идти. Береговая охрана отрядила двух своих людей с овчарками.

У человека, который произнес «Сегодня!» и вышел первым, лицо стало более осмысленным, и теперь на нем застыло жалкое и горестное выражение.

Спецагент Ли заговорил с ним на кантонском диалекте китайского, а мужчина ответил на диалекте провинции Фуцзянь.

— Говорит, два трупа там внутри. «Два умер», — вот как он сказал.

— Да ни хрена подобного, — отозвался Камински, с отвращением всматриваясь в темноту контейнера.

— Он утверждает, будто те люди умерли от морской болезни.

— Никто от нее не умирает. Вроде и хочется подохнуть, да никак не получается, вот в чем проблема.

Человек продолжал лопотать резким, свистящим шепотом.

— Давно ли они умерли, ему неизвестно. Он потерял счет дням. Может, неделю назад, может, больше. Сначала умер один, на следующий день — другой. Одного из умерших он знал, это некто Чен Дзяньшен. Имя другого позабыл. Сначала их тошнило… тошнило всех… Пробовали пить воду, но бесполезно, людей тут же начинало рвать. Они ослабели, а потом умерли. Вот что он рассказал.

— Сильно штормило, — хрипло проговорил капитан Уильямс. — Погода испортилась с самого начала, из-за тропического циклона… — Тут он заплакал.

Стейси Сакияма тронула его за плечо.

— Это не ваша вина. Откуда же вам было знать?..

— В контейнер никому не входить, — приказал Камински. — Стейси, спросите еще раз насчет защитного оборудования.

Полицейский сказал:

— Я вызову патологоанатомов с помощью автомобильной рации.

Он вылез из трюма по тому самому трапу, с которого несколько минут назад сняли «безбилетника».

Люди у контейнеров расступились. Грузовики и краны наверху прекратили работу, и на корабле воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только мерным гудением генераторов.

— Люди в основном питались галетами, — сообщил Ли. — Галетами и еще яблоками.

Последних китайцев унесли на носилках, потом подъехал микроавтобус, привез защитные костюмы. Двое полицейских, а за ними Камински с Квиллианом, все в специальных скафандрах и белых масках, с черными электрическими фонариками, гуськом вошли в контейнер.

Лучи фонариков скользили по полу и стенам, перекрещивались и, чуть подрагивая, замирали, выхватив из дурно пахнущей темноты вещи, поддающиеся идентификации: ярко-красный бумажный пакет; автомобильный аккумулятор, очевидно, севший, и провода, тянущиеся от него к небольшому вентилятору и лампе, прикрепленной к металлическому выступу над дверцей. А также груду пустых пластиковых бутылок, четыре стопки тощих матрасов, расстеленных вдоль стен наподобие лежанок, с аккуратно сложенными сверху одеялами, потрепанный журнал, рюкзак, зубную щетку, пластиковый стакан.

Подошвы при каждом шаге с громким чавканьем отлипали от пола. Фонарики осветили блестящую липкую поверхность: наверное, сначала она была залита чем-то жидким, но потом жидкость перемешалась с крошками, волосами, грязью и так загустела, что все вместе напоминало старый полусгнивший ковер. Там и сям мелькали тусклые пятна, отличавшиеся по цвету от остальной массы, — видимо, засохшая рвота.

Почти половину пространства внутри контейнера загромождали туго набитые мусорные мешки, завязанные сверху на узел. По-видимому, сначала мешки громоздились кучей в дальнем углу справа, но вскоре она расползлась, оставляя «безбилетникам» меньше и меньше свободного места. Из каждой складки и каждого изгиба на раздувшихся мешках сочились вязкие струйки. Они стекали на пол, их пытались вытереть свернутыми одеялами, которые теперь почернели и насквозь пропитались омерзительной жижей.

— Черт! — воскликнул один из вошедших, и голос его прозвучал глухо из-за маски.

За мешками, в левом углу, тонкое одеяло обрисовывало контуры двух тел, лежавших рядышком, точно любящие супруги в постели. Полицейский нагнулся, брезгливо протянул руку и дернул одеяло на себя.

— Не трогайте! Оставьте их патологоанатомам!

Одеяло упало.

Когда на следующее утро в сиэтлской газете «Пост-интеллидженсер» появилось сообщение о происшедшем, о двоих погибших известно еще не было. Пятнадцать оставшихся в живых находились в тюремном отделении медицинского центра «Харборвью».

«Восемь человек из пятнадцати предприняли попытку бегства, однако вскоре были задержаны», — так прокомментировала случившееся представительница Иммиграционной службы Ирэн Мортенсен. По ее словам, сначала властям сдались добровольно только семеро, остальные рассредоточились по кораблю, но в настоящее время все иммигранты уже в руках полиции.

Пип. Пи-ип. Пип. Новые электронные послания одно за другим сыпались на рабочий компьютер Бет. Она рядом, за столом, и торопливо говорила по внешней связи. За последние полторы минуты целых два сообщения пришло от Роберта, ее помощника. Глядя поверх перегородки, разделяющей их закутки, Бет видела, как он кому-то усердно кивает головой.

— Нет, — объясняла Бет, — нам нужны люди из местных. Мы брали на пробу материалы у приезжих, оказалось — какие-то «путевые заметки», в общем, полная дрянь. Неужели нельзя найти ребят посмекалистее, из тех, что пишут для «Обсервера» или «Войс»?

— Привет, Лиз. Лиз…

Она оглянулась и увидела Стива Литвинова. По крайней мере две недели он не заглядывал на девятый этаж, который редакционный отдел делил с массажным кабинетом и тренажерным залом, а неожиданные визиты директора всегда внушали тревогу.

Стив улыбнулся Бет — его губы чуть дрогнули и почти сразу же вернулись в прежнее положение.

— Прошу прощения, мне пора. Освобожусь и сразу же перезвоню, — сказала Бет в микрофон и быстро повернулась в кресле.

— Я посмотрел, как обстоят дела с Финиксом, — сообщил Стив, — и твоя работа мне понравилась, Лиз. Очень неплохо.

Стив Литвинов был худ как жердь и узколиц; макушка у него уже облысела, а на висках и затылке росли даже не волосы, а седенький пушок — Литвинов стригся совсем коротко. Он отличался от обычных боссов новых интернет-компаний. Стив вышел из финансистов, а не из техников, и это проявлялось во внешнем виде директора: зимой и летом Литвинов ходил в одинаковых костюмах-двойках, легких, прекрасно сшитых, с белыми рубашками, неизменно застегнутыми на все пуговицы. Стив не носил галстуков, возможно, желая привнести в свой облик маленький неформальный штрих и сделать некую уступку мужской части коллектива, поголовно облаченной в футболки и свободные брюки цвета хаки. Но отсутствие галстука в сочетании со строгими костюмами и наглухо застегнутыми рубашками придавало ему сходство, как однажды выразился Роберт, с персидским муллой, вдруг увлекшимся итальянской модой.

— Однако, — зловеще предложил Стив, — дайте-ка я присяду.

Он подкатил свободное кресло поближе к компьютеру Бет и сел за клавиатуру. Не признавая мышь, Стив набирал и вводил адреса, набирал и вводил, пока наконец не добрался до Финикса. Из-под отложных манжет рубашки Стива виднелись густые черные волосы, окружавшие синий с золотым ободком циферблат часов на запястье директора. Бет сидела достаточно близко и прочла надпись: «Патек Филипп, Женева».

— Видишь? — Он кивнул на экран. — Экскурсии слишком однообразны. И прилегающие районы должны смотреться более притягательно. Добавить еще фешенебельных участков, но это уж не твоя забота, ребята свое дело сделают. Я хочу, чтобы Феникс больше напоминал Сан-Франциско. Такие приемы всегда отлично действуют.

Стив посмотрел на роскошные часы и отъехал вместе с креслом чуть назад.

— У тебя же есть дети, Лиз?

— Да, мальчик — Финн. Четыре года и девять месяцев.

Стив показал три пальца.

— А с нами живет только одна дом ка, она заканчивает колледж Буш.

— Финн ходит в детский сад на Квин-Энн, — сказала Бет, не понимая, с чего вдруг, после трех месяцев ее работы здесь, директор завел разговор на бытовые темы. Особенно это казалось странным, если учесть, что Стив, похоже, не знал ее имени.

— Нам нужно больше общаться, — заключил он, — в неформальной обстановке.

И вышел.

Вот так новости! Неужели?.. Да нет, не может быть. Народ говорит, Стив ведет тихую загородную жизнь в Иссакуа, и вообще он правоверный приверженец епископальной церкви. Но как бы там ни было, Бет чувствовала себя наполовину польщенной, наполовину встревоженной, и целое утро ей нет-нет, да и представлялось его волосатое запястье и темно-синий циферблат часов, окруженный густой растительностью.

Она запоздало прочла второе сообщение от Роберта, предостерегавшее: «Стив идет!!!!!!!!!!»

Бет и Роберт принадлежали к двум сотнями поденщиков, занимавшим пять из десяти этажей в здании «Клондайк Офис Плаза», бывшем «Клондайк-отеле», который закрылся в 1994-м — тогда в номерах стали регулярно находить тела убитых проституток. Новый владелец переделал все внутренние помещения, снес стены и заменил их металлическими переборками, выкрашенными в оранжевый цвет. Немного лепных украшений, катлеровски с почтовые ящики и старинные лифты, кабины которых помещались в латунных клетках, — больше от облика старого отеля не осталось ничего, а ведь он был самым шикарным в Сиэтле со времени открытия в 1901-м. Теперь же здесь помещались центральные офисы многих интернет-компаний. Большинство из них въезжали сюда и вскоре покидали здание, совсем как постояльцы гостиницы, но Стив Литвинов не только остался, а еще и процветал. Вначале ему принадлежали пол-этажа, а теперь ходили слухи, будто он ведет переговоры о покупке здания полностью.

— Мы развиваем новые принципы, — сказал Стив во время десятиминутного сеанса личного общения с новой служащей, Бет, в октябре 1998-го.

Тогда каждый кому не лень развивал новые принципы, однако в устах Литвинова все это звучало хотя бы правдоподобно.

— Для любого веб-сайта, специализирующегося на розничных продажах, самое важное — заключение сделок с покупателем. На нашем же сайте первостепенную роль играет само его содержание и чувство удовлетворения, которое испытывают клиенты. Мне нравится идти наперекор стандартному здравому смыслу и не нравится извлекать прибыль лишь из розничной торговли. Итак, наш сайт торгует в розницу, но главное, к чему мы стремимся, — положительные эмоции клиента, заходящего на эту веб-страницу. Да, понимаю, мои заявления звучат несколько непривычно. Вы примерно представляете, чем занимается Джефф у себя на «Амазоне»? Так вот, мы делаем прямо противоположное.

Джефф остановился на книгах. Конечно, низкая цена за единицу товара, небольшие размеры, книги легко упаковываются и пересылаются, да и выбор, естественно, огромный, верно? И что теперь? Не один или два, а сотни сотрудников «Амазона» продают газонокосилки в Атланте! А вот чем меня привлекли дома: их не требуется отправлять экспресс-почтой. Значит, минус расходы на перевозку и хранение на складах. К тому же я не ставлю перед собой цели тупо продать дом! Это работа агентов по недвижимости, им гораздо лучше удается заговорить покупателю зубы. И бумажная возня тоже по их части.

Он взглянул на резюме Бет.

— Перед вами не стоит задача продавать дома, Лиз. Наш доход складывается из довольства покупателей, и продаем мы именно интересно, доступно поданную и, разумеется, нужную информацию, приятное общение с клиентами и доброжелательное к ним отношение. И все это поддерживается на высоком уровне, ведь только на первоклассный товар будет высокий спрос.

В конце интервью, за время которого Бет едва ли произнесла хоть слово, Стив Литвинов сказал:

— Ну что же, теперь можете выпить чего-нибудь освежающего, — и напоследок коротко улыбнулся и кивнул через стол.

Бет занимала должность «исполнительного редактора; раздел — жилые районы». Сама компания носила название «НайдиДом. com», звучавшее донельзя нелепо и тяжеловесно, однако маркетинговые исследования выявили, что оно оказалось запоминающимся. Между собой ребята-техники окрестили компанию «большой дом», и этот жаргон страшно нервировал Бет. На сайте были представлены Сиэтл, Портленд, район Залива, Санта-Барбара, Сан-Диего, Даллас, Денвер, Финикс и Канзас-Сити, поскольку Литвинов проводил политику экспансии в восточном направлении. Стив намеревался выйти за Миссисипи в первом квартале 2000-го и освоить, по его собственному выражению, «индейские земли».

Бет, сидя в своем достаточно просторном боковом закутке, командовала целой армией нищих журналистов-внештатников из западных регионов. Ее бравые солдаты в основном писали для альтернативных еженедельников, а в «НайдиДом. com» им платили по доллару за слово, чтобы они смачно изображали достоинства и недостатки мест, где жили сами. Авторам материалов полагалось соблюдать чуточку развязный стиль отлично информированных людей, который и был фирменным знаком «НайдиДом». Бет несколько «причесы-ваала» полученные заметки, убирая ненужный энтузиазм и предвидя возможные основания для заявлений о клевете, а также стирая все местоимения «я».

Посетители сайта заходили в раздел «Город», читали краткую информацию общего характера, потом выбирали нужный район и тут же отправлялись на виртуальную экскурсию, уже организованную и продуманную одним из юных и талантливых наймитов Бет. Клиент мог при желании посмотреть видеоролик своей «поездки» — в верхней части экрана, в уменьшенном формате. Одновременно внизу слева возникал сопроводительный текст, а справа маленький автомобильчик с откидным верхом (при ближайшем рассмотрении это оказывался «ти берд» 1957 года) ехал по улицам, изображенным на крупномасштабной карте города. Можно было его остановить и подробно изучить супермаркеты, кинотеатры, клубы, гастрономы, газетные киоски, цветочные магазины, рестораны и прочие объекты, каждый из которых приносил сайту прибыль. Технический персонал на десятом этаже бился над тем, чтобы «ти берд» поворачивал одновременно с демонстрацией поворота на видео: иногда оба изображения удавалось синхронизировать, иногда нет. Традиционным ответом на жалобы клиентов являлась следующая фраза: «Ведется серьезная работа по улучшению технологических характеристик сайта».

Каждый раз, когда автомобильчик проезжал мимо дома, выставленного на продажу, на карте загоралась красная надпись «ПРОДАЕТСЯ». Щелкнув по ней мышью, потенциальный покупатель имел возможность увидеть фотографию дома, какой-нибудь «милой, недавно отремонтированной викторианской развалюшки» или «особняка с привидениями 1950 года постройки». Новый щелчок мыши — и посетитель попадал на сайт риэлтора, где находилось более удобоваримое и привлекательное описание недвижимости. За визит каждого клиента в раздел «Далее» «НайдиДом. com» автоматически получал от риэлтора твердую комиссию в размере 12 с половиной долларов.

На сайт заходили многие, и поэтому загружался он крайне медленно. В третьем квартале 1999-го средний посетитель проводил на сайте семнадцать минут — почти на две минуты больше по сравнению с предыдущим кварталом. Основной причиной, по которой народ сидел на сайте и по которой риэлторы грозились навязать собственные условия для продажи акций «НайдиДом. com», были виртуальные кофейни «Старбакс» практически в каждом районе. Их владелец Говард Шульц с самого начала вкладывал в сайт немало денег, рассчитывая, что он послужит неплохим испытательным полигоном для настоящих кафе. В виртуальные кофейни набивались потенциальные покупатели недвижимости, праздные посетители и реальные жители тех самых районов — все они могли торчать там целыми часами, обсуждая любые местные новости. Люди сообщали друг другу фамилии и телефоны рабочих-подрядчиков, предупреждали собеседников о том, где в городе предвидится строительство нового объекта, оценивали достоинства местных учителей и школ. Если бы вдруг на свободе оказался, к примеру, сексуальный маньяк, вы бы в первую очередь узнали об этом в виртуальной кофейне. А также получили бы сведения о том, кто умер, а кто развелся, к кому влезли воры и какую няню лучше пригласить к вашему ребенку, кто устраивает вечеринку, а кто распродает домашнюю утварь, и еще — как найти общий язык с трудным подростком, что сейчас читают и даже когда собирается общество анонимных алкоголиков. В виртуальных кафе назначались реальные встречи, порой заканчивавшиеся реальными драками, стоило только горожанам-пользователям компьютеров оторваться от привычных экранов и начать выяснять отношения в «физическом пространстве» — именно так называли реальный мир в Клондайк-билдинг.

Бет, на самом деле обыкновенная журналистка, до сих пор чувствовала себя чужой в мире Интернета. Внутренние принципы работы сайта были для нее не менее загадочны, чем для рядового пользователя Сети, и никакой технический персонал не мог помочь ей во всем разобраться. Поднимаясь в лифте вместе с кучкой сутулых парней, едущих на десятый этаж, Бет чувствовала: они смотрят прямо сквозь нее, будто здесь никого нет вовсе. Она ощущала себя еще слишком молодой, чтобы к ней относились как к пожилой и отставшей от жизни тетке. А стоило технарям заговорить, возникало ощущение, будто они пользуются неким непостижимым шифром, изобилующим таинственными аббревиатурами.

Редакция помещалась между техническим отделом, находившимся этажом выше, и финансовым, занимающим нижние этажи, поэтому ее регулярно атаковали и с земли, и с воздуха. Бет и коллеги-журналисты не обладали собственной, загадочной и закрытой для непосвященных сферой деятельности, которая послужила бы им защитой, поэтому, когда программисты и бухгалтеры не могли сами уладить разногласия, они буквально отыгрывались на несчастных обитателях девятого этажа. Какое-то время вражеские снаряды благополучно миновали Бет, ибо всевозможные проблемы повышения эксплуатационной эффективности и оптимизации использования пропускной способности памяти не имели к ней отношения. Но вскоре принялись и за нее, поскольку читать умели на всех этажах. И началось. Вот это надо бы разбавить, говорили Бет. А здесь не хватает изюминки. А вон то суховато. Напиши покороче, посмешнее, посерьезнее. Не так язвительно — или, наоборот, более колко. Чтобы было в стиле «Архитекчурал дайджест», «Роллинг Стоун», «Уайрд», «Айлендз», «Салона», «Гурмана», «Нэшнэл энкуайрер» — или какую там еще газетенку или паршивенький журнальчик они листали в последний раз. Или так. Или этак. Или то, или се. Или. Или. После подобных разговоров Бет прямо-таки физически чувствовала на теле синяки от дурацких «или».

Она открыла новое сообщение, от Гарриет Циммерман, сидевшей по другую сторону закутка Роберта.

привет, бет. это от рейчел вью, пит ее так хвалил, а я думаю, материал нам не подойдет, прочитай, хорошо? спасиб.:) гарриет

Бет щелкнула по прикрепленному файлу «Милл Вэлли. doc» и пробежала глазами текст:

«Давно прошли те времена, когда в Милл Вэлли устраивались милые вечеринки для любителей джакузи и чужих жен. Сегодня Милл Вэлли — прелестный лесистый островок в районе Залива, самое подходящее место для человека достаточно образованного и в меру передового. В тени секвойевых рощ расположились милые деревянные домишки, они ютятся на дне извилистого каньона. Только представьте себе: выкуришь после обеда восхитительную сигаретку „Давидофф“, с полным комфортом сидя на крыльце из красного дерева, а потом отправишься на пешую прогулку с любимым плеером и любимой же болонкой. В воскресенье подкатишь на велосипеде к кафешке „У Пита“ и щегольнешь перед знакомыми стильной обновкой. А потягивая кофе (непременно без кофеина!), с довольным и чуть усталым видом проведешь рукой по модной стрижечке под Клуни и пожалуешься на противных кроликов, обглодавших молодые побеги в саду».

Не пойдет, ясное дело. Лесистый островок и милые деревянные домишки никому в «НайдиДом. com» не нужны, а любимые болонки и подавно. Эта дамочка, Рейчел, похоже, никогда сама на сайте и не бывала. Бет щелкнула по «Ответить».

Ты права. Для материала это не катит. Но видно, что она старалась. Рассчитай ее и найди кого-нибудь другого. Б.

На самом деле агенты Иммиграционной службы задержали не всех. Когда люди из контейнера, много дней не видевшие света, рассыпались по открытому пространству и ринулись наверх, пытаясь вырваться на свободу, один из китайцев, повинуясь инстинкту, наоборот, спустился вниз, в темноту. Он привык к ней, научившись превращаться в тень, и зная, что безмолвие и неподвижность делают человека настоящим невидимкой.

Скрывшись в спасительном мраке позади контейнера, он изо всех сил вжался в ребристую обшивку, глянул на свои ноги и не увидел их — свет совсем не проникал в это маленькое убежище. Человек нащупал поручни трапа, ведущего вниз, однако не сразу полез по ступенькам, а дождался, пока за контейнерами опять не раздастся топот ног и окрики. Услышав голоса и шум шагов, он ногой отыскал верхнюю перекладину и начал быстро спускаться в темноту, осторожно нащупывая пальцами ног каждую следующую точку опоры. Высота пугала его, вдобавок лестница была грязная и скользкая, отчего подошвы то и дело соскальзывали с железных перекладин.

Трап уходил глубоко вниз, однако человек пошел дальше нижней палубой и, рискуя быть обнаруженным, стал петлять между контейнерами, протискивая узкие ступни куда только можно. Он помнил о собаках и стремился затеряться в этом лабиринте ящиков. В дальнем конце судна человек на минуту прислонился к холодным листам обшивки, дыша тяжело и прерывисто, дрожа с ног до головы в футболке и ветровке с эмблемой «Нью-Йорк джетс»[34]. Потом снова двинулся вдоль борта, ища глазами следующий трап.

Очередной зазор между палубными втулками пропускал больше света, чем прочие, а свет пугал человека. Медленно, словно улитка по стеблю травы, он на животе подполз к отверстию и осторожно глянул вниз. Его предположения оправдались: прямо под ним устрашающе отчетливо виднелись «лендкрузеры», выстроившиеся в ряд на автомобильной палубе. Проклиная рев судового механизма, человек старался заметить какое-нибудь движение или чью-то фигуру в тени от машин.

От прятавшегося человека немного осталось: кеды, джинсы, ветровка, бейсболка, надетая задом наперед. Было время, он представлял собой нечто большее. Попав в контейнер невероятно давно, кажется даже — в другой жизни, он еще прижимал к груди спортивную сумку с вещами и определенно кем-то являлся тогда. А именно Цзином Пенем из Лянь-цзяна. Двадцати четырех лет. Если б его допрашивали, он припомнил бы многие факты, ставшие теперь лишь оболочкой, мертвой, как арахисовые скорлупки, которые хрустят под ногами на улице.

Сейчас он — это только привычная ноющая боль в животе, бешено колотящееся сердце да шум крови в ушах — вот и все. Человек лежал впотьмах, около щели в полу, и тянул шею, чтобы разглядеть врага на нижней палубе. Внезапно вдохнул, порывисто и глубоко, почувствовав ужасную вонь — несло, точно из выгребной ямы. «И это я! — пронеслось у него в голове. — Я — это вонь».

Человек стоял на трапе, ведущем вниз, и принуждал себя начать спуск. Он двигался, как паук по паутинке, ноги переступали быстро-быстро, и руки горели, крепко обхватывая перекладины. Внизу, пригибаясь как можно ниже, человек перебежал к ближайшей машине и скорчился между ее огромными колесами. Осмотрелся. Никто не шел сюда. Лужи на палубе полностью скрывали из виду заклепки в полу; пахло соленой морской водой. Удостоверившись, что вокруг никого, человек выполз из укрытия и, осторожно переходя от лужи к луже — нельзя оставить после себя запах, — стал пробираться между автомобилями. Все дальше и дальше отходил он от трапа, на котором ободрал ладони. Человек выбрал одну машину, казалось, затерявшуюся среди прочих «лендкрузеров» и, кроме того, стоявшую в огромной луже — еще и поэтому пришлось предпочесть именно ее. Быстрым взглядом окинул ряд машин — также мгновенно и незаметно он озирался раньше на улицах Фучжоу, — потом опустился на корточки за багажником, расстегнул ремень, теперь висевший совсем свободно, и вытащил его из джинсов. Язычок в пряжке остро заточен — так надо для дела. Отпереть заднюю откидную дверцу оказалось проще простого: замок легко поддался, щелкнул, и готово. Человек снова быстро огляделся, потом влез в машину и сразу вылез, открыв левую дверцу. Затем он тихонько закрыл откидной борт, еще подождал, посмотрел и снова залез в машину, запершись на сей раз изнутри.

Пахло воском, машинным маслом и ароматной кожей. Так пахнет богатство. Человек забрался под передние сиденья сзади — их спинки были очень кстати откинуты — и съежился там, затаился, испуганный, почти несуществующий — грязный комок в полумраке роскошного салона. Он осторожно дышал носом, поскольку знал: стоит ему открыть рот, и сразу раздастся жуткий запах. Машина не должна провонять им.

До путешествия в контейнере способность становиться незаметным, практически растворяться в воздухе пригождалась ему, но теперь человек словно исчез навсегда, и это также непоправимо, как катастрофа или болезнь. У него появилось смутное и жуткое чувство, что в один из последних дней он утратил человеческие качества.

Вначале люди разговаривали, доверяли друг другу свои истории, показывали фотографии близких, спорили, ссорились. Произошли даже две потасовки. А потом до слуха донеслись разные шумы: скрежет и треск, скрип гнущегося металла, грохот такой, будто рушатся небоскребы, а еще постоянно слышался пульсирующий гул моря. Людей бросало друг на друга, словно мертвые туши. Никто не мог стоять на ногах. Никто не мог говорить. Если кому-то и случалось что-то выкрикнуть, это непременно оказывалось проклятие. Сон превратился в бредовый кошмар, пробуждение от которого, пусть и в изнеможении, было облегчением.

Время перестало существовать. У некоторых людей часы показывали дату, и сначала за сменой числа на циферблате следили с возрастающей надеждой. «Змееголовый» обещал им шестидневное плавание. На пятый день все решили, что путешествие скоро кончится, ведь они должны быть уже близко к Соединенным Штатам. Но ничего не кончилось. Сначала умер один человек, потом еще. Он думал, что тоже умрет, и не возражал: хотелось одного, если вообще какие-то желания были возможны, — прекращения мук.

После смерти тех двоих сел аккумулятор. Никто не рассчитывал, насколько им может хватить вентилятора, тоже постепенно вышедшего из строя. Фонарь, который люди укрепили над дверью, почти погас, и все погрузилось в темноту, только нить накала в лампочке слабо светилась. Сначала она походила на светлячка, потом постепенно приобрела медный оттенок, и стало видно: это очень тонкая проволока, согнутая в восьмиугольник без одной грани.

Человек тогда слушал непрекращающийся треск и грохот, смотря на огонек. В полубреду понял, что молится на единственный в мире свет — на полупогасшую лампочку.

Пробудившись от безумного сна, увидел: света больше нет. Человек был уверен, его черед тоже пришел.

Фонарь перестал гореть, но до внезапной остановки корабля прошло немало времени. Качка сразу прекратилась, послышались голоса людей. Все стонали, каждый на свой лад. Никто не говорил, никто не кричал. У одного стоны напоминали тихое потрескивание вроде сухого колючего кустарника на ветру. Другой скулил, словно голодный пес. Третий тянул что-то гнусавое, как старый монах.

Человек прислушивался к собственному стону — болезненному, резкому «ооооо!». С каждым тяжелым, хриплым выдохом воздух царапал пересохшую гортань. «Ооооо!» Он попытался еще заговорить с соседом и почувствовал, что распухший язык не помещается во рту. Получилось лишь нечто похожее на «кар!» — так кричат вороны на телеграфном столбе.

Люди поделили между собой остатки воды. Он попил и оставил немного — ополоснуть лицо и пропотевшие подмышки. В воцарившейся тишине задремал, то совсем проваливаясь в сон, то в страхе просыпаясь. Когда американцы наконец открыли дверь, он уже успел в отличие от остальных прийти в себя настолько, чтобы попытаться убежать. Дождался, пока схватят первых двух, потом потихоньку выбрался из контейнера, воспользовавшись криками и беготней.

Он сжался под сиденьем автомобиля. Чувствовал одно: в нем совсем не осталось адреналина, только накатывали волны тошноты и усталости. Теперь человек и не мог вспомнить, зачем сбежал. Ему захотелось, чтобы его нашли. Они ведь дадут поесть? И поспать? Скоро сюда придут, подумал он, вот и все. Человек ждал, находя какое-то болезненное утешение в собственном безразличии.

Сначала он услышал приближение собаки — «ату!» эхом неслось по всей палубе откуда-то издалека и сверху, а потом пришли люди и принялись медленно ходить между автомобилями. Человек так же крепко держался за сиденье и все лежал, почти успокоившись, на мягком коврике на полу салона. Чувствовал искушение сделать усилие, подняться на колени и тем самым выдать себя. Лишь давняя привычка скрываться удерживала его. Он не тот, кто облегчает жизнь военным, полицейским или чиновникам. Это люди, от которых приходится прятаться, с которыми нельзя не ловчить. Показывать им в случае чего надо не свое лицо, а бесчувственную и безжизненную маску.

Последняя мысль приободрила прячущегося. У него есть еще привычки, значит, он не потерял себя окончательно в непроглядной тьме контейнера. В нем вдруг появилась новая уверенность, он ухватился за спинку водительского кресла. Человек знал, что делать, и стал тенью. Услышал голос, в ответ раздался смех, громкий, похожий на лошадиное фырканье, смех гвеило[35], от которого брызги слюны разлетаются во все стороны. «Хорошо, раз смеются», — подумал он. Значит, особо тщательно никого не ищут. Просто прохаживаются по палубе, и собаки их молчат, хотя и ясно: вот они, близко — когти стучат по металлу. Мелкой рыбешкой узкий луч фонарика скользнул в машину, быстро метнулся туда-сюда, и люди прошли дальше. Снова смех.

Позднее, когда крышка большого люка в задней части корабля медленно откинулась, поток дневного света хлынул на палубу и появились новые люди, пришедшие, чтобы одну за другой вывести автомобили на берег. Спрятавшийся под сиденьем приготовился ехать, но машина через минуту или две остановилась, и водитель — он весил немало, поэтому кресло прогибалось и давило на лицо — вылез и захлопнул дверь.

Беглец слушал, как в желудке урчит от голода. Совсем недавно никто не мог есть, а вот он набил себе рот галетами и поспешно проглотил гнилой огрызок, выброшенный кем-то еще несколько дней назад. Сейчас, похоже, внутри остался один воздух. Не смея пошевелиться, человек лежал ничком, чувствуя, что живот болезненно вздулся, и ждал сумерек.

Проворно бегая пальцами по клавиатуре, Том набирал:

«Неизменно, каждое утро, моя жена, подобно стольким жителям этого виртуального города, исполняет племенной ритуал. На кухне варится кофе, а она завладевает очередным худосочным выпуском „Нью-Йорк таймс“ и поспешно пролистывает его, пока не добирается до последнего раздела. Там можно узнать свою судьбу.

Оплачивать ставку астрологу газете „Нью-Йорк таймс“ не позволяет статус. Но издание публикует котировки американской фондовой биржи, которые отнюдь не уступают предсказаниям знаменитых ясновидящих прошлого или цыганских прорицательниц. И вот где-то в дебрях десятых, сотых и тысячных моей жене приоткрывается таинственное будущее.

У Бет, впрочем, есть выбор — опцион».

Короткое вступление для передачи Национального радио составлялось по форме не менее строгой, нежели форма сонета: у Тома в распоряжении имелось четыре минуты и 480 слов, отчего возникало ощущение, будто перед ним маленькая комнатушка, в которую хочется втиснуть чрезмерное количество мебели.

Перед Томом на полу лежали, раскрытые и перевернутые обложками вверх, «Избранные стихотворения» Поупа[36] (в потрепанном издании «Нансач») и «Путешествия Гулливера» Свифта — специально для написания планируемого радиокусочка. Дело в том, что Том намеревался неведомым образом за четыре минуты попасть из Сиэтла 1999 года в Лондон 1720 года и вернуться обратно; он собирался охватить и фантастические идеи Свифта (извлечение из огурцов солнечных лучей) и сетования Поупа на увлечение акциями («Любой Позор — ничто, теперь ведь Биржа есть, Добро и Красота забыты, Ум и Честь»), дабы рассказать о новоиспеченных интернет-компаниях и фондовых опционах. Когда Том дошел до 108 слов (у него была новая хорошая приятельница — функция текстового редактора под названием «Статистика»), он уже вовсю расписался о Бет — придется нещадно урезать.

Хотя и «Тоннели», и «Немногие» были обозначены издателем как романы, Том не считал себя «романистом», вовсе нет. «Книжный червь» — пожалуй, более правдивое определение. Писательский труд для Тома всегда становился в некотором смысле продолжением чтения. «Тоннели» начались с небольшого отрывка, победившего на еженедельном литературном конкурсе «Нью стейтсмен». От участников требовалось придумать и описать встречу известных героев произведений английской литературы девятнадцатого века. У Тома получился обмен колкостями между Доротеей Брук из «Мидлмарч»[37] и Бекки Шарп из «Ярмарки тщеславия». А потом стали возникать в голове новые встречи, они навязчиво лезли на ум, пока Том ехал в метро или когда пытался уснуть. Самые интересные он набросал в блокноте и вскоре уже, можно сказать, работал над книгой о викторианском Лондоне. Или книга работала над ним.

Тоннелями, которые Том сделал заглавием книги, были лондонские сточные канавы, со смаком описанные Генри Мэйхью[38] в «Лондонских рабочих и лондонской бедноте», а еще имелись в виду тоннели, прокладываемые автором-библиофилом между самыми разными книгами, так что, например, генерал Уильям Бут[39], написавший книгу «Во мраке Англии и вне его», мог пробраться в диккенсовскую «Крошку Доррит» и пытаться вовлечь Эми в Армию Спасения. Или сыщик Кафф, уйдя в отставку со службы в «Лунном камне» Уилки Коллинза, начинал копаться в темном прошлом нувориша Огастуса Мельмотта из романа Троллопа «Как мы теперь живем». Том не чувствовал собственного стиля: он обнаруживал, у себя творческую манеру то Чарльза Кингсли[40], то Джорджа Гиссинга[41], и при этом испытывал чувство освобождения и открытия чего-то нового, подобно актеру, играющему характерные роли и полностью растворяющемуся в персонажах. В рецензиях его неверно характеризовали как пародиста. Том знал, кто он: почитатель, подражатель, стилист.

Успех «Тоннелей» удивил Тома. Книга даже вошла в курс лекций по постмодернизму, хотя сам автор относил себя к безнадежным премодернистам. Благодаря большим тиражам в Америке у Тома с избытком хватило средств, чтобы выплатить по закладной за квартиру, и теперь, в перерывах между ответами на письма юных аспирантов, он имел возможность понемногу, лениво, отдавать дань другому старому увлечению — книгам о Второй мировой войне.

Еще в студенческие годы в Брайтоне Том был тайным поклонником ретроспективных показов телефильмов 1950-х годов о войне, особенно тех, где снимался молодой или скорее моложавый Кеннет Мор[42]. Кому-то нравился Антониони[43]. А Том любил «Дотянуться до неба»[44]. В дешевых развалах рядом с букинистическими магазинами он отыскивал книги, послужившие основой для фильмов, в большинстве своем издания серии «Пэн» в мягких обложках, пожелтевшие и истрепанные: «Одна из наших подлодок», «Два яйца у меня на тарелке», «Последний противник», «Зло при свете луны», «Врач на войне», «Не осторожничайте», «Кто угодно, но не солдат». Кроме того, Тома интересовали книги о побегах из лагерей для военнопленных (и сколько еще тоннелей находилось в тех произведениях!), например, «Колдитцкая история»[45]. «Деревянный конь», «Великий побег», «Сбеги или умри».

В 1998 году Том читал и перечитывал эти книги в течение долгого и счастливого лета. Он собрал и другие произведения, напечатанные в годы войны на сероватой бумаге, разукрашенные дешевыми ксилографиями и предназначенные для поднятия патриотического духа солдат, находящихся вдали от родины. В них говорилось об английских церквях, английской сельской местности, английских каналах и английских графствах, все это описывалось в невероятно вкусной манере, лучше и не передать прелесть сельского чаепития с непременными пшеничными лепешками, густыми сливками и засахаренным клубничным джемом. Еще он покупал любые книги, какие только удавалось найти, о Блетчли-парке и кембриджских профессорах, взломавших код «Энигма».

Кодом, который сам Том пытался расшифровать в «Немногих», стала загадка Англии, преломленная через попадавшиеся ему книги и фильмы соответствующей тематики. В центре Спектакля — так Том обозначил в своей книге войну — он поместил весьма приятного молодого персонажа, офицера по имени Кеннет. «Не слишком ли очевидно?» — беспокоился Том. Один из последних оставшихся в Дюнкерке на берегу, Кеннет летал на «Ланкастерах» и истребителях «Спитфайр», убегал из Колдитца, натягивал водолазный костюм, чтобы установить магнитные мины на неприятельских военных кораблях, плавал на корвете в составе конвоя, сражался вместе с фельдмаршалом Монтгомери при Эль-Аламейне, высаживался в Анцио, находился во Франции во время освобождения Парижа и в Германии — в день падения Берлина. Вот весь Кен — образец благопристойности, порядочности и одновременно рыцарской галантности, но никому не известный. Вопрос заключался в следующем: по собственному разумению героя, за что он сражается? И почему же в Спектакле Кеннет — Звезда?

«Немногие» стали бестселлером в Британии, а письма от аспирантов уступили место целому потоку корреспонденции от полковников и бригадиров[46] (в отставке), которые окопались в Уилтшире, Кенте и Хэмпшире и оттуда вели по Тому прицельный огонь. В США книга в основном получала весьма лестные отзывы в печати, но продавалась вяло: у Америки были свои военные фильмы, и нигде не снимался Кеннет Мор. Том проехал с одного конца Штатов до другого во время писательского турне по восьми городам и не встретил ни единого человека, смотревшего «Дотянуться до неба».

Зато Том встретил Бет.

Она работала в литературном отделе «Пост-интеллидженсер» и приехала, слегка сбитая с толку, к Тому в номер отеля «Алексис», чтобы взять интервью. Бет никогда не слышала о Дугласе Бейдере[47] или Харрисе-«бомбардировщике»[48], однако читала «Даниэля Деронду»[49], учась в колледже Смита, а «Тоннели» анализировала на курсах викторианской литературы. Посему Бет с Томом говорили в основном о Диккенсе и Джордж Элиот. После публичного чтения в издательстве «Эллиот Бэй» Том (или скорее его издатель) пригласил Бет поужинать в «Пестрый стол», и так все началось, а потом пошло одно за другим. Оден[50] сказал: из поэзии самой по себе ничего не появляется. А вот из «Немногих» кое-что возникло. В конечном счете благодаря им родился Финн.

Именно Бет узнала о вакансии в Вашингтонском университете, и именно она заставила Тома избавиться от ощущения, что подача заявления о приеме на преподавательскую работу будет жульничеством. Попасть в список кандидатов на должность было пределом его мечтаний, и Том уже провел десять чудесных дней вместе с Бет в Сиэтле, когда получил приглашение явиться на собеседование, для чего в каком-то смысле требовалось пересечь Атлантику. Просто университетский курс для начинающих писателей являлся своего рода колониальным владением кафедры английского, и поэтому Тома с пристрастием допрашивала комиссия преподавателей английского языка, выяснявших, насколько хорошо он знает викторианскую литературу и достаточна ли его преподавательская подготовка. Фактически Том стал выполнять функции двух преподавателей, работая на одну ставку. Как Бет узнала впоследствии, в комиссии произошел страшный раскол между сторонниками романиста Джеда Уинга и поэтессы Камиллы Тарук Санчес. Противники первого старались еще больше очернить выразительные черные комедии Уинга, заклеймив автора «грубияном и женоненавистником», противники же поэтессы, в свою очередь, не замедлили назвать ее творчество неприкрытой агитацией и пропагандой. И таким образом Том оказался выше всех дрязг как единственный кандидат, по поводу которого не велись ожесточенные споры. С самого начала Том знал благодаря органайзеру Бет: он получил эту работу, поскольку его считали относительно безобидным, и с тех пор старался поддерживать сложившееся мнение. Том никогда не высовывался, не ввязывался в конфликты, всегда вовремя являлся на занятия и скрупулезно отбывал на работе положенное время. Он получал удовольствие от общения, которое предполагала преподавательская работа; Том часто хвалил, а если и критиковал, то не обижая. Он умел находить в каждой студенческой работе пусть не достоинства, но по крайней мере скрытый потенциал. В общем, посещать те немногие семинары, которые он вел, желающих всегда находилось в избытке.

В настоящее время коробку от «Шардоне» из Чертова каньона переполняли заметки и наброски о настоящем или о том, что было настоящим на момент, когда Том об этом писал. Содержимое коробки стало его Америкой, так же как викторианская писанина явилась когда-то его Лондоном, а заметки о Кеннете Море — его Войной. Когда-нибудь скоро, думал Том, он внимательно прочтет все накопившиеся в коробке материалы и увидит, не наклевывается ли новая книга из собранного за восемь лет. Когда-нибудь, но не теперь. Сейчас ему очень нужна вторая коробка.

Оса, хоть появляться ей уже не сезон, с жужжанием ударилась в стекло, и Том приоткрыл окно, выпуская ее. Город, вода и небо — все снаружи было одного, пасмурно-серого цвета. Еще две недели назад Том мог беспрепятственно взглянуть на Клондайк-билдинг, но недавно его заслонил строящийся гигантский офис, снизу доверху затянутый какой-то пленкой вроде той, в которую пакуются хрупкие вещи и на которой дети и слабонервные любят хлопать маленькие пластиковые пузырьки. Раньше место работы Бет находилось в поле зрения Тома: сначала огромная куполообразная крыша зеленого цвета — здание редакции «Пост-интеллидженсер», потом Клондайк-билдинг. Когда Тому не удавалось подобрать нужное слово, он устремлял взгляд на противоположный берег залива, словно прося помощи у Бет, и уловка почти всегда срабатывала. А сейчас в ответ лишь новая постройка безжалостно сверкнула полиэтиленом и сталью.

Том стер с экрана все набранное и начал снова:

«Каждое утро моя жена первым делом узнает из газеты свою судьбу…»

— Ав! — лаял Финн. — Ав! Ав! Ав!

В туалете для мальчиков они вместе со Спенсером были собаками: Финн — большим пуделем, кудрявым и черным, а Спенсер — аляскинский маламут, как Бальто, его домашний пес.

— Гав! Гав! — отвечал Спенсер. — А я один раз видел, что Бальто пьет из туалета.

Стоя на четвереньках, пудель-Финн поднялся на задние лапы и оперся передними о край унитаза.

— Р-р-р! Р-р-р!

Вода внутри до сих пор бурлила — Спенсер недавно спустил ее.

— А я видел, что он пьет, — снова сказал Спенсер, как будто ему кто возражал.

Финн набрал побольше воздуха и заглянул в унитаз. Потом задрал голову к потолку и принялся заливисто лаять.

— Не выпил! — в восторге завопил Спенсер.

— Ав! — Финн отряхнулся, забрызгав голубые вельветовые штаны Спенсера и его футболку с Винни Пухом.

Спенсер хохотал так сильно, что начал сползать по стене.

— Ты меня намочил! Плохая собачка! Нельзя, нельзя!

— Ав! — тяжело дыша и высунув язык, Финн уронил на Спенсера еще несколько капель.

— Нельзя!

— Спенсер? Финн? — Воспитательница Салли заглянула в приоткрытую дверь. — Туалет — не место для…

— Финн пил из унитаза! Финн пил из унитаза!

— Нет, я не пил. Я… — Тут Финн вспомнил: он же собачка!

— Ав! — залаял ребенок на воспитательницу Салли. — Ав! Ав!

— А волосы, Финн! А лицо! У тебя все лицо мокрое…

— Это же простая вода, — оправдывался Спенсер.

— Гр-р-р! — Припадая на передние лапы, пес-Финн метнулся к ногам воспитательницы.

— Там кишечная палочка! И другие микробы! Глистов подцепишь! Ай, вот хрен…

— А вы сказали плохое слово. Это плохое слово.

Спенсер громко прошептал Финну:

— Она сказала «хрен».

— Ох, извини, Спенсер, я случайно. А ты, Финн, может быть, встанешь? Ты ведь уже большой мальчик и…

— Ав!

— Прекрати! Поди сюда! — Салли дернула за бумажное полотенце, но в руках у нее остался совсем маленький кусочек.

— Я на вас злой, — предупредил ее Финн, — я на вас такой злой!

— Придется вызвать твоих родителей. Немедленно. А сейчас — быстро к врачу, оба. Финн, я серьезно говорю.

— Финн, я серьезно говорю, — передразнил ее Финн, не двигаясь с места. Он не боится воспитательницу Салли. Она глупая, глупее остальных воспитательниц, и вдобавок такая противная!

— Финн!

— Вуф! — ответил мальчик, однако получилось больше похоже на всхлип, чем на лай, и Финн беззвучно зарыдал. По его щекам покатились слезы вперемешку с водой из унитаза.

Позже, когда обоих мальчиков забрали родители и состоялся обмен натянутыми улыбками, а также всевозможными «как-бы-чего-не-вышло», директриса Мидж устало произнесла:

— Все, довольно. Этому ребенку требуется лечение.

Похоже на город, только без окон и дверей в домах. Контейнеры, поставленные по три один на другой, — это кварталы, между ними — сеть улиц, но не асфальтированных, а земляных, и все освещено резкими лучами прожекторов на вышках. Тщательно выбирая дорогу, высматривая тень, которая бы полностью скрывала его от яркого света, человек осторожно крался от одного перекрестка к другому, стараясь уйти как можно дальше от контрольно-пропускного пункта — там в высоких стеклянных будках сидели одетые в форму охранники. Беглец все время ждал ружейных выстрелов, поэтому приходилось внимательно осматривать каждую стену, возле которой он решал притаиться. Один раз китаец в страхе бросился наземь, когда вдруг заметил совсем близко от себя какое-то движение, но то оказалась тень его собственной руки, на миг освещенной прожектором.

Человек выбрался из «лендкрузера» на волю, по пути ему попались какие-то кусты, и с них беглец сорвал и съел много листьев, запив водой, которую вычерпал из крышки, валявшейся как раз неподалеку, — такими обычно закрывают центральную часть колес на машинах. Дела его шли путем. Без проблем.

Он добрался до конца земляной улицы и в нескольких километрах увидел настоящий город: небоскребы как в Нью-Йорке — десяток сверкающих огнями башен, стоящих рядом, словно снопы пшеницы. Зрелище неожиданно приятно взволновало его, страх исчез, осталось только воодушевление. И в видеофильмах так было. Теперь он будто сам попал в видеофильм. Человек улыбнулся от остроты ощущений. Эге, неплохо, а? Без дураков!

Двадцать ярдов открытого пространства отделяли его от последней ограды, высокой, с колючей проволокой наверху, однако преграждающей, по-видимому, вход на территорию порта, а не выход оттуда. Бетонные балки, сцепленные вместе, помещались между штакетинами, и выехать на машине через отверстие в заграждении невозможно. Вот с одной из балок он и начнет. Каждая прикреплялась к самой ограде проволокой, скрученной в узлы, находившиеся на расстоянии сорока — пятидесяти сантиметров друг от друга. Они не так велики, но могут послужить опорой для пальцев ног. Главную трудность создавали прожекторы. Держась в тени, человек двинулся дальше по краю контейнерного города, высматривая участок ограды, подходящий для побега.

И вскоре нашел, что искал: посреди залитого светом пространства — небольшой участок тени, хорошо скрытый контейнерами от охранников, а по другую сторону ограды очень кстати — куча песка, оставленного рабочими. Пригнувшись, на корточках, человек подобрался к ней и устремился ввысь, быстрый и юркий, как белка; за него думали мускулы. Пальцы ухватились за цепь, скреплявшую балки, а правая нога нащупала первый проволочный узел. Есть! Он стал буквально невесомым, пока, извиваясь, карабкался по ограде. Есть! Взялся за железную кромку на самом верху, поставил левую ногу ближе ко второму ряду колючей проволоки и всем телом подтянулся вперед.

Уф! Удар о мокрый песок чуть не вышиб из него дух, и вот он в Америке.

Огни терминала осветили место, очень похожее на особую экономическую зону — такая же пустынная стройплощадка, такая же грязь, такие же горы мусора и желтые экскаваторы, а еще красные пластиковые заборы, временные, непрочные, но с металлическими колышками. Хорошее укрытие. Пригибаясь к земле, человек пересек недостроенную дорогу, чтобы спрятаться около экскаватора. Болела лодыжка. Рукав ветровки разорвался, зацепившись за колючую проволоку. Скрючившись на земле под кабиной экскаватора и дрожа от холода, человек смотрел на высокие, ярко освещенные здания города, где машины, точно падающие звезды, мелькали на магистралях, находившихся будто не на земле, а в воздухе. Все огни города освещали путь к деньгам.

Город не пах ничем, будто мыло, и точно так же слегка отдавал лесом и морем. Вот так и деньги, подумал человек, ничем не пахнут. Америкой пахнут.

Он терпеливо ждал в темноте под экскаватором. Уже осталось недолго, рассуждал беглец, скоро придут рабочие и тогда можно раствориться в толпе. Почувствовав приближение рассвета, он оставил убежище и потихоньку пошел вдоль пластмассовой ограды до конца стройплощадки, к мощеной дороге под огромными бетонными опорами, поддерживавшими автомагистраль.

Некоторое время человек сосредоточенно осматривался. Здесь, на подъездном пути к терминалу, движение постепенно увеличивалось. Он ожидал увидеть людей на обочине дороги, однако никого не было.

Один среди грузовиков, и это опасно, потому что его слишком легко заметить. Засунув руки глубоко в карманы и уставившись в землю, он постарался придать себе вид человека, занятого своими делами и знающего куда идти. Беглец несмел оглянуться, и на каждом шагу ждал: вот сейчас схватят сзади, ударят, наденут наручники и затолкают в машину.

Он пошатывался от ветра, который поднимали проносившиеся мимо грузовики. Их тормоза визжали, а моторы урчали и ревели, но необъяснимо тревожило другое, а именно — отсутствие чего-то. Вдруг беглец понял: не слышно горна! В Америке еще ни разу не заиграл горн.

Нет звуков горна, нет людей. Где же рабочие? Небо уже побледнело, а он до сих пор оставался единственным пешеходом на дороге. Как можно находиться в городе и быть до такой степени на виду? Приходилось идти не останавливаясь — спрятаться негде, — но теперь известно, чем его прогулка закончится: полицейскими, битьем и тюрьмой. Эта мысль принесла успокоение. Тюрьмы ему не страшны.

Немного прихрамывая после прыжка с ограды, он быстро пересек широченную улицу, свернул налево по направлению к высоким зданиям вдалеке и внезапно совершенно расслабился. Он уже не несет ответственность за будущие события. Все попытки предприняты, все силы приложены. Теперь от него ничего не зависит.

Здесь грузовиков стало меньше, мимо проплывали в основном легковые автомобили, беззвучно, как огромные рыбы. Проехал одинокий велосипедист — отчетливо раздалось звяканье цепи, — но то был не рабочий, а спортсмен в шлеме и разноцветном облегающем костюме.

Беглец почувствовал, что в царящей вокруг жутковатой тишине прислушивается к звукам, издаваемым им самим: шуршанию джинсов и ветровки, негромкому шлепанью кед по мокрому цементу. Он давно привык быть неясным силуэтом, шорохом. Раньше умел почти совсем исчезать — настолько ловко ему удавалось скрыть свое присутствие, а в Америке он вдруг сделался необыкновенно заметным и шумным, как толстяк с барабаном. Бум! Бум! Бум! Вот я, здесь! В видеофильмах Америка показана другой, совсем другой.

Он прошагал не меньше двух километров, прежде чем увидел их — прохожих, идущих по улице без какой-либо конкретной цели. Ему сразу же бросилось в глаза, насколько далеко они держатся друг от друга. Каждый занимает свое личное пространство, прямо как статуи какие-нибудь на площади. Потом он заметил, что одеты пешеходы бедно, не лучше его самого. Бедняки? Америке? Человек замедлил шаг. Гвеило, ясное дело. Но американцы? Такие? Может, это крестьяне, если в Америке вообще есть деревни? О последнем ему задумываться не случалось.

Он приостановился, осматриваясь. Незаметно оказался у границы, за которой цемент и проволока уступили место выщербленным кирпичным стенам, лестничным пролетам, запасным выходам, темным углам и оставленным машинам — укромным уголкам и потаенным убежищам настоящего города. Именно так беглец представлял себе Нью-Йорк, давным-давно, в другой жизни. «Крестьяне» находились на самой окраине мира — а теперь совсем близко, только протяни руку. Тот мир он еще мог сделать своим.

Чуть впереди по одну сторону улицы виднелась береговая линия, по другую — автомобильная эстакада. Тут и там под ее сводами стояли, прислонившись к опорам, одетые в обноски «крестьяне», разговаривали, курили, чесались.

Сейчас ему придется с ними заговорить. Он знает английский. Год занимался в школе и выучил все буквы. Или почти все. Повторял вместе с другими учениками: «Это мистер Браун. Он читает газету и курит трубку» и еще: «Энергия воды в реке дает электричество жителям города». Но что важнее, много английских фраз запомнилось по видеофильмам. Он знал, какое слово понадобится прямо сейчас, и несколько раз шепотом произнес его, чтобы получалось правильно.

На случай, если что-то пойдет не так, в голове наметился план побега: через железный забор, между машинами, припаркованными на стоянке в первом ряду, по узкой соседней улочке, потом вверх по ступенькам и на другую улочку, а там уж любые преследователи его упустят — машин слишком много. Он двигался быстро, как Чен Янг, ведущий мяч и прорывающий шанхайскую защиту. Да кого угодно остановит такое уличное движение, и к тому же почти все «крестьяне» на вид старые и больные.

Держась у самого забора, готовый перемахнуть на ту сторону при первой опасности, китаец приблизился, внимательно рассматривая незнакомцев, однако на него никто и не взглянул. У них была очень плохая кожа, у некоторых настолько, что он подумал, не прокаженные ли передним.

Выбрал мужчину с седой косичкой, прислонившегося к дальнему краю забора. Совсем старик, слишком медлительный и неповоротливый, опасаться вроде нечего.

— Пожалуйста! — произнес беглец свое первое в Америке слово. — Чайна-таун?

— Чего?

— Китайский! Квартал! — Он ведь правильно все сказал? «Змееголовые» постоянно говорят: «Китайский квартал».

Через несколько бесконечных секунд, полных неопределенности, седой забормотал и стал куда-то указывать. От мужчины несло спиртом и кислым молоком. За его речью уследить было невозможно, но рукой он все время делал жест наверх, в направлении улиц.

— Э! Спасибо, приятель.

И снова как в видеофильме, опять в пути.

Петляя, беглец пробирался по городу, похожему на огромный улей с бесчисленными сотами.

Он быстро вышел на промозглые, полупустые улицы, пересекающиеся между собой и пропахшие тмином и корицей, — там находились китайские ресторанчики. Из-за пережитого сначала ужаса, а потом возбуждения терзавший его голод притупился, но теперь началась такая резь в животе, что даже закружилась голова. Желудок буквально скрутило, настолько хотелось есть. Уже не думая об опасности, беглец торопливо рылся в переполненном до краев мусорном баке, пока наконец не нашел почти нетронутую коробочку риса, политого оранжевым соусом. Схватил ее и обеими руками затолкал в рот холодную клейкую массу. Порывшись еще, вытащил наполовину обглоданную куриную ногу, кусок круглой булки, банку «Севен Ап», в которой еще был хороший глоток газировки, ломтик котлеты из гамбургера, остатки рыбы, прилипшие к коричневому бумажному пакету, горстку молодых бобов и жареное свиное ребрышко.

Он заглатывал еду, едва успевая хрипло втягивать воздух, и плакал. С ребрышком в руке перешел через дорогу и очутился в небольшом парке с миниатюрной раскрашенной пагодой и питьевым фонтанчиком. Наклонившись, человек шумно пил, ловя ртом слабенькую струйку ледяной воды, холодом обжигавшей горло. Потом умывался, изо всех сил оттирая грязь вокруг губ и глаз. Поднял свиное ребрышко с края фонтана, уселся на каменную скамейку и уже не спеша объел мясо. У ног его толкались голуби, и он бросил им дочиста обглоданную кость.

Тишина вселяла тревогу. Будто недавно здесь произошло что-то нехорошее. Утро далеко не раннее, а по улице лишь несколько одиноких фигур торопятся неизвестно куда. Вывески в ресторанчике странные, запахи, доносившиеся из кухни, тоже не те. Большинство витрин пустовало: ничего, кроме выгоревшей рекламы старого фильма с Джетом Ли[51], нескольких упавших кнопок да дохлых мух. Человек миновал бакалейный магазин, с виду убогий, как любая лавка в Фучжоу. На углу заметил двух беседовавших людей, издалека показалось, что говорят на кантонском диалекте, однако, подойдя ближе, он не смог разобрать ни слова.

Чуть дальше на той же улочке обнаружился зоомагазин — узкое и длинное помещение, озаряемое единственной лампочкой под низким потолком и зеленоватым свечением аквариумов, в которых поднимались маленькие пузырьки. В магазине не было никого, кроме хозяина — иссохшего старика в тапочках. Шаркая ногами, старик ходил между аквариумами и кормил рыб.

В темноте возникло чувство безопасности. Притворившись, будто рассматривает стайку гуппи, вошедший заговорил с хозяином, не поворачивая головы.

— У меня письмо для дяди. Он здесь работает в ресторане. Он из Наньпина, что в Фуцзяни.

— Спросите лучше в ресторане «Хой Сун». Там все из Фуцзяни.

Пришлось напряженно прислушиваться, чтобы разобрать слова старика, чей голос дрожал, а потому все произнесенное им полностью искажалось, точно звук эха в тоннеле.

— Теперь вспомнил. «Хой Сун». Там он работает. Спасибо. — Гость постучал ногтем по стенке аквариума, отчего испуганные гуппи бросились врассыпную. — Хорошие у вас рыбы.

Он проходил мимо «Хой Суна» лишь несколько минут назад. Вернулся, подергал дверь. Заперто. Сзади ресторанчик примыкал к переулку, там повар в фартуке, забрызганном мясным соком и подливкой, выбрасывал в мусорный ящик еду. И еду, похоже, неплохую. Запомнить ящик. Подошедший извинился и спросил, не работает ли у них официантом Кай Чао из Ляньцзяна, который приходится ему дядей. Повар ответил на диалекте Фучжоу, мол, никто с таким именем не работает в «Хой Сун», но вот в Такоме есть один ресторан, принадлежащий целой семье из Ляньцзяна. Повар сунул руку в карман брюк, достал пачку американских сигарет.

— Куришь?

Подошедший терпеть не мог курить, от курева дыхание становилось несвежим, и все же взял сигарету. Прикрыв сложенными ладонями огонек зажигалки, протянутой поваром, наклонил голову и сделал несколько энергичных затяжек. Ядовитая вонь жидкости из зажигалки заглушила слабый травянистый аромат табака.

— Охрана здоровья! — Повар захохотал. Объяснил: — Мы ж прямо там, внутри, и дымим, но когда госпожа Хан на кухне… — Повар кивнул в сторону ресторанчика. — Ух! Тогда держи ухо востро!

Собеседник повара старался, чтобы дым оставался у самого рта, для чего выпускал его сквозь сжатые губы настолько часто, насколько позволяли, как ему представлялось, хорошие манеры. Здесь, на улице, дым от двух сигарет висел в холодном неподвижном воздухе, обволакивая куривших едким облаком. Оно напомнило первые дни в контейнере, когда у людей еще не вышли запасы табака.

Повар оказался дружелюбным, но грубоватым и слишком прямым. Он задавал личные вопросы: из Фуцзяни — откуда именно? Давно в Штатах? Где сейчас? Собеседник тактично уклонялся от ответов и, вежливо наклонив голову, подводил разговор к вопросу, интересовавшему его самого: допустим, кого-то интересует работа, самая скромная, ну, хотя бы посудомойщиком в «Хой Сун», так с кем можно об этом потолковать?

Повар глубоко затянулся и поглядел на небо, затянутое серыми облачками. Ответил: с господином Ханом надо говорить.

А где же господин Хан?

Нет его. Может, попозже будет. С ним никогда ничего не знаешь наверняка.

Повар и улочка вдруг расплылись перед глазами, и пришлось опереться на стену, иначе и упасть недолго. Видимо, голова пошла кругом от дыма… Нет: внутренности взбунтовались.

— Туалет! Пожалуйста! Покажешь, где туалет?

Он сидел в темной, без окошка, кабинке и тихо стонал. Будто само его существо вдруг разжижилось и теперь выливалось в унитаз сплошным потоком, который жег, как кипяток. Бедняга никогда бы не подумал, что в одном истощенном теле может быть такое количество экскрементов. На минуту понос прекратился, потом шумное болезненное извержение возобновилось, и зловонная масса постепенно наполнила унитаз. Испугавшись — а вдруг перельется через край, — он представил: вот вся дрянь потихоньку подтекает под дверь, и в коридоре образуется лужа. Кто-нибудь увидит на полу дерьмо, откроет дверь туалета, а там — кучка промокшей одежды, а человека уже и нет.

Достигло самого края, однако не вылилось. Пришлось спустить воду четыре раза, прежде чем унитаз очистился окончательно. Потом, пошатываясь и наталкиваясь на стены, человек тщательно, насколько мог, привел себя в порядок. Когда наконец вышел на улицу, повара не было. Страдалец привалился к кирпичной стене. Он словно превратился в немощную тень и опасался, что его может просто унести порывом ветра. Жадно дыша, прикрыл глаза и приготовился ждать господина Хана.

3

У Тома все утро шло насмарку из-за непрерывного гудения вертолетов. Передним возвышалась объемистая стопка студенческих работ, и среди них попался один неожиданно приятный рассказик «Мередит», написанный Хильди Блом. Действие рассказа происходило на стоянке жилых фургонов в восточной части штата Вашингтон. Но не успевал Том начать очередное предложение, как уже забывал предыдущее, отчего то и дело приходилось возвращаться на первую страницу. И виной тому были вертолеты. Кабинет так и дрожал, когда жуткие летающие машины — судя по звукам, целая эскадрилья — проносились над самым домом. Потоки воздуха от винтов нещадно трепали ветки падуба. Периодически стихая и нарастая вновь, шум не прекращался в течение последнего часа.

С рукописью Хильди Том спустился в чисто вымытую кухню и там, в полумраке, долго и старательно жевал освежающую никотиновую пластинку, потом попытался абстрагироваться от доносившейся сверху какофонии и перенестись через Каскадные горы на голую выжженную равнину, где разворачивались события рассказа.

Мередит была провинциальной студенткой из Мерсер-Айленда, однако Хильди явно симпатизировала не ей, а ее деревенским кузенам, жившим в передвижном двухсекционном доме, в пыльной и пустынной местности к западу от Спокана. Происходящее показывалось с их точки зрения, а начиналось повествование летом, в одно знойное воскресенье, возле Рицвиллской Церкви Бога, где упакованные в костюмы кузены с тревогой поджидали Мередит к ленчу.

Сама избранная тема была прелестна. Хильди ввела два четких описания природы: один пейзаж пышный, зеленый и влажный, другой — высушенный солнцем, бурый, невзрачный. Кузенов, стойких приверженцев христианства и правых взглядов в политике, Мередит пугала, будучи олицетворением безбожного либерализма. Но они, разумеется, и завидовали девушке. Завидовали показанным ею результатам школьных выпускных экзаменов, ставших семейной притчей во языцех благодаря рождественскому табелю, присланному Мерсер-Айлендской школой. Сам факт получения табеля Хильди изобразила очень едко и насмешливо.

Кузенам не давал покоя и белый джип «рэнглер», полученный Мередит в подарок в честь окончания школы. А также их раздражала та легкость, с которой девушка переходила из их мира в свой и обратно. В скромном жилище родственников Мередит уже ждали упреки, и вентилятор над головой безрезультатно вращался в тяжелом воздухе, а на телевизоре серебристые пластмассовые брусочки, своего рода мозаика, составляли слово «ИИСУС», каждая буква в шесть дюймов высотой.

Рассказ, конечно, кое-где был шероховат, и вступление построено не совсем верно, однако «Мередит» стала первой студенческой работой за долгое время, имевшей шанс всерьез заинтересовать Тома, попадись она ему в журнале. Хильди Блом, в толстых очках, с жидкими волосами, болезненно застенчивая — вот настоящий писатель. Хильди даст сто очков вперед Дэвиду Скотт-Райсу, которого на публичном чтении она одарила своим странновато-веселым смехом. Если бы Хильди удалось выправить первые две-три страницы, Том отправил бы рассказ, ничего ей не говоря, в «Нью-Йоркер». Билл Бьюфорд, питающий известную слабость к описаниям трейлерных парков, не устоит перед этим образчиком грубого реализма нового поколения. А приобрети Бьюфорд рассказ, Том смог бы пользоваться лестной репутацией благодетеля. Его студентка напечаталась в «Нью-Йоркере»? Хороший щелчок по носу Лоррэйн Коул!

Медленно вращавшийся вентилятор в передвижном домике вдруг завертелся быстрее и стал издавать громкое гудение, постепенно превратившееся в адский рев очередного чертова вертолета, к которому тотчас же присоединился недовольный трезвон телефона. Хотя Том и узнал сквозь гул голос жены, ни одного слова разобрать не удавалось.

— Извини, тут прямо над домом жужжит вертолетище — я тебя не слышу…

Она прокричала что-то про «убийство».

— Бет! Что ты сказала? Дорогая… — Том подполз под стол и закрыл свободное ухо рукой, пока над головой пролетал вертолет.

Бет говорила: застрелены двое на верфи около озера Юнион.

— …по всем каналам об этом твердят.

— А, так вот из-за чего началось нашествие вертолетов.

— Ты, наверное, лучше забери Финна.

— Я сейчас немножко занят — проверяю работы. В моей группе есть девушка из Спо…

— Том, убийца гуляет на свободе.

— Ну, ведь он же далеко. Ты сказала: в Уоллингфорде…

— Том…

— Ладно, если ты переживаешь, я сейчас съезжу и заберу его.

— Спасибо, — ответила Бет. Излишне раздраженно, как показалось Тому. — И перезвони мне, когда будете дома.

Он нажал на кнопку пульта, включая телевизор. Между словами «ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ» вверху экрана и «УОЛЛИНГФОРД, ПРЯМОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ» — внизу показывали женщину, стоящую рядом с автоматом «эспрессо». Она говорила:

— …раньше я ничего не боялась. А теперь испытываю беспричинный страх, какое-то чувство беспомощности.

«Кофевары» — так еще называли продавцов кофе, работающих у автоматов. Здесь, в городе, они стали рупорами общественного мнения, функцию которых чуть раньше выполняли водители такси. Что бы ни случалось в Сиэтле, всегда можно было услышать высказывания «кофеваров» на сей счет.

— Невозможно отсиживаться дома, просто нужно быть осторожнее.

Камера повернулась, и в кадре возникла корреспондентка.

— Дэн? Итак, мы познакомились с мнением некоторых обитателей этого тихого квартала о трагедии, произошедшей здесь сегодня. Вы слушали Мишель Терри с прямым репортажем из Уоллингфорда.

Диктор в студии ответил:

— Спасибо, Мишель. Еще через минуту мы вернемся к вам в Уоллингфорд.

Потом показали повторные кадры. В помещение судоверфи зашел мужчина, застрелил двоих человек и еще двоих ранил, одного — серьезно, затем скрылся где-то, по выражению диктора Дэна, «в тенистых улицах Уоллингфорда».

Том обычно проходил мимо упомянутой верфи по пути в университет — она находилась меньше чем в двух милях от их дома. И все-таки Уоллингфорд — район отдаленный. Он на другом берегу Судоходного канала, за Фримонтским мостом — далеко за пределами безопасного Квин-Энн-Хилла.

Дэн продолжал:

— Полиция предоставила следующее описание преступника: мужчина, белый, рост — от пяти футов десяти дюймов до пяти футов одиннадцати дюймов, возраст — от двадцати семи до тридцати лет, носит усы и грязноватую бороду. А также, по свидетельству полиции, на нем очки от солнца, темная кепка и темный плащ поверх защитной формы.

На экране появился фоторобот разыскиваемого, который, на взгляд Тома, один в один напоминал изображения Теодора Качинского[52] и сообщников Тимоти Маквея[53] во время их розыска в Оклахома-Сити. По портретам работы полицейских художников и мать родная не узнала бы преступника.

Пока Том ехал за Финном, по радио в машине передали очередные свежие новости из Уоллингфорда:

«Нам только что сообщили: неподалеку от знаменитого тотемного столба города Такома арестован мужчина. Полиция утверждает: задержанный всего лишь представляет интерес для следствия, однако не является подозреваемым, а вооруженный преступник еще может находиться на свободе».

В левом окне Бет видела улицы настоящего Беллтауна, гуляя одновременно по Беллтауну виртуальному на сайте.

Беллтаун оставался нерешенной проблемой. Текст по этому району Сиэтла писали и переписывали так же часто, как сценарий голливудского фильма. Авторы — работавшие по ночам совместители из «Стрейнджер», «Уикли», «Ньюс трибьюн», «Таймс», «Пост-интеллидженсер» и почившего в бозе «Рокет» — периодически менялись, однако текст никак не приходил в надлежащий вид. Отчасти потому, что реальный Беллтаун менялся практически непрерывно и просто не успевал обрести каких-то постоянных характерных черт. Над Второй авеню нависали сплошные строительные краны — они возводили леса.

Даже название свое район получил недавно. В девятнадцатом веке он был Денни-Хиллом, а в 1890-х некий застройщик, страдающий манией величия, понаставил в бухте Эллиот шлюзов, расширив за их счет территорию района. Все делалось с целью взвинтить цены на собственность, занимавшую отвоеванные у воды земли, и когда Бет впервые приехала в город, район еще называли «Денни-Оттягай». Беллтаун вполне мог оказаться очередным временным наименованием. Сев-Вир (Север Виргинии), например, тоже — чем не название?

Рестораны там открывались и закрывались настолько быстро, что не успевали вы заказать столик, а заведение из французского успевало стать афганским. Бет проезжала по Второй авеню, и ей порой начинало казаться, будто новые кооперативные дома возводятся непосредственно ядрам и для разрушения зданий, настолько молниеносно они вырастали тут и там. Разумеется, нет ничего удивительного в несходстве городских районов в электронном виде с аналогами из реального мира.

Бет навела курсор на видеоряд: кадры безнадежно устарели, но видео, слава богу, было вне сферы ее деятельности. Левой кнопкой мыши щелкнула по автомобильчику, завернула в Белл и, продвигаясь по району, стала вычитывать текст. Надо бы на всем сайте размещать тексты одного стиля. «Гости», «пользователи» или, как написано здесь, — «визитеры»? Последнее нравилось Бет больше всего, поскольку визитеры ассоциировались с реальным городом и приезжающими в него людьми, но в то же время на экране компьютера слово читалось несколько непривычно.

Второй раз за день она набрала домашний номер, трубку взял Финн.

— Что вы с папой поделываете, малыш?

Ребенок подумал немного, потом ответил:

— Я кушаю печенинку. И смотрю телевизор. Папа читает книжку.

Бет отчаянно надеялась, что у Тома хватит мозгов не дать ребенку посмотреть репортаж об уоллингфордских убийствах. Если Том вообще в курсе дела.

— А что ты смотришь?

— «Скуби Ду».

— Дашь мне папу на пару слов?

Разговаривая с мужем, Бет продолжила виртуальную экскурсию по Беллтауну и свернула на Первую улицу. В западной части улицы замигали две надписи «ПРОДАЕТСЯ». Бет щелкнула по первой, возникла новая надпись: «Еще один кооперативный дом. А вы что думали?» Хиленько.

Бет сказала в трубку:

— Должна вернуться до шести часов. Пожалуйста, будь дома. Пока.

Бет перешла на Белгрейвский сайт недвижимости, загрузившийся моментально. Его-то она и покажет Стиву: вот отличный пример того, как все должно быть и как на самом деле бывает редко. Обычно же дело ограничивается жалкими веб-страничками, самим же риэлтором скорее всего и спроектированными, а значит — немыслимыми сочетаниями шрифтов и какими-нибудь самодельными завитушками, любезно предоставленными графическим редактором Windows. Но домашняя страница Белгрейва невероятно эффектна, отсюда полное впечатление, будто прямо с наводненной алкоголиками Первой авеню попадаешь во дворец.

Вошедший оказывался в высоком холле с колоннами и мраморным фонтаном в центре, тут же «играл» камерный оркестр. Моцарт или Гайдн? Том бы определил, но сама Бет не знала. Музыку сопровождал плеск воды. Слова «Добро пожаловать на сайт недвижимости Белгрейва», выписанные чудесным мелким шрифтом, помещались над конторкой консьержа, в правом верхнем углу, и там же мультипликационный риэлтор указывал на кнопку «Войти».

Вот самая классная из всех набивших оскомину домашних страничек, виденных Бет.

— Эй, Роберт, — позвала она через загородку, — загляни сюда на пять сек. Хочу тебе показать кой-что.

Роберт слегка сутулится, на нем широкие свободные брюки цвета хаки и футболка «Поло». Он шагает не одними ногами, а словно всем телом, совсем как Финн; еще Роберт иногда сваливается со стула — и с Финном такое порой случается.

— Смотри. — Бет перешла на страницу сайта «НайдиДом». — Вот мы в Беллтауне. На Первой авеню.

Роберт непроизвольно глянул в окно, на белый прямоугольник между зданиями — возможно, это крыша кооперативного дома, квартиры в котором продавал Белгрейв, хотя дело не в этом.

— Нет, ты на экран смотри… — Бет щелкнула по значку «ПРОДАЕТСЯ», и на сей раз гиперссылка «А вы что думали?» сработала гораздо быстрее, учитывая, какое неожиданно роскошное зрелище она являла. Музыка играла. Вода журчала. На маленьком мультяшном риэлторе даже красовался полосатый галстук-бабочка.

— Клево, — сказал Роберт.

— Вот и я о том же.

Бет щелкнула по иконке «Войти».

Три дня в Америке, и у него уже есть имя.

В «Хой Сун» господин Хан заплатил два с половиной доллара в час за натертый до блеска пол, отчищенные от застарелой грязи длинные кухонные столы, буквально вылизанные кастрюли с плошками и вымытую машину госпожи Хан.

— Я добрый. Я к тебе отношусь как родной. Очень хорошая оплата для человека без удостоверения личности.

Ночевал у пожарной лестницы, завернувшись в старое пальто, которое дал дружелюбный повар.

На следующий день рано утром господин Хан пришел в ресторан.

— Ты иди. Давай. Тебе сейчас же надо уйти.

В трех ресторанах на Джексон-стрит — облава, официальные лица проверяют документы — ищут нелегалов.

— Га-да-за-сты-еони, — повторял господин Хан. — Ух, га-ла-за-сты-е!

Тебе нельзя возвращаться. Совсем.

Хан открыл кассу и протянул две купюры. Сорок долларов, американских! Большие деньги.

— Я слишком добрый. Госпожа Хан ни о чем не должна узнать. А теперь иди. Через заднюю дверь.

В тот день ближе к вечеру удалось раздобыть американскую одежду: джинсы, рубашки, носки, нижнее белье, даже две простыни и рваное полотенце. Все это нашлось в прачечной самообслуживания, в сушилке. Мужчина, оставивший вещи (человек без собственного имени внимательно смерил его взглядом из-за газеты, которую не мог читать), почти одного с ним роста, да и матерчатая сумка, оставленная на стиральной машине, тоже хорошая, прочная.

На приличном расстоянии он следовал за бедняками — не «крестьянами» и «прокаженными», которых видел раньше, а за бродягами, их сразу можно было узнать по всклокоченным волосам, гнилым зубам и плохой коже. Больше всего бродяг собиралось в парках и вокруг крытого рынка, там они пили прямо из бутылок, орали, дрались и в открытую громко клянчили деньги у прохожих. Чутье подсказывало: надо держаться этих шумных нищих: если уж их полиция не трогает, так почему копы должны цепляться к нему?

Он смотрел на ветхое здание, что-то вроде больницы, на другой стороне улицы; люди заходили в одну дверь, а выходили в другую, уже с едой в руках. Присоединиться бы к ним, но нет, опасно: там, внутри, могут спросить имя, потребовать документы, возможно, удостоверение.

Он поставил сумку с вещами на край тротуара. Мимо быстро шагали богатые американцы с креветочно-розовыми лицами, от них несло одеколоном, и смотрели они прямо сквозь него: по глазам никак не поймешь, замечен ли ими вообще остановившийся на обочине человек. Он ощущал в себе какой-то необыкновенный дар. Пришла мысль: посмотрись он сейчас в зеркало, возможно, никакого отражения там и не оказалось бы.

Собственная невидимость приятно волновала. Должно быть, неведомая сила заключается в способности оставаться незамеченным при свете дня на людной улице. Для проверки нового открытия он выбрал пожилую женщину. Идет одна, опирается на палку. Пристально заглянул старухе в глаза, заулыбался во весь рот, готовый в случае чего броситься бежать, однако ее взгляд прошел точно сквозь него. Для старухи он, выходит, даже не привидение. Так вот почему удалось тогда преодолеть весь долгий путь от терминала, и никто к нему не обратился, ни о чем не спросил. Человек, лелея свой секрет, теперь шел вперед смело — зрячий в городе слепых.

У нищих он научился забираться в контейнеры с мусором и находить съестное. Ранним вечером, в час закрытия рынка, каждый чем-то, да мог поживиться. Удивительно, как люди запросто выбрасывают все такое спелое, свежее, только-только купленное! Он набивал свою сумку бананами, яблоками, вареным и жареным мясом, хлебом, булками. Никто не обращал внимания. Ну и дела — невидимка! Даже для бродяг.

Первую ночь человек провел на улицах, едва передвигая ноги и клюя носом, шагая и практически засыпая, стараясь идти следом за какой-нибудь тенью, нагруженной вещами. Он не осмеливался последовать примеру многих нищих и свернуться на крыльце; к рассвету трясся в парке, выходящем на море, а рядом какой-то пьяный блевал в кустах.

В тот же день, только позже, нашлось жилище. Большую часть утра человек следил за двумя мужчинами и женщиной. Они выглядели моложе и опрятнее остальных нищих, занятых поисками еды, и у них был такой вид, будто все им достается легко, — вот это и привело его в восторг. Богатые американцы давали женщине деньги, и потом она делилась с мужчинами. Какие у них свернутые одеяла на спинах, а тем более — проволочные тележки! Да, вот высококлассные попрошайки, умные, быстро передвигающиеся. Когда они отдалились от рынка, человек решил держаться поодаль, не теряя их из виду. Мужчины и женщина шли вдоль берега, проходили под магистралью, укрепленной на опорах, и мимо зеленых насаждений парковой зоны. Во влажном мглистом воздухе — не сказать, чтобы шел дождь, но и на туман не похоже — очертания фигур были размыты, отчего они кривились и дрожали, словно завитки дыма.

Миновав док, бродяги приблизились к промышленной зоне с железнодорожными сортировочными станциями, окруженными с обеих сторон пакгаузами, депо и фабричными цехами. Однако территорию окутывала та самая жутковатая американская тишина: ни молотков, ни визга пил, ни людских голосов. У зданий выстроились ряды новеньких машин, а единственным человеком в поле зрения был водитель за рулем одинокого пустого вилочного погрузчика. Лишь громко шуршал полиэтилен, которым люди в этой стране накрывают отходы своей жизнедеятельности.

Дело тут обстояло примерно как с мусорными ящиками. Чего только американцы не выбрасывали! Ржавеющие механизмы, старые лодки и машины — слегка подремонтировать их, и они снова на ходу; хорошая древесина — все оставлено на виду, кто хочет, приходи ночью и забирай. Везде, куда ни глянь, — ценные брошенные вещи, отчасти скрытые травой: еще годные шины, автомобильный аккумулятор, длинная металлическая стремянка, разные холодильники, деревянные поддоны, детское сиденье для машины, пара баллонов для сжатого газа, небольшой тягач с разбитой вдребезги кабиной и абсолютно целым мотором. Штука, по-настоящему необходимая в этой стране, — это грузовике большим кузовом, чтобы можно было собрать никому не нужное добро.

А впереди попрошайки переходили небольшой пустырь, над которым сходились и перекрещивались линии эстакады. Вдали густо торчали мачты, виднелись радиолокационные установки и мост, переполненный транспортом и проходящий вроде бы над широкой водной полосой. Человек, следовавший за женщиной и мужчинами, заметил метрах в пятистах от себя, как они пересекли одноколейную железную дорогу, вскарабкались по земляной насыпи и скрылись в тени под мостом.

Он подождал, потом медленно пошел за ними сквозь заросли ежевики и дрока; грохот проезжающих сверху машин отдавался в голове. Стала видна гавань внизу: наверное, тысяча крупных рыболовных судов стояли бок о бок, тесно, будто семена в коробке. Взобравшись на насыпь, человек осторожно поглядел сквозь кустарник и увидел палатки, установленные под мостом на сухой, мягкой, рыхлой земле и совершенно незаметные снаружи. Всего их насчитывалось семь, они отстояли далеко друг от друга на участке длиной чуть ли не с футбольное поле, под низкими сводами моста. На дальнем конце, у бетонной опоры, дымился костерок. Там находились давешние бродяги, да еще двое других мужчин.

Он поставил свою сумку из прачечной на землю и направился к ним, разведя руки, опустив глаза, с улыбкой, хоть и донельзя напуганный. Люди уставились на него, но в их взглядах вроде было, как показалось ему, больше любопытства, чем враждебности.

— О’кей? Ночевать? — спросил он и показал назад, на свою сумку, стоявшую более чем в двадцати метрах от ближайшей палатки.

Один из мужчин пожал плечами.

— Наверное.

— А ты место бронировал? — поинтересовался другой.

— Пожалуйста?

— Ладно, забудь.

— Спасибо.

Вернулся к сумке. Раскрывая ее, он видел: люди следят за каждым его движением. Здесь гул, доносившийся с моста, был тише: слышался постоянный глухой рокот, заглушавший голоса, но только не внезапный резкий смех.

Человек расстелил покрывало на земле и выложил туда свою еду и новую одежду. Из другого покрывала выйдет палатка. Полагаясь на людей у костра, он оставил свое имущество и вышел подыскать палку, чтобы подпереть палатку, а когда вернулся, все оставалось по-прежнему. Наблюдавшие продолжали наблюдать.

Когда люди увидели, что он пытается сделать — а с палатками ему раньше обращаться не приходилось, — женщина и один мужчина приблизились, желая помочь. Подобрали палку получше, глубоко вкопали ее в землю, и женщина принесла веревку — привязать покрывало. Затем с помощью камней укрепили концы палатки.

— Прямо с доставкой, — засмеялась женщина.

Он улыбнулся ей, догадавшись по лицу мужчины: сказано что-то смешное, а не злое. Спросил:

— По-ли-ция? Приходить по-ли-ция?

— Здесь к нам никто не прикапывается.

Он показал на связку бананов, лежавших на покрывале; кожура их потемнела лишь местами.

— Вы хотеть?

Женщинам мужчина покачали головами. Мужчина спросил:

— Где туалет, знаешь хоть?

Он неуверенно заулыбался.

Мужчина указал вниз на гавань.

— Вон там. В порту. Там и душ есть.

Позже, когда стемнело, отблески пламени стали заметнее на фоне бетона, а люди превратились в темные силуэты, он услышал, как его окликнули:

— Эй, ты! Чинк[54]!

Чинк!

Сидевшие у костра жарили сосиски, на вилках поднося их к огню. Одну протянули ему, и он присел на корточки чуть в отдалении от остальной группы. Впился зубами в сосиску, имевшую почему-то рыбный вкус.

Грубый голос спросил:

— Ты как сюда попал, чинк? В контейнере?

— Пожалуйста? — Отвратительный кусок страшно хотелось выплюнуть, однако он заставил себя все проглотить. Потом сказал:

— Сан-Франциско, — и указал на сортировочные станции позади. — Железная дорога.

— Сан-Флансиско, — передразнил человек с грубым голосом и крякнул. — Зелезьная долога.

По кругу ходила бутылка. В свете пламени Чинк по складам прочитал название на этикетке… «Тандерберд»… и отдал бутыль дальше, так и не отпив.

У себя в палатке он спал беспокойно, вздрагивая и просыпаясь от жутких видений. Смех снаружи затих, костер погас. В минуты бодрствования человек по имени Чинк, лежа на пропахшей нефтью земле, слушал полицейские сирены, бешено завывавшие сверху, над палаточным лагерем. Машины спешили на неотложную встречу с кем-то, но сегодня ночью — не с ним.

— Расскажи про мистера Гадкера.

Папа у Финна умел замечательно рассказывать, и почти все его сказки были про мистера Гадкера, носившего черную шляпу со сломанным верхом, который открывался и закрывался, будто крышка, а также черный пиджак, черную шелковую сорочку, черные брюки и черные остроносые ботинки, украшенные кисточками. Галстук-бабочка радужной расцветки начинал вертеться, как пропеллер, стоило мистеру Гадкеру повернуть потайной выключатель у себя в кармане. Он обитал в пентхаусе, в Пайонир-сквер[55]. Финн толком не знал, что такое пентхаус, но из огромных окон этого самого пентхауса мистер Гадкер видел каждого жителя Сиэтла. С помощью сверхмощного бинокля Гадкер мог заглянуть прямо в комнату Финна на Квин-Энн-Хилл. Закадычная подружка мистера Гадкера, ведьма по имени Мойра, жила вместе со своим котом в плавучем домике на озере Юнион и частенько невидимкой летала над городом, оседлав волшебный пылесос.

— По своему обыкновению… — начал Финн.

— По своему обыкновению, в субботу, в полдень, мистер Гадкер все еще валялся в кровати, и была на нем черная пижама…

— …и пил он шампанское…

— …и курил толстую сигару с золотым ободком.

Мама рассказывала Финну сказки про маленького индейца по имени Веселый Ручеек, но мистер Гадкер нравился мальчику гораздо больше.

— И так же, по своему обыкновению, он читал рекламу в сиэтлской газете «Пост-интеллидженсер». Красной шариковой ручкой мистер Гадкер аккуратненько обвел одно особенно интересное объявление. Оно гласило…

— «Распродажа старых „Боингов“?

— Нет. На сей раз — „Супер-Клей-Порошок“. Продается оптом, грузовиками. Пятнадцать долларов тонна». И мистер Гадкер стал размышлять о многих, многих гадостях, которые можно было бы устроить с целым грузовиком «Супер-Клей-Порошка».

Финн вдумчиво ковырял в левой ноздре. Папа никогда не обращал на это внимания, тем более перед сном в кровати.

— План — вполне замечательный план — созревал в гадостно изобретательной голове мистера Гадкера.

— И какой же план, пап?

Пряча под одеялом руку с тем, что удалось извлечь из носа, Финн уютно прижался к мишке.

— Терпение! Чуточку терпения, Финик. Мистер Гадкер снял трубку черного беспроводного телефона, стоявшего у кровати…

— Сейчас Мойре позвонит!

— Верно. И после второго звонка Мойра ответила. «Эмброуз?» — спросила ведьма…

— Это она по волшебству узнала.

— Нет, у нее определитель номера.

— А раньше ведь не было.

— Но теперь-то есть. Получен в четверг по почте, в картонной коробке — новая Мойрина игрушка. Мойра может всех удивлять — она говорит, кто именно ей сейчас позвонил. «Опять шампанское утром пьешь, — сказала Мойра, — я точно знаю, у меня же определитель номера». А мистер Гадкер чокнулся с трубкой и прокричал: «Эге-гей, до дна пей!» На другом конце, в плавучем домике посреди озера Юнион, Мойра скорчила рожу. Вот такую. «A-а, „Боллинжер“ 79-го года, — протянула ведьма, — ну, я шампанское терпеть не могу. На вкус — точно моча кошачья».

Финн захихикал.

— А откуда она знает?

— Говорю же тебе, у нее определитель номера. Однако вернемся к замечательному плану мистера Гадкера. «Мойра, — заговорил он, — сегодня же после обеда на озере Юнион — большая гонка парусных лодок, да?» «Ага, — отвечала Мойра, — а на берегу будет веселье. Я тут как раз пироги пеку с жабьими потрошками». Тогда мистер Гадкер сказал: «Нельзя терять ни минуты. Иду за клеем». И прямо из кровати впрыгнул в свою черную шелковую сорочку.

— А я знаю, что дальше! Он клея в озеро насыплет. И станет не озеро, а сплошной клей!

— Точнехонько, Финик. Но в сказках-то самое главное не что произойдет, а как произойдет. И вот мистер Гадкер…

Финн закрыл глаза. Ребенок, убаюканный гадкерскими похождениями, через минуту уже спал.

Общаться в неформальной обстановке. Стало ясно, что Стив Литвинов под этим подразумевал, когда в 6.45 утра Бет увидела у себя перед компьютером, прямо на клавиатуре, плотный кремовый конверт, на котором ее имя было выведено необычным петлистым почерком ассистентки Стива — Лизы Мэйо. Внутри обнаружилась открытка с на описью «Северо-западный фестиваль старинной музыки», а в ней — напечатанное на матовой рисовой бумаге приглашение на обед в дом Юргенсенов, где в качестве гвоздя развлекательной программы выступит ансамбль старинной музыки из района Сиэтла Мадрона Доуленд. Гостей принимают Сорайя и Билл Юргенсены, а также Джойс и Стивен Литвиновы. Сверху Лиза приписала: «Для Элизабет Руркс супругом», и рядом Стив нацарапал: «Надеюсь, вам удастся прийти. Стив».

В девять Бет прервала работу, дабы позвонить по указанному в приглашении номеру. «Это Сорайя?» Да, к телефону подошла именно миссис Юргенсен, и когда Бет сообщила, что они с мужем (его фамилию пришлось дважды повторить по буквам) рады принять приглашение, Сорайя объяснила, как доехать от большого междуштатного шоссе, добавив: «Вы, разумеется, вносите сумму по вашему усмотрению, но в среднем каждый нам присылает по тысяче долларов. Здесь будет чудесно! Вы изыскали возможность посетить нас — замечательно! Чек можно выслать прямо сюда, укажите на нем — „для Северо-западного фестиваля старинной музыки“. До встречи двадцатого числа!»

Несколько минут Бет просидела, борясь с дурнотой, потом вытащила из сумки чековую книжку. Женщина страшно злилась на себя. Еще бы, все ведь было до чертиков очевидно: Лиза наверняка сообщает Стиву, когда именно вступают в силу опционы служащих высшего звена, ну а потом, как только человек получает наличные, Стив немедленно привлекает его к участию в благотворительных акциях. А она-то думала, Литвинов тогда имел в виду секс.

В 7.30 Чинк уже крался по ухабистой улице, проходившей мимо широкого канала, высматривая мусорные ящики, чтобы вернуться к ним с наступлением темноты. Шел мимо кранов, лесных складов, лодок и кораблей, стоявших и на воде, и у воды, и — впервые за все время в Америке — мимо рабочих. Вокруг было полно людей в грязных комбинезонах, и Чинк чувствовал себя спокойно здесь, где в воздухе витали запахи опилок, краски и креозота, а со стороны ангаров долетал стук молотков. Названия береговых строений значились на табличке, и каждую Чинк внимательно изучал, упражняясь в английском.

— Чинк!

Он подумал — наверное, кто-нибудь из палаточного лагеря, но оказалось — незнакомец, грузный седоватый мужчина в вельветовых брюках и теплой куртке.

— Работу ищешь?

При слове «работа» мужчина легонько, как бы невзначай кивнул.

— Мексиканцы опаздывают. С асбестом вообще дело имел?

— Немного, может быть.

— А, «немного»? Ну, это ж тебе не ракеты запускать, невелика премудрость.

— Пожалуйста?

— Восемь пятьдесят в час.

Чинк широко раскрыл глаза.

— Восемь долларов. — Мужчина показал восемь пальцев. — Пятьдесят центов. — Он вытащил из кармана две монетки.

— За один час?

— Точно.

В пикапе подъехали мексиканцы, пять человек, и грузный мужчина заговорил с ними на их языке, очень быстро. На все его слова мексиканцы отвечали «си», и «о’кей», и «энтьендо»[56].

— Чинк, — представил потом новичка грузный мужчина.

— Здорово, Чик, — произнес один из мексиканцев, протягивая руку.

«Чик» — американское имя, оно ему встречалось раньше, в фильмах. Он подумал: «Ладно, теперь я — Чик».

По одному прошли они вслед за мужчиной вдоль узкой деревянной пристани к серому, похожему на военное, судну, даже не катеру, а целому кораблю, и взобрались на борт. Мужчина провел их вниз по трапу во мрак машинного отделения, включил свет, ничуть не рассеявший темноту, и хлопнул по переплетающимся трубам, покрытым изоляцией и образующим извилистый трубопровод, со словами: «Асбест, асбест, тут один асбест».

Требовалось срезать теплоизоляционный материал и складывать его в черные мешки для мусора. Мужчина выдал всем ножи и показал, как поступать с трубами: надо смочить каждую из них, прежде чем сделать первый надрез. Мексиканцы, лица которых были закрыты красными платками, напоминали бандитов. Чику мужчина принес белую маску.

Один мексиканец ткнул пальцем в Чика и бросил: «Эль пуэрко!»[57], и другие рассмеялись, а он занял свое место среди них, пристально наблюдая за каждым их действием.

В машинном отделении стоял запах дизельного топлива, и будто гнилыми овощами несло трюмной водой. Вонь, промозглость и тусклый свет заставили Чика подумать о тюрьме. Мексиканцы снимали мешковину, скрывавшую асбестовую изоляцию, при этом брызгались и орали, как мальчишки. Чик ударил по трубе ножом, взметнулось белое облачко. Крошечные волоконца повисли, не падая, а позже завертелись и закружились, подхваченные потоком воздуха. Наверное, миллионы волокон кишели на фоне электрической лампочки, словно соломинки на ветру во время жатвы. Хотя асбест постоянно смачивали, пыль все густела, пока помещение не погрузилось в белый плотный туман. Чик охапками выдирал и засовывал в мешки разлезающийся пух.

Иногда заходил грузный мужчина, приведший сюда мексиканцев и Чика; он тоже был в маске и то сидел на верху трапа, а то принимался орудовать собственным ножом. С одного разреза он доставал асбеста вдвое больше, чем любой мексиканец. Чик копировал его движения: резал и загребал, резал и загребал, завязывал на узел каждый наполненный мешок и бросал в угол, словно огромную мягкую подушку.

Ближе к полудню мужчина объявил перерыв и отвел бригаду наверх, в рулевую рубку, показал на плоские коробки пиццы и банки кока-колы. Чик сидел отдельно и уплетал бесплатную еду.

— Ты неплохо справляешься, Чинк, — сказал мужчина.

— Не Чинк. Чик.

— Ладно, Чик. Мне нравится, как ты работаешь.

Потом они снова, чихая и кашляя, спустились в белый туман. Мексиканцы, меняясь, но непременно по двое, увозили на грузовике полные мешки. Когда подошло время очередной поездки, грузный мужчина велел мексиканцу по имени Ласаро взять с собой Чика.

Поехали по мосту, над палаточным лагерем, в другой квартал города, где было еще больше доков, товарных складов и промышленных построек. Затормозили около мусорного ящика. Оглядевшись по сторонам, Ласаро положил туда один из мешков, и они быстро двинулись дальше. После нескольких таких остановок в грузовике оставалось еще три мешка.

Чик показал на них и на мусорный ящик.

— Почему не…

— Есть закон, — ответил Ласаро и усмехнулся. — Асбест — нехорошо. Тут нет закон, а есть вне закон. Как я!

Когда они вернулись на корабль, уже стемнело и работа закончилась. Последние мешки побросали в машину, и грузный мужчина расплатился с каждым, вынимая деньги из пухлого бумажника. Чику заплатил последнему — мексиканцы как раз влезали в свой грузовик. Семьдесят шесть долларов и пятьдесят центов — а заработано-то за один день!

— Ты красишь вообще?

— Пожалуйста?

— Красить умеешь? — Мужчина жестами изобразил банку с краской, стену, кисть.

— А, да! Я красить! Я красить… очень хорошо.

— Думаю, сможешь. Завтра приходи опять. В восемь часов. Дам тебе работу.

— Восемь долларов и пятьдесят центов — один час?

Мужчина, засунув руки глубоко в карманы своей необъятной теплой куртки, криво улыбнулся Чику.

— Точно. Как и сегодня.

В застегнутом заднем кармане новых джинсов у Чика лежало сто шестнадцать долларов пятьдесят центов — его секрет. Чик вернулся в лагерь, и женщина спросила, где он был. «Гулять ходил…» — последовал ответ и неопределенный взмах рукой в сторону рынка. Чик боялся, что кто-то мог видеть их с Ласаро в грузовике. Но люди, растянувшиеся на земле вокруг костра, больше вопросов не задавали.

Утром, еще до рассвета, пока остальные спали у себя в палатках, он сложил все вещи в матерчатую сумку и крадучись, на цыпочках выбрался из-под моста. Теперь Чик знает более безопасное место, там будет только он со своими американскими деньгами и больше никого. Там есть даже туалет и настоящие кровати. Никаких проблем. Чик поживет на корабле с асбестовыми трубами.

— Как ни странно, — говорил Том, — именно рассказ Хильди, «Мередит», заставил меня вспомнить первую главу «Женского портрета»[58]…

Обычно он начинал семинар с небольшого, минут на десять, инструктажа. Если студенты просто обсуждали работы друг друга, занятие становилось каким-то безжизненным, и у Тома сразу возникало желание напомнить присутствующим — и они занимают свое, пусть и скромное, место в череде мастеров художественного слова. Том слегка хватил через край, сравнив Хильди Блом с Генри Джеймсом, и у Хильди, которая сидела на дальнем конце общего стола, хмуро уставившись в записи, сделался такой вид, будто она находится в кресле стоматолога и сейчас ей будут удалять нерв.

У каждого из восьми студентов были ксерокопии и «Мередит», и главы из Джеймса, но Том обрадовался, заметив, что четверо (Хильди, правда, в их число не входила) купили «Женский портрет» полностью, в издании «Пингвин Классикс» с черным корешком. В глубине аудитории сквозь высокие окна с каменными рамами и освинцованными переплетами проникали три луча бледного ноябрьского солнца. В окнах и рамах присутствовало нечто церковное, они, видимо, предназначались для перенесения духа «Лиги плюща»[59], Кембриджа и Оксфорда сюда, на западную окраину США. Всю стену узкого помещения занимала доска, сплошь исписанная кириллицей; единственным английским словом там было «Чивари»[60].

— Может показаться, английский загородный дом у Джеймса и трейлерный парк на востоке штата Вашингтон у Хильди очень далеки друг от друга, однако Джеймс весьма талантливо создавал вступительные сцены, и меня восхищает начало «Женского портрета». Как и в рассказе «Мередит», читатель ждет появления главной героини. Изабеллу мы увидим лишь во второй главе. Но глава первая необычайно богата подсказками, о чем же пойдет речь в романе; если угодно, это намеки, которыми художник, виртуозно владеющий своей неповторимой манерой письма, искусно пронизал начальные страницы. Обратите внимание, сначала нам показаны не сами герои, а только их постепенно удлиняющиеся тени на лужайке. Пока перед нами не люди, а именно тени людей — с персонажами читатель познакомится позже. Вы, возможно, знаете, как в предисловии к роману — там превосходно сказано о «литературном монументе» — Джеймс описывает свое изначальное видение Изабеллы Арчер: она «пока еще бесплотная тень некой умной, но излишне самонадеянной девушки». «Женский портрет» — роман теней и полутонов, и те из вас, кто его читал, знают: Изабелла постепенно уходит из света во тьму, попадая в ловушку своего замужества, оказавшегося ужасной ошибкой. Ничто не является тем, чем кажется. Чай «файв-о-клок» — дамская церемония в описании Джеймса, а тени, отбрасываемые участниками чаепития, — это тени мужчин, и хотя нам показан классический английский загородный дом с портретом английского лорда, владелец дома — американец. И пусть действие происходит вне стен здания, лужайка имеет сходство с гостиной, пишет Джеймс: по траве разбросаны книги и газеты, тут же расставлены стеганые кресла, под ногами — яркие тканые коврики. Комнаты дома словно перенесены на улицу, на солнце. И что же, как вы думаете, почему Джеймс столь долго и подробно описывает обстановку дома, который носит название Гарденкорт? Лужайка спускается к Темзе, и вот здесь-то Джеймс дает еще одну подсказку. Далее по книге, когда сгустятся уже настоящие тени, Изабелла окажется запертой в стенах другого дома, и другая лужайка будет сбегать к другой реке.

— К реке Арно, — сказал Тодд Ливитт. Он все лето с рюкзаком за плечами путешествовал по Англии, Франции и Италии. Его экземпляр романа выглядел зачитанным и истрепанным.

— Да. В двадцать второй главе, на 278-й странице, вы найдете описание итальянского дома Гилберта Озмонда, весьма неприятного человека, с которым Изабелла в итоге связала свою судьбу. И фасад виллы Озмонда — «не лицо дома, а маска». Река протекает позади виллы, и Джеймс подразумевает, что в этом доме все зловеще наоборот, он представляет собой искаженное зеркальное отражение Гарденкорта, изображенного в первой главе. Гарденкорт открыт, вот он на виду, даже мебель, и та снаружи, а на вилле Озмонда все находится взаперти. Задолго до прибытия туда Изабеллы автор приучает нас воспринимать само жилище как тюрьму. Только посмотрите на «окна, прикрытые массивными крестообразными решетками», эти, по выражению Джеймса, «сторожевые щели». «Женский портрет» можно истолковывать в качестве повествования о двух домах, если угодно: светлом и темном. И вот еще один неожиданный поворот: мрачная Англия с ее климатом вроде здешнего, сиэтлского, оказывается гораздо светлее и здоровее, чем Тоскана с прославленным итальянским солнцем. Понимаете, куда я клоню? Жилой фургон в Рицвилле… и особняк на берегу Мерсер-Айленда… И сама Мередит — еще одна «умная, но излишне самонадеянная»[61] девушка, верно? Восточная и западная части штата Вашингтон противопоставлены, как Италия и Англия…

Том увидел, что Хильди изумленно на него смотрит, не радуясь услышанным сравнениям, а так, будто ее последовательно и логично обвинили в плагиате.

— Я, в общем-то, котел сказать, что «Мередит», по-моему, лучший рассказ будущего магистра искусств… из всех, которые мне доводилось читать.

В глазах Хильди отражалось сильнейшее недоверие. Том чувствовал: она пристально разглядывает его сквозь чудовищно толстые стекла очков, силясь обнаружить… Что же? Сарказм? Тайные низменные побуждения? Похоже, в глазах студентки даже сквозило презрение, словно преподаватель нес невероятную чепуху и не заслуживал теперь элементарного уважения.

Пытаясь умерить гнев девушки, Том сказал:

— Однако, вне всяких сомнений, во вступительной части есть свои минусы.

Чик скоро понял: грузный мужчина — мистер Дон — очень хитер, и его надо опасаться.

На исходе второго дня малярных работ Чик пришел за оплатой. Офис, тесный, но уютный, находился на втором этаже большого, заваленного всякими механизмами и аппаратами гаража на краю пристани. За старым столом с крышкой на роликах сидел мистер Дон, пригревшийся в тепле керосинки. Пес Скотти лежал у его ног.

— Угу, садись, — пробурчал мистер Дон, не поднимая головы от кипы бумаг, которые просматривал при свете лампы под зеленым стеклянным абажуром.

Чик уселся на стул с вылезшей обивкой. В кабинете пахло сигарами мистера Дона и псиной. Скотти — черный мохнатый коврик с серой мордой — смотрел на Чика одним сонным глазом.

Китаец молча ждал, а мистер Дон ворчал над своими бумагами. Чик разглядывал фотографии старых буксиров на стенах и паутинку морщин на щеке у мистера Дона, пока тот наконец не перестал читать и не потянулся за бумажником.

— Вот. Шестьдесят восемь.

Чик пересчитал деньги.

— Мистер Дон, вы сказать восемь доллар пятьдесят цент. За один час.

Мистер Дон глянул в бумаги.

— Аренда, Чик. Ты об аренде не подумал?

— Аренде?

— Ты ночуешь на моем судне, приятель.

Чик ведь все убрал, потихоньку ушел с корабля в темноте, задолго до того, как приехал мистер Дон в своем «мерседесе». Его никто не видел — в этом он уверен.

— Я мерзнуть, — ответил Чик.

— Да уж, начинает холодать, к зиме дело. — Впервые мистер Дон посмотрел китайцу в лицо. Веки у Дона набрякли, а кожа на шее отвисла так, что мужчина напоминал старую морскую черепаху. — В общем, так. Просишь разрешения переночевать на моем судне, и может, я соглашаюсь. А может, даже позволяю тебе там находиться бесплатно. Почему нет? Но ты не спрашивал, ты взял да и расположился на борту моего катера без всякого разрешения. В следующий раз спрашивай, усек?

— О’кей, я спрашивать. Без проблем, мистер Дон.

— Хорошо. Знаешь, как там, на корабле туалетом пользоваться?

— Пожалуйста?

— Ну, туалет. — Мистер Дон изобразил, будто подтирается, потом спустил воду в воображаемом унитазе.

Чик ухмыльнулся и ответил:

— Я понимать.

— Да уж, я думаю. — Мистер Дон потянулся через стол за калькулятором и опять погрузился в бумаги.

Лежа той ночью на койке в каюте с табличкой «Механик (2)», Чик думал о письме, которое написал бы в деревню своим родным, будь у него возможность. «Я в Америке. Все нормально…» Да только дядюшки у Чика болтливые. Если семья узнает, что с ним все в порядке, то скоро об этом станет известно и «змееголовым».

Если бы все шло по плану, Чик находился бы сейчас в Нью-Йорке, на макаронной фабрике, и трудился бы, зарабатывая деньги для уплаты долга. Он должен 37 000 долларов, и их необходимо вернуть в течение тридцати месяцев. «Змееголовые» не прощают никого. Они убивают тех, кто не платит, а начинают с близких, оставшихся в Китае.

Чик уплатит как-нибудь. Семь долларов шестьдесят центов истрачено в универмаге, работающем с 7 до 11, что недалеко от портового грузового двора, теперь осталось двести пятьдесят три доллара сорок центов. Только начало пути. Разница между имеющейся суммой и 37 000 долларов представлялась Чику длинной одинокой тропой, которую преграждали обломки скал и поваленные деревья, ямы и топи и которая вела к вершине огромной заснеженной горы. Горы денег. И пока у Чика не будет этих денег, все должны считать его погибшим.

— Да, факты мы знаем…

Бет говорила по телефону в своем закутке и смотрела, какое интенсивное строительство идет на Первой и Второй авеню. Тот белый дом с кооперативными квартирами действительно принадлежит компании Белгрейва, она наводила справки.

— В детском саду порекомендовали доктора Юсбио. А ребенок очень умненький — уже читает, — но вот в садике капризничает. Говорят, он становится особенно непослушным во второй половине дня. Я купила книгу «Синдром нарушения внимания в сочетании с гиперактивностью». Не знаю. Думаю, какие-то из симптомов у него наблюдаются, однако не уверена. Так что было бы замечательно, если бы доктор Юсбио могла посмотреть мальчика…

Своей очереди придется дожидаться три недели. Тем не менее Бет стало легче от сделанного звонка — по крайней мере теперь можно чувствовать себя во всеоружии перед очередной встречей с Мидж, заведующей детским садом «Стебелек». Мужу Бет скажет, будто ведет Финна на обычный осмотр. Месяц назад Финна уже показывали врачу, но Том за подобными вещами никогда не следил. И если доктор Юсбио диагностирует синдром нарушения внимания в сочетании с гиперактивностью, именно Бет придется решать проблемы с психическим здоровьем сына.

Когда Бет выслушивала мнение Тома на сей счет, то вспомнила: однажды в пятницу, в жару, она застряла в такси на Лонг-Айлендском скоростном шоссе, и водитель упорно пытался доказать, что посадка «Аполлона-11» на Луну сфальсифицирована НАСА в аризонской пустыне. «Доказательства, — твердил таксист, — доказательства-то где?» Тогда у Бет устала шея от беспрестанных молчаливых кивков — как и теперь, когда Том болтал о «медицинской индустрии» — его собственное выражение.

На другой стороне улицы какой-то человек ходил по толевой крыше, занося в дом горшки с цветами из своего садика на восьмом этаже. Там у него имелся небольшой столик с единственным стулом. Бет смотрела, как человек складывает стул и убирает на зиму в помещение. Потом развернулась лицом к экрану — ее ждали насущные проблемы. Финикс, Финикс…

Приходящая няня — кассирша из супермаркета «У Кена» — запаздывала.

Бет надела повое черное платье от Кельвина Кляйна — из искусственного шелка, без бретелек, до пола, Том — костюм, купленный четыре года назад в Лондоне, по случаю похорон отца. Том удивленно уставился на Бет, снял очки и поцеловал жену в голое плечо. «Боже, как ты хороша. До ужаса хочется твое платье расстегнуть и снять, как кожуру с банана». Финн, наморщив презрительно нос, сказал: «Бананы не носят платьев» — и ушел смотреть по телевизору «Самых забавных животных планеты».

Кортни наконец появилась — сиреневые губы, накрашенные ресницы. Девушка неуклюже топала в босоножках на тяжелой платформе и выглядела так, будто тоже собирается развлекаться вечером. Листок с телефоном Юргенсенов Бет прикрепила к холодильнику, а затем открыла агрегат — показать Кортни, где соус песто и свежие равиоли со шпинатом и горгонзолой.

— Круто, — неуверенно сказала Кортни. — А в морозилке у вас мороженое есть?

— С шоколадной крошкой и с карамелью, только подождите, пока Финн уснет, хорошо? Ему сегодня вечером мороженое не полагается.

— Конечно, никаких проблем.

Для поездки они выбрали «ауди». Пока Бет включала зажигание, Терри Аллен[62] исполнял «Умчавшись в Техас». Она заглушила музыку и сказала Тому:

— Нам на Лейксайд-авеню, точно к северу от Дирборна.

По карте дорог Том продиктовал жене маршрут. Жилище Юргенсенов располагалось близ озера Вашингтон, на одном берегу с Сиэтлом; подъездная аллея, ведущая к дому, была вымощена гравием и освещалась высокими фонарями, установленными среди рододендронов и старых елей. От зеленых насаждений веяло такой традиционностью, что в конце аллеи Том ожидал увидеть строение приблизительно в стиле тюдор года этак 1925-го и очень удивился, когда там обнаружилось низкое здание из камня и стекла, с навесными балками и причудливо скошенными углами, делавшими его похожим на полуразобранную мозаику. Нашли место для парковки среди прибывших «рейнджроверов» и «ягуаров»; Том заметил: длинный покатый газон, спускающийся к узкой полоске озера за боковой стеной дома, разбит настолько недавно, что напоминает шахматную доску — так отчетливо видны отдельные квадратики дерна, совсем некстати освещенные яркими огнями дома.

Они ждали, пока откроют дверь, и Том сказал:

— Гарденкорт! Помнишь, в «Женском портрете»? Я тут…

— Ах, входите! Вы как раз вовремя: музыканты уже настраивают инструменты.

Громкие всхлипы и завывания раздавались вдалеке, а Том и Бет снимали пальто и вручали их горничной в фартуке; потом миссис Юргенсен проводила гостей через увенчанный стеклянным куполом атриум — там в огромных деревянных кадках помещались две взрослые кокосовые пальмы — к двери, которая вела в помещение, показавшееся огромным конференц-залом.

Несмотря на присутствие двадцати гостей и оркестра, зал все равно выглядел пустым. Люди сидели кое-где, в креслах и на диванах, очень далеко друг от друга, как пассажиры в практически безлюдном зале ожидания.

— Не принести ли вам чего-нибудь выпить до начала? Белого вина или воды «Эвиан»?

— Вина, — ответила Бет странным, напряженным голосом.

Юргенсены явно силились совладать с обширными пустыми пространствами гигантской комнаты. Громадный сине-розово-лиловый шедевр Чихьюли[63], выдутый из стекла, свисал с потолка и изображал не то тропический водный организм, не то самые большие в мире женские гениталии. Под украшением одиноко стоял стол, за которым могли бы пообедать по крайней мере восемь человек, на столе помешалась коллекция фотографических портретов в рамках, увеличенных до размера инфолио и даже крупнее. По обеим сторонам открытого камина — в нем запросто можно было зажарить целого быка — висели два внушительных абстрактных полотна, выполненных в землистых тонах. Однако предпринятые ухищрения не уменьшали зал, пусть только зрительно, до приемлемых размеров, а лишь подчеркивали его непомерную огромность.

Бет обходила сзади массивное белое кресло, и навстречу ей протянулась чья-то тощая рука с голубыми часами. Сидящий поднялся, и Бет, казалось, невероятно удивилась.

— Стив? — воскликнула она. — М-м… познакомься, мой муж — Том. Том, это Стив Литвинов.

— Я так рад, что вам удалось прийти.

Стив совсем не соответствовал описаниям Бет. Худой, смуглый и лысый, поверх малиновой рубашки, расстегнутой так, что видны густые черные волосы на груди, — кожаный пиджак. Увидев шефа жены, Том убедился: кроме него самого, в зале нет больше ни одного мужчины в галстуке.

Стив наклонился к Тому и таинственно шепнул:

— Лиз — просто клад!

Разыскали два стула, и Том подвинул свой поближе к Бет. Когда принесли вино, он коснулся ее руки.

— Ты — Лиз?

— Так он меня зовет, — ответила Бет внезапно ослабевшим голосом.

Концертную программу открыл фальцет, под аккомпанемент лютни исполнявший «Мою усладу» Морли[64]. Было вдвойне удивительно слышать чистый, высокий, словно у мальчика-певчего, голос, изливавшийся из уст румяного рыжебородого мужчины, судя по виду — любителя промочить горло пивком.

…Замри и внемли, услышать надо:

То шаги любви-озорницы.

Не ходи, я прошу, далече,

Долог путь, а счастье — вечно,

И оно для нас, чаровница.

В перерывах между номерами тот или иной музыкант выходил на авансцену и популярно рассказывал о своем инструменте.

— Лютня произошла от древнего арабского инструмента под названием «уд» или «арабская лютня». В Европу ее завезли мавры в начале восьмого века нашей эры, то есть в период испанского завоевания…

Музыкант с лютней преувеличенно интонировал, когда говорил, — будто перед ним сидели туповатые дошкольники; потом оркестр исполнил композицию «Мой повелитель с маскарада». «Раздражающая привычка говорить свысока в большей степени характерна для Запада вообще, нежели конкретно для Америки», — подумал Том. В изменчивом, непостоянном обществе, все представители которого чужие друг другу, ничто не является само собой разумеющимся, ничто не выводится из прежних знаний или предыдущего опыта. Все требует точного определения и ясного изложения. Ирония нынче не в моде. Вот и получается…

— «Виола да гамба» — в буквальном переводе с итальянского — «ножная виола». Такое название инструмент получил, поскольку на нем играют, держа его между ног.

Крепкие голые ноги говорившей музыкантши, прямо скажем, выдержали бы и концертный рояль. Том взял Бет за руку и не выпускал ее, пока играли бодрую песенку «Мускат и имбирь».

Музыка была восхитительна, болтовня о цимбалах и теорбе — чудовищна, хотя и говорили о каждом инструменте не более минуты. Том, впрочем, аплодировал вместе с остальными, не желая подводить Бет.

В конце представления Стив Литвинов подошел, чтобы познакомить их со своей женой, Джойс. Телеса ее тесно обтягивал небесно-голубой брючный костюм, и издалека она могла бы сойти за мать Стива. Схватив Тома за руку, Джойс протрещала:

— Правда, невероятно интересно узнать об истории различных музыкальных инструментов, составляющих оркестр?

Финн, в пижаме, с мишкой в руках, тихонько спустился вниз.

В гостиной на диване Кортни боролась со своим приятелем Джошем — он пришел сразу после отъезда мамы с папой.

— Джош, ты победил! — сказал Финн.

Футболка Кортни съехала вниз, и одна полная грудь вылезла наружу. Сосок был коричневый и торчал.

— Финн! — воскликнула Кортни, натягивая футболку на плечи. — И давно ты там стоишь?

Финн улыбнулся ей. Вот бы она еще разок достала грудь!

— Я не могу заснуть. Пусть со мной кто-нибудь полежит.

Все проследовали к ужину; женщина лет тридцати дотронулась до рукава Тома.

— Я слышала вас по радио, так забавно и остро!

Том с удовольствием побеседовал бы с ней, однако, найдя свое место по карточке, где замечательным каллиграфическим почерком была выведена его фамилия, увидел: та женщина, да и Бет тоже успели сесть на другом конце длинного стола. Том остался в одиночестве, комплексуя по поводу своего галстука.

После гигантской гостиной показалось, будто столовая относится к совсем другому дому. Узкая, озаряемая свечами, она напоминала коридор. Впечатляла стена, обращенная к озеру и полностью выполненная из стекла. Официанты сновали туда-сюда за спинами гостей, разнося блюда, не обещавшие никаких изысков. Со стула Том оглядел газон размером в пол-акра и увидел освещенную пристань, у которой стоял гидросамолет и два белых прогулочных катера на якоре.

Рассмотрев самолет, Том повернулся к соседке справа:

— И кто же сегодня прибыл по воздуху? Или это личный транспорт хозяев?

— Джек и Марси, — ответила женщина, кивнув на мужчину, сидевшего напротив и похожего на одного из аспирантов Тома.

— Избавляет от нервотрепки на Двадцать пятой магистрали, в час пик там сущий кошмар.

Казалось, все гости друг друга знали, и Том в основном слушал, что вполне его устраивало. Беседа зашла о расстояниях. Когда кто-то выразил Сорайе свое восхищение по поводу розового камня («такого теплого!»), использованного при постройке дома, она ответила: «Нам его доставили сюда грузовиком из карьера, открытого в штате Мэн». Потом молодой человек, сидевший рядом с хозяйкой, поделился: «А камень для нашего дома прибыл из Индии, но сначала пришлось отправить его кораблем в Италию. Итальянцы по сей день остаются лучшими в мире каменотесами…» Одна женщина сообщила: в Румынии она случайно встретила некоего «уникального» садовника-декоратора и купила ему билет на самолет из Бухареста, дабы чудо-дизайнер мог руководить разбивкой и озеленением ее заднего дворика, расположенного у озера.

Том ковырял сухую тихоокеанскую семгу и вялую спаржу у себя на тарелке. Он умеет восстанавливать в памяти целые абзацы из прочитанных книг. Это совсем просто: нужно лишь представить расположение абзаца: справа или слева на странице, сверху, посередине или внизу. Том мысленно перелистывал пингвиновское издание «Нашего общего друга». Да, точно справа. Начало главы, приблизительно в верхней трети страницы. Вот оно.

«Супруги Вениринг были самые новые жильцы в самом новом доме в самом новом квартале Лондона».

В те времена, конечно, не было никаких пластиковых пузырчатых упаковок, и покупки заворачивали в рогожу.

«Все у Венирингов было с иголочки, новое. Вся обстановка у них была новая, все друзья новые, вся прислуга новая, серебро новое, карета новая, вся сбруя новая, все картины новые; да и сами супруги были тоже новые — они поженились настолько недавно, насколько только это допустимо по закону при наличии новехонького, с иголочки, младенца; а если б им вздумалось завести себе прадедушку, то и его доставили бы сюда со склада в рогожке, покрытого лаком с ног до головы и без единой царапинки на поверхности»[65].

Замечательно! Том благодушно поглядел на всех этих новых Венирингов за бесконечно длинным столом и попытался поймать взгляд Бет, но его жена разговаривала с Джойс Литвиновой.

После поедания клубники, ноябрьской, прошедшей сквозь гидропонические пытки, большинство мужчин проследовали на «самый новый» газон курить сигары. Тот, кого звали Джек, предложил сигару и Тому.

— Кубинские, — похвастался он, — мне их из Ванкувера[66] доставляют по воздуху.

— Не смею, — ответил Том, — я бывший заядлый курильщик, а теперь перевоспитался. Могу только дым понюхать.

Аромат сигар доставил Тому удовольствие. Джек обратился к стоявшему рядом мужчине:

— Ларри, вон вдалеке не Шивы ли Рэя дом?

— Думаю, нет. Он, по-моему, обретается в Медине. — Ларри показал на другой берег озера, где огни отражались в воде серебристой каемкой. — Там есть тихое и уединенное место — посередине, между особняком Билла и усадьбой Симоньи.

— А я думал, он в Лески.

— Нет, точно в Медине.

— Я знаю Шиву Рэя, — сказал Том.

Оба мужчины уставились на него с искренним удивлением.

— Откуда? — грубовато спросил Джек.

— Он спонсирует писательскую программу в Вашингтонском университете. А я там преподаю.

— А, — сказал Ларри.

— Шива звонит мне раза два в неделю — обсудить денежные вопросы. Но вот что забавно — звонит непременно из самолета.

— О, похоже на Шиву Рэя, — ответил Джек.

Двадцать минут спустя, сидя в машине, Том спросил:

— Так, значит, это была благотворительная акция?

— Да. — Бет переключилась на третью скорость.

— И сколько мы внесли?

— Четыреста баксов.

— И ты, и я?

— Нет. Двести с человека.

— Ну, не так уж плохо. Музыка, мне показалось, вполне, вполне. — Том попытался затянуть фальцетом: — «О, где ты, где ты, моя услада…»

— Рядом с тобой бутылок, что ли, много стояло?

— Наверное, им деньги нужны на покупку новых гобоев и псалтерионов, и прочих…

— Нет, они хотят пригласить на свой фестиваль разные европейские группы.

— Скорее оркестры, а не группы.

— Да не важно.

— А чем конкретно занимается этот Юргенсен?

— Раньше был вице-президентом «Майкрософт», потом ушел оттуда и открыл собственную компанию. Производит цифровые ароматы.

— Что производит?!

— Ай, не спрашивай. Я тебя прошу, не спрашивай. Ну, производит он их.

— Чудно. — Том посмотрел в окно на проплывающую мимо темную массу деревьев ботанического сада.

Бет злилась. Литвинов дважды наколол ее — сначала несчастное приглашение, потом битый час в магазине «Барни», где она купила эту жутко манерную тряпку от Кельвина Кляйна. Мог бы ей кто-нибудь и намекнуть, что Стив и его шатия, оказывается, имеют привычку скорее раздеваться, чем одеваться к ужину.

Наконец добрались до дома. Кортни была какая-то присмиревшая и слегка растрепанная. Девица отказалась, когда Том предложил проводить ее домой, и, громко топая, сбежала по ступеням крыльца. Прибираясь на кухне, Бет нашла в мусорном ведре под раковиной использованный презерватив. Неужели трудно хоть завернуть во что-нибудь, черт возьми? Том появился в спальне с «Нашим общим другом» в руках. Вот и последняя капля.

Том в наушниках сидел один в большой новой студии радиостанции «KUOW» на Юниверсити-уэй.

В аппаратной за стеклянной перегородкой звукорежиссер Нед поднял большие пальцы вверх — «порядок» — и на линии послышался голос продюсера, Мириам Глэйзбрук, находившейся в студии Национального радио в Вашингтоне, округ Колумбия.

— Привет, Том. Как идут дела в дождливом Сиэтле?

Мириам любила так говорить и всегда делала это специально.

— Очень по-сиэтловски. Мы с Бет вчера посетили благотворительный концерт. Принимал нас бывший менеджер высшего звена компании «Майкрософт» — недавно он открыл собственную фирму. Производит цифровые ароматы. Подключаешь к компьютеру небольшую коробчонку и… Может, ты уже ею обзавелась?..

— Да-а, ясно, чем у вас народ занимается.

— Уж в округе Колумбия кто бы говорил!

— Триш информирует, у нас хороший уровень. Поехали.

— Каждое утро жена первым делом…

— Извините, небольшая накладка. Еще разок.

— Каждое утро жена первым делом узнает из газеты свою судьбу. Приходит худосочный выпуск «Нью-Йорк таймс» — газеты, у которой, увы, нет штатного астролога, но…

4

— …Увы, нет штатного астролога, но Бет вполне довольствуется последним разделом…

В час пик на Первой авеню стояла огромная пробка. Голос Тома звучал странно и одновременно смешно из восьми динамиков сразу. Когда муж выступал по радио, «р» у него дрожало и вибрировало — на венгерский манер, считала Бет. В лучшие времена раскатистое «р» коробило раздражающей манерностью, теперь же здесь слышалась издевка. Бет стиснула руль, и клокотавший у нее внутри гнев сменился ледяным холодом. Как вообще он смеет? Том ни словом не обмолвился о написанном тексте. На передачу Бет наткнулась случайно, пока искала, где передают новости.

— Томас Дженвей ведет творческие семинары для начинающих писателей в Вашингтонском университете. Его репортажи регулярно выходят на радиостанции «KUOW», дочерней станции Национального радио в…

Бет ткнула кнопку «Power» — хотелось заткнуть трескотню ведущего.

Том ничего — совсем ничего! — не знает о компании «НайдиДом», даже не ориентируется на сайте. Ему невдомек, как формируются доходы, а он зудит, безграмотно и самодовольно, со своим проклятым раскатистым «р», о «перррерррасходе». Просто невыносимо! Свифт? Поуп? Крах «Компании Южных морей»[67]? Черт побери! А приплести сюда Бет и ее опцион? Унизительное снисхождение, проявление немыслимой напыщенности. В онлайновом мире Том смыслит не больше, чем в молекулярной физике. Его волнуют одни идиотские викторианские романы и еще более идиотские книжонки о Второй мировой, и тем не менее ему, черт дери, хватает наглости высказывать по радио свое жалкое мнение о журнале «Новая экономика» и фирме, где Бет ежедневно бьется, только бы удержаться на плаву. Боже, ведь многие слушают передачу «Все учтено»! И как Бет покажется на глаза девятому этажу? «Моя жена Бет»! Черт, превратил ее в подопытного кролика. Роберт мог слышать? А Лиза? А Стив? От последней мысли Бет затошнило.

Не сворачивая налево, на улицу Гейлер, Бет поехала дальше по Квин-Энн-авеню с единственной целью — гнать и гнать машину вперед. Женщина пыталась хотя бы отчасти восстановить обычное равновесие. Лишь когда Фримонтский мост остался позади и автомобиль пополз вверх по склону Финни Ридж, она более-менее пришла в себя.

Том по природе своей не мог действовать со злым умыслом. Он в принципе не умеет замышлять ничего дурного, слишком погруженный в свои книги и считающий себя проницательным, поскольку усердно постигает события в романах. На самом деле Том абсолютно слеп, ему бы собака-поводырь не помешала. Он даже не виноват, обижая Бет — вот как сейчас. Осуждать мужа за подобные выходки: все равно что бранить котенка, спутавшего клубок ниток. Том безнадежно наивен. А когда-то Бет казалось, будто он необычайно умен.

Значит, подумала женщина, век живи, век, ко всем чертям, учись.

Когда через полчаса Бет вернулась домой, Том и Финн бегали по гостиной на четвереньках, рыча и лая друг на друга.

Том поднялся, поцеловал жену.

— Как день прошел, милая?

— Прекрасно, — ответила она.

Чик присматривался к американским мужчинам, он не желал отличаться от них, стремясь слиться с толпой. Большинство модных парней его возраста придерживались одного стиля: бритые — на голове только пушок, с аккуратными усиками, и многие — с золотым кольцом в одном ухе.

Чик начал отращивать усы и заплатил десять долларов парикмахеру, обрившему ему голову. Денег, конечно, жаль, но стрижка Чику понравилась. Случайно заметил свое отражение в витрине магазина — почти американец, хотя еще не одну неделю придется терпеливо ждать, пока усы станут такими пышными и мягкими, как он хотел.

Чик до сих пор ночевал на корабле и работал на мистера Дона, один или с Ласаро и остальными мексиканцами. Он многое узнавал от Ласаро. Почти каждый день покупал теперь сиэтлскую газету «Пост-интеллидженсер» в киоске на улице Никерсон. Чик собирался улучшить свой английский, читая статьи, однако первым делом всегда принимался разыскивать объявление о смерти какого-нибудь молодого человека с китайским именем.

«Замечаете ли вы, — писал Том, — что люди начинают испытывать тоску по деньгам? Как и многие американцы среднего класса, я люблю смотреть „Антикварные гастроли“ по каналу Пи-би-эс, эта передача — последнее прибежище настоящих денег в старомодном их понимании. Сегодня мы живем в мире, где деньги почти всегда обозначаются десятичными дробями, после которых маленькими буковками пишется „млн.“ или „млрд.“. Теперь, чтобы телеигра вызывала у зрительской аудитории интерес, победитель должен забрать ни много ни мало — миллион. Только в „Антикварных гастролях“ деньги, заработанные вами или мною в день, в неделю, в месяц или в год, имеют хотя бы какую-то реальную значимость».

Вчера вечером показывали: один старичок принес в студию глиняную пивную кружку с росписью, выпущенную приблизительно в 1890 году для рекламы пивоваренного завода в Милуоки. Еще его бабушка хранила в кружке бусы. Когда оценщик назвал стоимость кружки, старичок не выдержал. По щекам престарелого участника программы потекли слезы, и он залепетал дрожащим, плаксивым голосом: «Ох ты… Ох ты, Господи… Две тысячи долларов?» Том прямо чувствовал: миллионы зрителей по всей стране сопереживают живейшим образом.

Вот в этом и заключается настоящий секрет «Антикварных гастролей» — передача вновь придает значимость суммам, в принципе не кажущимся людям (и Тому тоже, конечно) маленькими, однако в общественном представлении катастрофически обесценившимся. Один только перерасход компании «НайдиДом» достигает, по словам Бет, 2,7 млн. в месяц, а активы составляют 4,1 млрд. Тогда неудивительно, что сам рейтинг «Гастролей» среди зрителей выражается такими цифрами, которые…

Где-то под ногами у Тома зазвонил телефон.

— Томас! Это я — Шива. Сию секунду вылетели из Лос-Анджелеса. Сейчас нахожусь на пути в округ Колумбия.

— Забавно, некоторые вот…

— Томас. Я читал Рейша. Кажется, становлюсь его поклонником. Он не лишен иронии и чувствительности.

— Кто, простите?

— Рейш, — ответил Рэй с обидой в голосе, — Дэйв Рейш. «Хрустальный дворец».

— А, понял. Да, правда? Мне вещица показалась довольно комичной, но…

— Томас, ты говоришь как пресытившийся бонвиван. Пресыщение дурно. Сегодня мы обретаемся в мире, где есть лишь пресыщение и, увы, чересчур мало страстного воодушевления.

— «…и в нерешительности лучшие из нас томятся. Худшие страстям губительным дают собою править»[68], — ответил Том, подыгрывая Шиве.

— Откуда это?

— Уильям Батлер Йейтс[69]. «Второе пришествие».

— Я не согласен с тобой. В своем деле я уделяю время лишь людям, способным проявлять истинную страсть к чему-либо. Я выбрал в качестве единомышленника тебя, потому что верил — в тебе есть страсть. К литературе.

— Я думаю, вы не станете обвинять Йейтса…

— Сейчас не до Йейтса. У меня дела, дела, дела. К сути: Рейш примет наши условия?

— Ну, я уверен, он согласился бы, просто…

— Свяжись с ним. Ты знаешь, кто его агент, поверенный, или ты напишешь непосредственно издателю?

— У меня есть электронный адрес Дэвида.

— Да? — В голосе Рэя прозвучали удивление и восхищение. — Ради такого человека не грех раскошелиться, это точно. Думаешь, он согласится, если предложить ему сотенку? Целый стольник?

Противясь соблазну, Том ответил:

— Да, я считаю, Дэйв был бы не против.

— Ради писателя такого масштаба, Томас, следует быть готовым на любые жертвы.

— Я напишу ему сегодня. Шива, мы вчера были на ужине, и там разгорелся нешуточный спор о том, где же в действительности находится ваш дом на озере. Все участники разделились на две группировки — Левобережников и Правобережников, одни говорили, будто в Медине, а другие утверждали, что в Лески. Так где же на самом деле?

— Ох! — воскликнул Шива Рэй. — Воздушная яма. Ну и тряхнуло нас! — И связь оборвалась.

Том закончил кусочек о деньгах и написал Дэвиду Скотт-Райсу, предлагая некоторое их количество. Назвать точную сумму он затруднялся и все время изменял ее, но в конце концов остановился на 21 500 долларов — цифра понравилась приятной точностью, и кроме того, Том надеялся, она до некоторой степени убережет его от возможных требований повысить оплату. Ему хотелось, чтобы в будущем неизбежное увеличение скотт-райсова гонорара до 25 000 выглядело как шаг навстречу, который удалось выторговать у благотворителя с большим трудом. Еще Том считал: зря он тогда за ужином упомянул о предложении Дону Делилло, и в своем письме собирался намекнуть: мол, даже обещанная 21 500 буквально вытянута из влиятельных людей после их нешуточного сопротивления.

Дорогой Дэвид!

Пройдя тернистый путь и отделавшись всего несколькими царапинами, я с трепетом сообщаю тебе (в продолжение нашей беседы в ресторане), что узнал насчет…

Письмо заканчивалось так:

Мы можем организовать твое проживание в кампусе (есть довольно мило обставленная однокомнатная квартира) или, если захочешь, поселим тебя в университетской гостинице. Мне кажется, будет лучше в квартире, и об умеренной оплате нам удастся договориться. Что же до билета на самолет, я очень сомневаюсь, хватит ли на бизнес-класс, но я, разумеется, приложу все усилия.

На наших с тобой пьяных посиделках здесь, в Сиэтле, было здорово, и я очень надеюсь на встречу весной. Мой дом для тебя открыт, и мне ужасно хочется познакомить тебя с Бет и Финном.

Всего наилучшего,

Том.

Скотт-Райс среагировал молниеносно. Не прошло и десяти минут, как компьютер Тома просигналил, и в нижней части экрана возникла иконка в виде запечатанного конверта. В начале письма Дэвид отпустил пару шутливых замечаний, потом без обиняков заявил: «Учитывая мою репутацию в Америке…» Он занят, недавно приступил к работе над новой книгой. Требует 40 000 долларов, а также гарантированный полет бизнес-классом. Еще Скотт-Райс писал: «Ты, должно быть, не читал отзыв о „Х.Д.“ в „Таймс-Пикаюн“? Мое имя там упоминается в таком окружении, что лучшего и желать нельзя…» «И в каком же, интересно? — кисло подумал Том. — Гомер и Толстой или корпорация Ай-би-эм»?

Он посмотрел на часы. В Сиэтле 3 часа 25 минут дня, значит, в Лондоне без двадцати пяти полночь. Скотт-Райс, похоже, пребывает в тщеславном настроении после обильного возлияния и, если повезет, наутро протрезвеет и примется посыпать главу пеплом. Том решил выждать пару дней, а потом написать ответ поздно вечером: Скотт-Райс, таким образом, сможет пересмотреть свою «репутацию в Америке» за чашкой утреннего кофе.

— Вот как обстоят дела, приятель. По сути говоря, тебя-то и нет.

Мистер Дон задумчиво посасывал сигару, а пес Скотти виновато глядел на Чика слезящимися глазами.

— Двенадцать баксов в час — вообще неплохие бабки для призрака.

— Пожалуйста?

— Призрака. Привидения. Как там по-китайски? Гвеило. Обхохочешься прямо. Понимаешь, Чик, ты сейчас здесь гвеило и, по-моему, для привидения неплохо устроился. Живешь в тепле, восемь пятьдесят в час получаешь, налом. Ты о Налоговой службе подумал?

— Службе… Иммиграционная?

— A-а, нет, это совсем другая контора. Иммиграционная служба тебя просто хватает и отправляет туда, откуда явился. А налоговики сначала забирают денежки, а уж потом сажают в каталажку. В общем, таких, как ты, Налоговая и Иммиграционная службы хорошенько прижимают с двух сторон, особенно когда такое привидение наглеет и начинает заикаться о двенадцати баксах в час. Понимаешь, о чем я речь веду, приятель?

— Я думать — да, мистер Дон.

Дон откинулся в кресле, пуская дым.

— По-моему, в целом ты очень неглупый малый. Но еще многого не знаешь о разных организациях, которые есть у нас в стране. Иммиграционная служба и Налоговая, Управление по охране окружающей среды, ФБР и Администрация социального обеспечения — я называю только федеральные. А ты еще подумай — в каждом штате, округе и городе имеются свои учреждения. У человека небольшое дело, вот у меня, например, и все эти замечательные службы мешают тебе жить. Даже отлить нельзя спокойно — тут же привяжется Управление по охране окружающей среды. Видишь, я даже с тобой об этом заговорил, приятель, с гвеило, поскольку вляпался по-крупному. Меня могут даже на остров Макнил отправить, и я там проведу всю оставшуюся жизнь. Остров Макнил — тюрьма. Ты про тюрьмы хоть знаешь?

— Да, мистер Дон.

— Так я и думал.

Чика разговор опечалил, поскольку китаец надеялся достичь компромисса, заключить сделку. В последние два дня мистер Дон поручал ему руководить мексиканцами, значит, теперь он — управляющий. Когда мексиканцы снижали скорость работы, Чик их понукал. Под его присмотром они трудились вдвое усерднее, чем раньше. Управляющий должен зарабатывать десять долларов в час, минимум.

Чик накопил уже 1914 долларов 50 центов. Деньги китаец хранил в большом внутреннем кармане, специально вшитом в джинсы. На ночь вынимал их и клал себе под голову.

Новая стрижка и усы творили чудеса: люди на улицах принимали его за американца, причем не за бродягу какого-нибудь. Мужчины теперь видели в нем своего. Теперь он часто замечал: ему улыбаются. Иногда кто-нибудь случайно задевал Чика рукой. Он улыбался в ответ и шел дальше. Плохой, пусть даже и улучшающийся с каждым новым словом английский выдаст его. Тем не менее китаец предчувствовал, что однажды сможет заговорить с одним из многочисленных дружелюбных прохожих.

Но мистер Дон прав. У Чика нет удостоверения, а в этой стране человек без удостоверения далеко не уйдет. У Ласаро оно есть, а ему все равно платят 8.50 в час, так ведь Ласаро туго соображает. Чик знал: у него дела пойдут гораздо лучше, чем у Ласаро, только бы раздобыть удостоверение личности.

27 ноября китаец нашел в «Пост-интеллидженсер» то, что искал. Чарльз Онг Ли, родился 13.02.74 в Такоме, погиб в автомобильной катастрофе на шоссе номер 99. Из разговоров с Ласаро Чик знал, как следует поступить.

Вертолеты прилетели опять.

Из конических окон кабинета Том увидел: восемь или десять штук повисло над центром города, словно стая молодых стервятников над мертвой тушей. Один вроде бы облюбовал Клондайк-билдинг. Том нашел бинокль, еще в первые дни сиэтлской жизни купленный для наблюдения за американскими птицами. Вертолет подрагивал в окулярах, на фюзеляже значилось «ПОЛИЦИЯ». Том занервничал и позвонил Бет.

— А, — спокойно произнесла жена, — демонстрация против ВТО, всего-навсего.

— Против чего?

— Том, люди уже с месяц только об этом и говорят. Против Всемирной торговой организации!

— A-а. Да, я, наверное, слышал.

— Сейчас тут мимо идет процессия старых хиппи. Смотрятся даже забавно. Мадлен Олбрайт точно не сможет из отеля выйти. — Бет засмеялась.

— На улице не опасно, ты уверена?

— Ну, машину я утром оставила в подземном гараже.

— Я не о машине. Я о…

— Конечно, не опасно. Мы отсюда наблюдаем за демонстрацией как с трибуны стадиона. Вот сейчас марширует толпа людей в костюмах черепах.

Том спустился вниз и включил телевизор. Не похоже, что все было так уж безопасно. Напоминает Косово или что похуже. Полицейские в противогазах, со специальными щитами, с трудом сдерживали толпу при помощи слезоточивого газа. Шашка за шашкой разрывалась у ног демонстрантов, и газ окрашивал воздух в желтовато-коричневый цвет. Совершенно непонятно, почему Бет тогда разволновалась из-за убийств на верфи, а к демонстрации относится настолько беспечно. Том посмотрел на экран: благодаря массе бегущих от газа людей, прижимающих шапки и шарфы к лицу, привычные улицы сделались до жути незнакомыми. Перепуганный корреспондент кричал в камеру. Вдруг изображение дрогнуло, и в следующую секунду улица на экране перевернулась вверх ногами.

В студии новостей диктор страшно забеспокоился. «Брайан! Брайан!» — крикнул он, и голова корреспондента на миг показалась снова, потом опять исчезла в потасовке. В кадре бурлила улица, а диктор сообщал: «Сейчас мы слушаем информацию о том, что мэр Шелл объявил чрезвычайное положение…»

Пробивались фрагменты каких-то безумных известий. «Анархисты и мародеры» грабили «Макдоналдс», «Старбакс», «Нордстром», «Найктаун», «Планету „Голливуд“». Господи! Том подумал: если даже «Старбакс» — символ мирового капитализма, то что же такое «НайдиДом. com»?

Он снова набрал номер Бет.

— Здравствуйте, это Бет?.. Бет! — заорал Том, перекрывая шум беспорядков на экране.

— Да, что еще стряслось?

Слова так и выскакивали из него — слезоточивый газ, мародерство, чрезвычайное положение. На другом конце провода Бет нетерпеливо вздохнула.

— Ты же знаешь, как это СМИ…

— …эти СМИ, — поправил Том и немедленно об этом пожалел.

— Ага, спасибо за урок английского языка. Но, Том, правда, я сейчас чудовищно занята.

Повесив трубку, Том решил: у жены шок. Некоторые похоже реагируют на ситуации крайнего напряжения: теряют контакт с происходящим и ведут себя так, будто ничего не случилось. Как в том эпизоде из фильма «Потопить „Бисмарка“», когда Кеннет Мор… Том посмотрел в телевизор, на группу полицейских, собравшихся позади остальных; без противогазов они выглядели худыми, молоденькими и напуганными. Показали несколько дрожащих, снятых ручной кинокамерой кадров, среди прочего — пылающую урну и нескольких личностей в черных капюшонах, кувалдой громивших витрины универмага.

Тому пришло в голову, что ему ведь действительно нужно спасать Бет, пусть даже только от самой себя. Защитное хладнокровие неминуемо прорвется в любой момент, и кто знает, в каком состоянии она окажется тогда. Вот беда, полиция перекрыла проезд по центральным улицам, а Тому надо забрать Финна из детского сада розно в пять. Чувствуя свое бессилие и от этого буквально сходя с ума, Том снова набрал номер Бет и услышал короткие гудки. Стоило ему положить трубку на рычаг, как раздался пронзительный звонок.

— Бет!

— Том? Это Дэвид. У тебя есть мой электронный адрес?

— Сейчас не могу говорить. Тут бои на улицах, и Бет в самом пекле!

— Не может быть! Бои? В безмятежном Сиэтле? А Бет, она в рядах повстанцев или…

Том сердито бросил трубку. На экране недовольные швыряли камнями и бутылками в полицейских, а те отстреливались — рассказывал корреспондент — резиновыми пулями. Тому показалось, что на заднем плане он узнал рельефный фриз, украшающий Клондайк-билдинг. Нажал кнопку повторного набора номера — до сих пор занято. Но есть же у Бет автоответчик — она ведь часто бывает «на другой линии». Возможно, вся система вышла из строя.

Том бросился наверх и настучал безумное электронное послание:

«Бет, пожалуйста, скажи, что получила эту записку. С тобой все в порядке? Позвони, когда записка придет. Я так о тебе беспокоюсь. Береги себя. Люблю очень. Том».

Немедленного сообщения о невозможности доставки не последовало, и Том воспринял это как хороший знак, однако телефон молчал. Том в бинокль осматривал центр города, находившийся у самой воды. Все выглядело обыкновенно, если не считать вертолетов.

Вернулся в гостиную. Люди повалили полицейскую машину и теперь пытались ее поджечь. Дальше по улице занимались еще пожары. В течение тридцати секунд Том глядел в телевизор, потом опять побежал наверх к компьютеру, нажал на кнопку «Получить» и прочитал письмо от rourkee@getashack.com[70]:

«Т, прекрати трястись, я ПРОШУ. Здесь все прекрасно. Когда заберешь Финна, не мог бы ты заехать к „Кену“ и взять…»

Далее следовал краткий список покупок. Том удивленно пробежал его глазами. Как возможно в такой момент думать о салате-рукколе?

На следующий день Бет работала дома — уже легче. Когда Том отвез Финна в детский сад и поднялся к себе в кабинет, то обнаружил довольно-таки нервное послание от Дэвида Скотт-Райса, который «и представления не имел», насколько была серьезна ситуация на момент его звонка, и теперь понимает: он говорил, должно быть, как человек «бесчувственный и духовно незрелый». События в Сиэтле уже стали главной новостью на канале Би-би-си и попали на первые страницы «Гардиан». Дэвид очень сожалел, что баталия застигла Бет, и надеялся, что Бет жива и здорова. И так далее.

Удивительно, но письмо было очень милое, в нем чувствовалось внимательное отношение к вполне объяснимому беспокойству Тома. А Бет, приехавшая в тот вечер ровно в шесть, не выказала — уму не постижимо! — никакого понимания. Она все хвалила себя: как хорошо, что догадалась оставить «ауди» в подземном гараже. А вот один из «технарей» припарковался на открытой стоянке, и «его машину разломали», рассказывала Бет. Другой темой были люди в костюмах черепах, курившие марихуану. И ни слова сочувствия изнервничавшемуся Тому, не говоря уж о том, чтобы оценить заботу мужа.

Из-за всего этого Том ощутил внезапную общность со Скотт-Райсом, — тот, кажется, его понимал, несмотря на четыре с лишним тысячи миль, разделявших их. Том с легкостью поднял предполагаемый гонорар Дэвида до 32 000 долларов и даже призадумался над нелепыми требованиями, касающимися условий авиаперелета, а потом написал: «Сожалею, но придется лететь эконом-классом. Однако мы внесем полную плату, и если захочешь повысить уровень обслуживания уже в самолете, это тебе не встанет в копеечку».

Час спустя Скотт-Райс согласился и торговаться не стал. Том сообщил Шиве Рэю в электронном письме хорошие новости, а о деньгах не обмолвился. Ближе к вечеру с адреса shivaray@home.com пришло послание из двух слов:

«ДОБРОДЕТЕЛЬ СМЕЛА!»[71]

Тому потребовалось справиться в «Оксфордском словаре цитат», чтобы удостовериться: это и в самом деле слова из «Меры за меру».

— По своему обыкновению…

В тот вечер мистер Гадкер, внимательно изучив рекламные объявления в «Пост-интеллидженсер», приобрел оптовую партию белых мышей, африканского попугая, умевшего ругаться на пяти языках, и самую большую, самую громкую, самую сногсшибательную в мире подушку-пукалку.

Когда Финн уснул, Том спустился на кухню и увидел: Бет залпом пьет вино. Бутылку «Сиры» они откупорили за ужином, причем тогда больше досталось Тому. Жена подтолкнула к нему «пузырь» по гладкой крышке стола. Объяснила:

— Может, и тебе не помешает.

— А?

— Я покупаю кооперативную квартиру. В Беллтауне.

— Зачем?

— Том, нет нужды все усложнять, согласен?

— Думаю, это не лучший способ потратить деньги.

— Нет.

— О Господи…

— И снова «нет» — я опережаю твой вопрос, — это не «другой мужчина».

— Женщина?

— Вряд ли.

— А как же Финн?

— Видимо, придется составить родительское соглашение.

— Но мы же его семья. Ты не можешь вот так…

— Так будет лучше для Финна. Лучше для каждого из…

— Это лишь твое мнение…

— Уже половина тех ребят, которые вместе с ним ходят в «Стебелек», живут одновременно в двух домах.

— Неправда.

— А Скотт? Амелия? Тейлор?

— Боже мой.

— Финн пока еще находится в адаптивном возрасте. Ему будет труднее перенести изменения на следующий год или через два года. Вот одна из причин…

— Я и не знал…

— Ага, здесь-то и кроется наша проблема.

— В чем же она?

— А именно в том, что ты даже не знал.

— Но…

— Когда привыкнешь к новому положению вещей, увидишь: так действительно лучше.

— Я думал… сейчас, наверное, совсем некстати говорить… Но я думал, на самом деле думал — мы счастливы, нам хорошо.

— Мне жаль, Том. Мне жаль.

Сидя на корточках на верхней ступеньке лестницы, Финн слушал, как папа странно всхлипывает, будто плачет, а мама снова и снова повторяет: «Том». Финн понимал, чем занимаются папа с мамой.

Они со Спенсером много раз говорили про это. Спенсер все знал, потому что его мама собиралась родить ему маленькую сестренку. Когда люди делают деток, папа долго кряхтит, а потом мама вскрикивает. Нельзя мешать людям, когда они делают деток: Спенсер один раз помешал, и ребеночка не было.

Поэтому Финн просто слушал.

А одно Спенсер неправильно говорил. Он сказал: мама и папа это всегда делают в спальне. Завтра Финн ему расскажет: его мама и папа делают это на кухне.

— …из-за чего-то, что я сказал по этому чертовому радио?

— Пожалуйста, не кричи, Финна разбудишь. Нет, я этого, конечно, не говорю. Я просто привела пример.

— Я не показал тебе тот кусок, ты ведь так была занята в последнее время, и вообще о чем угодно с тобой заговорить — значило бы тебе помешать…

— Ладно, забудь про передачу. Все ерунда.

— Три минуты назад была совсем не ерунда!

— А сейчас уже ерунда.

Том пошарил в буфете, где хранилось спиртное, однако больших запасов не обнаружил: в коробке, перевязанной розовой ленточкой, — бутылка шампанского, которое на прошлое Рождество прислала Мириам Глэйзбрук; еще две бутылки «Сиры» и одна — «Шардоне»; наверное, столовая ложка «Феймос граус»[72] и бутылка голландского джина, до сих пор не открытая, купленная в прошлом году в аэропорту Шипхол-Утрехт, после конференции в Утрехтском университете.

Том наклонил бутылку с джином над своим пустым стаканом.

— Джину?

— Нет, спасибо. Ограничусь водой.

Единственное, что говорило в пользу джина, это изрядное содержание алкоголя. Том проглотил маслянистое пойло с травяным привкусом как лекарство, думая: «Вот он, вкус опустошенности. Навсегда запомню».

— Том, мы несколько лет двигались в разных направлениях.

— Один год — может быть.

— Я взрослела.

— А, вот как ты это называешь.

— Не вредничай. Слушай, я знаю, тебе нужен кто-нибудь, кто дожидался бы твоего возвращения из университета, кому бы ты мог читать свои радиокусочки. Но это будет не любовь, а няньканье.

— Как же несправедливо!

— Да?

— Мне не «кто-нибудь» нужен. Мне ты нужна.

— Ты меня совершенно не знаешь!

— После восьми-то лет!

— Я часто подыгрывала тебе. Я старалась. Честно старалась быть хорошей женой. «Моя жена Бет» — наизусть эту проклятую роль выучила!

— Но Финн!

— Я тебе не дам воспользоваться ребенком в качестве оружия.

— Да я и не пытаюсь…

— Речь только обо мне. И о тебе.

— Похоже, что речь идет лишь о тебе. Я не вижу, каким образом я сюда вписываюсь.

— Ты живешь в мире, который сам для себя сотворил. Большую часть времени ты неизвестно где, даже не в Америке, и непонятно, когда же ты действительно с нами. Финн и я, мы для тебя — герои, мы действуем в какой-то книге, только ты ее никак не соберешься написать. Ты нас придумываешь — «мой сын», «моя жена». Знаешь, до чертиков надоело быть плодом твоего долбаного воображения!

— Бет!

— Ну достало меня это, прости.

Было уже за полночь, а они продолжали ссориться. Дважды плакал Том. Потом плакала Бет. Когда в самом разгаре бури настало временное затишье, решали вопрос с воспитанием сына. Том и Бет договорились, хотя вряд ли слово «договор» сюда подходит: сразу после покупки квартиры (для чего понадобится подпись Тома на нескольких документах) Финн в понедельник и четверг будет ночевать в доме на Квин-Энн, а по выходным будет попеременно то с отцом, то с матерью; в обязанности Тома войдет забирать ребенка из детского сада по вторникам и средам — отец сможет поиграть с сыном часок-другой, перед тем как Бет увезет ребенка ночевать в Беллтаун. «При таком раскладе, — заявила Бет, — все пройдет без ущерба для Финна».

Том уставился на нее, разинув рот.

— Ты говорила с адвокатом.

— Да, — ответила Бет.

Стоило Чику раздобыть свидетельство о рождении, остальное пошло легко.

Он заплатил Ласаро сто долларов — каждому мексиканцу полагалось по 20 — за разрешение использовать их адрес в Гринвуде. Они ребята бесшабашные и никогда подолгу не задерживаются в одном месте, значит, особых неудобств тут нет. Сто долларов — большие деньги, но указывать адрес портового грузового двора небезопасно. И без того хватает проблем с мистером Доном, который нашел покупателя для асбестового судна.

— У тебя семь дней, чтобы вынести оттуда свое барахло, приятель. Вторник наступит, стемнеет, и вот к этому времени ты уже должен свалить, сечешь?

— Тогда где я спать? — спросил Чик.

Мистер Дон поднял глаза от своих бумаг.

— Вывеску снаружи видел?

— Да.

— И что там написано?

— Написано «Корабельная корпорация „Дальберг“».

— Водишь, я занимаюсь кораблями, а не держу гостиниц или там приютов для бездомных. Если вдруг когда-нибудь решу влезть в гостиничный бизнес, то свистну тебе, а пока я продаю суда, а не сдаю комнаты. Усек?

— Да, мистер Дон.

Порой мистер Дон — почти друг, а иногда грозится и пугает. Сначала улыбочки, а потом вдруг раскричится ни с того ни с сего. В этом секрет власти Дона: нипочем не догадаться, на каком ты у него счету, и Чик восхищался тем, как хозяин умеет внезапно меняться, переходя от мягкости к свирепости. Когда мистер Дон свирепел, Чик наблюдал за его лицом, чтобы понять, в чем тут наука. Потом тренировался на мексиканцах.

Они соскабливали краску с буксира, и Чик руководил работой.

— Ласаро, — спросил он, — в Мексике у тебя ребенок есть?

Ласаро полез в задний карман джинсов и достал из бумажника мятый моментальный снимок. Бот Риа, маленькая дочка мексиканца.

— Красавица, — сказал Чик, — а теперь давай, шевелить задницей, чего встать!

Китаец многому учился у мистера Дона и в то же время думал: однажды он и сам заведет собственное дело. Получит карточку социального обеспечения, а там и водительские права попытается достать. И все, его пребывание здесь будет узаконено. Чик станет ничуть не хуже, чем был Чарльз Ли. Освободится от мистера Дона, настоящие деньги сумеет заработать.

Китаец успел отложить ровно 2132 доллара. По сравнению с мексиканцами уже богач.

Надо сказать Финну.

Сегодня вечером мороженое ему полагалось, поэтому родители ждали, пока мальчик справится со своей порцией и пока закончится «Охотник на крокодилов». Финн сидел перед телевизором за маленьким столиком, на собственном красном стульчике.

— Финик, мы хотим кое-что тебе рассказать. — Бет присела на корточки рядом с сыном и обняла его за плечи.

— Да? — с надеждой переспросил он.

— Папа и я поговорили и решили…

— …у меня будет маленький братик, да?

— Нет, Финичек…

— Маленькая сестренка?

— Нет, миленький.

Личико Финна начало сморщиваться. Он ведь уже сказал Спенсеру, что мама с папой собираются родить ему братишку!

— Зато у нас будет другая квартира. То есть целых два дома, этот и еще один!

— У нас уже есть дом, — сказал он сердито, — зачем мне еще один!

— Финик, а новая квартира прямо рядом с Океанариумом, и с Научным центром.

— Ну и что.

— У тебя будет комната — твоя собственная…

— Я хочу посмотреть «Самых забавных животных планеты». Я слышал — вы делали ребеночка. — Финн выпятил нижнюю губу, изо всех сил сдерживая слезы. — Я думал, у меня будет братик…

Как потом сказала Бет, разговор прошел не слишком гладко, но по крайней мере почва подготовлена, и Финн скоро сам начнет спрашивать о квартире, придет еще время.

— Нет там рядом никакого Научного центра, — сказал Том.

Нервный и невыспавшийся, Том пытался вести еженедельный утренний семинар. Слова, написанные на доске кириллицей, сменились итальянскими, бледных солнечных лучей не стало, а в остальном все так же и одновременно совсем по-другому. Том комментировал, насколько мог доброжелательно, рассказ Алана Вуртца.

— …Я внимательно вчитывался в достаточно протяженный диалог на страницах с четвертой по шестую. Акцент там смещен в одном направлении. У меня не проходило ощущение, что герой по имени Ланс лишен заслуженного внимания со стороны автора, в связи с чем вспомнились слова, однажды слышанные мною от Виктора Содона Притчета, английского новеллиста. Если вы не знакомы с его рассказами, очень советую почитать. Своей заметной приверженностью идеям о свободе воли и изумительным, шаловливым юмором Притчет весьма напоминает русских реалистов. Очень наблюдательный, очень забавный, очень человечный. Попробуйте почитать «Святого», «Тележку» или «Камбервелльскую красотку» — чудесные произведения, сейчас немного забытые, однако о них обязательно вспомнят. Так вот, Притчет сказал…

Должно быть, это произошло… неужели в 1983-м? Том и Сью пришли на вечеринку в темную, набитую битком и страшно прокуренную квартиру в Паддингтоне. В свои восемьдесят с хвостиком сэр Виктор был чрезвычайно бодр, в руке — бокал вина, в зубах — трубка. Зубы — что невероятно — свои, собственные, практически все. Скотт-Райс тоже находился где-то среди гостей. А Притчет, на четверть века старше любого в той комнате, казался моложе и веселее окружавшей его толпы тридцатилетних.

Пыхтя как паровоз трубкой, сэр Виктор говорил:

— Не очень-то я умею «давать рекомендации», но есть одна, которую я иногда даю самому себе, и она, по-моему, довольно полезна. Если придумывается хорошая фраза — что-нибудь, знаете, «умное», — я всегда стараюсь отдать ее самому нелюбимому герою.

Том процитировал Притчета студентам. Хильди Блом застрочила у себя в блокноте, однако остальные взглянули на Тома с легкими снисходительными улыбками, будто подобный совет был чуть ли не азбучной истиной.

— Конечно, Притчет не использует литературоведческих терминов вроде «трактовки персонажа», — сказал Том, — но замечание его блестяще, и если подумать над ним в связи с рассказом Алана…

Том рассказывал и объяснял на автопилоте, мысли витали где-то в другом месте. Говоря о Притчете, он вспомнил Ивлина Во[73], писавшего после разрыва с первой женой: «Я не знал, что возможно жить, будучи столь несчастным». Том, впрочем, не чувствовал себя несчастным. Скорее был поражен. Бет, с ее неоспоримым талантом делать сюрпризы, выбила почву у него из-под ног, а сила притяжения еще не успела подействовать, и Том парил в воздухе, словно какой-нибудь пухлый, смешной и жизнерадостный ангел в стиле рококо у Тьеполо[74]. Разумеется, вскоре законы физики вступят в силу и Том со свистом устремится вниз. Однако сейчас он чувствовал себя до головокружения легким и невесомым — подобные ощущения испытывает человек счастливый. Похоже на первые две недели, проведенные с Бет в Сиэтле, когда Том прилетел, чтобы дать интервью университету. То же недосыпание. То же нервное возбуждение. То же ощущение, будто видишь мир нечетко, как с похмелья.

Том услышал собственный голос:

— Алан, вот если бы вы могли наделить вашего Ланса умом, достаточным для произнесения той фразы в начале рассказа, которая принадлежит повествователю, — я имею в виду фразу об отце, находящемся где-то над жизнью детей, словно самолет, распыляющий гербициды на молодые посевы пшеницы? Видите, как в этом случае диалог сразу стал бы более глубоким?

Конечно, ничего подобного бы не произошло. С рассказом Алана ничего нельзя было поделать, однако поэкспериментировать с упомянутым принципом стоило.

— Мы всегда хотим забрать наиболее удачные фразы себе или вверить их героям, являющимся выразителями наших взглядов. Вполне естественно для человека. Вот чем мне нравится замечание Притчета: он высказывается в пользу великодушия со стороны писателя. Согласно американскими воззрениям, Виктора Содона Притчета пришлось бы, думаю, назвать «социалистом», хотя сомневаюсь, что этот писатель когда-нибудь себя к ним относил. Однако он действительно верил в необходимость повсеместного распределения словесных благ и конфискации хороших фраз у «имущих» и передачи их «неимущим» героям — вот побуждение, находившееся в основе свойственного ему либерального реализма…

После занятия, возвращаясь под дождем домой, Том глубоко погрузился в прошлое. Та вечеринка проходила в Вестборн-Террас, должно быть, в квартире Грега Гарбисона, тогда еще не расставшегося с Тессой. Том и Сью поехали туда в старой «мини», принадлежавшей Сью, а сэр Виктор там оказался, поскольку его привез Скотт-Райс. Они вместе приехали на такси из Шефердз Буш, где Дэвид брал у Притчета интервью для «Книжного дела». Том помнил, как сэр Виктор смотрел запись собственного интервью, однако не произнес ничего, что запомнилось бы, подобно «рекомендации» касательно диалогов. Надо бы напомнить о той вечеринке Дэвиду, когда тот приедет в Сиэтл.

Воскресным утром Том, Бет и Финн отправились в Беллтаун смотреть квартиру. Ехали на «ауди».

Финну дали монетку в 25 центов и два десятицентовика, чтобы в вестибюле ребенок бросил их в фонтанчик, и разрешили нажать на кнопку одиннадцатого этажа в лифте. Трудно было догадаться, насколько мальчик понимает (и понимает ли вообще) суть происходящего. Главным словом в разговорах с ним стало «в основном», отчего новые установления, наверное, представлялись неустойчивыми и временными — утешительный факт. Мамочка в основном будет жить в квартире, ей ведь нужно находиться поближе к работе; папочка в основном будет жить в доме на Квин-Энн — ему требуется много места, к тому же университет совсем рядом. А у Финна всего, абсолютно всего, станет теперь в два раза больше. И Бет, и Том преподнесли новости так, будто ребенок выиграл в лотерею и жизнь его вот-вот неожиданно станет гораздо насыщеннее, богаче во многих смыслах, и другие дети в «Стебельке» будут ему завидовать.

Бет ободрило то, что сыну, несомненно, понравился фонтанчик в вестибюле.

В лифте она сказала:

— Домой мы будем подниматься на лифте. Разве не здорово?

Квартира представляла собой тесный лабиринт, состоящий из нескольких секций. Застройщик, вероятно, хотел сэкономить на дверях, подумал Том. В глаза сразу бросалось неуловимое сходство между закутками в Клондайк-билдинг и этими комнатками. На паркетном полу в гостиной было свалено полдюжины огромных нераспакованных картонных коробок из «Икеи».

— А, мебель привезли, — объяснила Бет.

Кому-то придется долгие часы возиться с малопонятными схемами сборки, гаечными ключами и крестообразной отверткой. Том опасался: а вдруг именно ему?

— Гляди, Финик, вот буфет, тут завтракать будем.

Из-за магазинных коробок виднелась отодвигающаяся стеклянная дверь в алюминиевой раме, ведущая на крошечный бетонный балкончик с видом на небольшой прямоугольный кусочек бухты Эллиот и на одинаковые дома, ничем не отличающиеся от этого. Том вытянул шею, желая посмотреть, виден ли отсюда дом на Квин-Энн-Хилл, но его определенно скрывало венецианское окно чьей-то угловой квартиры.

Из спальни слышался голос Бет:

— Просто квартирка недостаточно большая, папа здесь не поместится. И кабинет ему очень нужен…

Том вернулся в комнату. Даже когда небо было затянуто жемчужными облаками, квартира оставалась светлой. В солнечный день она будет ослепительной — с таким же успехом можно жить в операционной палате, думал Том, или среди ярко освещенных декораций еженедельного комедийного сериала. Прошел через отделанную кафелем кухню в меньшую из двух спален — к Бет и Финну. Там резко пахло ковром — белоснежным, на весь пол.

— Если твоя кроватка встанет вот здесь, — рассказывала сыну Бет, — по утрам ты сможешь смотреть в окошко. И купим каких-нибудь забавных картинок на стены, да?

— А можно папе тоже приходить?

— Ну конечно, можно, если он сам захочет. — Бет обратилась к Тому через голову Финна: — Понимаешь, почему я так мечтала об отдельной квартире?

Бет улыбалась безмятежно и непринужденно. Том, страдая от душевной боли, понял: в последний раз он видел у жены эту улыбку много месяцев назад.

— Да, квартирка миленькая.

— Светлая, — подсказала Бет, — и вид из окна потрясающий.

Вид? Какой вид?

Том сознавал: он инстинктивно сутулится под низким, давящим потолком. Тесная, стерильная и безликая квартира — скорее жребий, нежели результат выбора.

— Я хотела подыскать большое зеркало для длинной стены в гостиной, — сказала Бет. По лицу ее продолжала блуждать рассеянная улыбка.

В зеркале множатся страхи. Том подумал о свободном и просторном доме на Квин-Энн. Какие же тогда чувства Бет испытывала к собственному мужу, если пренебрегла тем жилищем ради этого?

Внизу, в вестибюле, Финн выпросил еще монеток и бросил их в фонтан.

Когда Том, Бет и Финн выходили, консьерж в униформе сказал:

— Пока, Бет. Хорошего вечера…

Том слегка разозлился: то, как этот человек легко и привычно назвал Бет по имени, сделало ее другую жизнь неприятно реальной. В ванной Том заприметил стаканчик для зубных щеток, фен, а еще помаду и прочую косметику — все уже разложено на полочке «под мрамор»; на кухне — две бутылки неизвестного тонизирующего напитка на травах, одна — пустая. Увиденные предметы поначалу не вызвали у Тома никакого определенного чувства, однако теперь воспоминание о них вызвало неприятное ощущение, раздражающее, словно первое, поверхностное прикосновение сверла бормашины к зубу.

Они снова ехали в машине, и Финн сидел впереди, рядом с водительским креслом. Том спросил:

— К чему все причиндалы из «Икеи»? В доме же полно мебели, ты могла бы взять что-нибудь.

— Я хотела начать с нуля, — ответила Бет.

Наполовину миновали Каунтербэлэнс, а Финн за все время не произнес ни словечка, странно. Наконец мальчик заговорил:

— А знаете что?

— Что, милый?

— Я что-то придумал.

— Что же, Финичек? — спросил Том, подыгрывая сыну, имевшему досадную привычку добиваться, чтобы его допросили по полной форме, а потом сообщить какой-нибудь пустяк.

— Ну…

— Давай-давай, Финик, раскрывай свои секреты.

— Мне квартира правда понравилась, и фонтанчик. Но…

— Но что?

— В квартире помещаются только два человека, значит, нам нужна квартира для трех человек. Мы ведь можем купить такую квартиру, побольше? Пожалуйста!

Том пытался разглядеть в зеркале личико ребенка, но перед глазами мелькала лишь густая копна черных вьющихся волос.

Они стояли на углу улиц Гейлер и Седьмой, когда Финн спросил:

— У вас с мамой развод, да?

Кабинет доктора Юсбио помещался на четырнадцатом этаже центра медицины и стоматологии в отеле «Ферст Хилл».

В приемной, оборудованной под детсадовскую комнату — круглые подушки, мозаики, простые деревянные игрушки, старые калькуляторы и пишущие машинки, — надоедливо играла фоновая музыка в стиле Эры Водолея. На полках стояли обычные детские книги, многие помятые и истрепанные, там же попадались и взрослые названия вроде «Индиго-ребенок»[75], «Детские горести», «Семья — это навсегда», «Позитивная дисциплина», «Зачем нам риталин?», «Жизнь биполярного ребенка», «Гетеросексуальные родители и гомосексуальные дети».

Бет прождала уже пятнадцать минут — Финн находился в кабинете у доктора Юсбио. Оказалось, матери не полагается присутствовать во время беседы, запрет этот неприятно поразил Бет, равно как и врач. Она ожидала увидеть даму в годах, с мнением которой нельзя не считаться, но уж никак не маленькую юную блондиночку в ярко-желтом брючном костюме, встретившую нового пациента словами: «Привет! Меня зовут Карен». Карен сразу же, едва ли вообще заметив присутствие Бет, утащила Финна к себе в кабинет. Фоновая музыка явно играла не просто так, а с определенной целью: за всхлипами синтезаторов нипочем не расслышать, что плачет твой собственный ребенок. Атмосфера зловещая, будто помещение доктора Юсбио впитало гнев и горести эмоционально неуравновешенных детей, когда-то уже побывавших здесь.

Бет листала старый номер «Вог». Женщина была слишком взвинчена, поэтому осмысленно разглядывать картинки не получалось; она прислушивалась, пытаясь за музыкой различить какие-нибудь звуки из дальнего конца комнаты. Наручные часы показывали: прошло две минуты.

Финн удобно расположился на большой алой подушке, а рядом женщина-психолог сидела по-турецки на полу и быстро писала в блокноте, на желтых линованных страничках.

— В пентхаусе? — спросила она, строча по бумаге ручкой.

Финна привел в восторг костюм Карен. На жакете — большие вместительные карманы, и еще карманы на штанинах. Здорово, должно быть, думал Финн, иметь столько много карманов, сколько же в них всего влезает!

— И он, значит, совершает гадкие поступки.

— Да, — ответил Финн, — вот уж гадкие так гадкие.

У Карен миленькое личико, окруженное облаком пушистых белых волос. Кажется, она сама совсем утонула в просторном костюме. Руки у нее тоненькие, как у самого Финна, и Карен в принципе больше похожа на чью-нибудь старшую сестру, чем на взрослую тетю.

— Финн, а где мистер Гадкер совершает свои гадкие поступки?

— А… Да везде. Иногда в парках, в Дискавери-парке, например. Там Гадкер много чего гадкого натворил.

— А вместе с кем он все это проделывает?

— С ребятами в основном. Иногда со взрослыми. И кучу гадостей — вместе с Мойрой. Она живет в плавучем домике на озере Юнион. Мойра — ведьма, летает над Сиэтлом на своем пылесосе.

Доктор Юсбио сделала еще несколько записей.

— Знаешь, Финн, скажу по секрету, я до сих пор люблю играть в куклы. Ты куколок любишь?

— Да, наверное.

— Давай мы с тобой никому-никому ничего-ничего не расскажем, и ты вместе со мной поиграешь в куклы, согласен?

— Ладно.

— Здорово! — Она приложила палец к губам. — Куклы у меня здесь, в шкафчике. И — тс-с! — почти никто про них не знает.

На полке и правда длинной вереницей сидели куклы. Карен выбрала куклу-маму, куклу-папу и маленького кукольного мальчика. Потом из шкафчика, полного кукольной мебели, доктор Юсбио достала две кроватки, столик и три стульчика. Помимо прочего, заметил Финн, там имелось несколько кукольных туалетов.

— Вот, Финн, помогай.

Все куклы были полностью одеты. Но когда Финн их раздел, стало ясно: все основные анатомические детали у них соблюдены верно.

5

В воскресенье в десять утра из Ромфорда позвонила мать Тома.

— У Бет и Финна все хорошо, — говорил Том. — Только их сейчас нет дома.

Мать выслала на Рождество подарки для Финна: книжку, мягкую собачку, зимние вещи — больше недели назад.

— Не волнуйся, ма. Зимой почта всегда работает медленнее, чем обычно. Посылка дойдет. Я тебе сообщу, как только мы ее получим.

Каталин Саньи (она так и не сменила фамилию на Дженвей) отвергла предложения Тома и Бет купить ей билет на самолет до Сиэтла, а мнение пожилой женщины о Соединенных Штатах прочно основывалось на фильмах поры ее девичества. Том воображал: вот мать думает об Америке и представляет себе дилижанс, доставляющий через земли апачей[76] пакет со всяким добром из магазина «Маркс энд Спаркс».

«Тамаш», — все повторяла она по телефону. Тамаш.

Тревожный признак. После смерти отца в 1995 году Том помог продать матери илфордский дом и переехать в Ромфорд, на квартиру, помещавшуюся в цокольном этаже; от нее пешком можно дойти до магазинов и за каких-то пять минут доехать автобусом до Джудит и Андраша Нодь — они прибыли в Англию вместе с Саньи, на одном пароме из Гамбурга. В результате переезда Каталин переместилась ровно на семь миль к востоку от прежнего дома, и с тех самых пор движение в восточном направлении не прекращалось. Каждый раз, когда Том говорил с матерью по телефону, казалось, акцент ее стал чуть заметнее, и по-английски она понимает чуть хуже. А теперь Каталин, похоже, окончательно покинула Ромфорд в графстве Эссекс и оказалась где? В Будапеште, в котором познакомилась с отцом Тома? Или в Эгере, городе ее детства? Том уже и не знал, где пребывает мать, понимал только, что по своему почтовому адресу она больше не живет.

Ее акцент был заразителен, и это смущало. В настоящее время Том мог бы сказать слов пятьдесят по-венгерски, наверное, только под дулом пистолета, и вообще никогда не совершал ритуальной поездки на родину, однако теперь все-таки чувствовал, как подхватывает ритм и интонации материнского странного, диковинного акцента. «Ну, удачно тебе сходить к глазному, ма, — сказал Том напоследок, — целую, люблю». Вот он положил трубку, и в воздухе повисло: «гьлязному… льюблю». Вроде и нет тут ничего страшного. Мать все равно не заметила бы. Не догадалась же она о семейных неприятностях сына, тем более что новостью этой он вовсе не собирался делиться ни сейчас, ни потом.

Том взял «Школу доктора Уортла». Ему нравился Троллоп, и не в последнюю очередь потому, что, Побродив среди его книг, выставленных у букиниста, можно было отыскать романы, не уступавшие «Школе доктора Уортла» и тоже написанные недели за три, с яростной сосредоточенностью и концентрацией небывалой силы. Том вкладывал больше смысла, чем, вероятно, сам Троллоп, в сцены, где действовали английский священник и «сочинитель», а также американка (по закону — не совсем его жена). В короткие мрачные зимние дни время для Тома тянулось медленно. Университетский семестр подходил к концу. Особого желания писать не ощущалось. Развеяться лучше всего помогал Троллоп, и Том выстроил на полке «Макдермотов из Балликлорана», «Аяльского ангела», «Леди Анну» и «Линду Трессел», намереваясь взяться за них, разделавшись с доктором Уортлом и двоеженцами.

На небольшом фургончике, подъехавшем к дому за мебелью для Бет, сбоку значилось: «ГОЛОДАЮЩИЕ СТУДЕНТЫ», хотя двое перевозчиков явно не были ни студентами, ни голодающими. Они почти ничего не взяли. Как-то сразу бросалось в глаза отсутствие хомячков, переехавших в Беллтаун. Домашние палочники и золотая рыбка Орландо остались на Квин-Энн. Куда бы Том ни глянул, всюду стояли и лежали вещи, принадлежавшие скорее Бет, нежели ему, отчего усиливалась подсознательная уверенность: жена ушла не насовсем, а просто поехала в гости или решила отдохнуть от всего, временно перебазировавшись в беллтаунскую квартиру, похожую на гостиничный номер.

В то же время, забирая Финна из детского сада или наполняя продуктами тележку в супермаркете «У Кена», Том чувствовал — он стал заметнее. Судя по взглядам всех этих мам, было ясно: они знают. Хотя что именно знают или думают, что знают, — на сей счет Том предпочитал не задумываться. Увидев мать Эми вдалеке, между продуктовыми рядами, он втянул голову в плечи и сделал вид, будто разбирает мелкие буковки на упаковках лапши с куриным вкусом.

Том укрылся в доме вместе с книгами. В первый одинокий вечер ему пришло в голову: можно ведь кому-нибудь позвонить и вместе сходить поужинать или выпить. Однако, пролистав записную книжку с адресами, он обнаружил: звонить в принципе некому. У них с Бет имелось два списка — его коллеги ее — для маленьких домашних вечеринок. Люди, регулярно приглашавшиеся на суаре Бет и Тома, считались, удобства ради, их «друзьями»; на самом деле они оставались не более чем просто сослуживцами, или же родителями чад одного возраста с Финном, или соседями, общность которых вряд ли распространяется дальше одинаковых почтовых индексов.

Наиболее близко Том сошелся здесь с одним англичанином, Яном Тэтчеллом. Любитель выпить, лет шестидесяти, тощий, в неизменной хлопчатобумажной рубашке, Ян был марксист и последователь Е.П. Томпсона и Эрика Хобсбаума[77]; с начала семидесятых сотрудничал на кафедре истории в Вашингтонском университете, однако безмятежное отсутствие честолюбивых устремлений и провал попытки закончить великую книгу о чартизме не пустили его дальше звания адъюнкт-профессора[78]. Тома забавляли перепалки Яна с женой Сарой, продолжавшиеся обычно далеко за полночь у них на кухне, выдержанной в фермерском стиле и заставленной трехлитровыми бутылями самодельной выпивки. Бет, впрочем, заклеймила Тэтчеллов «неразлучными старыми перечницами», хотя далеко не сразу.

Дойдя до фамилий на букву «Т», Том уже почти начал набирать номер Яна, но потом передумал. Их встречи с Яном проходили в оживленных спорах о Шелли, Томасе Гуде[79], Харди, Гиссинге, «Филантропах в рваных штанах»[80], Дике Френсисе, Тони Блэре, однако разговор о семейных делах не заходил ни разу. Ближе всего приятели подошли к обсуждению интимной сферы, когда Ян признался, что у него было подозрение на рак предстательной железы и паника.

Как обрывок птичьей трели в театре четче обозначает тишину, так и присутствие Яна на горизонте подчеркивало одиночество Тома. Если не с Яном общаться, то, выходит, больше и не с кем. Том подумал: такое положение дел надо бы изменить.

Он пробовал учиться спокойствию у сына, который, казалось, легко и невозмутимо принимал новый порядок жизни, осыпая отца жуткими каламбурами и рифмованными шутками.

— Мишка-панда в бар зашел… Ой!

— О нет, — стонал Том.

— Почему цыплятки перешли площадку?

— Не знаю я, и знать не…

— Чтобы попасть на другую сторону!

Однако Финн теперь называл Бет «моя мама», будто все время представлял ее Тому, словно какую-нибудь незнакомку. Сначала Том истолковал это как тонкую дипломатию, потом предположил: ребенок, видимо, просто заявляет о своем праве на то, что ему законно принадлежит: моя мама, мой папа, пытаясь вновь соединить распадающуюся семью. В остальном же, во всяком случае внешне, Финн, курсировавший между Беллтауном и Квин-Энн, был весел и полон энергии. Мальчик с мишкой в рюкзачке походил на маленького пассажира общественного транспорта, обладателя сезонного билета.

Без Финна Том ощущал себя затерянным в дикой, пустынной местности. Вечер за вечером приходилось с трудом прокладывать тропинку от одного часа к следующему. Раньше они с Бет смотрели передачи вроде шоу «Риск!», и Том, дурачась, выкрикивал: «Что такое Чили?» или «Чем занимается маникюрша?» — подражая манере ведущего, встречавшего каждый ответ игрока очередным вопросом. Клоунада, теперь представляющаяся идиотской, надуманной. Том без улыбки, даже сердито посмотрел на экран — показывали очередной эпизод «Сайнфельда»[81], и когда пошел первый блок рекламы, переключил канал. Пи-би-эс был не лучше, чем «NYPD-Блю», там гнали «Величайшие хиты Элтона Джона» и повторяли «Угождают ли вам?»[82] двадцатипятилетней давности. Том подумал: уж лучше пусть правительство финансирует, хотя бы незначительно, парики Элтона Джона или побитых молью коллег Джона Инмана[83], а не вкладывает деньги в ядерные боеголовки.

Хотя Том время от времени покупал книги через «Библиофайнд» или «Амазон» и торговался на сайте «НайдиДом», он никогда не проводил много времени в Интернете. Теперь же каждую ночь мышка проезжала по коврику целые километры. Том распечатывал кроссворды из «Гардиан» и «Таймс», потом уходил на кухню и пытался додуматься, что бы это могло быть — «Ужасная ошибка в прошлом (9)». В десять утра поднимался со стаканом вина в кабинет, через Интернет подключался к Би-би-си и слушал новости уже следующего дня в эфире программы «Сегодня» с Джоном Хамфрисом и Сью Макгрегор. В одиннадцать спускался вниз, в Соединенные Штаты — к местным новостям по Седьмому каналу. Никогда раньше не был Том до такой степени в курсе всевозможных ежедневных мелочей: начиная от красного амазонского попугая из округа Дарем, спасшего семью из шести человек от смерти в огне, закричав «На помощь!» (причем сама птица сгорела), и заканчивая Кеном Гриффи-младшим, знаменитым центральным принимающим бейсбольной команды «Сиэтл Маринерс», который категорически отказывался быть проданным в «Нью-Йорк Мете» и готовился заключить контракт только с «Цинциннати Редс».

Около полуночи Том снова поднимался на второй этаж, чтобы по возможности выспаться, растянувшись по диагонали на громадной кровати и постоянно приходя в сознание от осязаемого, холодом пронизывающего отсутствия Бет. Специально для периодов неурочного бодрствования он сложил на прикроватной тумбочке стопку развлекательной литературы: «Увеселения веселого Веселейтерса», избранные рассказы Саки[84], «Отложенное дело и другие рассказы»[85], «Этот неподражаемый Дживс!»[86]. Вздрагивая и резко выпадая из сна, Том хватал первую попавшуюся книгу — в три, в четыре утра очень важно не допустить ни единой минуты опасного самокопания.

Том вернулся домой, проведя последнее за семестр занятие, и, видимо, тогда его внутренний контроль несколько ослаб, поскольку в тот день он сделал самое досадное открытие.

Стояла необычайно ясная для декабря погода. Холодный сухой ветер дул со стороны Аляски, и из окна аудитории Том любовался видом горы Рейнир, отстоящей всего на пятьдесят миль, ее склонами в ослепительных снегах с густо-малиновыми тенями. Дома, на Десятой авеню, солнечные лучи нещадно высвечивали облупившуюся зеленую краску, покрывавшую крыльцо, и дырявые — в тех местах, где прогнила древесина — доски. Том напомнил себе: как-нибудь после рождественских каникул надо будет возобновить охоту на строителя-подрядчика, хотя она, по всей вероятности, вновь окажется бесплодной.

Тома внезапно поразили царившие вокруг темнота, грязь и беспорядок: старая, купленная на распродаже домашних вещей мебель, обивку которой сильно изодрала Ходж — кошка, попавшая под машину в четвертый день рождения Финна; сломанный велосипед Бет, разбросанные газеты и журналы. На ковре валялись сухие листья и труха от бумажных упаковок для книг, на истерзанном диване — клетчатая пижама Финна. В южное окно, выглядевшее так, словно его намазали жиром, тщетно пыталось заглянуть низкое зимнее солнце. Жилище в точности напоминало — вот оно, открытие, сделанное Томом — дом № 127 по Лейдисмит-роуд.

127, Лейдисмит-роуд, Илфорд, Эссекс, Англия, Великобритания, Европа, Земля, Вселенная, Космос.

Том в ужасе осознавал, как родительский дом находит новое воплощение в стенах его собственного. Два дома всегда казались ему абсолютными противоположностями: систола и диастола, восток и запад, инь и ян, но теперь стало понятно: тот и другой — это, в сущности, одно и то же.

Приехав в Англию ни с чем, семейство Саньи активно запасалось всем подряд. Задолго до переезда на Лейдисмит-роуд они набили квартирку, находящуюся в собственности муниципалитета, фольгой, веревочками, старыми газетами, картоном. Каждая пустая баночка из-под джема промывалась, высушивалась и убиралась на полку в ожидании того дня, когда банки от джема станут на вес золота. В 1959 году, после того как отец Тома, бывший учитель математики из Будапешта, получил работу в бухгалтерии «Раунтриз», кондитерской фабрики, и Гарольд Макмиллан[87] со своим лозунгом «Так хорошо вам еще никогда не было» победил на выборах, Дженвей (теперь их фамилия звучала так) приобрели собственный дом под двадцатипятилетний залог.

И впервые прозвучали скорбные слова «Нащ Дольг». В возрасте семи лет услышал Том имя гневного и сурового бога, явившегося, дабы с неусыпной бдительностью царить над семьей Дженвеев. Нащ Дольг отвечал на все важные вопросы: почему мы не можем купить машину? Почему не можем поехать на берег моря? Почему я должен ходить в школу в старых брюках? Преданное служение богу по имени Нащ Дольг не отдало Дженвеям во владение узкий, с каменной штукатуркой и фонарями на фасаде пыльный и грязный замок, соединенный с соседним строением общей стеной, а лишь обеспечило условное проживание в нем, на Лейдисмит-роуд. Во всех жилищах, подобных этому, царила бедность; зимой камины, топившиеся углем, никак не могли нагреть гостиные, скрытые за одинаковыми аккуратными занавесочками. Но зато в сильные туманы, какие иногда еще опускались на предместья Лондона, не нашлось бы места лучше Лейдисмит-роуд: тогда уютно освещенные домики превращались в настоящие убежища от мглы, пропитанной фабричным дымом.

Однако дом № 127 отличался от остальных, убожество его было иного рода. Он представлял собой — как уже будучи подростком догадался Том — уголок Восточной Европы, затерявшийся в пригородных районах Эссекса. Попадая туда через парадный вход, человек будто миновал суровых таможенников и по запаху вареной капусты в коридоре понимал, что находится на пороге новой экономической системы, новой философии и политической жизни. Саньи бежали от коммунизма, однако их обиталище сверхъестественным образом напоминало какой-то обветшалый спутник советского режима. Кучи ценного хлама, штопаная-перештопанная одежда, боязнь тратить деньги — а вдруг нагрянет неведомая катастрофа, — все это очень отдалило Саньи от соседей-англичан, которые по-разному именовали новых жильцов: то венграми, то русскими, то чехами, то поляками, то румынами. Одно знали точно: их дом как был, так и остался по другую сторону Железного Занавеса.

В то же время Саньи сделались неплохими в своем роде капиталистами. Умерший в 1997 году отец Тома оставил более миллиона фунтов, в том числе кредит в 100 000 фунтов на обучение Финна и 50 000 — Тому, который должен был стать окончательным наследником имущества Дженвеев при условии, что его смерть не наступит раньше смерти матери. В противном случае все отходило к Финну. Необходимость распоряжаться такой уймой денег внушала Каталин постоянный ужас; можно подумать, она запросто могла спустить несколько миллионов фунтов и из последних сил сдерживала себя. Том представлял, как мать, воспользовавшись кредитной картой, опустошает магазин «Хэрродз», и эта неправдоподобная картина почему-то радовала его. Когда Том предположил: не поразвлечься ли ей, отправившись в круиз по Средиземному морю, она была потрясена. «Я? Окончательно с ума сойти? Тамаш!»

Дом на Лейдисмит-роуд продали за 278 000 фунтов, а квартира в Ромфорде стоила 162 500. Том вместе с матерью произвел подсчеты, напирая на то, что двухнедельный круиз вряд ли обойдется дороже 4000 фунтов или около того. «Нет, не могу. Мне будьет думать — я так транжирью».

И вот Каталин тратила свое состояние на вареную треску в белом соусе, на приобретение проездных, полагавшихся людям пожилого возраста, а еще каждую неделю покупала бутылку ликера «Харвейз Бристол», ставшего ее единственной данью красивой жизни.

Том с пижамой Финна в руках стоял в гостиной и прямо перед собой видел мать в цветастом халате, посреди гостиной дома на Лейдисмит-роуд. 1962 год. Растрепанные черные волосы Каталин Дженвей убраны наверх, контур губ чуть намечен помадой, так что они изогнуты наподобие купидонова лука. Тогда ей было года тридцать четыре, на двенадцать лет меньше, чем Тому сейчас, но быстро появляющаяся в минуты тревог сеточка морщинок у глаз и сдвинутые брови преждевременно старили ее. Коричневый резиновый шланг пылесоса змеиными кольцами свернулся у ног женщины, и все же следы уборки в доме едва были заметны.

Пристыженный, Том тоже вытащил из-под лестницы пылесос и пошел с ним по пустым комнатам, пытаясь всосать мрак и запустение собственного жилища. Просовывая специальную насадку как можно дальше под изодранный кошкой диван, Том с трудом понимал, где же он: в Илфорде или в Сиэтле.

Маленький Том выполнял роль семейного переводчика. Наедине друг с другом родители говорили по-венгерски. В бухгалтерии «Раунтриз» Ференц Дженвей ежедневно пользовался языком цифр, не ведающим языковых барьеров. В отношении английского взрослым был Том, а детьми — его родители. Когда им приходилось иметь дело с торговцами, адвокатами, врачами и учителями, он становился послом в коротких штанишках, который бойко вел переговоры с девушкой из компании по продаже радиотехники или с газовщиком, а потом переводил все на упрощенный «кухонный английский». Родители громко восторгались тем, как мальчик легко пользуется идиоматическими выражениями, в основном почерпнутыми из книг и бывшими в ходу двадцать — тридцать лет назад.

— «Вот так петрушка», — повторял отец, неуверенно, словно пробуя фразу на вкус. — «Просто бомба!»

Том, однако, замечал легкое удивление на лицах других людей. Говорил он не менее бегло, чем родившиеся в Эссексе ровесники, однако звучание его речи чем-то легко и неуловимо отличалось. Английский не был для Тома в полном смысле слова вторым языком, но и родным тоже не являлся. Под влиянием родителей мальчик стал относиться к нему как к чему-то необыкновенному и только своему, подобному сундучку с сокровищами, который можно спрятать у себя в комнате вместе с удочкой и набором юного авиамоделиста из магазина «Кейл Крафт». У отца с матерью был свой язык, а у Тома свой, он любил его интонации и фигуры речи, по целым часам сосредоточенно пополняя и совершенствуя знания. Во время уроков миссис Атертон в начальной школе на Роуз-лейн одноклассники Тома зевали, когда учительница заставляла их по многу раз твердить наизусть словарные упражнения. А вот он — совсем другое дело. Мальчик прибавлял к своей коллекции каждую новую драгоценность из книги для чтения: шумных грачей и тихих мышек, чириканье воробьев и соловьиные трели, веселых скворцов и радостных жаворонков, даже стаи львов и выводки куропаток.

Сразу за углом, в библиотеке на Блумфонтейн-авеню, Том действительно погружался в другой мир, наблюдая за группой чудесных ребят, совершенно непохожих на илфордских. Все они вместе с многочисленными родственниками жили в огромных загородных домах с поварами, садовниками, егерями и собаками. Мальчики учились в пансионах — пестрых веселых республиках, управление которыми полностью находилось в детских руках. Том услышал их восхитительный жаргон: они говорили о «малышне», что прислуживает старшим школьникам, об игре в шарики и вспоминали, как кто-то крикнул «я пас!», а еще награждали директора самыми нелестными прозвищами. Том грезил о Приготовительном Классе. Во время грандиозных летних каникул эти невероятные дети катались на лодках, раскрывали тайны, ловили форель, ездили верхом (у девочек были собственные пони) и выдумывали головоломные розыгрыши.

Читая «Ласточек и амазонок»[88] и безуспешно пытаясь вообразить, что будет, если девочка по имени Титти вдруг попадет на урок миссис Атертон, Том впервые понял: Англия — это другая страна и Лейдисмит-роуд не столько ее часть, сколько колония, населенная низшими существами. Англия настоящая, описанная в книгах, начинается где-то в Лондоне и уходит дальше на запад, в яркую, живописную местность с зелеными холмами, дубовыми рощами и заросшими ежевикой тропками. Там есть деревеньки как в эпоху Тюдоров: за низенькими дощатыми заборами ютится простой люд, а каждый шорох в ночи выдает крадущегося браконьера, который затеял недоброе.

В Илфорде отсутствовали холмы, живые изгороди и природа как таковая, если не считать пруда, куда отец ходил рыбачить и брал с собой Тома. Одни муниципальные микрорайоны, ряды магазинов и одинаковые длинные улицы с покосившимися домами наподобие того, где жили Саньи. Когда им случалось всем вместе выбраться в Лондон на целый день, Тому казалось, что он у самых дверей, ведущих в легендарную страну, а ему дозволено лишь заглянуть в щелочку.

В магазине игрушек «Хэмли» белокурый мальчуган одного с Томом возраста громко, звонко и настойчиво о чем-то спрашивал продавщицу, будто та была не посторонним взрослым человеком, а обслугой. Мать ребенка, худощавая надушенная женщина в рубчатом жакетике и твидовой юбке, с рассеянной улыбкой поглядывала на свое чадо. «Ну в самом деле! — говорил малыш, и у него получалось „всамделе“. — Может, принесете нам каталог игрушечных поездов? Мы ведь не можем тут целый день выбирать».

Такова была Англия. На площади перед Букингемским дворцом происходила смена караула, а Том с родителями стоял в толпе людей, тянувших шеи, чтобы краем глаза увидеть трубы, барабаны и медвежьи шапки. Звуки оркестра тонули в жужжании камер и разноязычном гомоне туристов. Том подсознательно чувствовал: место его семьи среди этих приезжих, замерших от восхищения, послушных гидам и воспринимающих Англию некой мистерией, наблюдать которую можно лишь с почтительного расстояния.

Домой, на Рождество, после первого семестра в Сассексе, Том ехал поездом от Ливерпуль-стрит и смотрел, как за Стратфордом, Форест Гейт, Уонстед-Флэтс и Мэнор-парком постепенно вырисовывается из мглы и копоти величественный Лондон. Свирепый восточный ветер, дувший со стороны Северного моря, гнал дым из труб над самыми крышами домов. У Севен Кингс поезду вслед глядела лисица, притаившаяся за темным глиняным холмиком. На гладкой шкурке зверька кое-где виднелись проплешины. Хотя тепловоз шел основательно, со всеми остановками, до дома было от силы десять — одиннадцать миль пути. В детстве то же расстояние представлялось Тому огромным, а Лондон казался зачарованным городом за тридевять земель, но теперь молодому человеку пришла в голову удивительная мысль: он ведь рос лондонцем, сам того не зная. А ощущение провинциальной отдаленности столица преподносила гражданам в качестве своеобразного дара, заставляющего каждого из них помнить свое место.

Тем декабрьским вечером, втаскивая вещи в дом на Лейдисмит-роуд, Том чувствовал себя чужим, однако уже по-другому. Багаж его состоял из двух одинаковых чемоданов, которые мать отыскала на летней распродаже, — производства фирмы «Антлер», в яркую шотландскую клетку, — Том их стеснялся. Не успел он позвонить, как Каталин широко распахнула дверь и расцеловала сына прямо на пороге. Коротко подстриженные, растрепанные волосы матери уже начали седеть, а при виде паутинки морщин у нее на лице Тому совершенно некстати вспомнилась знаменитая физиономия поэта Одена, похожая на неровный лунный ландшафт.

Радость матери сковала Тому язык. Каталин уже готовила традиционный для особых случаев обед: гуляш с клецками и помидоры с паприкой; а из буфета в столовой успели извлечь, заметил Том, бутылку эгерского вина «Кровь быка». Мать шинковала лук, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и ее возбужденная речь лилась непрерывным потоком. За десять недель, проведенных среди коренных англичан, Том привык к правильному произношению и теперь едва поспевал за смыслом сказанного.

— Ай, dragam[89], Papi[90] рано прийти сегодня, он вьедь так… Да что же ты совсьем не снимьешь пальто, как и не дома вродье, или холёдный здесь тебье? Vekoni[91]! А худой-то! Papi очень много хотьел говорить с тобой. Он деньги копить. Я знай, всю ночь о политике будьет больтать. Ох, Тамаш, egyetmista[92] уже, поверить трудно! Чуть-чуть — и професцор! Голёдный ты, да? Что покушать будьешь? Piritos[93]? Тости?

Том сидел с виноватой, лицемерно-покорной улыбкой, глядя на царившие вокруг бедность и беспорядок отрешенно, будто посторонний. У кухонной стены громоздились, чуть не падая на пол, стопки «Манчестер гардиан уиклиз», сотни и сотни экземпляров, начиная с 50-х годов. Порывшись в этих пожелтевших газетах, можно было прочитать о Карибском и Суэцком кризисе, о собаках, летавших в космос, и об убийстве Кеннеди. Каждое воскресенье отец медленно одолевал очередной номер, штудировал его от корки до корки, как учебник, а потом отправлял на кухню, в отсыревший архив.

Мать протянула Тому кружку с чаем, и ему пришлось разгребать сваленные на столе счета и рекламные проспекты, ища, куда бы ее поставить. Горевшая под потолком сороковаттная лампочка без абажура не столько освещала кухню, сколько делала резче тени, сгущавшиеся по углам. Каталин сновала туда-сюда, точно барсук в своей норке.

— Три недьели! — восклицала она. — Завтра мы к Джудит и Андрашу. Про тебья они всегда узнавальи, и как там твоя учеба тоже спрашивальи.

Том пробыл дома всего двадцать минут, а предстоящие три недели уже казались вечностью. Он попробовал мысленно сократить срок, вспоминая книги, которые требовалось прочитать к началу следующего семестра: «Гавэйн и Зеленый Рыцарь»[94], «Троил и Крессида»[95], «Наш современник Шекспир»[96], «Комус»[97], «Кларисса»[98], «Том Джонс»[99]. Том думал, и уже с нетерпением, о своей квадратной, залитой солнцем комнатке в кампусе на Парк-виледж: там и репродукция с картины художника Хокни на стене, и разноцветные корешки пингвиновских сборников стихов, и покрывало с индийским узором, и аромат фрезий. Последнее принесла с собой девушка по имени Нуала, вот только она все рождественские каникулы проведет далеко — в Ларне[100].

— Papi купиль два билета на футболь, который в субботу. Ты идьешь и он.

— Вот это здорово! А с кем игра?

— Ой, Тамаш, откуда мне знать! Я думала, ты знаешь.

Теперь его близость с отцом держалась в основном на совместно придуманном мифе, что якобы оба — ярые болельщики «Уэст-Хэм юнайтед»[101]. Несколько раз в течение сезона они предпринимали паломничество на Аптон-парк[102] и в один голос выкрикивали имена Джеффа Херста и Бобби Мура. Сначала Том воображал, будто потворствует помешанному на футболе родителю, потом стало казаться, что все наоборот и отец потакает ему. Совсем недавно он понял: каждый из них догадывался об отсутствии у другого настоящего интереса, и это тайное знание объединяло даже теснее, чем могла бы связать общая страсть к игре.

И вот отец с сыном обвязались шарфами в красно-синюю полоску, причем Том заправил свой так, чтобы его и не было видно, под шинель британских военно-воздушных сил, купленную еще раньше в армейском магазине. Они орали до хрипоты с трибун, когда Мур из центра сделал грандиозную передачу Харсту, а тот послал мяч точно в ворота противника. После этого действительно блестящего гола отец крепко обнялся с сыном, чего никогда не случалось дома.

В Аптон-парке уже не имело значения, что Том скорее всего отправится в Сассекс изучать английский, а не в Кембридж — штудировать математику. Усилия, предпринятые отцом, дабы продемонстрировать сыну логическую красоту линейных уравнений, увенчались провалом Тома на экзамене по математике за курс средней школы. Когда по почте пришли результаты (одиннадцать предметов сдано, один — нет), на лице старшего Саньи читалось трагическое разочарование, как бы говорившее: одиннадцать хороших оценок не значат ничего, а одна неудовлетворительная, наоборот, все. Только в следующую субботу, после выигрыша «Уэст-Хэм юнайтед» у «Арсенала» со счетом 3:2, отец с сыном помирились.

Смешно, подумал Том, выключив пылесос: и Джефф Херст, и Боб Мур, выбыв из Первого Дивизиона футбольных команд в Англии, оказались здесь, в Америке, став престарелыми звездами «Сиэтл Саундерс». Ян Тэтчелл наблюдал, как в конце семидесятых они играли перед реденькой толпой эмигрантов-англичан и любопытствующих американцев. «Коленки у футболистов были забинтованы, а бинты иногда разматывались, получалось похоже на побег мумий из Британского музея».

Еще Тэтчелл утверждал, будто видел Бобби Мура, капитана английской сборной и героя Кубка мира 1966 года, в очереди к кассе супермаркета «У Кена». Там он стоял, одинокий и никем не узнанный.

— Что покупал? — поинтересовался Том.

— Упаковку из шести банок пива, коробку сухого завтрака да замороженную пиццу.

Все хозяйственные усилия Тома произвели не больше эффекта, чем когда-то действия матери. Победило закоренелое убожество жилища. Сколько ни переставляй мебель в комнатах, все равно впечатление отталкивающее. Не было такой вещи, которая не вызывала бы в памяти распродажу, на которой Том с Бет ее отыскали. Это то же самое, что подбирать бездомных котят или усыновлять русских ребятишек, изъятых из своих семей вследствие жестокого обращения: бездомность не скрыть, а хмурый отпечаток сиротского приюта остается на детских лицах еще долго после того, как малышей оденут в костюмчики из магазина «Гэп Кидз» и станут кормить бутербродами с джемом и арахисовым маслом. Похоже обстоит дело и с мебельными отщепенцами. Заброшенность с самого начала неотъемлемо присутствовала в них, это всегда чувствовалось. Разглядывая стоявшее в гостиной кресло-качалку с тростниковой спинкой (распродажа в Университетском квартале, 1993 год), Том понял, почему Бет практически ничего отсюда не взяла и приобрела обстановку в «Икее».

Он задвинул пылесос назад под лестницу. Даже таким необыкновенно ясным зимним днем в комнатах нижнего этажа приходилось зажигать электричество, чтобы рассеять гнетущий сумрак. Добавить к деревянным панелям сбруйные бляхи да охотничьи рожки, и здесь будет совсем как в трактире на мрачном постоялом дворе эпохи Тюдоров — «Телец и лоза» или «Конь и подкова». «Темновато», — сказала когда-то Бет после осмотра дома. Темновато? Настоящий склеп, черт возьми! Странно: чтобы заметить это, Тому понадобилось восемь лет, а Бет хватило одного беглого взгляда.

Однако теперь он все увидел, и его волновала новизна ощущения: оказаться на месте жены, посмотреть на вещи ее глазами. Осторожно, словно вор, не желая разрушить чары, Том двинулся по комнатам, подмечая то, что, должно быть, видела Бет, пока он разговаривал в подвале с риэлтором.

Давность постройки дома (а в столь юном городе девяносто лет — уже исторический возраст) Том неизменно связывал с постоянством и солидностью, но теперь вся эта древность ассоциировалась у него лишь с ветхостью и гниением. Кому нужно жилье, где в L-образной кухне, наверное, было проглочено столько обид и не высказано столько мучительных горестей, а вверх-вниз по лестнице ходило без счета докторов и гробовщиков?

Том помнил, как сверху доносились шаги Бет по голому деревянному полу, — пока агент распространялся о сходстве дома с кораблем. Пытаясь повторить ее путь, Том замечал детали, на которые до того почти не обращал внимания: тонкая трещина в кирпичной кладке камина, наклонный пол — точно перед глазами у пьяного, двери навешены косо, причем все. Вот здесь Бет остановилась и подумала: «Что за чертова развалюха». Том был просто в этом уверен.

Он дошел до площадки между двумя лестничными маршами; на пыльном подоконнике, у высокого окна с цветным стеклом лежала мертвая оса. Освинцованный переплет отливал алым и темно-зеленым, все вместе наводило на мысли о разворованном церковном имуществе. Солнечный свет превращался в густые разноцветные сумерки, так что в качестве окна это застекленное отверстие было бесполезно, однако, может статься, оно и пригодилось бы, приди вдруг хозяевам охота пасть на колени и помолиться. Том ощутил острую неприязнь жены к жалкой претензии на церковный стиль и вспомнил, как именно из-за окна, придававшего дому величественный вид, и решился на покупку. Почему они не избавились от всей ненужной ерунды несколько лет назад? Жилище требовало света, и хватило бы единственного листа обычного стекла, чтобы рассеялся мрак на первом этаже. Том подыщет стекольщика. Работа здесь несложная, самое большее — на полдня.

В комнате Финна сразу стало понятно: блеклые бежевые стены никуда не годятся. Выкрасить их белой краской под силу даже Тому с его ограниченными возможностями во всем, что касается ремонта. Финн будет помогать. Том пересек холл и открыл дверь их с Бет спальни. Сразу бросились в глаза тяжелые темно-золотые гардины, купленные вместе с домом, сломанное подъемное окно, подпертое книгой, туалетный столик «под чиппэндейл» с потускневшим овальным зеркалом (распродажа в районе Баллард, 94-й год), которым Бет никогда не пользовалась.

Том вернулся в холл и вдруг почувствовал: то ли душа его отделилась от тела, то ли произошло нечто в этом роде, столь же сверхъестественное. В полумраке, на расстоянии приблизительно десяти футов, он отчетливо разглядел себя самого, босиком, в мятой джинсовой рубашке и мешковатых вельветовых брюках. Взъерошенный призрак шел наверх, в рабочий кабинет на третьем этаже, этакий самодовольный тип. Помещение, куда он направлялся, — единственное место с достаточным естественным освещением во всем доме.

Вот призрак поднимается, намереваясь провести еще один день в заоблачных высях.

Ну разумеется, что Бет съехала. Заметь Том раньше то, что видела жена, он и сам бы съехал. Кооперативная квартира — ее сигнал, прекрасно им понятый и до конца расшифрованный. Бет дала Тому возможность ненадолго увидеть со стороны, насколько он ушел в себя и еще гордится этим. Том был потрясен и одновременно испытывал благодарность. Первой мыслью стало позвонить ей и рассказать о своих открытиях — мол, посмотрел теперь на все ее глазами и так… Но лучше показать, чем рассказать. Да, конечно! Том легко спускался по лестнице, переполненный энергией, в голове теснились замыслы, и он вздымался на гребне воодушевления, словно серфингист на высокой океанской волне.

Том остановился напротив злополучного окна. Сквозь выщербленные ромбики цветного стекла ничего не видно, а вычурной конструкции свинцовые средники занимают оконное пространство почти целиком. Пуритане в семнадцатом веке порицали цветные стекла, узрев в них попытку отвлечь всевидящий Господень взор на суетную мишуру. Внезапно Том почувствовал, что мыслит так же, как Кромвель и Коттон Мазер[103]. Будь под рукой кирпич, он с радостью запустил бы им в проклятое окно.

Больше света!

С наступлением темноты квартиры Беллтауна превращались в частые соты освещенных комнат, каждая из которых дерзко открывалась на всеобщее обозрение. Хотя на окнах, как и подобает, висели жалюзи цвета слоновой кости, их редко задвигали, только в спальнях, поздней ночью. В любой момент можно было увидеть: люди в прекрасной спортивной форме без устали упражняются на беговых дорожках и велотренажерах; на экранах компьютеров открываются электронные странички; в домашних кинотеатрах идут знакомые фильмы; в картонных коробках доставляют пиццу; фигуры, похожие на дирижеров несуществующих оркестров, отчаянно размахивают руками; мужчины ласкают мужчин, женщины ласкают женщин, а иногда — мужчина ласкает женщину. После публичной прелюдии щелкает выключатель, и любовная сцена (а любовью в Беллтауне занимались охотно) тает во тьме, чуть реже — растворяется в беловатой дымке задвигаемых жалюзи.

Поскольку обитатели этих квартир поочередно становились то наблюдателями, то объектами наблюдения, каждый испытывал удовольствие от все возрастающей утонченности ночных представлений. В чем угодно: в горестях и любовных утехах, физических упражнениях и полуночном бдении за компьютером, да и в простых посиделках с приятелем — везде присутствовало четкое ощущение зрительского присутствия, так что в Беллтауне даже серьезные несчастья приобретали профессиональный сценический блеск.

Обозревая освещенные комнаты, новоприбывший мог решить, будто он или (это более вероятно статистически) она видит саму жизнь Беллтауна, но яркие живые картины были скорее рекламой, чем самим товаром. Об эффективности роликов вполне красноречиво свидетельствовали доходы: беллтаунские квартиры стабильно возрастали в цене, на 35 % ежегодно, легко и ненавязчиво обходя престижных конкурентов — прочую недвижимость на берегу озера Вашингтон. Вот так интимные ласки, беговые дорожки, коробки с пиццей и редкие минуты недостойного отчаяния упрочивали благосостояние беллтаунцев, большинство из которых теоретически давно уже стали миллионерами.

На одиннадцатом этаже дома под названием Белгрейв Пуант жалюзи в комнате Финна были плотно задвинуты, зато вся остальная квартира просматривалась, являя собой одно из многих мест действия всеобщей буффонады. Случайный зритель принялся бы, наверное, искать глазами разбросанные по полу игрушки, а в дальнем углу — стопку картонок, однако вместо них взору представали два одинаковых зеленовато-голубых пуфа по обеим сторонам низкого тростникового столика со стеклянной крышкой, где помещался керамический кувшинчик с дюжиной белых роз, раскрытый ноутбук и новогоднее издание журнала «Вэнити фэр». На пуфах сидели две женщины, одна — кудрявая брюнетка, другая — очень коротко стриженная блондинка. Между ними стояла открытая бутылка «Бланк де бланкс», но вина убавилось всего ничего, а собеседницы уже принялись за черносмородиновый чай.

— Его постоянно тошнит, — говорила Бет, — не пойму, в чем тут дело.

— А лекарства он пьет? — спросила Дебра Шумахер.

— Какие? «Алка-зелцер» или ибупрофен? Он же докторов боится, много лет не ходил к врачу.

Встреча с Деброй внизу у лифта стала приятной неожиданностью. Обе женщины были раньше штатными сотрудницами «Пост-интеллидженсер», и тогда еще Бет с Томом и Дебра с Джоэлом выбирались время от времени поужинать вчетвером, испытывая при этом некоторую неловкость. Дебра, недавно разведясь с мужем, теперь работала в «Oroonoko.com», а именно — на женском сайте по экстремальному туризму, и жила на пятнадцатом этаже в небольшой квартирке-студии, которую Бет еще предстояло посмотреть. Цветы и вино пришли от Дебры вместе с открыткой: «Вспомним о лучших днях нашей жизни (незамужней!). Целую, Д.».

По идее Том с Джоэлом могли найти общий язык: в конце концов, и тот и другой — педагоги, однако общение у них как-то не клеилось, и Том всегда заговаривал с Деброй, а Джоэл — с Бет. Так дамскую беседу постоянно прерывали скучающие, требовавшие внимания мужчины. «Пусть бы уж лучше важничали и выпячивались каждый на свой лад», — сказала однажды Дебра после неудавшегося вечера в баре «Георгин», и Бет немедленно представила двух мужей в виде кулдыкающих индюков: бороды алые и на ногах шпоры. Тот ужин оказался последним.

— Окно я помню, — говорила Дебра, — мне оно нравилось.

— И мне. Через него свет проникал в дом такими цветными квадратиками… Я просто потрясена.

— И что там Тому взбрело в голову?

— Гете.

— Что?

— Я пришла за Финном, а тут он со своей несносной улыбочкой. Только и сказал: «Больше света!» Последние слова Гете. Последние, да не совсем — об этом мне пришлось выслушать порядочно. Если верить Тому, на самом деле Гете сказал что-то вроде «Пожалуйста, отворите ставни», но после его смерти фразу сократили, вот и осталось «Больше света!». Ты представляешь? На улице темно, в стене — здоровенная дыра, сквозь нее ветрище холодный задувает, Финн окоченел в своей маечке с покемоном, мобильник разрывается — стекольщик все никак не договорится насчет нового стекла… И тут я выслушиваю лекцию по немецкой поэзии.

— Ох, боже мой, ну точно как Джоэл…

— Он что, тоже вдарился в Гете?

— Нет, в Великого Человека. Эта одержимость знаменитостями — Гитлером там или Иисусом — бывает у всех маньяков. А мой бывший муж помешался на Франклине Рузвельте. Магистерское исследование Джоэла касалось «Нового курса»[104], поэтому на Рузвельте он собаку съел. Знает его первую инаугурационную речь наизусть. Я поначалу до смерти пугалась, когда слышала, что, оказывается, бояться следует только одного — самого страха.

Дебра, поджав босые ноги, сидела будто на жердочке и чай пила, точно пугливая птичка — дождевую воду.

— А любимое кресло Джоэла! Он передвигался на нем по комнате, будто в инвалидной коляске, и курил воображаемую сигарету. С мундштуком. Джоэл терпеть не может курить, и мне пришлось бросить, как только мы начали встречаться. Но когда на него находило, он все затягивался и затягивался своей несуществующей сигаретой, пока и в самом деле не начинал хрипеть.

— Да уж, забавно.

— Теперь может быть, но не в те минуты. Знаешь, вообще-то Джоэл — скромный и приличный школьный учитель, и учитель хороший. Дети его любят и поддерживают с ним связь еще долгое время после окончания школы. Он то и дело получает письма по электронной почте от тех учеников, которые выбрали историю как специализацию уже в колледже. Джоэл разбирает их курсовые и советует, что прочесть. О, как учитель он просто чудо! И все-таки каждый год, перед самыми летними каникулами, Джоэл будто специально подгадывает и становится настоящим Годзиллой.

Голос у Дебры сухой, дребезжащий, и говорит она с западным акцентом и интонациями фермерши. Снаружи на ее кабинке в редакции «Пост-интеллидженсер» Дебра прикрепила заказной номерной знак «ДЕБРА!», дабы заявить, что она родом именно из Южной Дакоты. Одной из обязанностей Дебры была подгонка «Лакомого кусочка» — пятничной рубрики, посвященной шоу-бизнесу: спонтанные россказни о голливудских размолвках и браках, судебных процессах и подозрениях о раке груди у актрис, многомиллионных контрактах и чудесах омоложения в клиниках Аризоны. Вся информация набиралась в пресс-релизах и бульварных газетенках. Бет, которой иногда приходилось заменять Дебру, никак не удавалось взять нужную, фирменную интонацию рубрики, где к головокружительно легкому трепу о жизни звезд примешивались нотки вселенской скорби. Дебра же писала в подобном стиле, абсолютно не напрягаясь. Слушая ее сейчас, Бет подумала: «Это же „Лакомый кусочек“. Да она просто в очередной раз кропает свою милую рубрику».

— …Так и раздувается. В буквальном смысле. Прямо на глазах. И потом от него несет — он до ужаса озабочен проблемой мирового господства, тут и душ принять недосуг! А Том доходит до такого состояния, когда и сон ему не нужен?

— Да нет, со сном у Тома проблем никогда вроде не было.

— A-а, это другой важный симптом. Когда Джоэл на подъеме, он не спит по два, по три дня. Я встаю ночью в туалет, а он в своей дурацкой «инвалидной коляске» делает затяжки и талдычит мне про мозговой трест — ну как же, выдающиеся умы — вроде него, верно? Нет, говорит он совсем как нормальный, да ты бы в этом и не сомневалась, если б не знала наверняка — муж мой того. В общем, урок истории в аду.

— Я на нескольких поприсутствовала.

— Знаешь, какой у психов бывает жуткий взгляд? Когда кажется, что они говорят тебе: «Это все не я, это кто-то другой»? И правда, там их двое. Один совершенно сумасшедший, а другой лишь невероятно печальный, и он как бы просит: «Вытащи меня отсюда!»

Нет, подумала Бет, Том вовсе не такой, никогда не был таким. Он вечно погружался в себя, сам того не замечая, — вот его проступок. И оправдания душевной болезнью Том не заслуживал. Чтобы без помех радоваться квартире — а Бет здесь очень нравились пустые пространства и стерильная чистота, — женщине была необходима твердая уверенность в полнейшей разумности мужа.

— Я ходила к нему, Бет. Ты уже устала мне сочувствовать…

Дебра икнула, довольно громко, и Бет увидела, как черты ее лица, всегда столь резкие, вдруг смягчились, щеки мелко задрожали.

— Черт, извини. — Плечи Дебры затряслись. Она попыталась улыбнуться, получился жалкий оскал, тут же исчезнувший. Стиснутым кулаком Дебра терла глаза. — Мне плевать. Правда. А, линзу потеряла, зараза… Нет, вот нашлась…

Дебра приподняла веко, вставляя линзу, и тут ее вновь забила дрожь. Сначала она словно зашлась мелким смехом, потом стала тихо подвывать, и звук этот походил на отдаленный свисток поезда в ночи.

Бет все не могла привыкнуть к планировке нового жилища: поспешив подняться, больно оцарапала голень об угол столика и перевернула свой бокал. На столешнице образовалась винная лужица, а Бет, прихрамывая, подошла к подруге и смущенно, неловко обняла ее.

— Дебра? Деб?

Она казалась даже легче Финна, совсем бесплотная, словно едва оперившийся птенчик, выпавший из гнезда.

— Я никогда не плачу, — сказал Дебра, — вообще. Наверное, съела что-то.

— Бедная малышка, — сказала Бет. Точно таким голосом она обычно утешала Финна.

— Ну, аналитик, следующая ревешь ты. Решено?

— Решено.

Типичная беллтаунская сцена: голубой пуф, брюнетка в объятиях блондинки — никто бы и внимания не обратил на подобное. Но вот любопытная деталь справа — к низенькой переборке между кухней и комнатой прижался мальчуган в пижамке, с волосами, издали похожими на неровную кляксу над белым пятнышком лица. Он стоит совершенно неподвижно, вытянув шейку, и маленькая его фигурка напоминает паучка. Крошечного, но ядовитого, готового в любую секунду ужалить, показавшись из укрытия.

Под декабрьскими дождями мокли и гнили тыквы, оставшиеся после Хэллоуина; вырезанные на них жуткие лица превращались в мягкое месиво. Над входами в подъезды, по голым вишневым деревьям и рядам чернеющих кипарисов перед Рождеством развесили гирлянды, ослепительно сверкавшие в унылых сумерках. Вступил в свои права упитанный бог-клоун периода зимнего солнцестояния — Санта-Клаус. Санты разгуливали по улицам, звеня колокольчиками. Вылепленные из гипса, они стояли во дворах; пухлые и вспотевшие, трудились в торговых центрах; нарисованные акварелью, красовались в витринах универмагов и правили светящимися санями на плоских крышах пригородных особняков. В краснощеком, с авраамовой бородой Санта-Клаусе было что-то от мудрого старца и от шута-балагура — полу-Иегова, полу-Фальстаф. Том называл его про себя «дедок из преисподней».

Не будучи верующим, Том все же очень скучал по младенцу Иисусу, появление которого вызовет универсальную вакханалию под названием «праздники», а это и ханука[105], и викканские[106] святки, и конец Рамадана, и завоз нового божоле урожая 1999 года из Франции, и — лишь между прочим, а не в первую очередь — день разрешения от бремени непорочной Девы в Вифлееме. Под неумолчный звон рождественской музыки ангелы-глашатаи, ясли, пастухи и волхвы отступали на второй план перед радостно заливающимися в упряжках бубенчиками и северным оленем с красным носом. После своей радиопередачи о доведенном в Америке до абсурда «Святом Нике» Том получил столько писем от недоброжелателей, сколько никогда не получал.

Котировки акций на Американской фондовой бирже обещали к концу рождественских каникул превысить 4000, и поэтому даже в самых захудалых ресторанах все залы были заказаны под корпоративные вечеринки. Компания «НайдиДом» праздновала на яхте «Дух Пьюджет-саунда», арендованной Стивом Литвиновым для подлунной морской прогулки в Пулебо. На самом деле никакой луны не наблюдалось, в заливе свирепствовал шторм, суденышко так и не отошло от пристани и стояло на якоре, порой сильно кренясь и создавая помеху торжествам. Тем не менее веселье, как всем казалось, очень даже удалось, и Стив Литвинов во всегдашнем черном костюме, прислонившись к колонне, будто пьяница к фонарному столбу, сделал сюрприз подчиненным. Он объявил о тройном дроблении акций. После суровой проповеди на тему «поддержания ценности акционеров» Стив под одобрительные возгласы сотрудников поднял фужер шампанского и произнес:

— За двухтысячный. И за наши новые горизонты. В будущем году мы завоевываем другой берег Миссисипи. В марте — открытие чикагского филиала. В июне — Филадельфия. В сентябре — Бостон. Нам предстоит много дел, друзья, в грядущем тысячелетии, так что хороших вам праздников. К тому же это последнее Рождество перед покорением моего родного города, старого доброго Нью-Йорка.

Маленькая яхта неожиданно качнулась, и четыре молодые женщины из редакционного отдела потеряли равновесие, ухватившись друг за друга, однако быстро обрели опору в лице большой группы неловких ребят из технического.

— А вот этого нам не надо — пусть парни из «Амазона» у себя обнимаются. У меня же для вас простая арифметика. В двухтысячном году трудиться будем двадцать четыре часа, семь дней в неделю.

Тем временем Бет, в течение последней минуты торопливо производившая собственные подсчеты, вдруг осознала, что смотрит на Стива и глупо улыбается во весь рот. Пришлось даже прикрыть лицо рукой — настолько идиотская вышла улыбка.

Том грудью встретил ухмыляющихся Санта-Клаусов, адову музыку и закаленных в магазинных битвах старушек, дабы купить Финну подарки: комплект для начинающего волшебника, заводную собачку, которая умела ходить и даже, судя по инструкции, обладала искусственным интеллектом, а еще целую кучу всяческих пятидолларовых безделушек — сынишка найдет их рождественским утром в своем носке, как полагается. Начался дождь, Том укрылся под покосившимся от ветра навесом антикварного магазина на Первой и заметил в витрине стеклянное пресс-папье в викторианском стиле — прозрачный шар и внутри него — фантастическая бабочка с разноцветными крылышками. «Бет», — подумал Том и вошел.

— Баккара, — объяснил продавец.

— Что-что?

— Хрусталь баккара. Эффектная вещица. Вы коллекционер?

Расплатившись кредиткой, Том глянул на чек и только тогда впервые осознал цену, показавшуюся почти невероятной. Однако отступать было уже поздно, и он затейливо расписался на квитанции. Когда пресс-папье упаковывали в серебристую картонную коробку, а ту — в целый ворох оберточной бумаги, Том подумал, что, наверное, в принципе не обязан покупать на Рождество подарок, который потом отвезут в беллтаунскую квартиру.

— Это для жены, — сказал он.

— Повезло ей, — ответил продавец, подавая твердый коричневый бумажный пакет с веревочными ручками, тяжелый, будто с кирпичами.

Свертки на заднем сиденье «фольксвагена» были для Тома олицетворением доблести, и он ехал домой, чувствуя, что достойно уходит с поля предпраздничного сражения, заслужив честную награду, положенную хорошему солдату: законные часы под торшером с книгой и холостяцкий полдник — светлый эль с жареным сыром. Радужное настроение слегка поблекло, когда Том увидел под платаном, где обычно оставлял машину, разваливающийся пикап, раньше белый, а теперь ржавый. Вдобавок на нижней ступеньке крыльца сидел незнакомый человек, поджидавший, по всей видимости, хозяина дома. Том припарковался ярдах в тридцати от грузовичка и, взяв в руки свертки, двинулся к незнакомцу.

— Это ваш, мистер? — Человек азиатского вида показал на дом с выражением глубокой печали, и на мгновение Том испугался, что сейчас ему сообщат о какой-нибудь трагедии.

— Да, а в чем дело?

— Хороший. Но нужен работа. — Человек оглянулся по сторонам и доверительно произнес: — Зеленый на крыша.

— Это мох, — сердито ответил Том.

— Это мох! — повторил гость, подражая выговору и интонации Тома, как птица майна. — Мох!

Передразнивает? Издевается? Том посмотрел на незнакомца, пытаясь смутить своим взглядом. Бейсболка надета задом наперед. Над верхней губой — жиденькие усишки, даже на подростковый пушок не тянущие. Утопает в объемистой небесно-голубой куртке «гортекс», очевидно, новой, однако не по размеру большой и излишне спортивной: сплошные кнопки, молнии, липучки. Одежда для чересчур запасливых альпинистов, отправляющихся на отдых.

Куртка, словно плащ-палатка, висела на азиате. Он весь был кожа да кости, только над глазами — складки припухшей кожи, придававшие его лицу выражение горестное и одновременно сонное.

— Мох — плохо.

Чтобы попасть домой, Тому требовалось найти ключи. А чтобы их найти — поставить свою ношу. Он в нерешительности стоял на середине лестницы и ждал, когда же гость уйдет, однако тот лишь терпеливо глядел на хозяина.

— Спасибо вам, — сказал Том, изо всех сил стараясь показать: разговор окончен.

— Крыша нужна новый.

Его прислала Бет? Нет, быть того не может.

— Вы хотеть — я чинить?

Том набрался храбрости, положил два самых больших пакета на ступеньку и полез за ключами. Азиат тут же взял пакеты.

— Дождь — намочить. Я подержать.

По крайней мере он стоял на месте, не бежал к своему пикапу, и пресс-папье оставалось у Тома, но все же заводная собачка и волшебные принадлежности попали в заложники. Гость ухмыльнулся, обнажив кривые желтоватые зубы. Улица пустая, на помощь звать некого.

Тому пришлось повторить обычную процедуру с ключами: перебрать все английские, пока не добрался до американских.

— Вон тот, он как раз, — сказал пришелец и оказался, что самое неприятное, прав.

С пакетами в руках незваный гость вошел вместе с Томом и сразу заметил у стены сломанный велосипед Бет.

— Уа-ай! — прозвучало похоже на приветственный оклик, будто азиат неожиданно наткнулся на старого приятеля.

— Ладно, можете забрать. Я все собирался отвезти его на свалку. Спасибо. — Том придержал дверь открытой, однако назойливый тип опустился на колени и стал двумя руками ощупывать покореженную переднюю вилку велосипеда.

Вопреки своей ярости, Том вспомнил вдруг, насколько бережно ветеринар обращался с Ходж, их кошкой, попавшей под машину. И ошеломленный Финн жалостно сопел рядом, без конца повторяя: «Бедняжечка Ходж».

И все же чтобы с нежностью прикасались к велосипеду, Том никогда раньше не видел. Азиат поднял голову, в опухших глазах его читалось моральное осуждение.

— Могу делать хорошо. Я это вам чинить.

— Да мне он не нужен, можете забрать…

— Без проблем, — последовал оскорбленный ответ.

Вот нелепость: малый пролез в дом как воришка, а Том чувствовал, что должен чуть ли не отчитываться перед ним свое — или Бет — небрежение по отношению к велосипеду. Вопреки всякому здравому смыслу, Том понемногу уступал, сознавая поражение.

— Откуда вы приехали?

— Эверетт.

— Нет, а до того — откуда?

— Эверетт, — ответил гость своим обиженным голосом, опять заставляя Тома испытывать неловкость.

Конечно, существуют чрезвычайно закрытые эмигрантские сообщества, и в них целые поколения могут за всю жизнь научиться говорить по-английски немногим лучше этого человека. Хотя, возможно, он умственно неполноценный. Если так, тогда пугающее ясновидение в случае с ключами выдает «сумасшедшего гения» — идиота, сверходаренного в какой-то одной области. Еще ребенком, живя в Илфорде, Том знал стопроцентного помешанного, который умел, услышав любую дату, определить, какой это день недели. Ему, к примеру, называют: «Двадцать четвертое января 1895 года», а он отвечает: «Четверг». Никогда не ошибался, а в туалет без посторонней помощи сходить не мог.

Одержимый велосипедами сумасшедший поднялся на ноги и вытер руки о куртку, оставив черные разводы на девственно-голубой материи.

— Зовут Чик, — сказал он, — я давать вам номер пейджер. — Он оглядел комнату уже с видом полноправного гостя. — Уа-ай, книги! Вы учитель?

— М-м, да, вроде того.

— Эй, может, научить меня чему-нибудь, а? — Он захихикал, и теперь в его смехе Тому послышалась нестерпимая насмешка.

Расстегнув молнию одного из своих многочисленных карманов, азиат вынул блокнот и карандаш, принялся старательно что-то черкать.

Закончив, он вырвал листок и вручил Тому, однако написано там было гораздо меньше, чем тот ожидал: просто «ЧИК» и далее семизначный номер. Все равно выглядело зловеще, точно письмо от недоброжелателя.

— Спасибо, — сказал Том, подразумевая «нет, спасибо», и убрал листок в карман брюк, к скатанному в шарик чеку, оставшемуся после утреннего похода по магазинам.

— Надо назвать расценка — так вы говорить. Правильно?

— Расценку?

Том онемел. Подумал: «Я же сказал ему: можно забрать чертов велосипед!»

— За крыша, мистер. Новая крыша.

— Вы… кровельщик?

— У меня парни, — ответил Чик гордо. — Мексиканские ребята. Работать обалденно. Я их главный. Они делать хорошая работа, и быстро, быстро.

За последние десять минут Том успел счесть Чика вестником судьбы, назойливым типом, вероятным грабителем, жалким помешанным и вот теперь старался увидеть его в гораздо более выгодном свете, то есть в качестве кровельщика. Это стоило Тому огромных усилий, учитывая полуразвалившийся пикап, в мелком кузове которого помещались два газовых баллончика и приставная лестница, годившаяся разве что для самоубийцы. Все же лучше так, чем как у последнего подрядчика — Том беседовал с ним, хотел нанять, но отверг сразу же. У того был новенький «рейнджровер» с кожаными сиденьями и специальным отделением для лыж. В нынешние времена сказочного изобилия беднякам не приходится выбирать себе ремонтных рабочих, а Том в отношении подрядчиков даже не бедняк, а прямо-таки нищий.

— Я просить недорого, — сказал Чик, словно прочитав его мысли.

Тому хотелось бы верить, и все-таки Чик никак не вызывал доверия. Чик не нравился ему. Он не понимал Чика. Чик пугал его. Но — и как обычно, то было большое «но» — Чик добровольно вызывался ремонтировать крышу, и если бы Том верил в предопределение, то решил бы, что Чик неким сверхъестественным образом послан свыше.

— Мне хотелось бы все обдумать.

Сурово хмурясь на книги, Чик ответил:

— Думать слишком много, я могу и в другой дом…

Он поднял велосипед и вынес на крыльцо, там стал ощупывать непрочный деревянный настил и вздыхать, и охать, будто каждый прогнивший кусочек был злокачественной опухолью. Потом поднялся, держа двумя пальцами небольшую тонкую сосновую щепку, слегка поковырял ею дерево и осталась одна труха.

— Ста-ра-ховка есть, мистер? Человек идти вверх, — Чик показал на ступеньки, — наступать, и хр-рясь — в дырка. Если толстый он, а? Может погибать!

Том подумал о почтальоне Олине, настоящем медведе, трехсотфунтовом увальне в мятой голубой форме. Из своего кабинета наверху Том каждое утро слышал, как Олин шумно взбирается на крыльцо — жизнерадостный топот, которого теперь надо ждать с содроганием. Придется купить почтовый ящик и укрепить его на шесте у тротуара.

— Я чинить, не великое дело. — Чик отломил у крыльца сбоку кусочек зеленой, выгоревшей на солнце обшивки и продемонстрировал Тому. — Пора бы обновить!

Ну нельзя же вот так явиться к человеку домой и начать все ломать!

— Да как вы…

— Я показать. — Подрядчик с треском разломил обшивку, стряхнул на ладонь несколько крупинок бесцветной пыли. — Асбест, — прошептал он. — Незаконно.

— Правда? Никогда не слышал, чтобы…

— Правда. Асбест — плохо. Узнавать городской власть, будут у вас на заднице…

— На хвосте. Городские власти будут у меня на хвосте, не на заднице.

— А что, я же говорить! Вы — учитель!

Продолжая хихикать, Чик поднял велосипед и отнес в грузовичок. Перед тем как подняться в кабину, повернулся.

— Теперь вы хороший иметь!

Только ничего хорошего у Тома в тот день не было. Он уныло спрятал подарки в чулане под лестницей. Уныло похлебал чуть теплого супа из морепродуктов. Разгладил смятый листок с именем Чика и номером его пейджера, магнитом прикрепил на дверь холодильника. Уныло отыскал квитанцию за стеклянное пресс-папье и недоверчиво на нее уставился: жуткая сумма в самом низу теперь представлялась равной стоимости нового крыльца.

Том устроился было под торшером с книгой, хотя понимал написанное не больше, чем если бы читал китайские иероглифы. Том пытался вообразить тонкую гибкую фигурку троллоповской Лили Дейл[107], и вместо нее видел неподвижное массивное тело Олина-почтальона, провалившегося в темный подвал и лежащего там среди рассыпанной в беспорядке почты. Сквозняк ворошил разбросанные письма, листал страницы журналов и каталогов, шевелил глянцевые рекламки беспроцентных кредитов, купоны супермаркетов, объявления о пропавших детях, счета за телефон и электричество, и порой среди всего этого мелькал подписанный от руки конверт с настоящей маркой. Почта ожила, но Олин (а у него есть сын, который играет вторым полузащитником в университетской команде по американскому футболу) не издает ни вздоха, ни стона.

В пять Том забрал Финна из детского сада. В машине не успел он пристегнуть мальчика, как тот начал:

— Тук-тук!

— Кто там?

— Гиппопотам.

— Там гиппопотам?

— Гиппопотам бил в там-там! — Финн так и зашелся смехом, и Тому показалось — смеется Чик.

— О-о-ох! Ох, одни сплошные охи, горы, моря и океаны охов!

— Тук-тук!

— Кто там?

— Мэри и Джон.

— Кто она? Кто он?

— Джон — по уши влюбился он, гы-ы… — никак не мог отсмеяться Финн. Потом мальчик сказал: — А вообще я этот стишок не пойму.

— Есть одна очень известная песня. — Том попытался сочным баритоном напеть нечто протяжное.

— И все равно не пойму. Мама лучше тебя поет.

— Ты что же, у нас теперь музыкальный критик?

— Кто такой музыкальный критик?

Пока Финн смотрел по телевизору «Самых забавных животных планеты», Том приготовил пасту, после еды играли в покемонов. Правил игры толком не понимал ни отец, ни сын, поэтому Том обрадовался, когда его последнего воина — непонятное голое существо — изничтожил ядовитой пыльцой веномота Финна. Пришло время сна, Том рассказывал очередную серию теперешних похождений мистера Гадкера, но чувствовал, что сказка становится все скучнее и скучнее. Ветер завывал под крышей, трещал деревянными балками. Хотя рядом был Финн и мистер Гадкер в своей шикарной квартире замышлял разнообразные каверзы, Тому не давала покоя колоритная фигура подрядчика в нелепой голубой куртке.

Том смотрел одиннадцатичасовые новости по Седьмому каналу. Человек «с ближневосточной внешностью», предположительно алжирец, арестован в Порт-Анджелесс при попытке покинуть паром «Виктория» на автомобиле, взятом напрокат. Найденное в багажнике запасное колесо содержало пакетики с мочевиной, пузырьки с нитроглицерином и четыре черных ящика, в каждом из которых панель управления, электронные часы «Касио» и девятивольтный аккумулятор. Машина задержанного, по словам таможенницы, «казалась слишком большой для водителя, а сам он выглядел вспотевшим и как будто нервничал». Ранее им был забронирован номер в сиэтлском мотеле на Восьмой улице; при задержанном нашли авиабилет до Лондона. В прямом репортаже из пресс-центра серьезный корреспондент заявил, что ФБР считает арестованного одним из заговорщиков, намеревающихся взорвать башню Спейс-нидл[108]. С ума сойти, подумал Том. Возможное разрушение Спейс-нидл — какой-то окольный и вообще весьма своеобразный путь к подрыву имперского могущества Соединенных Штатов. Однако многое в этой стране легко поддавалось ложному толкованию, и, быть может, злоумышленники просто насмотрелись телевизионных повторов «Неспящих в Сиэтле».

Сотрудники канала новостей «KIRO» вовсю распространялись о смуглом иностранце, который оказался слишком мал для большого американского автомобиля. У Тома, находящегося под впечатлением от новостей, вырисовывался текст радиовыступления, посвященного чужестранцам, не менее существенному элементу национальной мифологии, чем ковбои. В Америке, великом многоязычном поселении, людям постоянно требуется напоминать об их «американскости». Воспитанники «Стебелька» в начале каждого дня своими детскими голосками приносят клятву верности национальному флагу. Единая неделимая нация? Ну-ка, повторите еще разок! Оттого и должны дети каждое утро твердить одно и то же, что сами слова звучат крайне неправдоподобно. Заверения в преданности окутываются атмосферой таинства, дабы скрыть очевидные факты. В общем, иностранцы нужны Америке в качестве доказательства ее вечно шаткого существования.

Вот тут и приходят на помощь канадцы — «наши северные соседи-тугодумы», как любила говорить Бет. А также голливудские знаменитости из чужих краев, мексиканские нелегальные иммигранты и неутомимые охотники за видом на жительство. И все же никогда Америка не чувствует себя более американской, чем при появлении готовенького арабского террориста, прячущего бомбу в багажнике взятого напрокат седана. Тот, кто теперь благополучно помещен под стражу в Клалламской окружной тюрьме, стал трофейным чужестранцем, таким замечательно иным, что любой гражданин готов проникнуться патриотическим пылом американской до мозга костей таможенницы из Порт-Анджелеса. Ее внимание приковали трясущиеся руки, сильный французский акцент, неамериканские габариты, и она «засекла врага».

Неспешно строя про себя фразы будущего выступления, Том уснул под болтовню Дэвида Леттермана[109].

На следующее утро, отвезя Финна в сад и возвращаясь домой, Том был еще полон своими вечерними замыслами, и ему не терпелось набрать сочиненный кусочек на компьютере. В небе появился голубой просвет, на тротуар ложились тени, еле заметные, но все-таки тени, и Том практически убедил себя: Чик — проходящий ночной кошмар, к счастью, исчезнувший с появлением солнца. Однако подрядчик уже дожидался его, сидя на ступеньках крыльца и покачивая велосипед из стороны в сторону.

Чик приветствовал Тома улыбкой, радушной и сдержанной.

— Эй, как делишки?

Зрелище потрясло Тома. Еще вчера он не замечал велосипед, воспринимал его как привычную деталь обстановки, ходил мимо, даже не вспоминая о нем. А сегодня чистый, смазанный двухколесный красавец со сверкающими в бледных солнечных лучах хромированными частями, казалось, заявлял о своем присутствии, о своей велосипедной самости. Том видел на нем смеющуюся Бет. Разгар лета. Разваливающийся багажник набит книгами. Бет заколола свои светлые волосы наверх, а они все выбиваются из-под черепаховой беретки. Тонконогая, в джинсах и жилетке, Бет совсем студентка. Уже много лет он не слышал тот, юношеский ее смех.

— Видеть? Я чинить. Как новенький теперь.

Чик приподнял велосипед спереди и перепачканным пальцем крутанул неподвижное до сих пор колесо. Оно поддалось и завертелось волчком.

— Теперь вы ехать.

Он подтолкнул велосипед к Тому, и тот взялся за руль так осторожно, будто брал в руки котенка.

— Подождать!

Чик достал раздвижной гаечный ключ из кармана куртки, заметно износившейся за прошедшие сутки. В ней, похоже, спали, и на голубой материи чернели масляные пятна.

— Слишком место мало. — Он что-то делал с седлом. — Вы парень крупный.

Чик продолжал возиться с велосипедом, поглядывая на ноги Тома из-под припухших синеватых век.

— Уа-ай!

С этим малым не поспоришь. Хмурясь и сутулясь, Чик, вылитый гном, нетерпеливо показывал в сторону улицы.

Том взгромоздился на велосипед, понимая, что выглядит смехотворно. В последний раз он катался, только-только начав жить в Ислингтоне, и тогда до смерти испугался мчавшихся по Ливерпуль-роуд грузовиков. Это было четверть века назад. Опасаясь грохнуться со всего размаху, Том нажал на педаль. Велосипед отчаянно зашатался, но главное — сохранил вертикальное положение. Том снова слышал мерное поскрипывание цепи — звук, оказавшийся неожиданно знакомым. Поехал вверх по небольшому уклону дороги, несколько экстравагантно крутя педали — надо же не потерять равновесие и не остановиться. Том, как говорится, не разучился. Нагнув голову и пыхтя, он проехал улицу Гейлер, и вдруг ему вспомнились сассекские тропки, которыми они вместе с (как бишь ее звали? — Анна Уилшоу!) прикатывали на велосипедах из Брайтона, чтобы любоваться церквями, а потом курить травку и, дурачась, обниматься и целоваться в стогу сена. Том рассмеялся в голос. Странно, насколько возбуждающе на них действовали темные, затхлые церкви, в которых сильно пахло подушечками, подкладываемыми под колени при молитве, средством от жука-древоточца, ветхими псалтырями и самим прахом… В восемнадцать, девятнадцать лет непосредственная близость смерти становилась необходимой прелюдией к физическому — почти — соединению.

Том пересек улицу и обратно поехал намного быстрее. По правую руку между домами виднелась серая вода залива, волнуемая холодным ветром, и мелькали белые горные вершины. Вдыхая солоноватый бриз, Том думал: «Приучить бы себя к таким велосипедным прогулкам». Он шумно затормозил и остановился рядом с подрядчиком.

— Теперь он ездить хорошо, верно?

— Замечательно!

Том вспоминал Анну, нет, нет, Аннету Уилшоу, чувствовал влажное сено, видел две струйки дыма, поднимающиеся от их совместно раскуренного косячка.

— Замечательно! — Голос Тома опять будто скопировала птица майна. — Замечательно!

Чик выудил из кармана блокнот и карандаш.

— Вы написать.

Всю страницу целиком заполняли английские слова и выражения, написанные разными почерками, а рядом помещался аккуратный иероглифический узор — китайский язык, корейский или на каком там разговаривают в Эверетте. «Беспроигрышный вариант, оказывать предпочтение, дурья башка, ответственный квартиросъемщик, баш на баш», — прочитал Том. Он добавил к этому списку слово «замечательно» и протянул блокнот Чику.

Тот, хмуря брови, вглядывался в написанное.

— Заме-тятельно.

— Нет, замечательно — там не т, а ч.

С тем же недоверчивым видом Чик убрал свой словарик в карман.

Том вытащил кошелек.

— Сколько я вам должен?

Чик успокоительно махнул рукой.

— Нисколько. Ни-си-колько!

— Нет, нет, получается нечестно…

На пальцах Том показал двадцать. Может, предложить две двадцатки?

— Ни-си-колько! — В голосе Чика прозвучала обида, которой Том уже начинал побаиваться. — Чинить только ради дружба.

— О, вы очень… так любезны, Чик.

Непримиримый подрядчик все хмурился с оскорбленным видом.

— Теперь я назначать расценка за крыша, — заявил он и прошествовал к грузовику. Торжественно извлек лестницу из кузова, нарочно грохоча газовыми баллончиками.

В кабинете наверху Том делал вид, что работает. Набрал на клавиатуре «Подобно ковбоям и отцам-пилигримам, чужестранцы» и тут же удалил с экрана, прислушиваясь к шарканью шагов своего чужестранца по настилу крыши. Тот разговаривал сам с собой, и речь его звучала мягко, печально и мелодично, а порой прерывалась удивленными восклицаниями. Раздался оглушительный треск, и нечто — явно не птица — пролетело мимо окна и упало во двор. Том, встревожившись, вышел узнать, в чем дело.

Подняв голову, увидел на коньке крыши Чика, державшего на коленке блокнот и сосредоточенно что-то строчившего.

— Все в порядке там, наверху? — прокричал Том.

Подрядчик имел отрешенный вид поэта, служителя могущественной музы. Несколько секунд он продолжал писать, потом окинул Тома долгим молчаливым взглядом. Хотя их разделяло никак не меньше пятидесяти футов, Том мог бы поклясться: в узких темных глазах азиата читались жалость и презрение.

Через полчаса Чик, игнорируя звонок, барабанил в дверь. Войдя в дом, положил руку — Тому показалось, слишком фамильярно, — на седло велосипеда и по-хозяйски его погладил. Однако быстро перешел к делу.

— Под крышей дерево — весь дерьмо. Менять надо.

Это как раз то, чего боялся Том и о чем твердила Бет. В городе с подобной влажностью многочисленные деревянные постройки не прочнее замков из песка. Дома смывает оползнями; бревна пропитываются водой и гниют, становясь сплошной мокрой массой, отчего медленно оседают фундаменты. О жилище требовалось заботиться с терпением матери, ухаживающей за неизлечимо больным ребенком. Именно поэтому коллеги Тома с кафедры английского языка проводили уйму времени в рабочих фартуках за ремонтом и реконструкцией, детально обрисовывая друг другу, что им удалось найти на складе стройматериалов в Ороре. Многие годы Том не желал признать очевидное, теперь настало возмездие.

— Большой проблема, — в голосе подрядчика послышалась раздражающая нотка удовлетворения. Он протянул Тому вырванный из блокнота и сложенный вдвое листок бумаги. — Я считать расценка.

Том с трудом осмелился развернуть листок. Дом пора сносить. Но сам участок по крайней мере наверняка сколько-нибудь стоит.

С застывшим от мрачного предчувствия лицом прочел написанное Чиком:

КРЫША

4150 ДОЛЛ.

РАБОТА И МАТЕРИЯЛ ВКЛЮЧЕНО

НАЛИЧНЫЕ

Сумма пустяковая в сравнении с тем, что запросил бы настоящий подрядчик, даже Том это знал.

— А крыльцо? — услышал он собственный молящий шепот.

— Я заключаю с вами сделку, мистер, — ответил Чик бегло, с американским прононсом, будто до сего момента нарочно ломал язык. — Крыльцо плюс крыша — пять штук баксов ровно.

В Клондайк-билдинг, у себя на рабочем компьютере Бет открыла папку «Черновики» и в шестой раз за два дня перечитала письмо, которое писала Тому. Не пойдет. В теперешнем варианте оно звучит более замысловато, чем следует; Том наверняка воспримет его неправильно и тут же сделает глупые выводы. Нужно сказать все необходимое четко, ясно, не уклоняясь в сторону, так, чтобы исключить вероятность сомнений, возражений или, еще хуже, насмешек. В течение последних недель Бет дала себе лишь одно обещание: никогда больше она не воспримет уничтожающий, плоский цинизм бывшего мужа, не увидит презрительно скривленные венгерские губы и высокомерно заломленную черную бровь с седыми волосками. Не услышит его сдавленного смешка. Она не позволит себя донимать, хватит уже.

Бет злило, что Тому до сих пор удается вызывать в ней чувство настороженности. Почему, черт побери, она должна быть дипломатичной? С растущим негодованием Бет пробежала глазами черновик письма:

Привет, Том!

Психолог (читай лучше «доктор») рекомендовала Финну низкокалорийную диету, это значит: курицу, рыбу, рис, пасту, бананы, яблоки и зеленые овощи. Нельзя: шоколад и любую пищу с искусственными красителями вроде пирожных, леденцов, цветных кукурузных хлопьев (утреннее меню надо пересмотреть), также не пользоваться полосатой зубной пастой. Еще не есть абрикосов, ягод, помидоров, молока, пшеницы, злаков вообще и яиц (он их все равно не очень-то любит).

У Финна, оказывается, идет рост патогенной микрофлоры в кишечнике, и тут лучше всего помогают пробиотики (полезные бактерии), например, лактобацилла, которая есть в живом йогурте. (Но надо убедиться, что он живой, — в магазинах обычно таких не бывает. В «Квин-Энн-Трифтвей» они продаются, ищи на верхней полке, над сливочными и всеми остальными.)

Когда у Финна начинается «гиперактивность», значит, в организме избыток свободных радикалов — непарных молекул, которые начинают бегать туда-сюда, если их не сбалансировать. Я даю ему сине-зеленые водоросли в капсулах (одну утром, одну вечером). Пузырек у него в рюкзаке.

Извини, что так занудно про все пишу, но диета — безопасная альтернатива «риталину». (Про него могу порассказать всяких ужасов…)

Бет.

Она распечатала текст, потом щелкнула по «Написать». Вконец обозлившись на Тома, который испытывал ее терпение и воровал время, Бет набрала:

«Том! Врач прописала Финну диету, и мы надеемся, ты поможешь в ее соблюдении».

Далее следовали указания, уместившиеся в один небольшой абзац. Не желая давать себе и возможности послабления, Бет отправила письмо немедленно. Том этого заслуживает, так ведь? Единственный раз она пошла ему наперекор, не оставив ни малейшей лазейки. Глядя, как уходит сообщение, Бет небезосновательно гордилась своей отчаянной смелостью.

Впрочем, позже она зашла в «Отправленные», перечитала проклятое письмо, содрогнулась от его тона и отправила крошечную записку, начинавшуюся со слов «Прости, я была на работе, торопилась, когда…». И она ненавидела Тома, заставлявшего ее писать подобное.

Том проснулся в кромешной темноте, и ему показалось: во дворе заканчивается ссорой пьяная вечеринка: раздавались резкие голоса кричавших друг на друга мужчин, слышался тяжелый звук падения каких-то предметов. Не трупов ли? На светящемся экранчике будильника — 7.00. Финн ночевал у Бет, и Том собирался поспать подольше, однако теперь был вынужден влезть, шатаясь, в рубашку и брюки. Самый громкий голос снаружи принадлежал Чику. «Mas rapido![110] Шевели задницей, ты!» — выкрикивал он, а потом: — «Mierda!»[111] Последовал грохот, точно от лобового столкновения двух машин, затем жуткий глухой стон откуда-то снизу. Несколько секунд тишины — и на улице язвительно рассмеялись.

Когда Том рискнул выйти на крыльцо за газетой, подрядчик заметил его и махнул рукой в сторону метавшихся позади теней.

— Мексиканские ребята, — сказал он, будто этим все объяснялось.

Потом протянул Тому руку, ладонью вверх.

— Сегодня вы дать мне одна тысяча доллар.

Вполне законное требование прозвучало как угроза, произнесенная под дулом пистолета.

— Мне надо будет сходить в банк и снять…

— Когда открываться банк, — не спросил, а веско заключил китаец.

Накрапывал дождь, тьму постепенно вытеснял сероватый свет, и Том видел, что слово «ребята» совершенно не подходит к ватаге неуклюжих мужчин со скорбными лицами. Чик рядом с ними казался ребенком. В середине зимы, в промозглую пору, мексиканцы шлепали в легких сандалиях на босую ногу, пятки у них почернели от грязи. Рабочим принадлежал красный грузовик, заметно лучше и новее ржавой колымаги Чика. Время от времени мексиканцы отходили к своей машине покурить и по очереди хлебнуть из термоса. Том прикинул, сколько их приблизительно, и ему показалось — много, целая дюжина по меньшей мере. Однако стоило пересчитать, и больше пяти никак не выходило.

За утро у дома выросла, очевидно, сама собой, опасная конструкция из щеток, бревен, частей водосточной трубы, бамбуковых палок. Был там также багор, кусок лестницы и столб, на котором сохранился указатель «Стоянка — 2 часа», прикрученный пальмовыми волокнами. Том видел, как человек по имени Ласаро доверялся таким ненадежным лесам, порхая с опоры на опору, словно попугай по жердочкам. У Тома и без того уже голова шла кругом, а теперь, стоило вспомнить заявления Чика — «ста-ра-ховка», — сразу противно скрутило желудок. Хозяин за все несет ответственность?

Рабочие непринужденно проникли в дом, их грязные следы отпечатались повсюду. Том подошел к туалету и в приоткрытую дверь увидел оправлявшегося мексиканца. Ничуть не смутившись, тот чуть скривил в улыбке губы. В полдень бригада собралась за кухонным столом и дружно принялась обгладывать крылышки жареных цыплят. Их купили первым делом, решил Том, на деньги из тысячи, выданной Чику пачкой новеньких пятидесятидолларовых банкнот.

Потом настал черед разрушений. Вооружившись ломами, рабочие влезли на крышу, стали сбрасывать оттуда во двор черепицу и куски деревянного настила. Дом ходил ходуном от треска, стука, грохота и непрерывного шума падающих обломков. Помимо этого, Том постоянно слышал Чика, подгонявшего своих несчастных «парней», — даже обезьяна-ревун в Вудлендском зоопарке не издает таких оглушительных воплей. Как мексиканцы терпят подобное обращение, было для Тома загадкой, сам бы он на их месте уже давно пришел в бешенство. Они, однако, безропотно принимали тиранию Чика, словно один из фактов американской жизни вроде ненастной погоды.

Спасаясь от шума, Том вывел из дома велосипед Бет и с риском для жизни проехал три четверти мили до супермаркета «У Кена». Вероятность столкновения с серебристым «ниссаном» сделала приключение еще более опасным. На обратном пути Том не увидел, а сначала услышал свое жилище, задолго до того, как оно оказалось в поле зрения. Том съехал под горку и, направляясь к шумно разбираемому на части дому, заметил посреди дороги чью-то полноватую фигуру, в которой узнал Сюзанну Какую-то, соседку, но не из ближайших, одетую в обтягивающее спортивное трико ярко-розового цвета. Женщина поднесла руку козырьком ко лбу и глазела на терзаемую рабочими крышу.

Том слез с велосипеда и хотел извиниться за шум, однако не успел вымолвить «простите», как женщина опередила его:

— Ну и молодец же вы! Где вы их откопали? Пришлось прождать целую вечность, пока они отработали у остальных заказчиков и ваша очередь подошла, да?

Том искал злобную иронию на ее лице.

— Мы два года ищем, да разве сейчас найдешь людей, которые бы хоть что-то сумели сделать.

Том с соседкой вдвоем стали смотреть на рабочих, творивших чудеса. Прогнившее бревно упало, отскочив от крыльца, и рассыпалось у нижних ступеней. Со своего командного пункта, помещавшегося между кирпичной дымовой трубой и скатом того, что оставалось от крыши, Чик бойко ругался на разных языках. «Убилюдок», — только и разобрал Том.

— Повезло вам, — сказала женщина. — Если… когда у него выпадет свободная минутка, может, замолвите за меня словечко?

Тому вдруг страшно захотелось оградить своего подрядчика от посягательств.

— Ну, я попробую, конечно. Просто думаю, у них предостаточно заказов. — И добавил: — На весь следующий год и практически весь 2001-й. Так он мне говорил.

— Они всегда настолько заняты.

— Я, впрочем, поинтересуюсь, — сказал Том.

Вот она, теперешняя жизнь. Не успеешь найти подрядчика, как некоторые соседи, не обремененные совестью, уже сманивают его под покровом ночи, а ты оставайся с зияющей дырой вместо крыши. Бет рассказывала немало душещипательных историй о непостоянстве подрядчиков, и Том знал, что рабочие почти наверняка переметнутся на новое место, чуть только оно покажется им более доходным. Хочешь удержать — все время будь готов к умасливанию и вранью. Эта Сюзанна неумолимо напомнила о необходимости оставаться у Чика на хорошем счету.

В течение дня рядом с домом росли горы мусора, постепенно поднявшиеся выше человеческого роста. Тому приходилось протискиваться между ними, выбираясь на крыльцо с видом, опять же, на темные груды отходов. Моросил мелкий дождь, и пыль поднималась кверху, как дымок курится над жерлом вулкана. Чик быстро превращал дом в жилище Боффина. Облокотившись о перила и оглядывая завалы — казалось, здесь уже успели развалить целый особняк, Том на мгновение с удовольствием представил себя Никодемусом Боффином, магнатом грязи, «Золотым Мусорщиком» в гетрах и куртке в горошек, — совсем чокнутым стариканом, по словам Сайласа Вегга[112].

Он все еще улыбался, забирая Финна из детского сада.

— Финик, ты фрукт какой-нибудь на полдник съел?

— Ага.

— Какой?

— Киви.

— Весь киви скушал?

— Чтобы тут же я пропал, если я сейчас соврал,

И сквозь землю провалился, если врать не разучился!

Дома люди подрядчика натягивали на оголившиеся балки брезент и прикрепляли защитное полиэтиленовое покрытие. Сам Чик держал подвесную галогенную лампу, оранжевый шнур к ней тянулся из открытого окна хозяйской спальни.

— Ой, Господи! — Личико Финна совсем расплылось, даже глаз не стало видно.

— Финик, миленький, ну извини меня. Надо мне было тебя предупредить. Нам делают новую крышу.

Крепко сжимая в объятиях дрожащее тельце Финна, Том услышал длинный булькающий всхлип и подумал: сейчас ребенка, чего доброго, начнет тошнить. Отец далеко не сразу понял: сын трясется и постанывает от смеха. Он только что стал свидетелем такого беспорядка, такой катавасии, какая четырехлетнему любителю кавардаков и во сне не приснится.

— Вот хреновина! — восхищенно сказал мальчик.

— Финн!

— А моя мама все время так говорит.

— Да что ты?

— Так клево!

Лампа освещала настоящую панораму Лондона после фашистской бомбежки: кучи мусора напоминали неровные края воронки от упавшего снаряда, а чудовищные леса с правой стороны дома — остатки развороченных комнат. По ним, перебираясь с одной перекладины на другую, спустился Чик.

— Эгей, ты как поживать, парень? — спросил он Финна, отряхивая руки.

— Хорошо, — ответил мальчуган, чуть ли не с благоговением разглядывая Великий Беспорядок. Попробовал поставить ножку на отвал.

— Не надо! — остановил сына Том. — Не залезай туда, это опасно.

— Скоро все убирать, — заверил подрядчик. — Мексиканцы уносить. Ночью в самый раз. — Потом, кивнув на Финна, карабкавшегося на крыльцо, добавил: — Мальчишка прелесть, дед не нарадоваться.

— Да, парень шустрый, — согласился Том, до которого не сразу дошел смысл сказанного. — А, нет, нет, он мой сын.

— Сын? Вы — и сын? Уа-ай! — Чик качал головой, хохоча Тому в лицо и показывая свои ужасные зубы.

Памятуя о толпе хищных соседей и Сюзанне как единичном ее представителе, Том сохранил самообладание и заставил себя улыбнуться в ответ.

— Смешно, но так оно и есть.

— Вы старик!

— Мне сорок шесть, — стиснув зубы, проговорил Том.

Подрядчик захихикал, будто услышал заведомую ложь.

Вечером, позже, поднялся ветер; оглушительно хлопало свисавшим с крыши брезентом и полиэтиленовой пленкой. Финн, не желая идти к себе в комнату, обосновался в кровати Тома, не утихомиривался до одиннадцати и требовал новых и новых эпизодов очередной истории про мистера Гадкера. Речь в ней шла об угоне автобуса, везшего дошкольников на экскурсию. В конце концов отец совсем заговорил сына, и мальчик задремал. Со стаканом виски на сон грядущий Том выглянул во двор сквозь щелку между занавесками спальни: груды строительных отходов исчезли, причем мексиканцы уничтожили остатки разрушений неслышно, лишь время от времени с крыши доносился легкий перестук и редкие глуховатые удары.

Финн умудрился разметаться по всей кровати, везде были его коленки, локти, пятки. Том спал некрепко, вздрагивая и вертясь с боку на бок. Ему снились чередой сменявшие друг друга унылые места, он бродил по ним, встревоженный и подавленный. Вот Том-путешественник, растерянный, заблудившийся на многоэтажной автостоянке, потом вдруг кругом — развалины, наверное, это восточный Берлин пятидесятых годов. А вот Том-пешеход, идет по узкой обочине американской автострады, которая превращается в тоннель лондонского метро. Или они вдвоем с Финном, в снующей толпе. Неизвестный аэропорт, похожий на чикагский О’Хэйр. Финн исчезает, Том бегает и зовет сына по имени. В последнем сне он увидел себя в доме, окруженном голосящими людьми. Том проснулся и обнаружил, что находится дома. И снаружи голосят люди.

Было темно, красный грузовик ехал от одного мусорного контейнера к другому. Чик, сидевший на пассажирском месте, обсуждал с Ласаро свою теорию: мальчик американцу не сын, это ребенок какого-нибудь родственника, возможно, двоюродного брата, который умер или уехал за границу.

Ласаро, однако, не соглашался. Мужчина с мальчиком похожи — «волос у них одинаковый!». В Америке, объяснял мексиканец, он много раз такое видал. Жена бросила мужа и забрала все денежки. А потом отправилась играть.

— Она в Лас-Вегасе сейчас. Играет на автоматах.

— Лас-Вегас? — спросил Чик. — В Мексика?

— Нет. Штаты. Вроде как Калифорния.

— Уа-ай! Калифорния я хочу смотреть.

Грузовик тряхнуло на глубокой выбоине. Они проезжали неосвещенной улицей на краю озера, минуя мастерские, подъемные краны, брошенные на берегу катера. Город со своими высотными зданиями на том берегу казался ярким размытым пятном, мириады огней сливались под дождем. Ласаро затормозил у контейнера.

— Мой дядя, он уезжать в Калифорнию. Анахайм. Теперь в тюрьме.

— Иммиграционная служба?

— Нет, он по закону, — ответил Ласаро. — Виновен в ДТП. Много выпивать пива, ехать по шоссе, авария попадать, женщина погибла, три года получать. Женщина не молода — старуха, сумасшедший. Машина вести так… — Рукой он начертил в воздухе извилину. — Но полиция делать тест дяде Луису. Ноль двадцать пять процент. Три года.

Перед тем как они высыпали мусор в очередной контейнер, Чик вытащил оттуда тостер. Сказал:

— Я чинить.

— Телик уже починить?

— Ага. Работать хорошо. Цветной.

— А тот мужик что? — сказал Ласаро. — У него один только телик, да и тот росо[113], четырнадцать дюймов. Есть дома, где в каждая комната стоять телик, и экраны широкий — для футбол смотреть. Говорить же я, у мужика денег нет.

— Он не любить телик. Он учитель, ему книжек читать до хрена.

— Это жена, она забирать телик и все добро. А ему ничего не оставить.

— Дом есть.

— Заложенный. И ребенок. — Ласаро захохотал. — Деньги у жена. В Вегас баба ехать, точно. Тратить, тратить! Стодолларовые автоматы!

— У него деньги есть.

— Мужик ехать «фольксваген», тачка — дерьмо. Жена села в «бьюик парк авеню 2000» и смылась, да еще с кучей шмоток!

У Чика имелась кое-какая другая информация. На полу в туалете он нашел банковский чек, на котором было написано: «Доступные средства — 41.389,17 доллара». Американец разбрасывает такие штуки по дому, а их обычно прячут, это значит только одно — он ужасно богат. Все в американце интриговало Чика. Дом вместил бы целую семью, человек двадцать — двадцать пять, а американец там один, иногда с ребенком, иногда без. Чик никак не мог понять: ни семьи, ни друзей, вообще ничего, тишина все время. Одни книги, столько много сразу Чик никогда не видел. Ослепнуть можно, пока их прочитаешь.

Говорит — учитель, а в школу ни разу не ходил.

Такой большой и неуклюжий, даже на велосипеде ездить не может, только мечется по дороге из стороны в сторону, как цыпленок, которому оттяпали голову. Ну и насмешил он тогда Чика.

Все же деньжата у него водятся.

Пока Чик заметил у американца одну способность: тот замечательно говорит по телефону. В этом деле ему нет равных. Чик иногда задерживался на лестнице, ведущей наверх, просто чтобы послушать, как хозяин дома разговаривает. Он сворачивал длинные мудреные словечки — все вычитанные в книжках и все абсолютно разные. Откинется, бывает, в своем кресле, уставится в потолок, а слова так и бегут, одно за другим, наподобие сцепленных вагончиков бесконечного поезда. И не разберешь, что он там заливает, но Чику в каждом слове слышался звон монет.

А чего только американец не выбрасывал! Семь яиц в упаковке на двенадцать штук, целую гроздь бананов, и кожура только слегка почернела; почти полную, даже закупоренную, зеленую бутылку темно-красного виноградного вина; едва начатый тюбик зубной пасты; нарезанный батон в целлофане; кусок сыра, на полкило, наверное; еще помидоры, куриные сосиски, шоколадку в фольге, полосатые красно-белые леденцы и целый нераспечатанный пакет хлопьев, которые едят на завтрак.

Отправить столько добра в мусорный ящик мог только богач, а у американца из дырявых носков большие пальцы торчат, когда он разгуливает по дому без ботинок. Посмотришь на его измятые штаны да заросший щетиной подбородок, и можно подумать, живет он в палаточном лагере под мостом. Американец богат и беден одновременно. Выходило как с голограммой: вертишь ее так и сяк и видишь то одно изображение, то другое, а оба сразу — никогда.

Чик, раздумывая об удивительном человеке, вспомнил гвеило, которые платят деньги, и деньги немалые, желая посмотреть на большую панду. В своей прошлой жизни Чик, бывало, смеялся над тем, как они ходят в горы и по целым неделям выискивают там панд. Дождь льет не переставая. Кому повезет, тот увидит мишку, поедающего побеги бамбука. Однако в большинстве случаев попадаются не сами панды, а только сделанные ими когда-то кучки. Отдать тысячи американских долларов, чтобы глянуть на дерьмо. Вот застрелить большую панду — это да, шкурка стоит два миллиона юаней. Но просто глазеть?

«Американец у меня вроде панды, — думал Чик. — Я пялюсъ на его дерьмо как тупица-гвеило».

На светофоре загорелся красный, и грузовик затормозил.

— Я тебя высаживать на то же место? — спросил Ласар.

— Да, то же место, пойдет.

— Вляпаться ты однажды…

— Все порядок, никто не видеть ничего.

Ласаро недоверчиво присвистнул и надавил на газ. Через полмили Чик покинул кабину. В темноте под дождем замаячила голубая куртка, двигавшаяся вдоль тротуара и постепенно скрывавшаяся из виду. Ласаро высунулся из машины и заорал, обращаясь к куртке:

— Эй, Лас-Вегас!

— Ты, я вижу, теневую экономику поддерживаешь. — Бет приходилось кричать, а иначе ничего не было слышно сквозь доносившийся сверху шум строительных работ. — Вряд ли хоть у кого-то из них есть страховка, но дело они, кажется, знают. В принципе.

— Берут на удивление недорого, — сказал Том.

— Вспомни Зои Баярд[114] и ее предостережения против всяких иностранцев, — засмеялась Бет. — А что этот голубой китайчик?

— Почему ты решила, что он голубой?

— По всему. Взглянешь на него — настоящий «Кастро».

— Да он же вовсе не похож на Кастро!

— Я не про того Кастро, а про Кастро, что в Сан-Франциско[115].

— А-а.

— Ты знаешь, что он сказал? Сидел с Финном на крыльце и выдал: «А мы тянучку жуем». Конфетами ребенка кормил.

— Я с ним поговорю.

— Я уже говорила. Мишка в рюкзаке?

На кухне появился Финн, таща за собой на веревочке комок кровельного войлока.

— Мне Чик нравится, — заявил мальчик. — Мне Чик просто ужасно нравится. Вот, он мне щеночка подарил. Щеночек Энтони.

Бет со значением посмотрела на Тома, словно бы говоря, как любая жена своему мужу: «НУ ЧТО, ТЕПЕРЬ ВИДИШЬ?» Выглядела она грозно. Финну же ответила:

— Красота, Финик.

— Мой щеночек убил кошку. И все внутренности вынул. А потом съел.

— Финн!

— Энтони кошек терпеть не может. Гоняется за ними по деревьям. Убивает иногда. Он немецкая овчарка. И у него только один глаз.

Финн пошел из кухни на улицу, таща за собой своего пса-убийцу.

— Ну что, — сказал Том, — сине-зеленые водоросли ему даю. — Р в слове «водоросли» звонко вибрировало, и Бет вышла из себя.

— Ты продолжаешь рассказывать ребенку эти сказочки про мистера Гадкера?

— А ты все разрешаешь ему смотреть мультики до одурения?

После короткой разминки они вошли во вкус, разогрелись и начали ссориться всерьез.

Чик любил стук молотков. В городе тихо, словно в лесу, и от этого нервы на пределе, как будто все насторожились и ждут беды. А когда мексиканские парни взялись за дело и стали приколачивать фанерную облицовку поверх войлочного покрытия, грохот подействовал на Чика успокаивающе. Пятеро рабочих ударяли по крыше в едином ритме. Прямо пекинские рокеры, группа «Цуй Цзянь»: уа-а-та-да-да-дам-да-дам, уа-а-та-да-да-дам-да-дам! Чик дирижировал кулаками, притоптывал в такт ногами, издавал предупреждающее ворчание, если молотки вдруг сбивались. Тяжелый металл, хэви метал!

Том перебазировался на кухню. Заткнул уши ватой, прибавил звук в магнитофоне и включил Пятую симфонию Малера. Не подействовало, он попробовал «Военный реквием» Бриттена, а потом и «Полет валькирий». Все равно из-за стука музыка превращалась в какофонию обрывочных звуков, резких и неприятных. Том сбежал на машине в университетский кампус. Перед каникулами подземный гараж под Красной площадкой опустел. В кабинете было холодно, на полке несколько книг — Странк и Уайт[116], словарь Вебстера, «Сестра Кэрри», сборник «Лауреаты XIX Пушкартовской премии»[117] — их точно собрали здесь произвольно, как старье для распродажи. Том включил ледяную батарею. По трубам допотопного радиатора журчала и булькала вода, а Тому казалось, это шайка крохотных мексиканцев вовсю колотит молоточками.

Кабинет нагревался целую вечность. Том, не снимая старого твидового пальто от «Барберри», уселся за черный металлический стол, стараясь придумать, что бы такого занимательного рассказать об иностранцах в Америке за четыре минуты сорок секунд эфирного времени.

Жизнь после расставания с Томом неизбежно, хотя и смутно, предполагала для Бет некие абстрактные свидания. Когда она, нечасто, впрочем, задумывалась над этим вопросом, ей представлялся ресторан на берегу залива, зазывное мерцание плавающих свечей, полумрак, в котором с трудом разбираешь меню (Бет заказала бы морского окуня), и откровенный, пикантный разговор двух взрослых людей. Без надуманной, малопонятной иронии, делавшей нормальную беседу с Томом просто невозможной. А после? Все как-нибудь образуется само, но «после» будет обязательно.

Однако было весьма вероятно, что дело только мысленными картинами и ограничится. Большинство знакомых Бет мужчин — мальчишки вроде Роберта, в мешковатых штанах и супернавороченных кроссовках. Остальные — женатые, голубые или импотенты. По вечерам, если Финн оставался у отца, она проводила время с Деброй; женщины заказывали в ресторанчиках тайские или китайские блюда с доставкой на дом. Один раз пошли в кафе «Крокодил» послушать новую группу, но обеим предстояло встать на рассвете, поэтому пришлось уйти еще до начала концерта.

Через пять дней после рождественской корпоративной вечеринки некто Дэвид Зиглер позвонил Бет на работу. Она не представляла себе, кто он такой, хотя на яхте все были с бэджами. Длинный, худой и сутулый калифорниец из рекламного агентства, который без устали жаловался на ужасную зиму в Сиэтле? Или лысый задиристый юрист, однокашник Стива, порывавшийся говорить о яхтах? Бет ответила Дэвиду Зиглеру, что, конечно же, его помнит и что новый фильм Вуди Аллена еще не видела.

Договорились на завтрашний вечер, Бет как раз освобождалась от материнских обязанностей. В шесть она вошла в заведение «Вонн», а Зиглер уже сидел за столиком и махал ей. Бет сразу вспомнила этого человека и его очки — огромные, в радужной оправе. Она не имела ничего против экстравагантных аксессуаров и все же не могла припомнить ни слова из разговора с элегантным, розовощеким, на вид приблизительно сорокалетним мистером Зиглером.

Официант подошел к столику почти одновременно с Бет. Мистер 3. — зубы белые, губы тонкие — улыбнулся, коротко и вежливо, сделал жест — дескать, вы первая. Бет заказала неразбавленное мартини со льдом и кусочком лимона. Зиглер попросил для себя минеральную воду «Перрье», и Бет удивилась, почему же он выбрал именно ресторанчик «Вонн». Здешний воздух, затуманенный дымом нескольких пачек «Мальборо лайте», настолько пропитался алкогольными парами, что известный аппарат, используемый полицией, просто не выдержал бы. По-видимому, Зиглер полагал, она любит забегаловки такого сорта. Он ошибался. Бет вспомнила вечеринку и смутилась: тогда чрезмерно услужливый официантик постоянно подливал шампанского ей в бокал. О боже, Зиглер считает ее алкоголичкой. Когда принесли мартини, Бет нарочно не обратила на стакан никакого внимания. В течение двадцати минут, остававшихся у них до кино, Бет ловко попыталась выведать у мистера 3. — нет, нет, у Дэвида, — кто же он такой и почему пригласил ее на свидание.

Минувшим летом уволился из лицензионного отдела компании «Майкрософт», с тех пор занят учреждением собственной некоммерческой организации. Стив Литвинов — член совета директоров.

— Наша цель, — провозгласил он, будто выступал на общественном собрании, — сделать цифровые технологии доступными всем и предоставить новые достижения людям, возможности которых в настоящее время ограничены.

Дэвид расслабился, но лишь отчасти, и рассказал о пробном проекте, уже запущенном в Центральном районе. Организация оплачивала детям из цветных семей подключение к Интернету, содействовала компьютеризации начальных школ и молодежных ассоциаций и открыла кинокооператив, чтобы школьники могли сами снимать фильмы о родных местах.

В общем, Зиглер оказался занятным типом, разве только немного напряженным, но может, всему виной смущение в обществе Бет. Она отпила мартини, пахнувшее оливками. Если Дэвид считает алкоголь ее слабостью, сейчас самое время эту слабость слегка обнаружить. Бет ухватилась за кинокооператив как за самый перспективный предмет разговора и спросила, начали дети уже снимать или нет, до какой степени процесс контролируют взрослые и помогает ли кто-нибудь из местных режиссеров.

— Об этом рассказал бы менеджер проекта. Я здесь просто ключевая фигура, то есть спонсор.

О-о. И тем не менее пусть Дэвид Зиглер с виду кажется бесцветным, веселые переливы радужной оправы очков обещают нечто большее, некие потаенные глубины его натуры.

Бет спросила, чем его привлек Центральный район. Вопрос как будто вызвал минутное замешательство.

— Ну, мой дом в Лески, так что я почти каждый день проезжаю Центр по Йеслерской дороге. Центр — маркетинговая ниша, это очевидно. Если наша программа заработает там, тогда я планирую переключиться на другие города. Например, на Окленд, на южную и центральную части Лос-Анджелеса.

Стремится захватывать новые и новые территории, как Стив.

— Ист-Сент-Луис? Роксбери? Гарлем? — поинтересовалась Бет.

— Примерно так.

Они переходили улицу, приближаясь к кинотеатру, и Зиглер сказал:

— Между собой мы прозвали свою организацию «Техноохват „3.“».

Уже внутри, продвигаясь между рядами пустых кресел, Дэвид заметил:

— Вуди начал снимать некоммерческие картины.

Бет рассмеялась, пожалуй, слишком громко, чувствуя, что в приятной полутьме радужные очки начинают вступать в свои права.

Фильм оказался легкий, однако вполне приятный, с Шоном Пенном в роли второго по величине джазового гитариста в мире. Действие происходило во времена Великой Депрессии, поэтому все было снято в темно-коричневых тонах. Наличествовали и гангстеры, и старинные автомобили, и свинг, прекрасно звучавший в стереосистеме «Долби». Бет притоптывала ногой под «Милашку Сью» и «Я вечно выдуваю пузыри». Хотя по-настоящему забавных шуток явно недоставало, Бет заметила, что они с Дэвидом смеются в одних и тех же местах. Пенна, игравшего богемного соблазнителя, негодяя мелкого пошиба, затмевала актриса, исполнявшая роль немой поклонницы. Бет никогда раньше ее не видела и подумала: «Учись, скоро и тебе придется…» На середине фильма она явственно почувствовала плечо Дэвида, прижавшееся к ее плечу, и, не поворачивая головы, изо всех сил скосила глаза. Оказалось, он просто искал платок в кармане брюк.

Когда они уже покидали кинотеатр, Дэвид заметил:

— Мне совершенно непонятно, как ему всегда удается заполучить суперзвезду. Сколько, по-твоему, может стоить фильм вроде этого самое большее? Десять миллионов? Пятнадцать?

— А мне понравилось, — ответила Бет. — Ты не знаешь фамилию актрисы, которая играет Хэтти? Я что-то ее не узнала.

— Саманта Мортон. Она британка, возможно, поэтому ей и досталась роль немой.

Бет подумала о Томе и хихикнула, но не захотела объяснять причину своего веселья.

Дэвид зарезервировал столик в «Имбирном рае» на Западной улице. Ночь стояла сухая и теплая, шесть кварталов до набережной залива они прошли пешком. Между кирпичом и штукатуркой старых зданий улицы Юнион мелькнул, словно блуждающий огонек, отчаливавший паром. На углу Второй курили, прислонившись к стене, четыре цветных паренька в черных с серебристой отделкой куртках и одинаковых рейдерских фуражках. Мальчишкам было от силы лет по тринадцать.

— Мои клиенты, — сказал Дэвид уже на безопасном расстоянии от подростков.

— А свои дети у тебя есть?

— Нет.

Точно таким же тоном Зиглер мог бы ответить на вопрос, есть ли у него герпес, решила Бет. Ей казалось, она должна четко обрисовать собственное положение.

— А у меня есть ребенок.

— Да, Стив говорил.

Ага, он о ней расспрашивал, а Стиву, выходит, известно о ее разрыве с Томом, а это, в свою очередь, значит…

— Мальчик, правильно? Филип?

— Финн.

— Как Гекльберри.

И снова Дэвид Зиглер показал, что знает больше, чем нужно. Имя Финн предложил Том, сама Бет сочла литературную аллюзию излишне претенциозной, но в результате уступила энтузиазму супруга.

— Вообще-то нет, — все-таки возразила она, — я наполовину ирландка, и это семейное имя.

В сказанном была доля правды.

Чувство неловкости, испытываемое Бет, возросло, когда они вошли в ресторан и главный официант, улыбаясь Дэвиду, со словами «вам как всегда?» провел их в угол, к столику у окна. Бет опустилась на плетеное сиденье, положенное, очевидно, каждой женщине, которую Зиглер приглашал на свидание. Скольких уже за прошедшие недели, месяцы, а может, и годы сводил он в кино перед ужином и милой беседой? Бет стало любопытно: многие ли из ее предшественниц, посидев здесь, оказывались в его постели?

Впрочем, свидание есть свидание, и она, пусть слегка разучившись — все-таки давно без практики, — продолжала игру. Просматривая длинный перечень блюд в меню, Бет спросила:

— Хочешь, платить будем вместе?

Он поднял глаза и улыбнулся. Улыбка была приятная. Ответил:

— Согласен. — И добавил: — Я предпочитаю вегетарианскую кухню.

Бет с сожалением отказалась от морского окуня, поэтому пришлось довольствоваться сладковатым картофельным супом-пюре, соте из сладкого лука и китайского баклажана, спаржей и соусом из черных бобов, томатами и тофу, а также сычуаньской зеленой фасолью. Когда она попросила принести бокал совиньона, Дэвид сказал: «И мне тоже, пожалуйста». Это доставило Бет невероятное удовольствие, женщина даже немного смутилась.

— Даже если сам Аллен и не участвует в своих фильмах, они все равно о нем, о Вуди, — начал Зиглер.

— Точно! — ответила Бет, пораженная меткостью суждения. Ей захотелось обсудить игру Саманты. На актрису, считала Бет, спроецировались все женоненавистнические фантазии режиссера.

Дэвид кивал в ответ.

— Это фильм, главным образом, об эгоцентричном человеке искусства, чье недостойное поведение по отношению к женщинам можно извинить — он ведь постоянно думает о чем-то более важном.

А она еще считала Зиглера бесцветным! Бет смотрела на Дэвида и корила себя за поспешность и опрометчивость суждений. Он поймал ее взгляд, и его розовые щеки порозовели еще больше. Пару секунд мужчина и женщина не отрывали глаз друг от друга, и Бет накрыло пьянящей волной чувств.

— По крайней мере, — сказал Дэвид, — так или почти так говорится в статье «Нью-Йорк санди таймс».

Бет изо всех сил постаралась скрыть разочарование.

За супом Дэвид рассказывал, как снимает квартиру над Пайонир-сквер. «Над» — потому что на самом верхнем этаже, поскольку его дом сейчас перестраивают или скорее сносят и возводят заново. Архитектора зовут Джулиан, подрядчика — Эмерсон. Это напомнило Бет о Томе и потрепанной команде нелегалов, и в голове у нее сложилась целая история. Смеясь, Бет поведала о чудовищных строительных лесах, орущем китайце на крыше, бестолковых мексиканцах и нарисовала картину небывалого разрушения: кучка строителей-неумех превращает целый дом в горстку пыли. Тома она называла «мой бывший муж». Никогда раньше Бет не пользовалась этим определением, а теперь оказалось — оно очень подходит к Тому.

Дэвид улыбнулся, однако лицо его оставалось серьезным.

— Он может нарваться на неприятности.

Бет была не в том настроении, чтобы переживать из-за несчастий, которые могут постигнуть Тома.

— Да ему все сходит с рук. Наверное, маска рассеянного профессора помогает ему выкарабкаться из любых передряг.

Палочки в руке Дэвида задержались в нерешительности над томатами с тофу, потом вонзились в мякоть плода, словно когти хищной птицы, камнем упавшей с небес и настигшей жертву.

— Он выступает по радио, в передаче «Все учтено».

— Раньше романы писал, а теперь только свои заметки для радио.

— Я его слышал. Довольно… забавно.

Беседа приняла совершенно неверное направление, поэтому Бет решительно заговорила снова о Джулиане и Эмерсоне. Бедствия и невзгоды, которые влечет за собой ремонт, не представляли для нее особого интереса, но Дэвида оказалось легко подтолкнуть к смене темы. Строители отстают от графика на девять недель, перерасход быстро возрастает, съемное жилище на Пайонир-сквер — настоящая ссылка, и вида на озеро так не хватает! В принципе одни банальности, так уж лучше они, чем восхищенные отзывы о Томе.

Пережевывая зеленую фасоль, Дэвид говорил об усовершенствовании ванной комнаты. Она станет чем-то вроде личного салона гидротерапии с душем, гидромассажем, сауной, джакузи и биде.

— Настоящим откровением для меня явился номер в токийском «Хилтоне», где я останавливался год назад. Ты когда-нибудь была в Японии?

— Нет. Еще нет.

Со странным облегчением он пустился в долгие рассуждения о плитке. Планируемый салон гидротерапии обязательно будет выложен малахитом. Пол, стены и потолок.

— Представляешь себе малахит?

— Знаешь ли, смутно.

— Вот… — Дэвид пошарил в боковом кармане коричневого пиджака и вытащил плоский камешек приблизительно в два квадратных дюйма величиной. Передал его Бет, как нечто весьма ценное и хрупкое. — Малахит — это разновидность медной руды.

Первой мыслью Бет было: красиво! Черные прожилки на светло-зеленом фоне моментально вызвали в памяти летний вечер и сосны, освещенные лучами заходящего солнца. Самые подходящие для тихоокеанского северо-запада оттенки. Дэвид просто замечательно придумал.

— Его привозят из Замбии, — сказал Дэвид, — там малахит добывается уже в течение нескольких столетий.

Неожиданно у Бет возникла вторая мысль: смешно! Из Замбии? Этот ловкач похваляется штучками, которые проделывают путь в полсвета, чтобы ими потом украсили хоромы какого-то там майкрософтщика. Точно как… и Бет вспомнила одну из колкостей Тома, произнесенную им после благотворительного вечера. «Все-то у них должно быть привозное, даже, черт возьми, трава для газона».

Не успела она толком собраться с мыслями, как Дэвид вдруг резко поднялся и сказал:

— Извини, я через несколько минут вернусь.

Бет была ему признательна за возможность ненадолго остаться одной. Стоило Зиглеру выйти, она заказала еще бокал вина. Содержимое его бокала убавилось лишь на самую чуточку.

Бет страшно злило непрошеное вмешательство Тома в ее свидание, женщина досадовала на Дэвида, оказавшегося уязвимым для насмешек экс-супруга, и сердилась на себя за то, что в ее мысли закрался совсем не ее цинизм. Разумеется, «бывший муж» — привидение, явившееся к ней на праздник. Она подумала о деятельности Дэвида в Центральном районе. Им движут благородные и великодушные побуждения, и если хочется ему отделывать свою ванную замбийским малахитом, то кто она такая, чтобы над ним насмешничать? Бет поднесла к глазам плиточку, которую держала в ладони, посмотрела на тусклые змеистые бороздки на свежем зеленом фоне. Прелесть, чудо. И именно для наших краев. Говорит о вкусе Дэвида, равно как и его разумные суждения о «Сладком и гадком», пусть отчасти и позаимствованные из «Нью-Йорк таймс».

И все же. Принесли вино. Бет сделала глоток, радуясь, что Дэвид не видит, и попробовала про себя перечислить черты, импонировавшие ей в этом мужчине: ровный голос со спокойными интонациями, густые светло-русые волосы и дорогая стрижка (интересно, парикмахер прибегает к помощи краски или цвет от природы столь яркий?), уверенная манера держаться, говорившая о благополучии и самодостаточности, забавные очки. Дэвид Зиглер таит в себе намного больше, чем кажется на первый взгляд, решила Бет. Она отпила еще вина и посмотрела на часы.

Прошло пять минут, а его нет.

Он отсутствовал уже десять минут и даже дольше, когда подошла официантка и спросила: «Ваш спутник уже поужинал?» Бет ответила, что не знает, но сама она закончила, спасибо. Бет рассматривала малахит — насыщенный зеленый цвет, рябь прожилок в самой глубине камня — и вспомнила, как в бруклинских ресторанчиках Чед возвращался из туалета в приподнятом настроении, принимался болтать без умолку, вдоволь нанюхавшись кокаина. Неужели и Дэвид балуется порошком? Всякое можно предположить, и неизвестность скорее радовала Бет. Зиглер ловит сейчас кайф в мужской уборной — и пусть, так его характер кажется еще более разносторонним и непредсказуемым. Даже если привычка имеет место, он наверняка отлично контролирует себя. Бет приготовилась к сюрпризам.

И получила их. Дэвид подошел с застывшим, побелевшим лицом, улыбаясь вымученно, через силу.

— Извини, внезапно расстроился желудок. Со мной такое иногда случается. Думаю, из-за вина…

Пришлось Бет перестать быть женщиной и превратиться в мамочку. Она пешком сходила на Пятую, взяла из гаража свою машину, вывела из ресторана несчастного, спотыкающегося главу некоммерческого предприятия, довезла страдальца до стоянки на Седьмой, где был припаркован его автомобиль. Только вернувшись в свою квартиру, Бет обнаружила: малахитовая плиточка осталась у нее в сумке.

Времени всего 9.45, еще можно позвонить Дебре, которая как раз вернулась из Дубровника, из командировки для написания статьи о возрождении туризма в обновленной Хорватии. Вечер пошел насмарку, сообщила Бет, и через минуту женщины уже сидели в квартирке Дебры, попивая сливовицу. Дебра внимательно изучила кусочек малахита. Она была уже без линз, ей пришлось отыскивать старые очки, чтобы рассмотреть узор на камне.

— И вся ванная вот такая? Вульгарно до ужаса.

А Бет с самого начала иначе и не думала.

Новость о подрядчике, работающем у Тома, разлетелась быстро. Начались звонки с просьбами и мольбами. Сначала от Пэм Лендау, астматички, занимающейся философией и гендерными проблемами. Том едва знал ее, поэтому счел возможным не перезванивать. Гораздо больше беспокойства вызвало появление Чика в одно прекрасное утро на новом грузовике, оказавшемся отремонтированным старым. Пикап перекрасили в черный цвет, заделали вмятины в кузове. По обеим сторонам последнего красными буквами значилось «ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО», и чуть ниже, белым — кто бы мог подумать — номер пейджера.

Том заплатил уже 3700 долларов, безо всяких чеков или квитанций. «Нет бумажка, нет налоги», — говорил Чик, хитро улыбаясь и давая понять: все только между нами, мистер. Можно подумать, они ограбление винного магазина замышляют. Еще предстояло немало работы на крыше, но мексиканцы уже разломали крыльцо, и дом теперь напоминал человека, которому расквасили физиономию и повыбивали передние зубы. Попасть внутрь можно было по заляпанным раствором сходням, которые строители установили, приперев к остаткам крыльца несколько досок, однако единственным безопасным путем оставался обходной, через заднюю дверь. Пластмассовый почтовый ящик, укрепленный на низком шесте, находился там, где раньше заканчивались ступеньки, и тем не менее Олину больше нравилось подниматься по опасным сходням и опускать почту в выемку на входной двери. Двор превратился в настоящую свалку, и если раньше на высокий падуб, росший подокнами кабинета, прилетали, бывало, синицы и зимородки, то теперь дерево экстравагантно украсили бесчисленные кусочки кровли.

Казалось, разруха не подлежит ликвидации. Том понимал, что целиком зависит от милости Чика. Одно неосторожное слово, и китаец оставит его, беспомощного, на развалинах собственного жилища. Из страха лишиться рабочих Том при любой возможности осыпал труд подрядчика неискренними похвалами, но тот лишь угрюмо отворачивался. Порой Том был уверен: Чик видит его насквозь и потому презирает.

22 декабря три сотни пятидесятидолларовыми купюрами были взяты из банка и на кухне розданы всем шестерым рабочим во время обеденного перерыва.

— Сот, это к Рождеству… Будет вроде как премия… Хотел вас отблагодарить за работу…

Ласаро ухмыльнулся и промолчал. Остальные сунули доллары в карманы джинсов, а Чик стал рассматривать банкноту на свет, очевидно, сомневаясь в ее подлинности. Все вышло не так, как предполагал Том, и он решил: виной тому — неверный расчет. Следовало бы заплатить по сотне каждому и хотя бы двести — Чику. А выдав жалкие пятидесятки, Том показал себя крохобором: старый жид Эбенезер Дженвей, даже в порыве великодушия трясущийся над каждой монеткой. А если добавить прямо сейчас, будет здорово смахивать на явную взятку, впрочем, так ведь оно и получается, куда ни крути.

Ужасно досадуя на самого себя, Том в последний момент поехал за елкой. Купил невысокую пихточку — практически одну из последних, выставленных на продажу у входа в магазин «Чабби и Табби». На крыше «фольксвагена» привез деревце домой и остаток дня провел, разыскивая подставку, гирлянды и игрушки. Наверное, Бет с собой прихватила. Том позвонил ей в Белгрейв Пуант (или Пуантэ — когда он произносил так, она обычно выходила из себя). Бет взяла трубку, и одновременно послышался голосок с кем-то болтавшего Финна. Звуки из квартиры доносились рождественские: много народу, все веселятся, а громче и радостнее всех смеется мальчик.

— Я убрала их в подвал, — прокричала Бет, — они в коробке, на которой написано «К Рождеству».

Том услышал мужской голос, спросивший:

— И как же играть в «Пощекочи дракона»?

— Я тут подумал…

— Не могу говорить, мы немножечко заняты, — сказала Бет и положила трубку.

Мы. Слово коротенькое, но кольнуло болезненно.

Том достал электрический фонарик из ящика с инструментами, стоявшего на кухне, и отыскал в своей коллекции ключ от висячего замка на двери подвала. Выйдя на улицу, увидел полосатую мордочку енота, остренькую и нахальную. Зверек стоял на задних лапках, передние положив на крышку мусорного бака. В свете фонарика красные глаза маленького хищника ярко сверкали. Нарочито медленно он опустился на землю. Выгнув спину и низко опустив голову, шмыгнул в кусты. «Поразительно, — подумал Том, — сознательно выказывает обиду и враждебность». Крадучись и прислушиваясь к шуршанию енота в кустах, Том спустился по кирпичным ступеням в подвал и отпер дверь.

В первую минуту он не мог понять, почему так отчетливо видны все предметы: газонокосилка; колыбелька, в которой еще малышом спал Финн; стол, где его пеленали; целая Пизанская башня картонных коробок и опасная стремянка — с нее сорвалась Бет на шестом месяце беременности. В глубине, рядом с темным неподвижным прямоугольником печки, что-то задвигалось. Чик.

— Прошу прощения, — сказал Том, совсем ослепший: прямо в глаза била галогенная лампа, висевшая на гвозде, вбитом в одну из балок.

Осторожно ступая по неровностям пола, Том доковылял до печки и остановился, часто моргая, с трудом осознавая происходящее, совершенно сбитый с толку.

— Хороший место здесь, а? Я надо быть к работа поближе!

В последнее время Том много размышлял о предстоящем празднике, поэтому сейчас первым посетившим его образом стала темная церковь и ярко освещенные библейские сюжеты — ясли, волхвы, коровы и овцы.

На полу, рядом с двумя старыми, рассыпающимися коврами, голубым и красно-коричневым, лежал спальный мешок. Над головой — целая паутина проводов, тянувшихся от тостера, тепловентилятора, телефона. Негромко работал телевизор, значительно превосходящий размерами тот, что в доме, и, очевидно, принимающий кабельные каналы. На знакомом диване с распродажи аккуратная стопка одежды. Рядом со спальным мешком — журнал «Пипл» и старые, с плотными страницами книжки Финна, выброшенные давным-давно — «Спокойной ночи, Луна» и «Зеленые яйца и ветчина».

— Вы же не сердиться? Вы нормально, что я тут, а?

В голосе подрядчика появились новые интонации: просительные, умоляющие. При слепящем свете галогенной лампы лицо его выглядело бледным, шишковатым, черты обозначились резче обычного. Голова напоминала неизвестный свежевыкопанный корнеплод. Последний штрих к портрету китайца добавляла черная футболка с изображением Мадонны.

— Все в порядке, можешь спокойно здесь находиться.

— Плата за работу, — сказал Чик.

От облегчения при виде обжитого гнездышка у Тома даже голова закружилась. Значит, страхи напрасны и Чик не уйдет. Дружелюбно кивнув на экран, Том спросил:

— Что смотришь?

— «Огайо 5–0».

— Наверное, «Гавайи»[118].

— Гавайи, — повторил Чик. Опять новым, смиренным тоном.

На краю освещенного пространства стояло ржавое ведро — единственный ответ на вопрос, как подрядчик решил проблему уборной.

— Можешь пользоваться туалетом наверху.

— Спасибо.

— Да не за что.

На экране мелькали залитые солнцем пальмы. Макгарретт гнался за кем-то в автомобиле.

— А я просто искал коробку с игрушками — елку хочу нарядить.

— Я вам находить.

Чик уверенно прошагал в темноту и вернулся с коробкой, на которой красным маркером было толсто написано «К Рожд.». После «Рожд.» стояла не точка, а кружок — отличительная особенность почерка Бет.

— Я делать украшения. Давно. Когда работать на фабрике. Работа — дерьмо. Не деньги, пшик один.

— Правда? Где это было, Чик?

— Фучжоу, — сказал он вкрадчиво, словно под покровом ночи доверял собеседнику сокровенную тайну.

— Выходит, не Эверетт.

— Нет. Фучжоу.

Чувство опасности ушло. На один короткий миг, будто объектив фотоаппарата открылся и закрылся, Том увидел Чика тощим пареньком на конвейере, вставляющим малюсенькие проволочные петельки в головы стеклянных ангелочков. Подумал: «Вот об этом мне и следует помнить, а больше ни о чем не надо». Коробка в руках показалась пустой. Они легкие, эти китайские украшения.

— Спокойной ночи, Чик.

— Спокойной ночи… мистер Том.

Спокойной ночи, Луна.

Было решено, что в Сочельник Финн побудет у Тома, поскольку Бет собиралась в гости, а на Рождество они все втроем пообедают в семейном кругу на Квин-Энн-Хилл. Потом Бет заберет Финна на квартиру.

Рождественским утром Том брился в ванной и услышал, как Финн внизу понесся к заливающемуся телефону. Промокая лицо насухо, отец не спешил, ему не хотелось лишать сына законного удовольствия — показать, как замечательно тот умеет отвечать на звонки. Бог знает где мальчик такого нахватался, но в последнее время у него появилась привычка, снимая трубку, говорить суровым басом: «Резиденция Дженвеев».

По всей гостиной валялась оберточная бумага от подарков Финна. На ковре дорожками инея белели следы Санта Клауса — их Том наставил ночью с помощью старого сапога, предварительно опущенного в муку.

Финн протягивал трубку отцу.

— Она хочет с тобой поговорить.

— Нехорошо говорить «она», — поправил мальчика Том, поднося к уху трубку. — Алло, Бет?

— Тамаш…

— Ма! С Рождеством!

— Тамас, какой такой новий дом?

— Понятия не имею, — ответил Том, усиленно пытаясь придумать правдоподобную ложь. — А что?

— Финн сказаль, он с мамой живьет в новом домье…

— Ах, ну конечно, все, понял! Да, у Бет новая машина… — он понизил голос и повернулся спиной к Финну, на четвереньках возившемуся с игрушечной пожарной машинкой. — Большая и очень современная, настоящий дом… Ты, наверное, что-то недослышала.

— Но Тамаш, он говориль, что оньи с мамой живут там!

— Понятное преувеличение. — Том очень надеялся, международная связь посильнее исказит его неестественный, деланный смех. — Бет ведь столько времени проводит в своей новой машине, Финна повсюду катает.

С недоверием в голосе Каталин принялась благодарить за вино, которое Том заказал для нее через Интернет. Она взяла бутылку на рождественский обед к Нодям, и Андраш Нодь сказал, вино отличное.

— Андраш, он… как говорится это?.. Inyenc[119]…

— Разбирается в вине… Гурман? Знаток вин?

— Тамаш, и все-такьи я не поньяла, что Финн…

— Ма, это у нас шутка семейная — мол, Бет поселилась в новом доме… на колесах. А твои подарки мы еще не распаковали. Самые большие хотим открыть перед обедом. У нас еще и десяти утра нет, давай я тебе еще раз наберу около девяти вечера, по вашему времени, а?

— Дай только поздравлю с Рождьеством твою Бет…

— Она вернется с минуты на минуту, выскочила за покупками… Как погода?

— Ветрьено, — был ответ.

Том положил трубку, и Финн спросил, пристально посмотрев на отца:

— Папа, почему ты смешно разговаривал?

— Как это смешно, Финик?

— «Самьи большие хотьим открить…» — получилось похоже на произношение нациста с моноклем из военного фильма 50-х.

— Даже не знаю… Когда разговариваю с бабушкой, незаметно начинаю ей подражать.

— Бабуля Каталин так не разговаривает.

— Знаю, плохо с моей стороны. Само выходит.

Вскоре после одиннадцати приехала Бет. Она вошла через заднюю дверь с единственным огромным свертком, перевязанным лентами. В волосах ее блестели капельки дождя, черные брюки были забрызганы грязью. Обнимая Финна, она мимоходом бросила Тому:

— Перед домом как будто взрыв произошел.

Началась игра в счастливое семейство. Финн, получив разрешение родителей, устремился к высившейся у елки горе «больших подарков», и Том уловил взгляд Бет, смотревшей, как сын разворачивает заводную собачку — взгляд покупателя на торгах, оценивающего возможности соперника на другом конце зала. Мальчик разорвал верхний слой оберточной бумаги на «мамином» подарке, обнаружились хитро увязанные коробочки поменьше, и Том ощутил ответное беспокойство: вдруг плюшевый олень, детский конструктор, «акула-математик» и поле сражений для покемонов перещеголяют его дары? Когда пришел черед комплекта юного волшебника (остроконечная шапочка, мантия и волшебная палочка), подарки уже казались Тому непривычным и суровым наказанием, которому они с Бет подвергают сына. А мальчику войлочный щенок Энтони на самом деле во сто крат милее любого из рождественских подношений. Финн разворачивал свертки, послушно ахал, аккуратно откладывал каждую новую игрушку в сторону — в общем, выносил кару с большим достоинством, нежели она того заслуживала.

— Смотри, маленький! — сказала Бет. — Видел, какое красивое ожерелье бабуля Каталин мне прислала? — Она держала в руках массивные разноцветные бусы якобы в народном стиле. — Бабуля очень добрая, правда? — Искоса взглянув на Тома, Бет поспешно убрала ожерелье обратно в коробку.

— Ты еще не открывала мой, — напомнил Том.

— Прости, я тебе ничего… Я и не думала…

— Ерунда.

Натянув, ради блага Финна, маску живейшего нетерпения, она развязала серебряную веревочку.

— Оно очень тяжелое… Что же там может быть такое? — приговаривала Бет.

И потом скучным голосом:

— Какая прелесть.

— Внутри бабочка сидит, — заметил Финн.

Бет держала шар будто ручную гранату с выдернутым кольцом.

— Не надо было тебе… Я не могу…

— Просто мне понравилась эта штука, — ответил Том, а сам подумал: может, он все время втайне догадывался, что подарок послужит его упреком Бет? Значит, только в первый момент он решил, что покупку вызвала не подсознательно выношенная месть, а обычное недомыслие человека, до сих пор излишне привязанного к жене.

Бет, присевшая рядом с Финном, потянулась к Тому и чмокнула его в щеку.

— Как изысканно… — произнесла она.

«…ты меня мучаешь», — вот что Бет хочет сказать, догадался Том.

Когда он доставал из духовки цыпленка и собирался еще разок полить его жиром, Бет зашла на кухню.

— Тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо, у меня все под контролем.

— Ты видел новый фильм Вуди Аллена «Сладкий и гадкий»?

— О боже, нет. Я сейчас почти не хожу в кино и вообще понял: у меня за несколько лет возникло какое-то отвращение к Вуди Аллену. Он настолько… прозрачен.

Том ложкой зачерпывал со сковородки растопленный жир, поливал бледную тушку птицы и думал, как странно им вот так разговаривать с Бет — будто они только познакомились.

— Странно, мне казалось, Аллен — режиссер прямо для тебя.

Чувствуя опасность, Том поинтересовался:

— И что же новый фильм, хороший?

— Ну, смотреть приятно, и музыка прекрасная.

— Джаз?

— Свинг, как обычно у него. Там снимается Шон Пенн, играет музыканта — вроде американского Джанго Райнхардта[120], но есть еще одна британская актриса…

— Послушай-ка, Бет… — предусмотрительно поставив цыпленка назад в духовку, Том рассказал о звонке матери.

— Ты ничего ей не сказал? О Господи, Том!

— Ради Бога, ведь сегодня Рождество. Не могу же я сообщать в праздничный день!..

— Черт, была уйма других дней, целые недели! И долго ты собираешься утаивать, до конца ее жизни? Что ж, я выскажусь прямо. Ты хочешь, чтобы я бесстыдно врала по телефону, и ты мог бы… Поверить невозможно! Никогда не видела подобной трусости и нечестности. С ума можно сойти! Нет, в самом деле, можно сойти с ума! Да… Что, малыш?

Вдруг появился Финн в остроконечной шапочке.

— Мама! Вытяни билетик!

— Ой, миленький… — Она вытянула, но не тот.

По настоянию Финна все взорвали по рождественской хлопушке, которые бабуля Каталин положила в посылку «из дома» для сына. Была там еще открытка с изображением Вифлеемской звезды, в отдельной коробочке — банка густого повидла, свитер из овечьей шерсти, календарь встреч «Уэст-Хэм юнайтед» в сезоне 1999–2000 и чек на пятьдесят фунтов. Том и Бет надели колпаки из папиросной бумаги — «сюрпризы», выпавшие из хлопушек. Финн тоже отправился обедать в своей шапочке волшебника.

По всем статьям обед заслуживал названия удачного лишь с большой натяжкой. Брюссельская капуста подгорела, и для удаления почерневших кусочков требовалось поистине хирургическое вмешательство. Финн пролил колу себе в тарелку с цыпленком и пюре. Бет попыталась внести некоторое праздничное настроение и принялась пересказывать комиксы о Дилберте.

Она дошла до восклицания «Сдержим смертоносный кулак!» и замолчала, предоставив Тому дожидаться самого интересного — продолжения истории.

Ничего, однако, не последовало. Тогда Том сказал:

— Думаю, трудновато себя представить на месте героев.

И тут же повисла очередная пятиминутная пауза. Делать нечего, в конце концов родители принялись совместно помогать Финну справиться с тремя бумажными стаканчиками и исчезающим желтым шариком.

— Абра-кадабра! — сказал мальчик и взмахнул волшебной палочкой. Поднял один из стаканчиков — упрямою шарика нет как нет.

— Смотри, Финик, здесь надо…

— Если хочешь быть хорошим волшебником, тогда…

— Никакой я не волшебник. — Он снял шапочку и положил на стол.

Финн выглядел понурым и уставшим, Рождество измотало его. Бет обняла сына за плечи, но ребенок стряхнул ее руку.

— Мне нужно вывести Энтони погулять.

Том позвонил матери. Поблагодарив Каталин за подарки, он одними губами шепнул Бет: «Пожалуйста…» — передал ей трубку и благодарно стал слушать. Ложь удавалась не очень хорошо, и тем не менее Том, закрыв глаза, представил себе собеседницу Бет в Ромфордской квартире, и ему показалось — все звучит довольно правдоподобно.

— Спасибо, — сказал он, когда разговор закончился.

— Я сама себе противна.

По старой привычке она собрала тарелки и отнесла их на кухню.

Вскоре Бет с Финном уехали; Финн на заднем сиденье, рядом — гора трофеев, на коленях — Энтони. Том смотрел на удаляющийся свет фар сквозь пелену дождя и (стыдясь признаться даже себе) сквозь дымку слез.

Он закрылся в кабинете. Было очень тоскливо, поэтому не хотелось ни читать, ни размышлять, и битый час Том провел в Интернете. В Англии, сообщал сайт Би-би-си, наводнения и ураганный ветер. Человека смыло с тротуара во время прогулки, спасти пешехода не удалось; шестерых пассажиров эвакуировали с судна, терпящего бедствие у берегов Нортумберленда; сотни людей вывезены из низинных районов Сассекса и Кента. По всей стране повреждены линии электропередачи, дороги перекрыты поваленными деревьями. Лондонский метеоцентр зарегистрировал несколько снежинок, расстроивших планы букмекеров, которые принимали ставки 50 к одному против белого Рождества. Королева выступила с праздничной речью.

Том щелкнул мышью по изображению королевы, и она увеличилась в размерах: напудренная, с перманентом, в синем и в очках. Заговорившая почтовая марка в окошке программы RealPlayer. «Больше, чем когда-либо, — вещала знаменитая голова, копия изображений на камеях, — мы ощущаем себя крошечными песчинками в беспредельном потоке времени сейчас, в момент перехода к новому веку и новому тысячелетию». Она казалась будто бы чем-то раздраженной, и раздражение ее лишь увеличивалось. «Вглядываясь в будущее, я не колеблясь признаю, что изменения являются единственной несомненной реальностью и что темпы этих изменений будут, по-видимому, возрастать». Королевский рот, натренированный за целую жизнь улыбками по обязанности, будто пережевывал какое-то неизвестное жесткое мясо. «Лично я с огромным нетерпением ожидаю прихода нового тысячелетия», — было сказано откровенно лживым тоном.

Том проверил почту — писем нет — и медленно спустился в гостиную, где без всякого энтузиазма попытался прибрать разруху вокруг елки. Открыл окна, чтобы проветрить комнату от печального аромата жевательной резинки, осыпавшихся иголок и легкого запаха туалетной воды Бет. Она не взяла пресс-папье, лежавшее на полу и наполовину скрытое перевернутой серебристой коробкой. Если держать стеклянный шар в ладонях, словно бы радуга вспыхивала в руках: пурпурное тельце бабочки вбирало последний свет угасающего дня, и вокруг становилось темнее. Призрачные крылышки в тончайших прожилках пламенели оранжевым, зеленым, красным, голубым, желтым и фиолетовым, цвета множились и дробились под стеклом. Глазки насекомого — точечки бирюзы. Прелестно до смешного.

Тома накрыла внезапная волна полной безысходности. Волна схлынула, и он почувствовал, как погружается в панику, исходящую из глубины его существа. Кто-то другой медленно поставил пресс-папье на каминную полку, кто-то другой, ловя ртом воздух, опустился на колени и лицом зарылся в диван. Том думал со странно спокойным любопытством, не начался ли у этого кого-то сердечный приступ и не вызвать ли для него Службу спасения. Но тут кто-то опять стал одним целым с Томом, и они поплелись на кухню в поисках стакана и какой-нибудь жидкости покрепче.

Выцедив последние капли джина из бутылки, он сел за стол и стал играть с бумажными стаканчиками и желтым шариком. Ему требовалось волшебство: сам маг Гудини затруднился бы перебраться из этого конкретного вечера на нейтральную утреннюю территорию. Имелись «В джазе только девушки», взятые в прокате, когда Том только готовился в одиночестве провести остаток праздничного дня, но сейчас перспектива сидения перед телевизором была невыносима. Слишком хорошо представлялись долгие ночные часы, заполненные мыслями о семье, которую он потерял случайно, как другие теряют зонтик в автобусе.

Том наудачу позвонил Тэтчеллам, но их не оказалось дома, а кому еще позвонить, он придумать не мог. Известно, что полагается делать мужчинам в подобной малоприятной ситуации. Собрать сумку и поехать на побережье Тихого океана или по шоссе на юг, в Калифорнию. Однако Тому пришлось напомнить самому себе: он же боится водить машину ночью в дождь. Можно отправиться в центр, взгромоздиться на высокий стул у стойки бара, да только ему не нравились бары и не хотелось становиться типичным персонажем комиксов из журнала «Нью-йоркер». Да и все заведения наверняка закрыты в Рождество. В конце концов Том спустился в подвал и пригласил на ужин Чика.

Подрядчик сидел по-турецки на спальном мешке, смотрел «Рагрэтс» и возился с частично распотрошенным холодильником. Рассеянно махнул Тому в знак приветствия куском медной трубки и показал ею себе на рот: губами китаец крепко сжимал полдюжины малюсеньких шурупчиков. Он вытащил их, один за другим, и аккуратно, по порядку разложил на развернутом журнале «Пипл».

— Проклятый мексиканцы! — пожаловался Чик. — Дурака валять, я все делай. «Не работать, не годится»! Как же!

— С Рождеством.

— С Рождеством, — подражая Тому, китаец произнес эту фразу, будто слов печальнее и нет на свете.

Том высказал свое предложение. Чик погрузился в размышления.

— Уа-ай! Цыпленок.

С минуту смотрел, прищурившись, снизу вверх на гостеприимного хозяина, потом, задумчиво и грустно, — налетали холодильника. Том опасался, что вопрос решится в пользу холодильника.

— Ладно, хорошо.

Чика, первоначально столь уверенно вторгшегося незваным, нелегко было принимать в качестве обычного гостя. Он не захотел сесть, отказался от вина, пива, яблочного сока и воды. Пока Том накрывал на стол, Чик стоял рядом и двигался только одновременно с хозяином и говорил — когда вообще удосуживался открыть рот — лишь односложно и невнятно.

— Хочешь, я достану салат?

— Уа.

— Брокколи очень много. Ешь брокколи?

— Уа?

В какой-то момент Том обернулся и заметил: Чик живо пробегает быстрым, вороватым взглядом по остаткам рождественского беспорядка в комнате. Возникла мысль: не убрать ли пресс-папье в безопасное место, а то китаец — настоящий волшебник — еще, чего доброго, заставит стеклянный шар исчезнуть. И тем не менее Чик принес живое человеческое тепло туда, где в противном случае царила бы ледяная пустота. Испытывая потребность в участии, Том болтал с подрядчиком, непрерывно комментируя все подряд: от времени, которое уйдет на приготовление брокколи, до расположения ножей и вилок, однако невозможно было определить, понимает ли гость хотя бы часть услышанного.

Чик не соглашался сесть, пока Том сам не сел за стол.

— Соли? Перцу?

Но Чик не отрываясь глядел в тарелку. Китайская почтительность, решил Том. К монотонному гудению холодильника добавились весьма громкие звуки, издаваемые жующим Чиком. Впечатление создавалось такое, что прямо у него во рту крупный зверь продирается сквозь валежник. Возможно, это тоже элементы китайского хорошего тона.

Том попробовал иную тактику.

— Я хотел фильм вечером посмотреть…

— Фильм.

— Да, который давно люблю. Комедию, очень смешную. С Мэрилин Монро, знаешь ее?

Имя не произвело ни малейшего впечатления.

— Она в свое время была популярна, вроде как сейчас Мадонна.

— Класс, — ответил Чик, заплевав стол мелкими кусочками еды.

— Можем взять тарелки с собой и посмотреть прямо сейчас, если есть желание.

— Ладно.

И они перешли в темную гостиную. Чик по-турецки уселся рядом с елкой. Том вставил кассету в видеомагнитофон и, промотав рекламные ролики, подогнал пленку к началу фильма. Пошла автомобильная погоня, полиция открыла пулеметный огонь по катафалку, бутлеггеровское виски потекло из дыр, проделанных пулями в стенках гроба. Том, фыркнув от смеха, оглянулся на Чика.

— Очень старый фильм, — сказал тот, — цвета нет.

— Год 59-й, думаю. Билли Уайлдер.

В изменчивом неярком свете экрана Том краем глаза видел, как Чик методично работает челюстями. В остальном же лицо китайца ничего не выражало. Над каждой новой шуткой Том смеялся тише, слабее, неувереннее. Конечно, сама его идея с приглашением подрядчика поужинать — нелепая ошибка, а отчаяние, на нее подвигнувшее, просто постыдно. Потея от смущения, опустив голову, чтобы спрятать лицо, Том думал: «Хоть бы до него дошло, черт!»

— Прикольно! — вдруг хохотнул Чик и пересел в кресло — оттуда лучше был виден экран.

На Чикагском вокзале появились Джек Леммон и Тони Кертис, переодетые в женскую одежду, затянутые в узкие юбки и опаздывавшие, как и Мэрилин Монро, на поезд, который увозил в Майами оркестр, состоявший из одних девушек. Лихорадочное хихиканье Чика заглушило разговор героев.

На протяжении остального фильма китаец чуть не упал с кресла, он раскачивался взад и вперед, бормотал что-то себе под нос, похохатывал, порой чуть не визжал от смеха. При каждом появлении Джека Леммона на экране Чик обхватывал колени и расплывался в улыбке, проявляя нетерпеливейшее ожидание. Том подметил: именно Леммон, а не Кертис или Мэрилин Монро, повергал Чика в дикий восторг. И ведь не кто иной, как герой Леммона, всерьез принял свое перевоплощение. На одну соблазнительную минуту Тома заполнило ощущение, будто он оказался в обличье китайца и смотрит фильм его глазами, но наваждение быстро прошло — с кресла раздался очередной радостный взвизг.

Когда Джо Браун произнес финальную реплику картины, Чик подхватил ее и стал повторять.

— «У каждого свои недостатки!», — нараспев декламировал он, а Том потянулся за пультом. — «У каждого свои недостатки!»

— Я боялся, тебе не понравится.

— Мне нравится.

— Никогда бы не подумал.

Чик задумчиво продолжал смотреть на погасший экран. Сказал:

— Он шутить над Америка.

— Да. Именно так, верно? Ну, разумеется, он же по происхождению немец, точнее, мне кажется, австриец, — ответил Том только потом понял: Чик имеет в виду фильм, а не режиссера.

Возвращаясь к себе в подвал, китаец заглянул в кухню, хихикнул:

— У каждого свои недостатки! — и был таков.

6

Дом сотрясался от грохота строительных работ. Через новое стекло в окне у лестницы косой луч солнца, пронизывая мириады пылинок, падал на елку, окруженную облетевшими коричневыми иголками и упавшими игрушками. От некоторых остались одни серебристые осколочки. Подрядчик снял дверь с петель, и порывы зябкого ветра, долетавшего с улицы, смешивали деревянную стружку и платановые листья с крутящимися обрывками бумаги. В дверном проеме на уровне пола виднелись говорящие головы Чика, Ласаро и Хесуса — отдельно от тел. Рабочие походили на героев кукольной комедии и вопили друг на друга на невообразимой смеси английского с испанским и китайским, перекрывая адский грохот кувалды и визг пил.

— Enano![121]

— Beso mi culo![122]

— Ты, ублюдок!

Том спрятал пресс-папье за массивной антологией поэзии Луиса Унтермейера[123] в черном переплете — туда лазить никому не интересно, это точно — и на велосипеде отправился в магазин «У Кена». Вернулся и сразу услышал, как Чик прокричал нечто, прозвучавшее похоже на боевой клич котяры, участвующего в территориальном конфликте на крыше. Запахнувшись поплотнее в поношенное зимнее пальто, Том сел в «фольксваген» и отъехал. Он жаждал тишины и покоя.

Том проезжал мимо решетки Фримонтского моста, и тут начался воображаемый разговор с Бет. Она будто бы сидела с ним рядом этаким хмурым грозовым облаком, омрачавшим не по сезону ясное утро. Как она несправедлива! Том резким движением переключился со второй скорости на третью, что-то в автомобиле даже пискнуло.

— Извини, — сказал он. И потом: — Послушай…

Поехал дальше, мысленно пререкаясь с Бет. Машины двигались медленно, то и дело останавливались. Свернув вправо, к выезду с междуштатной магистрали, Том произнес вслух:

— Никогда и представить себе не мог, что ты окажешься такой до чертиков ограниченной.

Город постепенно сошел на нет, начались уродливые окраины. Обвешанные флажками агентства по продаже автомобилей, длинные ряды магазинов и автостоянок, склады пиломатериалов, закусочные «Тако Белл», студии восточных боевых искусств — все выглядело еще безобразнее в неумолимом солнечном сиянии. Тем временем Бет — испорченное и неблагодарное создание — продолжала со своего сиденья изводить Тома.

— Да тебе и в голову не пришло… — отругивался он. — Можно было бы проявить простую порядочность и…

Женщина за рулем красного джипа без всяких сигналов проскочила впереди, и Том хватил кулаком по клаксону. «О чем думает эта стерва?» Потом пришлось надолго застрять позади еле тащившегося грузового фургона. «Да тронешься ты, черт дери, или нет?» Бет адресовалось следующее:

— Ты предала меня, ты предала нашего ребенка, и ты предала себя.

Покрышки на колесах заскрипели, когда Том рывком затормозил у парковки, работающей с 7 до 11.

Все больше раздражаясь, он стоял у прилавка и ждал, пока продавец — болтающий по мобильнику сикх в тюрбане — заметит присутствие покупателя.

— Пачку «Мальборо». Нет, не этих, красных.

Неприятно удивила цена на кассовом чеке. Том полез в карман за мелочью.

— Спички?

— Да, конечно, спички для этого дела вообще-то нужны.

Узнает она у меня!

Но теперь Том даже смог улыбнуться всей нелепости своей выдумки. Садясь в машину, он уже снова владел собой, и никакая Бет не сидела рядом. Покупка сигарет вытеснила ее на периферию внимания. Пристроившись к потоку транспорта и считая оставшиеся до поворота улицы, Том почувствовал: гнев его прошел.

В последний раз он выезжал сюда за год до рождения Финна. Ян Тэтчелл обнаружил тропу через Саммамишскую Топь и восхищенно расписывал, что «это, наверное, самые ровные двенадцать пеших миль на всем Американском Западе». Том и Ян, прихватив с собой Энгельса, черную собачонку Тэтчеллов, как-то летним воскресным вечером гуляли по найденной непритязательной дорожке, регулярно останавливаясь, дабы заглянуть в заведения, которые Ян упорно называл пабами. С помощью автомобильного атласа Том добрался до той же засыпанной битым кирпичом прогалины, где они с Яном останавливали машины шесть лет назад.

Сама Топь была, вероятнее всего, руслом некогда протекавшей здесь реки. Топь окружали уже мертвые заросли камыша. На поверхности буроватой воды едва заметно обозначалась рябь течения. Ян утверждал, там водится лосось, однако водоем больше напоминал промышленный сток. Том подумал, будь он рыбой, закрывал бы себе нос плавником во время долгого путешествия вверх по течению из озера Вашингтон в озеро Саммамиш.

Мощеная тропа пересекала заурядный парк отдыха, на удивление безлюдный. Одетый в спортивное трико лысый старичок на подгибающихся ногах, явно дышащий на ладан, пыхтя, протрусил мимо, потом пронеслись две могучие валькирии. Их атлетические тела нависали над роликами, длани в перчатках мелькали в нескольких дюймах от земли, а над двумя одинаковыми черными шлемами реяли блондинистые хвосты. Так что Том был на дороге практически один. Предвидя длительную пешую прогулку, он без труда покрыл милю. Дошел до первого «паба» — выкрашенного пурпурной краской бункера из шлакоблоков, без окон, с эмблемой пива «Будвайзер» на дверях. Здесь путника ждал отвратительный, разогретый в микроволновке чизбургер и кружка пива, которую Том подержал в руках, однако от питья воздержался.

Присутствие грязной пепельницы на стойке бара побудило Тома залезть в карман пальто за пачкой «Мальборо». Снять целлофановую обертку, скомкать фольгу, добраться до трех рядов светло-коричневых кончиков сигарет — какое ностальгическое удовольствие! Чувствуя себя неловким новичком, он вытряхнул одну сигарету, раскурил ее. Мерзкий вкус дыма — похоже на перегной. Том попробовал затянуться и сразу почувствовал головокружение и тошноту. После третьей решительной затяжки загасил окурок, переломил его пополам, расплатился с барменом и продолжил путь.

Минуя Вудинвилл, тропа вступала в ничьи, брошенные земли. Запущенный край арендуемых земельных участков, «делянок», как называла их Бет, покосившихся сараев, курятников, загонов для лошадей, овощеводческих ферм, заросших сорняками. Речушку окаймляли голые тополя и непролазные кусты ежевики. На покрытых лесом холмах виднелись группки новостроек, с дороги, огибавшей восточную часть долины, слышался непрерывный гул движущегося транспорта. Этот неприветливый, случайный, безымянный пейзаж регулярно появлялся в местных ночных новостях — там демонстрировали любительские кадры: медведи и пумы часто выходят из своих диких обиталищ и поселяются где-нибудь здесь. Теперь Том разделял смятение зверей от случайной встречи с людьми.

Поля при каждом взгляде, брошенном на них поверх густого кустарника, казались разными — то городскими территориями, то сельскими, то дикими, а то ухоженными. В осоке на краю такого поля найдет отличное укрытие рыжий кугуар, а медведь устроит берлогу в развалившейся уборной вон той оставленной людьми фермы. Тому, воспитанному в благоговении к двусмысленностям академического, литературного порядка, начинали нравиться неоднозначные проявления жизни на этой обширной заброшенной территории, самом неанглийском месте из всех когда-либо виденных. Он забавлялся, населяя Сассекс медведями и воображая диких кошек в Уонстеде.

Том остановился около общественного туалета, установленного властями округа Кинг, посидел некоторое время снаружи на деревянной скамье, что поставили в честь светлой памяти Холли У. Клингман (1938–1997). Тому стало любопытно, будет ли на воздухе сигарета иной на вкус; оказалось — да, вкус и впрямь совсем другой. На сей раз, когда Том глубоко втянул дым в легкие и перед выдохом задержал его на несколько секунд в груди, пяти прошедших лет словно и не бывало. Том Дженвей — истинное волшебство, не иначе — снова стал собой, вернулся домой после долгого житья на чужбине. Окрестный пейзаж словно всколыхнуло свежим ветром, вот та острота восприятия, которой — Том помнил — он обладал раньше. Только в течение всех погруженных в туман лет воздержания она ускользала от него. Том докурил сигарету до самого фильтра, изумляясь внезапной и необычайной ясности, вдруг пришедшей к нему, явившейся нежданным даром.

Теперь прогулка уже не была бесцельной. Том шагал шире, и полы длинного пальто развевались, задевая ноги. Он подумал — впервые за многие месяцы — о своей невозможной, ненаписанной книге, о картонной коробке, до краев наполненной разрозненными мыслями и зарисовками о полиморфной, полифоничной, полицентрической Америке. Беда в том, что в коробке уместились описания тысячи деревьев, но за ними не видно ни проблеска леса, ни намека на него.

— Поберегись, слева! — мимо промчался мотоциклист, затянутый в ярчайший эластик с металлическим отливом и оттого напоминающий диковинное насекомое.

Лишь туристы и люди неопытные осмеливались увидеть Америку в целом. Чик сказал: «Он шутить над Америка» — так оно и получалось. Здесь проявился гений Билли Уайлдера: режиссер обладал одновременно и совершенным, с оттенком европейской учености знанием, и совершенной свежестью восприятия. Если материалам из коробки суждено когда-нибудь стать книгой, Тому понадобится похитить глаза и уши у кого-то значительно более простодушного и в то же время более дерзкого, чем он сам. Придется отвергнуть радиоимидж кроткого профессора, англичанина венгерского происхождения, и для написания произведения найти более интересного персонажа.

Словно вырезанная из черной бумаги и аппликацией приклеенная к небу, какая-то хищная птица парила футах в ста над Топью. Том решил, что это белоголовый орел, но, прищурившись, подумал — нет, краснохвостый канюк. Сначала, приехав на северо-запад, Том могу знать только воробья, скворца и ворону, остальные же птицы, летавшие у дома, были не менее диковинны, странны и экзотичны, чем длиннохвостые тропические попугаи. Том выучил всех, одну за другой, по книжке, как и полагается человеку неопытному. Теперь, заметив дрозда или красноголовую пирангу, он не бросался за биноклем в надежде оставить след в истории орнитологии. С приобретением опыта взгляд, однако, не стал острее. Герой, которого ищет Том, должен быть таким же эмоциональным, каким был он сам в тот день, когда впервые увидел во дворе овсянку. Описал птичку Бет, она сказала — вроде бы нечто похожее упоминается в «Книге откровений».

Том наметил несколько претендентов на искомую роль. Подумывал об Уильяме Коббетте[124], выращивавшем брюкву на Лонг-Айленде. Коббетт «откопал кости» Томаса Пейна[125], а вдруг Тому случится откопать для своей книги Коббетта. Может, Фанни Троллоп[126]? Эта «вульгарная напористая дамочка», как о ней отзывался Роберт Браунинг[127], с ее прогоревшим «Базаром» в Цинциннати, писала в стиле, превосходно поддающемся имитации. Она самовыражалась многословно, с оттенком снобизма, и результат выходил более забавный, нежели авторша того заслуживала. Или, скажем, Диккенс в «Американских заметках». Том помнил неспешное создание эффекта благоговейного романтического трепета при виде Ниагарского водопада…

Стилизация станет его методом; Том заговорит голосами других.

Он почти слышал их у себя в голове: миссис Троллоп в фуд-корте, Коббетта на фондовой бирже, Диккенса, одетого в сюртук и краги, на подъемнике в Сноквалми. Вот кто будет героями Тома. Он попробует призвать энергичность и заносчивость Англии девятнадцатого столетия, чтобы в какой-то мере уловить и передать энергичность и заносчивость Америки в последние дни столетия двадцатого.

Том закурил новую сигарету. Идея была бесформенна и не выверена, однако чувствовалось: это donée[128], так долго ускользавшая от него. «Тоннели» и «Немногие» начинались и с меньшего. По крайней мере теперь он спокойно может таскать кипы книжек из библиотеки. Надо почитать и менее известных англичан, побывавших в США, — капитана Бэзила Холла[129], например. И капитана Марриэта[130]. Должно быть, есть многие, о ком он и не слышал. Прочитать бы их всех. Прежде чем Том сможет начать работу над книгой, ему самому придется стать туристом — посетителем викторианских литературных достопримечательностей.

Внезапно перед его мысленным взором возникла длинная комната очень привлекательного вида: ряды книг на полках, высокие окна, кожаные кресла — огромные, глубокие; аромат цветов, в камине пылают дрова. Том поживет здесь ближайшие несколько месяцев, прекрасно устроившись в просторном помещении, подумывая и о более длительном пребывании. Наверное, пришло избавление от невзгод последних недель. Здесь можно быть счастливым, это точно.

Улыбаясь своему везению, Том остановился и щелчком сбросил окурок в Топь. Когда окурок коснулся ее поверхности, коричневая вода забурлила, будто бы из нее выскакивало что-то, потом раздался всплеск, как от брошенного камня. Несколько секунд виднелась воронка на том месте, где появилась рыба — да и рыба ли вообще? Окурок исчез.

Не в силах поверить увиденному, Том отделил фильтр еще от одной сигареты и с надеждой запустил ее в речку. Эта, подергиваясь, медленно поплыла по течению, пока не скрылась из виду. Но все же его взору на короткий миг успел предстать Левиафан!

Солнце уже садилось; резко, до дрожи похолодало, и Том свернул с тропы в поисках заведения — очередного из Яновых своеобразных пабов. Залпом проглотил виски «Гленфиддич» с водой («Безо льда!»), выкурил две сигареты и попросил бармена вызвать такси. Потом ехал назад к своей машине, глядел на темный пейзаж и грезил о книге. В названии должно как-нибудь фигурировать слово «зеленый»: зелены неопытные новички, американские деньги зеленого цвета, зелень упоминается в пословице «Трава всегда зеленее…»[131] «Зелень»? «Вся эта зелень» или просто «Зелень»?

В тот вечер основным сюжетом «Новостей из первых рук» на канале «KIRO 7» стало распоряжение мэра Сиэтла, господина Шелла, об отмене городских празднеств в честь прихода нового тысячелетия. По тону репортажа можно было решить, что откладывается наступление самого Миллениума. Мэр до сих пор держался немного неуверенно после сокрушительного поражения в инциденте с демонстрациями против ВТО. Он похлопал глазами и сказал журналистам, мол, риск террористического акта в Центре города и в башне Спейс-нидл слишком велик, его нельзя снимать со счетов. «Это не обычные будни, — говорил мэр. — Мы не хотим рисковать общественным спокойствием. Мы стремимся к спокойному и безопасному для каждой семьи переходу в новый век. Надежнее проявить благоразумие». Всякие умники из полуночников, любящих побродить в Сети, прицепятся к последним словам, о чем мэр, по-видимому, знал. Он, со своим висячим носом и мешками под глазами, имел вид человека, твердо вознамерившегося сделаться посмешищем национального масштаба.

Далее говорили о поисках очередного пропавшего ребенка. Дети на окраинах города исчезали часто, как кошки, и кадры, которые демонстрировали соседей, прочесывающих лес, и водолазов, ныряющих в пруды, регулярно появлялись в местных новостях. Поэтому Том почти не прислушивался к сюжету, пока освещаемый прожекторами корреспондент, передававший с места происшествия, не произнес: «Дорога вдоль Саммамишской Топи». На экране возникла фотография маленькой девочки: Хэйли Топольски, шесть лет. Широко улыбается щербатым ротиком. Голос за кадром сообщил, что Хэйли и ее брат Тэйлор, восьми лет, играли в прятки у воды под присмотром четырнадцатилетней сестры, Мэдди. Хэйли пряталась. После более чем получасового отсутствия девочки Мэдди подняла тревогу. В департаменте шерифа округа Кинг составлен фоторобот «лица, представляющего интерес» для следствия по данному делу.

В отличие от привычных рисунков, изображающих Человека-в-Розыске, этот был портретом монстра. Из толстых, вздутых губ свисает сигарета. Волосы, торчащие над массивным выпуклым лбом существа, напоминают разоренное гнездо цапли. Круглые черные глаза запали, косматые брови срослись. Первая мимолетная мысль, мелькнувшая у Тома: художник, наверное, срисовал Великана с иллюстраций к «Джеку и бобовому стеблю» издания прошлого века, а потом добавил сюда некоторые черты Человека-Волка, Годзиллы и Кинг-Конга. Затем Том понял: набросок — это чудовищная карикатура на него самого.

«Внешность соответствует следующему описанию: белый, рост от пяти футов девяти до пяти футов десяти дюймов, волосы седые, мелко вьются, вес — около 220 фунтов».

Пошли новости с места другого преступления, но Том продолжал видеть на экране свое собственное лицо, отталкивающее, абсурдно искаженное. Он схватил пульт и стал щелкать по всем каналам в надежде, что еще раз мелькнет губастый зверюга. На «КОМО» хриплоголосый задиристый типчик сплавлял народу подержанные фургоны; на «KING» Пол Шелл снова отменял приход нового тысячелетия; на кабельном канале новостей комментатор горевал о последнем поражении «Морских ястребов». В душе Том не сомневался ни минуты. Эти волосы, этот яйцевидный череп, эта сигарета — определенно он. Кто-то совершил нелепую ошибку, надо бы их там поставить в известность.

Телефон в гостиной так и не оправился после эксперимента, во время которого Финн намазал кнопки с цифрами арахисовым маслом. Они прочно западали, стоило надавить хоть чуть-чуть сильнее обычного, вот и сейчас гудки пошли только с третьего набора номера 911. Они шли, и шли, и шли. Том возмущался: а может, он пытается сообщить о несчастном случае или о том, что в дом забрался грабитель? Наконец, очень нескоро — к тому времени грабитель наверняка пристрелил бы хозяина, — подошел оператор, принимающий срочные вызовы. В его голосе послышалось нетерпение еще до того, как Том успел изложить, в чем дело.

— Да, — сказал он, — добрый вечер. Скажите, могу ли я побеседовать с кем-нибудь из департамента шерифа округа Кинг?

Слова «Кинг», и «шериф», и «округ» Том произнес, будто говорил на языке урду или на санскрите, давая понять — по крайней мере, надеясь, что дает понять: он — гражданин, занимающий активную общественную позицию, однако не имеющий опыта непосредственного общения с полицией.

Звонок раздался издалека — словно птенец зачирикал, потом все ближе, пока Бет не проснулась окончательно, не вытащила из-под одеяла руку и не схватила трубку телефона, стоявшего на полу у кровати.

— Да?

— Бет!

— Дебра?

— Бет!

— Что?

— О боже мой, Бет, ты хочешь сказать — не смотрела новости?

Дежурный офицер в департаменте шерифа поблагодарил Тома за сотрудничество и за быстрый отклик. Попросил дважды продиктовать по буквам фамилию, назвать номер, с которого Том звонил — «Все правильно, совпадает», — и велел ожидать звонка завтра утром.

— Есть ли у вас рабочий телефон?

— Я работаю дома.

— С вами скорее всего будет говорить детектив Пол Нэйджел.

Том ухватился за услышанное имя. Оно придало его странной ночной беседе некую приятную обыденность.

— Понимаете, я даже не видел тех детей.

— Что ж, может, вы видели что-то еще. Незначительное для вас, но важное для следственной группы.

— А есть следственная группа?

— Ну, ведь не только одна эта девочка пропала в означенном районе.

Значит, серийный маньяк гуляет на свободе, а полиция только и может показать по ТВ какую-то идиотскую картинку. Немудрено, что большинство преступлений остаются нераскрытыми. А если бы тем ребенком был Финн? Том не положил, а бросил трубку в гнездо.

Он поднялся и успел выпить кофе задолго до телефонного звонка, раздавшегося в 8.30. Детектив Нэйджел держался, пожалуй, чересчур непринужденно.

— У меня с утра столько дел — черт ногу сломит. Вы бы видели, такая куча отчетов — и над каждым нужно посидеть… А это что было? Землетрясение у вас там, не иначе!

— Строители, — ответил Том.

— Все одно к одному. Я же говорю, накрылось утро. Как вам два тридцать дня — в ваш график вписывается?

Время тянулось еле-еле. Том через силу пробовал заинтересоваться строительством крыльца. Возводимый каркас из голых сосновых бревен напомнил о пробковых корпусах самолетиков, модели которых он мастерил в детстве у себя в спальне. Прилежно, часами — в руке ножик с выдвижным лезвием, к кончикам пальцев присох клей.

Чик сидел на корточках поперек узкой перекладины и осматривал алюминиевый уровень[132].

— Я думаю, площадку можно выкрасить в зеленый. Насыщенный темно-зеленый, — сказал Том.

— Вы его получить, — ответил подрядчик, не поднимая головы.

Строители работали над внутренней конструкцией крыльца. Один из мексиканцев, стоявший за деревянным каркасом, Хесус или Луис, уставился на Тома так внимательно, что тот почувствовал, как краснеет. После он целое утро во всем винил приступ паранойи, но воспоминание о досадном эпизоде то и дело возвращалось, и Том снова ощущал на себе до неприличия пристальный взгляд человека, постепенно узнающего известное лицо.

К зданию суда округа Кинг Том ехал сквозь сырую мглу, больше похожую на туман, чем на дождь. На перекрестке Третьей улицы с улицей Джеймс сомнительные типы в свитерах с капюшонами курили, стоя у края тротуара, и Том, которому надо было как-то убить двадцать с лишним минут, составил им компанию, обогатив криминальную атмосферу еще одной сиротливой струйкой дыма. Когда проходившая мимо женщина пробуравила его злобным взглядом, он затоптал каблуком сигарету и направился внутрь здания, всерьез опасаясь, что еще какой-нибудь незнакомец чего доброго набросится с кулаками.

На пропускном пункте вышла небольшая суматоха: заработала сигнализация. Раздался такой пронзительный, мерзкий вой, будто Том утаил в кармане брюк целый «узи». Извлекая на свет божий весь свой солидный запас ключей, он сообразил: в этом здании они будут смахивать на комплект отмычек. Охранник-латиноамериканец перебрал их, не спеша, досконально, и долго разглядывал огромный старый ключ с двумя бородками, отпиравший когда-то угольный склад в Илфорде. Страж показал связку коллеге женского пола, та раздраженно пожала плечами в адрес Тома и махнула рукой — проходите, мол.

Он назвал свою фамилию секретарше в приемной шерифа, получил отрывистое приказание сесть и ждать — детектив Нэйджел занят, говорит по телефону и никого не принимает. Узкий коридорчик чем-то напоминал приемную врача в какой-нибудь стране третьего мира, а именно — своим резким освещением, аляповатыми пластиковыми стульями и старым-престарым столиком, заваленным журналами. С обложки «Тайм» взирала вытянутая физиономия Джеффа Безоса, нареченного «Человеком Года».

Действуя исключительно ради секретарши, Том сделал вид, что устраивается поудобнее, нацепил очки для чтения с полукруглыми стеклами и якобы ушел с головой в журнал. «Джеффри Престон Безос, — читал Том, — разделил известный каждому опыт, впервые вступив в лабиринт соединенных между собой компьютеров, именуемый Мировой паутиной. Джеффри понял: именно здесь блестящее будущее розничной торговли». Том поднял голову и обнаружил: у суровой секретарши, если верить табличке на ее столике, необычная фамилия — Криминос.

Наконец освободился Пол Нэйджел. Детектив не стал подходить к Тому, однако кивнул в знак приветствия. Похожее выражение появлялось на лицах экспертов из «Антикварных гастролей», когда кто-нибудь приносил настоящую севрскую вазу или неизвестную доселе картину Джона Копли[133].

То был кивок оценщика, неожиданно распознавшего подлинный экспонат среди подделок.

— Томас, — сказал детектив, — идемте, я проведу вас.

Он двинулся вперед по коридору и спросил:

— Вы преподаете в университете?

— Да.

— Я, можно сказать, ваш студент. Посещаю курсы повышения квалификации — хожу на вечерние занятия посемейному праву.

— Я работаю в несколько другой сфере. Я писатель вообще-то.

— Да, и я тоже писатель в некотором роде.

Он указал на дверь своего кабинета, совершенно пустого, если не считать мигавшей под потолком лампочки и стола, усеянного клочками бумаги. Войдя вслед за Томом, Нэйджел взглянул на экран компьютера, щелкнул чем-то на телефоне, потом сказал:

— Да, день не задался. Раз уж вы преподаватель, я могу не канителиться и не зачитывать вам вслух… Вот, держите. Изучите внимательно сами и где сказано, поставьте автограф. Идет?

Так Том отказался от использования своего конституционного права, а Нэйджел тем временем заполнял какой-то из многочисленных бланков, конечно же, требовавший фиксации всевозможных подробностей.

Продолжая старательно выводить буквы и даже не поднимая головы, детектив спросил:

— Вы видели пропавшую девочку? Хэйли? По телевизору?

— Да, видел.

— Но вы не видели ее во время своей прогулки?

— Нет.

— Посмотрите.

С ловкостью карточного шулера Нэйджел метнул перед собой на стол с полдюжины снимков. Вот Хэйли, одетая как для похода в церковь и послушно улыбающаяся в объектив, позирует школьному фотографу; вот кадры со дня рождения — Хэйли среди своих маленьких друзей — обведена красным кружком; а вот смеющаяся Хэйли оседлала бронзового поросенка на ярмарке в «Пайк-плейс». До боли знакомые сюжеты, похожие фотографии хранятся и у Тома.

— У вас есть свои дети, Томас?

— Да, один. Мальчик. Ему четыре года и девять месяцев.

— А у меня двое, мальчик и девочка. Восемь лет и десять. Выходит, мы оба с вами отцы, оба беспокоимся, верно? Как зовут вашего сына?

— Финн.

— Ирландское имя?

— Моя супруга выросла в ирландской семье.

— Ладно. — Нэйджел откинулся на стуле и сцепил пальцы за головой (ее покрывал ежик темных волос). — Попробуем так. Снимки пусть лежат — может статься, они возьмут да и напомнят вам о чем-то существенном. Я хочу послушать про вашу прогулку. С самого начала. Не торопитесь. Мне надо знать абсолютно все.

Детектив задавал множество вопросов, подводил к ответам, и Тому потребовалось немало времени на изложение своего маршрута. Рассказ, если рассмотреть его в качестве повествования, катастрофически нуждался в теме, сюжете, ключевых событиях и развязке. Все держалось на восьми выкуренных Томом сигаретах — они по крайней мере худо-бедно устанавливали хронологические рамки событий того вечера. В остальном же история представляла собой нагромождение банальных случайностей. Том закончил тем, как на такси добирался до своей машины. «А потом я поехал домой». Произнеся это, он подумал: «Подобных глупостей мне еще не приходилось плести».

— Ладно, хорошо. Уже кое-что. А теперь… — Нэйджел полистал желтые линованные странички записной книжки. — Одиннадцать сорок. Вы, по вашим же словам, находитесь на Ботелл-вей. Продавец из магазинчика на автостоянке — индус, помните? — утверждает, будто вы были взвинчены и вели себя невежливо.

— Вы говорили с продавцом на автостоянке?

— «Дерганый… деньги еле сосчитал…», — прочитал детектив по своим записям. — Рассказывайте почему, Томас.

— Я незадолго до того мысленно ссорился с женой.

— Это мы проходили. Примерно пятьдесят минут спустя. Около половины первого, вы в гриль-баре «Трилистник». Бармен свидетельствует, что вы спросили пива, однако пить не стали, заказали чизбургер, но не притронулись к нему, потом зажгли сигарету, и ее не выкурили. Так с супругой и спорили, да?

— Нет, нет, тогда уже нет. Я… — Том усиленно пытался сохранить собственное достоинство в этой унизительной беседе. — Вообще-то чизбургеры там, наверное, самые отвратные на всем западе штата Вашингтон.

— И это мы тоже проходили. Некая картинка вырисовывается, Томас. Очень бы не хотелось мне переходить наличности, но обсудить положение вещей надо. Мы уже опросили немало людей, видевших вас во время той прогулки, и практически все сходятся водном. Согласно их показаниям, вы разговаривали сами с собой. Знаете, бормотали что-то себе под пос. Часто с вами такое бывает, Томас? Или опять будем валить на жену?

Том пришел в ужас.

— Я… не знаю, — пролепетал он. — Кажется, нет. Понимаете, я обдумывал будущую книгу и…

— Вы, значит, строчку придумаете и проговариваете ее вслух, чтобы прикинуть, как звучит?

— Ну да, вроде того.

— Да, я тоже так поступаю. Но не здесь, не в здании. — Нэйджел расхохотался. — Пенсии неохота лишиться. Ладно, поехали дальше. Редмондский бар, «У Вальдо». Натикало уже без четверти пять. Вы, по вашим рассказам, взяли скотча и воды, причем настоятельно просили лед в воду не класть. Бармен упомянул о вашем весьма приподнятом по неизвестной причине настроении, а также поведал, что вы с ним поговорили про «Сониксов»[134].

— Это он со мной говорил о «Сониксах».

— Бармен убежден — вы болельщик тот еще.

— Я просто поддакивал ему. Я ничего не смыслю в баскетболе, правил и тех не понимаю.

— Дело вот в чем, Томас. Парень из редмондского бара — человек веселый, контактный, с незнакомцами заговаривает, спортом интересуется. Совсем другое дело, нежели тип с Ботелл-вей в Вудинвилле, вам так не кажется?

— Да, точно… у меня как раз тогда появилась идея.

— Не поделитесь ли?

— Идея книги. И не думайте, тут совсем ни при чем… В общем, я думал о книге про британцев, побывавших в США в викторианскую эпоху.

Нэйджел удивленно заморгал, лицо его при тусклом свете лампочки казалось серым. Черепом детектива заинтересовался бы френолог: сквозь редеющие коротко остриженные волосы под кожей угадывались странные выпуклости и шишечки.

— Вот в чем нестыковка, Томас. Хочется вас исключить из списка подозреваемых, да только субъект вы слегка чудной. К тому же курите — еще один минус в данном случае. Я бы с радостью занимался другими делами, а не со всем этим возился, да и вы тоже. Но надо разобраться кое с чем еще…

Нэйджел положил на стол пластмассовую дощечку с зажимом.

— Здесь много всяких странностей, да только обратите внимание на черные крестики, обведенные кружками, — они изображают вас.

К дощечке прикреплялась некачественная ксерокопия карты местности. Саммамишская Топь идет через весь лист, сверху донизу. Тропа намечена зеленым фломастером, пунктиром. Участок длиной около двух миль обведен узким красным прямоугольником, скорее даже овалом. Маленькие крестики в кружочках сплошь усеяли карту. Рядом с каждым крестиком — циферки.

Наблюдая за Томом, Нэйджел сказал:

— Не смотрите, что их столько. Люди видели вас повсюду. К нам поступили звонки аж из Уэнатчи и Спокана. Приглядитесь к тем значкам, которые идут вдоль тропы.

Цифры располагались в беспорядке. Отслеживая свой маршрут, Том обнаружил 1007,1218,1615,1305,1150, 1702, 1350, 1600, 1425… Теперь все носят электронные часы, и время фиксируют с изощренной точностью, но в половине случаев оно указано ошибочно, а какие-то данные вообще из области фантастики. Тем не менее среди общей путаницы намечалась определенная система — в целом последовательность часов и минут совпадала с тем, что запомнил он сам.

— Сколько человек вам позвонило?

— Где-то около трехсот, по моим последним данным. Но это если считать соседей, университетских студентов и преподавателей.

Соседи? Студенты? — мелькнули вопросы в голове Тома. Ответы на них таятся словно за закрытой дверью, и лучше ее не открывать.

— А эта красная сосиска что означает?

— Промежуток времени, в который пропала девочка. С трех часов десяти минут до без десяти четыре. Я наметил временной отрезок в соответствии с моментами, показавшимися мне в вашей прогулке основными. Здесь вы со мной согласны, Томас?

— Да, вроде… Получается, где я отошел от туалета, там начало. Тут, по-моему, все верно. Погрешность минут в десять…

— В туалете кого-нибудь встретили?

— Я же вам сказал — я не заходил туда. Посидел снаружи на лавке, выкурил сигарету. Вторую сигарету.

— А теперь вот этот красный крест, посмотрите.

Крестик стоял в нескольких сотнях ярдов от Северо-Восточной магистрали № 124, пересекавшей Топь. Том помнил тот мост.

— Место исчезновения Хэйли?

— Да. Поняли, в чем у меня выходит нестыковка?

Крест помещался в самом центре сосиски.

— А кого вы там, говорите, не видели, Томас? — Детектив выложил на стол еще пару фотографий. — Забудем пока о Хэйли. Вот двое других детей. На Мэдди, девочке-подростке, были тогда розовые теплые брюки и короткая куртка. На Тэйлоре — синие джинсы и серебристый пуховик с капюшоном.

— Я их не видел.

— Они видели вас.

— Видели до… или после?

— Около половины четвертого. Мэдди уже начала беспокоиться.

Том поглядел на карту и на снимки. В памяти шевельнулась лишь миссис Троллоп со своими наполеоновскими планами относительно зарабатывания денег в Цинциннати в 1928-м. Это он помнил четко, а Мэдди с мальчиком совершенно не отпечатались в памяти.

— Мне жаль, но я их просто не заметил. Я думал о другом…

— Ладно. Еще разок. Я хочу, чтобы вы меня провели по отрезку от туалета до южной оконечности моста.

Том очень старался, однако мог сказать не больше, чем в первый раз. Он описал, как остановился понаблюдать за краснохвостым канюком. Перед глазами до сих пор стояли подрагивающие в вышине крылья птицы, замершей в небесах, неподвижной, словно воздушный змей на туго натянутой нити.

— Да, вы говорили. И я люблю посмотреть на птичек.

— А вы не думали, может быть, это медведь утащил девочку? Или пума?

— Нет. Мы бы обнаружили останки. — Нэйджел воззрился на голую стену кабинета так, будто на ее месте было окно, из которого открывался вид на море или на луга. — Хэйли — уже третий пропавший в этом районе ребенок. Исчезают только девочки. Прошлой весной тело одной из них нашли около Сэнд-пойнт в Айдахо. Другая — до сих пор не обнаружена. Сюда обратимся, Томас, — сказал детектив и, перегнувшись через стол, раздраженно ткнул пальцем в карту.

— В общем, прошло около десяти минут, значит, скажем… э-э… в четверти мили отсюда я остановился и закурил новую сигарету. Четвертую по счету.

Взгляд Нэйджела не выражал одобрения. Том объяснил, что некоторое время он стоял и наблюдал за течением реки.

— Понимаете, именно в тот момент у меня выкристаллизовалась идея книги, ну, то есть я вам расскажу сейчас, и мы тогда сможем…

— Вы мост видели с места, где стояли?

— Я не знаю. Я смотрел на воду. Я думал. Когда мысленно проживаешь некие события, внешний мир вроде совсем исчезает, понимаете?

— Так, значит, вы и не могли ничего увидеть, вроде как слепота на вас напала. Правильно я понял?

— Нет, все не совсем так — у меня просто крайне сузилось поле зрения. К примеру… Нет, прошу прощения, это совсем не относится к делу.

— В моей работе не относящегося к делу не бывает.

И Томас рассказал — с большим красноречием, нежели ему удавалось выжать из себя до сих пор.

Нэйджел выслушал его без улыбки, и финал истории встретил молча, недовольно барабаня пальцами по столу.

— Сигарету рыба съела.

— Да.

— Знаете что, Томас? Люди, до такой степени погруженные в себя, мне, кажется, еще не попадались.

— Примерно то же самое говорит и моя жена.

Том тихонько засмеялся — примирительно, желая разрядить ситуацию.

— Сообщите супруге — я полностью на ее стороне. — Судя по тону, детектив не шутил.

Подперев подбородок рукой, он продолжал, устало и монотонно:

— Я против вашего вовлечения в расследование, Томас. Свидетель из вас никакой, и самого преступления вы не совершали. Беда в одном: я не вижу, как снять с вас подозрение, по крайней мере сейчас.

— Может быть, мне следует сдать кровь? Или пусть меня проверят на детекторе лжи?..

— И что это даст?

— Не знаю. Я просто думал — так делается в подобных случаях…

Нэйджел взглянул в воображаемое окно.

— Вы ни черта не запомнили. А другие люди только вас и запомнили. Все сводится, в конце концов, к одному. — Он собрал фотографии и спрятал их в ящик стола. — Вероятность вашей причастности такова, что следственная группа будет требовать повторной беседы с вами.

— Да, разумеется, когда скажете.

— У вас нет гражданства.

— У меня британское гражданство.

— Значит, паспорт вы должны иметь при себе.

— Да, он у меня есть.

— Планируете куда-нибудь выезжать?

— Нет.

Они вышли в коридор, и Нэйджел положил руку Тому на плечо, чем немало его удивил.

— Я был с вами резковат, извините. День сегодня тяжелый.

— От меня вам никакой пользы, мне так жаль. Почему же, черт возьми, я оказался таким ненаблюдательным!..

В фойе детектив вручил Тому свою визитку.

— Надумаете уехать из города, не важно зачем, — звоните мне. Всплывет у вас хоть какая-нибудь мелочь — тоже звоните. Никогда не знаешь наверняка — а может, память к вам и вернется. Начнете вспоминать, что видели, — очень себе поможете, Томас. Через пару ли дней, через неделю ли, но мы с вами свяжемся.

Он протянул руку, улыбаясь устало и вымученно.

— Я хотел спросить, — сказал Том, — а что вы пишете?

— Киносценарии, — сварливо ответил Нэйджел, пресекая дальнейшие расспросы.

Том вернулся домой, и еще пятнадцать минут оставалось в запасе перед тем, как ехать в «Стебелек» за Финном. «Одно непрочитанное сообщение» в электронном почтовом ящике оказалось письмом от Бет:

Привет, Том!

Этот ПОРТРЕТ! Просто ужас, что творится, но я уверена, ты недоразумение уладишь и через день-другой все встанет на свои места. Надеюсь по крайней мере! Бог ты мой, наверняка фоторобот тебя шокировал! Ты и правда шел по той дороге, когда произошло похищение? Видел детей? Сочувствую их родителям. Кошмар. Раз все только об одном и говорят, тебе, по-моему, будет жутко неудобно появиться в «Стебельке» именно сейчас. Так что я заберу Финна, и пусть он севодня останется у меня. Так будет во всех отношениях лучше — думаю, ты согласен (?)

Пока.

До встр.,

Бет.

До встр.? От одной коротенькой фразы Том вздрогнул и вообще счел сам тон письма подозрительным. Бет никогда раньше не писала «севодня». Словами из одних заглавных букв и восклицательными знаками она тоже не злоупотребляла. Неспроста эта оживленная болтовня, и очень Том сомневался, что жена хочет уберечь его от неловкости и только поэтому решила перехватить Финна.

Том рассчитывал, сын поможет ему уберечься от безумия. Он испытывал необходимость приготовить ребенку макароны с подливой, растянуться рядом на полу и вместе смотреть «Охотника на крокодилов» или «Планету животных» и слушать прибаутки Финна про «тук-тук!». Хотелось искупать мальчика, рассказать ему сказку на ночь, полежать с ним перед сном.

Том набрал номер рабочего телефона Бет, услышал автоответчик. Подумал было отправиться в «Стебелек» и опередить ее, по не хватило мужества — с такой пугающей ясностью представилась вспышка супружеского конфликта на глазах у воспитателей, детей и их родителей. Все они встанут на сторону Бет.

Без Финна процесс приготовления макарон и подливы казался невыносимым, и Том кое-как состряпал на ужин никудышный омлет по-испански. Кусочки яйца подгорели, кусочки картофеля, наоборот, остались сырыми и напоминали редис. Пока Том через силу ел, и тут возникла новая мысль. Полицейские, наверное, захотят обыскать дом. Так всегда делается. Об этом в первую очередь пишут в газетах. «Полиция произвела обыск жилища…» Если они заявятся в дом, то обнаружат Чика с мексиканцами. А если обнаружат Чика с мексиканцами, ответственность ляжет на него, Тома. Еще Бет говорила: «Помнишь Зои Баярд». Он окажется — какой там есть юридический термин — «соучастником постфактум». Могут и депортировать за сокрытие нелегалов, и не просто могут, а депортируют.

Том представил: под конвоем его заталкивают в самолет, вылетающий рейсом «Бритиш Эйрвейз», Финн рыдает в отдалении, а громилы-охранники не пускают ребенка к отцу. Том подумал: неразумно так паниковать. Но чем больше он размышлял, тем больше собственные страхи представлялись ему неким предвидением, даже делавшим картину возможных бед менее ужасной. Впрочем, есть еще время действовать — а ничего другого и не остается.

Только после двух выкуренных сигарет у Тома хватило духу спуститься в подвал к Чику.

— Пива хотеть? — Подрядчик открыл дверцу своего новенького холодильника, демонстрируя освещенные лампочкой полки, заставленные нехитрыми припасами.

— Нет, спасибо, сейчас не буду. Послушай, знаю, жутко неудобно получается, но тут наметилась одна проблемка. Понимаешь, полиция может приехать.

— Полиция? Вы звать полиция? — Лицо Чика начало мрачнеть и приобретать крайне неприятное выражение.

— Нет, нет, я не звать… — Том почувствовал, как сам переходит на ломаный язык, и ему тут же захотелось взять обратно повисшие в воздухе слова. — Это только… Ну, понимаешь, они могут здесь появиться. Чтобы со мной поговорить. А если ты будешь находиться здесь, и мексиканцы, то я подумал… Совсем было бы другое дело, имей ты гражданство или… грин-кард, вид на жительство…

— У меня водительские права, — отрезал Чик так, будто пригрозил: «У меня пушка».

— Да, но тебе, наверное, нужен именно вид на жительство, согласен? Просто не хочу втягивать тебя в неприятности, только и всего. Через пару дней дело уладится. И потом…

— Хесус говорить, он вас видеть по телику. Я ему сказать — нет. Парень-то тупой как пробка.

— Вышла дурацкая путаница. Полицейские пытаются разобраться. Но следующие дня два вам бы лучше тут не появляться. Извини.

— Он сказать, вы вляпаться по-крупному, — нахмурившись и ссутулив плечи, Чик угрюмо оглядел обстановку своего убежища.

— Он ошибается. Это все сплошная неправда. Вот он-то и вляпается, если полиция увидит, как он тут вкалывает. — Тому вдруг захотелось наказать Хесуса.

— Мексиканцы говорить, полиция бояться нечего. Только Иммиграционная служба.

— А мне так не кажется. Раз вы, ребята, без документов, отвечать придется мне, правильно? Тогда я в самом деле вляпаюсь.

— Крыльцо не готов еще. Нужен отделка. Сегодня краска достать, темно-зеленый, как вы сказать.

— Прекрасно. Слушай, я вам предлагаю всего лишь отложить работу, ну, вот только завтра и послезавтра повременить. Я, конечно же, хочу, чтобы вы вернулись потом, — обратился Том к телевизору, к стопке одежды на диване, к холодильнику и половичкам.

Аккуратное прямоугольное пространство, с которого подрядчик убрал всевозможный хранившийся в подвале хлам, смотрелось куда уютнее беллтаунской квартиры. Чик штудировал Доктора Сьюсса[135] и пил «Севен Ап». На телевизоре лежал уровень, сам телевизор помещался на подставке, чья единственная ножка была не просто вкопана в землю, а укреплена на дощечке. Том и в мыслях не имел выставлять человека из обжитого помещения, и ему неожиданно стало стыдно.

— Извини меня.

Китаец пожал плечами.

— Так неприятно тебе сообщать с бухты-барахты…

Чик глядел на Тома из-под распухших фиолетовых век, почти полностью скрывавших глаза, и на лице подрядчика застыло неподдельное горе.

— Послушай, как только все наладится, я сразу же позвоню. На твой пейджер…

— Может быть, — ответил Чик и принялся сворачивать спальный мешок.

Бет читала:

«Зимняя ловля стальноголового лосося — те же занятия сексом. Бывают дни, когда хочешь просто завалиться и уснуть, но порой это самая притягательная и захватывающая штука».

Дебра взялась выполнять работу журналиста, ведущего в «Oroonoko.com» раздел для рыболовов, и всю ее квартирку загромождали недавно купленные за счет организации принадлежности: ядовито-зеленые болотные сапоги, в которых Финн шлепал по комнате, гоняясь с рыболовным сачком за воображаемыми бабочками; удочка и коробка ярких мушек — трогать их Финну запрещалось. А сейчас он свернулся клубочком под клетчатым пледом, поглощенный электронной игрой. С кресла доносилось тоненькое механическое щелканье и попискивание — мальчик сражался с полчищами инопланетных захватчиков.

— Не знаю, — сказала Бет, — прямо не знаю.

— Насчет моего материала? — спросила Дебра, и лицо ее сразу стало встревоженным.

— Нет, прости, я еще не дочитала. Начало очень сильное, по-моему.

— Думаешь, ничего? А выходил ведь сущий кошмар.

— Нет, очень забавно, правда. Дай-ка я закончу…

«Я взяла грузило № 10 (а с забрасыванием удочки у меня дело обстоит очень неважно, учтите). Насадила на крючок диковинную мушку, и вот какой неудачей окончилась моя вторая попытка что-нибудь поймать в том прудике, заросшем ольхой: удочку-то я закинула, но моя наживка (единственная — вы, думаю, догадались) застряла в ветвях дерева. Снова лезу в коробочку с мушками! На глаза попадается зеленая нахлыстовая приманка (зеленая у нее, насколько можно судить, только маленькая верхняя часть, а сама она вообще-то ярко-желтая)…»

Дальнейшие неудачи и промахи на 1000 слов, и Дебра наконец выловила свою рыбешку.

— Читается превосходно, — сказала Бет. — Может, только с вводными предложениями перебор. Мне кажется, одно-два можно опустить. Единственное… Вот читаешь, и хочется чуточку побольше узнать о реке, ну, там про цвет воды и прочее, понимаешь?

— Ага, природа. Никогда я не умела изображать всякие красоты. Вот писать про людей и всякие их перипетии — это мое. А тебе понравился абзац про рыбу, которая переливалась веселыми искорками, как серебряное блюдо?

— Образ притягательный.

— «Переливалась веселыми искорками» — над этой фразой пришлось попотеть.

— Как же иначе. Понимаю.

Бет заговорила о Томе, осторожными полунамеками, ведь в комнате сидел Финн.

— Разумеется, я думаю — нет. Конечно, нет. Это немыслимо. Но…

— Ты не думаешь, что это он, хотя и не знаешь точно, что не он. Ты не совсем уверена, так?

— Может, и так. Возможно.

— Очень похоже на нас с Джоэлом — не-знание.

— Он не мог совершить подобное.

— Сколько раз я говорила то же самое о Джоэле.

— У него совсем другая внутренняя программа. И преступных в нем наклонностей нет.

— Тед Банди[136] работал на телефоне доверия в «Самаритянах»[137]. Все считали его самым добрым и понимающим малым. Пока не нашли трупы тех женщин на Тэйлор-маунтин.

— Тома в подобных вещах просто нельзя заподозрить. Он слишком сосредоточен на собственной персоне.

— А вот Джоэл, он там…

— Что?

— Он сотрудничал в «Самаритянах», — произнесла Дебра таким тоном, будто сообщала о совершенном мужем убийстве.

— Я очень беспокоюсь насчет… — Тут Бет кивнула в сторону гудящего и попискивающего комочка в кресле. — Разумеется, с’est ires important pour le garc&on de voir son pure — tu comprends?[138]

— Извини, не парлекаю. Я ж из Рапид-Сити, из Южной Дакоты, забыла?

И Бет зашептала:

— Финну… важно… видеться… с отцом…

— Поняла, — ответила Дебра.

— Сегодня я беседовала с врачом. С психологом, — вполголоса добавила Бет. — Не знаю, следует ли мне все принимать всерьез, но у нее большие опасения по поводу этого героя, про которого… мой бывший муженек… рассказывает ребенку — вроде как сказки на ночь. Его зовут… — Она бросила быстрый взгляд на Финна, потом написала «Мистер Гадкер» под Дебриной рыболовной статьей и протянула журнал подруге.

— Мистер Гадкер? — переспросила та и зажала рот рукой. — Ой, извини.

— Мистер Гадкер! — Из-под пледа показалась голова мальчика. — Он здоровский!

— Финик, я просто рассказывала…

— Знаете что? Он ходит во всем черном. В черной шляпе, и в черном пиджаке, и в черных брюках, и у него еще электрический галстук-бабочка! А в кармане выключатель, чтоб галстук запускать. Щелк — и бабочка вертится! Мистер Гадкер гуляет по всему Сиэтлу и делает гадости.

— Очень интересно, малыш.

— А еще ведьма Мойра! Она подружка мистера Гадкера. Летает по небу на волшебном пылесосе и помогает Гадкеру в его гадостях.

— Просто класс, — сказала Дебра.

— Да, они — это класс. Самые классные люди. Настоящие гадостники. — Финн натянул одеяло на голову и возобновил электронную баталию, но вскоре опять высунулся. — Мам, а ты можешь меня вечером к папе отвезти, пожалуйста?

— Нет, Финик. Мы ведь уже решили. И я тебе сказала — может быть, завтра.

— Расскажешь мне про мистера Гадкера?

— Финн, я не умею.

— Это легко. Начинается так: «По своему обыкновению…»

— Ты лучше поиграй еще, малыш.

— Извини, я ему напомнила… — сказала Дебра.

— Откуда тебе было знать, что так выйдет.

Через несколько минут Бет с Финном отправились к себе на одиннадцатый этаж. Когда они стояли в дверях, Дебра сообщила:

— Для моего следующего материала я собираюсь взять несколько выходных и слетать в Новый Орлеан — в озере поудить рыбку под названием «красный барабанщик». Хочешь со мной?

— Я бы с удовольствием, но тогда меня выкинут с работы. В марте открывается наш филиал в Чикаго, и у нас все просто с ума посходили.

Немного позже Бет перезвонила. Финн уснул, и можно было говорить, не опасаясь, что ребенок услышит. Дебра считала мистера Гадкера, несомненно, очень дурным знаком. Настоящее безумие оставлять ребенка одного на всю ночь с «таким отцом». Пусть Том видится с Финном здесь, в квартире, «но только в твоем присутствии», — уточнила Дебра. Чутье подсказывало Бет, и подруга, и Карен Юсбио слишком преувеличивают угрозу, однако сама она, к сожалению, осталась по отношению к ним в меньшинстве.

Возникло искушение звякнуть Тому, но Бет сначала заварила себе кружку ромашкового чая, а потом женщину стало ужасно клонить ко сну, и какие уж тут шахматные ходы и фехтовальные выпады, неизбежные в любом разговоре с бывшим мужем. Он все же привиделся ей той ночью, и во сне не был ни злодеем, ни преступником.

Том услышал резкое сварливое карканье ворон — кажется, впервые за целую вечность. В отсутствие Чика и всей бригады в доме воцарилась печальная тишина. Том улавливал какой-то еще едва различимый звук и далеко не сразу понял: это тук-тук-тук — его собственное сердце.

Он спустился в подвал. Чик унес все свои пожитки, прихватив старый диван, и только по притоптанной земле около печки можно было определить: раньше здесь находился человек. Подрядчик испарился столь явно и окончательно, что возникал огромный соблазн усомниться в его существовании, если бы не сооруженные из чего попало строительные леса с западной стороны дома и недостроенное крыльцо, заклеенное теперь крест-накрест красной клейкой лентой, дабы заставить невнимательных гостей поостеречься. Том с теплотой вспомнил вчерашние крики, визг пил и стук молотков — теперь бы он отдал многое, пусть только все вернется.

Резкий телефонный звонок позвал его наверх.

— Алло?

Мужской голос на другом конце провода: пожилой, сипловатый, слабенький.

— Хотел бы с вами обсудить то да се, если позволите, — начал голос вполне дружелюбно. — Ты, жид-извращенец, убийца… — Дальнейшее удалось разобрать лишь частично, но суть сказанного заключалась в следующем: Том — живое доказательство страшной правды, заключенной в «Протоколах сионских мудрецов»[139].

Он бросил трубку. Подумал: «Наверняка из-за моей шевелюры». Кто этот съехавший с катушек старый дурак? Сосед? Какой-нибудь выживший из ума заслуженный университетский профессор в отставке или покупатель, ежедневно отоваривающийся в магазине «У Кена», как и Том? Ему вспомнился желтый, высохший, шаркающий ногами чудак — часто приходилось стоять за ним в очереди в кассу, а брал старикашка всегда кошачий корм в баночках и замороженные полуфабрикаты из индейки. Неужели он? Голос очень похожий. И если ненормальный субъект знает телефон Тома, то ему наверняка и адрес известен. В стране, где за любым оригиналом не заржавеет довести свое мнение до сведения окружающих, пальнув несколько раз из полуавтоматического ружья, вполне резонно опасаться даже последнего скрюченного подагрика. Он может заявиться в гости и с кислородной маской, оставаясь, однако, способным на убийство.

Когда десять минут спустя телефон зазвонил вновь, Том дождался, пока заработает автоответчик. В микрофон заговорили тягуче, с оксфордско-кембриджским акцентом:

— Ах, Том. Только хотел узнать, жив ли ты там вообще, — произнесли медленно, с настораживающим участием.

— Дэвид, это я, я слушаю. Сейчас выключу…

— О, живой человеческий голос, чудно. Как поживаешь? Продвигается ли книга? Не прервал я тебя на середине предложения, нет? Как Бетси? Как сынишка?

Отдав дань вежливости, Скотт-Райс перешел к делу. Автор «от души надеялся», что Вашингтонский университет изыщет возможность выплатить ему авансом 15 000 долларов из его гонорара плюс цена авиаперелета, а билет на самолет он бы предпочел приобрести в Лондоне самостоятельно. Уже более месяца не было вестей от Шивы Рэя, понял вдруг Том, выслушивая все эти требования. Скотт-Райсу он сказал: наверное, остаются последние проволочки с документами и нужно увязать какую-нибудь мелочь. Том пообещал черкнуть пару строк заведующему кафедрой и выяснить положение дел.

— За последнее буду оченно благодарен, — отвечал Скотт-Райс. — Честно говоря, я испытываю некоторые затруднения. Ребята из Управления по налоговым сборам… они действуют до смешного необоснованно. Мой бухгалтер считает, пора бросить собакам кость — так, кажется, говорится. Но меня беспокоит вопрос, где бы еще эту кость взять. Косточка-то ведь ничего себе: двадцать пять штук. А если твои коллеги выложат пятнадцать тысяч зелененьких к двадцатому января, я думаю, удастся наскрести нужную сумму…

— Не сказать за начальство кафедры, однако возможность хотя бы что-то к тому времени тебе выплатить уже будет настоящим чудом.

— Упоминалось слово на букву «б»…

— Что упоминалось?

— Банкротство. — Скотт-Райс произнес раздельно, в три слога.

— Господи, неужели так плохо?

— Плохо? Пользоваться банковским счетом нельзя. Кредиткой — тоже нельзя. Постоянно расплачивайся наличными. Хуже и не придумаешь.

На мгновение детектив Нэйджел и пропавшая девочка выскочили у Тома из головы, и его согрел слабый огонек злорадства.

— И знают уже очень многие… отсюда общественное порицание. Я же говорю, все настолько серьезно, насколько вообще возможно.

Ясно, обсуждать со Скотт-Райсом свои трудности не имеет смысла: по сравнению с необходимостью платить наличными то, что сейчас переживает Том, и трудностями не назовешь.

— Теперь ты понимаешь, почему я на тебя рассчитываю.

— Конечно, я сделаю все от меня зависящее, но…

— Просто не забывай: я на грани полного краха. То есть совсем как в том проклятом романе у Диккенса, ты знаешь, о чем я. Маршалси.

— «Крошка Доррит».

— Да. И где она, черт возьми, когда ее так не хватает? Мне сейчас совершенно необходима любящая дочурка с двадцатью пятью тысячами наличкой.

Чем больше Скотт-Райс придавал своим финансовым проблемам оттенок легкой комедии, тем больше Тому хотелось поделиться с незадачливым романистом хотя бы некоторыми собственными бедами. Но он знал Скотт-Райса. До него не достучишься. Еще мелькнула мысль о солидном банковском счете, о непрерывно преумножающихся опционах Бет, которая уже — Том испытывал сильное подозрение — стала новоиспеченной миллионершей. Только деньги бы к ним не вернулись в случае чего. Ни к кому из людей, дававших Скотт-Райсу взаймы, не возвращалось ни цента.

— Эгей! Должен сказать, что не представляю жизни без моего покладистого друга.

— Ты не можешь попросить издателя выручить тебя?

— Не говори со мной о треклятых издателях. Теперь ими командуют гады-бухгалтеры, а они мерзкие, не лучше налоговиков. Еще и хуже. Слышал, эти фашисты вышвырнули бедного старину Терри?

— Нет, я не…

— Да, представь себе. Дали ему пинка. И сейчас я вынужден иметь дело с кошмарным прыщавым юнцом. На мальчика-курьера похож. Зовут Кевином. Кевин! Ты только подумай!..

— Надо бы позвонить ему…

— Ох, удовольствия не получишь никакого, точно говорю. Как думаешь, что он читает? Комиксы, не иначе. Комиксы, слюнявые журнальчики… и балансовые отчеты.

— Я имею в виду не Кевину, а Терри позвонить.

— Ах, Терри. Да, думаю, не помешало бы. Да вот с моими проблемами… — Дэвид преувеличенно драматично вздохнул. — Народ в Лондоне озверел. Жестокие времена настали. Все по Гоббсу[140]. Людей убивают на улице из-за мобильных телефонов. Автомобили угоняют среди бела дня. Я жду не дождусь, прямо сил нет, когда же сбегу в штат Вашингтон и устрою себе отдых от этой безумной жизни. Горы. Вода. Сосны. Маленькие устрички… Как же я завидую вашим тишине и покою! — Он потянул носом, будто вдыхал через телефонную трубку воздух Сиэтла, подобно знатоку вин, наслаждающемуся редким букетом. — Боже мой!

Скотт-Райс наконец распрощался, а в ушах у Тома звучали его последние слова: «На грани полного краха!»

«Тяжелейшие жизненные испытания, — читал Том, — нельзя встречать в одиночку». Данное утверждение вполне отражало чувства, которые он испытывал, листая справочник «Желтые страницы». Раздел «Юридические услуги» растянулся чуть ли не на сотню листов, адвокаты расхваливали качество оказываемых услуг, как торговцы на рынке — свой товар.

Моя фамилия Беннетт. Я юрист. Со мной вы избежите тюрьмы.

На карту поставлено ваше будущее? Моя задача — защита прав обвиняемых.

Если у вас неприятности, то вам нужна решительная, действенная защита.

Не следует теряться в лабиринте законодательства!

Мы будем бороться за вас!

Решительно, Профессионально, Достойно.

Если клиент находится под арестом, оплата звонка производится им самим.

В случае содержания под стражей консультация проводится на месте.

Рекламодатели перечисляли разнообразнейшие преступления, составлявшие сферу их специализации: от нарушения правил дорожного движения до тяжких убийств, подлежащих высшей мере наказания. Однако пребывание в положении лица, представляющего интерес для следствия, не упоминалось. Очевидно, никто еще не монополизировал рынок услуг, касающихся помощи жертвам ошибочного опознания. В конце концов Том позвонил Хэмишу Мактюрку из фирмы «Девитт, Олмстед, Грабовски, Лy и Мактюрк» в надежде, что Хэмиш окажется эмигрантом-шотландцем, с которым можно будет поговорить на его языке.

В голосе, раздавшемся в трубке, ничего шотландского не прозвучало. Адвокат скорее всего принадлежал к ветви клана Мактюрков, покинувшей Северное нагорье еще в эпоху очистки земель[141]. Юрист тем не менее слышал о Томе Дженвее и, что намного важнее, выслушал последнего.

— Черт возьми! — воскликнул Мактюрк. — Эй, Фил, знаешь, с кем я говорю? С Томом Дженвеем. Да, с автором и ведущим тех самых репортажей на Национальном радио.

И уже обращаясь к телефонному собеседнику, пояснил:

— Фил тоже ваш поклонник. Наш офис без радио жить не может. В прошлую кампанию по привлечению инвестиций мы пожертвовали тысячу долларов радиостанции «KUOW».

— Рад слышать.

— Готов поспорить, вы благодаря радио и узнали о нашей фирме, нет? Мы спонсоры, и нам приятно чувствовать себя столпами аудитории государственного радио, то есть поддерживать качественные выступления, которые так замечательно удаются вам, Том. А… если не трудно, скажите какое-нибудь слово с буквой «р», я вас прошу.

— Барракуда, — сказал Том. — Грейпфрут. Банкрот. Арест.

— Этот голос я узнаю где угодно. Фил, постой, не уходи. Сейчас громкую связь включу. Ты вслушайся — что за «р»! Ваш радиоавтограф, верно, Том? Нет, ну какое «р»! Потрясающе!

— Дело вот в чем: я столкнулся с небольшой проблемой.

— Слышал? «Пр-р-роблемой»! Том, вы чудо. Простите, я все потешаюсь, но у вас же с чувством юмора полный порядок. Умеете насмешить. Про интернет-компании, помните, недавно говорили? Они получают солнечный свет из капусты? Я долго ходил и цитировал. Сравнение — высокий класс, Том.

— Из огурцов. Извлечение солнечных лучей из огурцов. Это цитата…

— Точнее и не скажешь. Никто еще лучше вас не припечатывал новые коммерческие штучки. Очень бы хотел иметь запись той передачи. Ага, до встречи, Фил. Том, Фил передает вам привет. Так о чем вы там начали говорить?

Через две минуты Мактюрк провозгласил, что Тому сегодня везет — у служителя закона выдался свободный обеденный перерыв. Не прошло и часа, как адвокат и клиент встретились в холле клуба «Рейнир» на Четвертой улице. Юрист оказался примерно одного возраста с Томом, маленьким, лысым, курносым и похожим на бывшего боксера полусреднего веса. От его костюма в мелкую черно-белую клетку, явно тесного в талии, рябило в глазах. Все же здороваясь с Мактюрком за руку, Том остро ощутил поношенность своего пиджака и настоятельную потребность в галстуке. Галстук законника украшала целая флотилия крошечных парусников, несущихся под радужными треугольничками парусов.

— Боюсь, я не совсем при параде, — заметил Том.

— Ну-у, это ваша привилегия, ведь вы представитель богемы.

Когда они поднимались по лестнице, Хэмиш Мактюрк кивнул на обширное полотно в мрачных тонах, изображавшее вырубку и явно навеянное фотографиями печальных пейзажей Ипра и Пашендайля.

— Кен Каллаган, автор картины, спал с Мэри Маккарти, в ту пору еще школьницей. А ее работы отлично знали в Сиэтле, хотя сама она не местная.

Видимо, Мактюрк считал, что приводит пример богемного поведения, допустимого в его городе, не стесненном предрассудками.

Они устроились на мягких стульях с высокими спинками за большим столом у окна, в ресторане на третьем этаже. Тут Том заговорил о факте своего допроса в полиции, но Мактюрк сделал широкий жест над льняной скатертью.

— Каков мой девиз? Никогда не позволяй делам юридическим помешать хорошему обеду. Мы все обсудим, когда вернемся в офис, и я запишу вас на прием. Впрочем, исходя из сказанного вами по телефону, беспокоиться не о чем. Так что наслаждайтесь настоящим.

Адвокат обвел взглядом помещение, и каждому, кого он узнал, было адресовано приветствие в виде воздетой кверху руки.

Затем Мактюрк возобновил беседу с Томом:

— Да, значит, «свет солнца из цветной капусты». Теперь в разговорах со многими упоминаю эти слова. Одна фраза фактически передала всю суть интернет-культуры.

— Из огурцов. Я имею в виду, солнечный свет извлекается… У Свифта, помните? Посещение Гулливером Великой академии в Лагадо — он встречает того человека…

— Свифт? — Вопрос прозвучал резко и отрывисто, словно в зале суда.

— Да, Джонатан Свифт. Знаменитый отрывок из «Путешествий Гулливера».

— А разве возможно такое цитирование?

— Ну, в принципе…

— Ладно, назовем это законным использованием. А я-то считал, высказывание принадлежит вам, Том.

— В передаче я упомянул авторство Свифта.

— Может, я просто невнимательно слушал. В любом случае, — сказал Мактюрк примирительно, — фраза великолепная, кто бы ее ни выдумал, хоть вы, хоть Джонатан. Опадает общую характеристику бизнес-планов девяносто девяти процентов интернет-компаний.

— Знаете, я однажды встретился на Бейнбридж-Айленд с типом, который намеревается сказочно разбогатеть на производстве «цифровых запахов».

— Помню, вы по радио говорили. Какая-то непонятная штуковина подсоединяется к компьютеру… Сам черт ногу сломит. На самом деле задумка эта будет покруче половины никуда не годных проектов, получающих финансирование в Сиэтле. А если говорить о так называемых предпринимателях… Жду не дождусь того дня, когда зайду в «Макдоналдс», а они там будут гамбургеры заворачивать.

— Вы не слышали о человеке по имени Стив Литвинов? — У Тома возникла приятная перспектива: обрушиться с язвительной критикой на «НайдиДом. com».

Ответ Мактюрка оказался неутешительным:

— Мой старинный приятель. Мы со Стивом вместе учились в Сиракузах. Оба юристы. Стив теперь совсем в другую область ушел. У Литвинова бизнес-план действительно похож на бизнес-план. Вы на его сайт не заглядывали, случаем?

— Вообще-то моя жена там работает.

— Значит, представляете себе. Пока все из кожи вон лезли и бились над привлечением рекламодателей с помощью содержания, Стив нашел идеальное решение. У «НайдиДом» материал о самих рекламодателях и становится содержанием. Клиенты думают, что вступают в виртуальное сообщество, так? А получают-то они на самом деле не просто информацию, а именно рекламу. Это как телевидение без программы, как газета без новостей. А пару лет назад Стив лично описал свое предприятие следующим образом: интерактивные «Желтые страницы», где все платят: риэлторы платят, те же рестораны и кофейни платят, кинотеатры платят… супермаркеты… химчистки… Да за такие статьи дохода учредители большинства сайтов друг другу глотку бы перегрызли.

— Моя жена занимается… наверное, тем, что вы называете содержанием.

— Маленькая черная «ти берд»? Экскурсии? Да, помню, здорово. И даже лучше — действительно дешево. Говорю вам, Том, мне повезло, когда я откликнулся на просьбу Стива вложить энное количество баксов — немного, впрочем — в его дельце. В 96-м году дело было. А теперь знали бы вы, какой солидный выходит куш!

Том пытался совладать с запеканкой из оленины с овощами, а Хэмиш Мактюрк принялся за филе-миньон. К последнему весьма подходило определение «с кровью»: на тарелке вокруг кусочка мяса натекла целая красноватая лужица.

— Том, парусным спортом не увлекаетесь?

— Нет, ни разу не ходил под парусом.

Ничуть не обескураженный таким ответом, Мактюрк описал свою парусную шлюпку в мельчайших технических подробностях, которые были для Тома пустым звуком. Адвокат перешел к рассуждениям о навигационных системах, и туте их столиком поравнялся покидавший зал посетитель клуба. Мактюрк ухватил его за руку.

— Билл! Ты наверняка знаешь, кто со мной! Это Том Дженвей, автор тех замечательных радиокомментариев из передачи «Все учтено». Ты ведь слышал? В прямом эфире?

Билл медленно покачал головой и ошарашенно улыбнулся Тому. В последующие пять минут аналогичный диалог произошел с человеком по имени Крэйг, потом еще с одним, его звали Скотт. Затем Мактюрк позвал: «Норм!», обращаясь к удаляющемуся человеку в сером костюме. Тот обернулся и подошел к столу для беседы, уже успевшей стать тривиальной и рутинной. Норм, как и прочие, понятия не имел о Томе. Однако когда серый костюм скрылся из виду, Мактюрк сообщил:

— Вот вы и повстречались с прокурором округа Кинг.

— Будем надеяться, в первый и последний раз, — ответил Том.

— Нет, я от ваших «р» просто в диком восторге. Эй!..

Том испугался нового знакомого, но оказалось, Мактюрк подзывал официанта.

— Принесите нам, пожалуйста, меню еще разок. — Тому он объяснил: — Питаю слабость к десертам.

Том заказал кофе. Мактюрку принесли профитроли в сливочно-шоколадном сиропе.

— А кто же ваши ближайшие коллеги на Национальном радио? Боб Эвардс? Джеки Лайден? Роберт Сиджел? Кори Флинтофф? Знаете их всех?

— Нет, я работаю с продюсером из округа Колумбия, мы общаемся по телефону. Я никогда и не встречался с ней лично.

Мактюрк помахал ложечкой со сливками.

— Ведь вы, конечно, знаете, в какие инстанции обратиться? Если появляется идея, концепция программы?

— Я бы начал с Мириам, продюсера. Или, возможно, проконсультировался у ребят с местного радио «KUOW». Оно ведь напрямую связано с Национальным.

— Я не веду речь о франчайзинге, Том. Скажу по секрету, мы с Филом довольно много обсуждали возможную концепцию. Нам удалось обнаружить маркетинговую нишу на государственном радио, и мне хочется вас расспросить на этот счет как человека знающего.

— Я слушаю.

Кроме Мактюрка и Тома, в зале не осталось никого. Официанты толпились у стойки и ждал и, когда можно будет сервировать столы к ужину. Том разделял их нетерпение.

— Ниша огромна. Это право.

— Неужели?

— Только подумайте. Каждый в своей жизни рано или поздно сталкивается с правовыми вопросами. Вот вы, например, позвонили мне сегодня. Развод… опекунство над ребенком… тяжба между домовладельцем и съемщиком… вождение в нетрезвом состоянии… или, допустим, взял человек случайно что-то из магазина, не расплатившись, или на работе у него коллега неподобающе себя ведет. Со всяким может случиться. Даже с вами. Даже со мной. И какое в подобных случаях возникает желание? Обратиться к юристу.

— Да. — В собственном голосе Тому послышалась мольба.

— И вот вы советуетесь с нами, с Филом и со мной. Мы — законники. Мы обмозговываем вашу проблему — совсем недолго — пять, десять минут. Возможно, решаем ее сами, возможно, направляем вас к нужному специалисту. Мы толковы. Мы самобытны. Мы эксперты. Между нами говоря, мы рассматриваем иски в основных областях уголовного и семейного права, а также иски, касающиеся возмещения ущерба, автогражданской ответственности и прав потребителя. Консультируем по иммиграционным вопросам — а для многих радиослушателей это действительно больная тема; плюс по вопросам трудоустройства и финансов. Следите за моей мыслью?

— Да, — ответил Том, думая о том, что получил бы весьма невеликое удовольствие, услышав, как «обмозговывают» его собственную проблему ради потехи аудитории, составляющей чуть не всю страну.

— Назвать передачу можно «Беседы на скамье».

Том осторожно усмехнулся. Он был не уверен: хочет ли Мактюрк всерьез так окрестить передачу или же просто острит.

— Ну, с вашим проектом к Мириам Глэйзбрук точно не пойдешь. Придется тять гораздо выше. Если хотите, я с удовольствием спрошу у нее, к кому лучше обратиться.

Несомненно, Мириам знакома с главным редактором программ Национального радио, и рассказ о сегодняшнем нелегком обеде ее позабавит.

— Буду очень признателен, Том. Но вы уловили суть? Мы планируем нечто вроде ток-шоу с юридическим уклоном…

— О да, это… весьма важно.

Они взяли свои пальто, и по дороге в офис Мактюрка Том рассказал адвокату об изгнании бригады нелегалов.

— А зачем вы от них избавились? Хотите заявить в Иммиграционную службу?

Том объяснил, какую опасность представляет обыск дома, в подвале которого незаконно поселился китаец.

— Видите? Вот для чего людям нужны законники. На самом деле то, о чем вы мне сейчас рассказали, никакой проблемы собой не представляет. Даже если бы к вам заявились копы, строители бы их не заинтересовали. Ну, остановит на шоссе патрульная машина мексиканца-нелегала за превышение скорости. Фараон спросит водительские права, однако грин-кард он потребовать не может, иначе сам окажется нарушителем прав человека. Полиция не замечает нелегалов, полицейских это не касается. — Мактюрк положил Тому на плечо руку, обтянутую рукавом светло-коричневого плотного пальто из шерсти альпаки. — Я же говорю — всем нужна юридическая консультация.

В комнате «Лучик» Салли сказала:

— Давай, Финн, бери последнее пирожное.

Финн ничегошеньки не понимал. Воспитатели с ним такие ласковые. Позволили ему первым покормить аквариумных рыбок, последнее шоколадное пирожное разрешают съесть. Когда он дорисовал двух собачек на прогулке в парке (сверху — желтым карандашом — улыбающееся солнышко), Салли повесила картинку на стену и воскликнула: «Разве не замечательный рисунок? Сколько здесь выдумки, Финн!» Но раньше у него выходило гораздо лучше, и не раз, а на стену никогда ничего не вешали.

Он попросился выйти в туалет. Прошагал половину коридора, и тут директриса Мидж выглянула из своего кабинета, заулыбалась.

— А, Финн! — сказала она. — Доброе утро! Как поживаешь?

— Отлично.

Мальчик поспешил улизнуть. Ну и жуткая у нее улыбка, просто кошмар. Губы растянуты, их и не видно почти, одни зубы торчат, серые и страшные. Мама Спенсера тоже так улыбнулась сегодня Финну, хотя обычно говорит: «Ой, привет, малыш», равнодушно и безжизненно, будто здоровается с пустым местом. Папа Каро опустился рядом с Финном на корточки и спросил: «Как делишки, приятель?» — и опять та же улыбка до ушей. Прямо чудеса.

Хорошо посидеть одному в туалете. Финн аккуратно вытащил из носа порядочную козюлю и съел ее. В оконное стекло билась муха. А мухам снятся сны? О чем твои сны, если ты — муха? Замечательно думается в туалете. Финн спустил воду и крепко зажмурил глаза: он терпеть не мог смотреть, как клочок бумаги вместе еще кое с чем крутится в унитазе. Мальчик даже не знал почему, только уж очень противно это выглядело. В три года зрелище казалось ему страшным. Теперь было просто противно.

Финн порычал на свое отражение над раковиной, пока мыл руки. Глаза у него мечут смертоносные лучи, и зубы как у вампира. Он — Тварь Ночи. Может летать над крышами домов и заглядывать людям в окна, оставаясь невидимкой. Все зовут его мистером Смелым. Выйдя в коридор, герой расправил свой черный плащ и беззвучно заскользил по линолеуму. Вот он минует кабинет директрисы, а она даже не отрывается от компьютера, не оборачивается. Финн совершенно невидим, словно дуновение ветерка, словно сквознячок.

— Вот и Финн. Ты в туалете так долго был?

Опять та же улыбка. Вообще-то воспитательница нравилась мальчику, но из-за этой улыбки она становилась чужой.

Салли раздавала детям пустые молочные пакетики, бумагу и соломинки, через которые пьют.

— Будем делать пиратские корабли, — объяснила она.

Финн любил мастерить, особенно клеить. В течение нескольких минут ничего вокруг не существовало, лишь зубчатые лезвия пластмассовых ножниц восхитительно скрипели, разрезая плотную бумагу. Корабли — прекрасная вещь. Мальчик обожал кататься на пароме, и пока занимался своим корабликом, вспомнил о долгом-долгом плавании, совершенном прошлым летом вместе с мамой и папой. Они побывали в Канаде — в Виктории, и деньги там назывались по-другому, не как дома.

— Финн, ты слышал, что я сказала? — Салли подвинула стул и села совсем рядом. От нее пахло потом. — Я сказала… а, ладно, не важно. Расскажи мне, чем ты занялся.

— Делаю кораблик.

— Да, а вот сейчас ты с бумагой что делаешь?

— Паруса вырезаю.

— Все начинают с корпуса, Финн. Пакетики из-под молока…

— А я — нет. Я начинаю с парусов.

— Ладно, кораблик ведь твой.

Салли обняла его за плечи и прижала к своему пухлому телу. Финн словно попал в объятия к бегемоту. Крупная вязка шерстяной кофты царапала мальчику щеку. Он высвободился, опрокинув на пол молочный пакет.

— Финн? Все в порядке, милый?

— Я хочу сам, — ответил мальчик.

Воспитательница подняла упавший пакетик, встав с детского стульчика и хрустнув суставами.

— Хорошо. — Вид у нее был усталый, а улыбка короткая и едва заметная — наконец всегдашняя, обычная улыбка.

Когда она отошла, Финн сердито принялся за дело. Разрезал готовый парус надвое, взял соломинки, предназначавшиеся для мачт, покромсал на части. Отыскал среди них кусочки, подходящие для рук, ног и туловища человека-из-палочек. Голову он слепит из пластилина. Много разных ручек и ножек пришлось перебрать, пока не вышло то, что надо. Тогда Финн поднял руку.

— Эй, можно?.. Мне нужен клей!

— Положение ухудшается, — сказал Пол Нэйджел.

Детектив казался старше, чем запомнился Тому с первой беседы. Лицо, словно вылепленное из сырой глины, налитые кровью голубые глаза.

Было утро субботы, новое тысячелетие длилось уже девять с половиной часов. Даже если бы Нэйджел пил ночь напролет, вряд ли он выглядел бы хуже. Однако, похоже, не из-за встречи 2000 года лицо детектива стало таким измученным.

— Мам звонили и говорили, мол, видели вас на той тропе в феврале прошлого года. Двадцать восьмое число. Дата исчезновения Трэйси Гроу. Ее нашли мертвой в Айдахо, вы помните. И еще: вас видели там же семнадцатого ноября 98-го года, когда Николь Уэксмэн…

— Даже смешно. Я же вам объяснил, в понедельник я побывал там впервые за шесть лет.

— Так это ваше свидетельство, Томас, а другие люди сообщают другое.

— Я…

Мактюрк предупреждал: на предстоящие допросы ходить в сопровождении юриста, но Том пришел один. Ему казалось, что стоит только войти в здание суда вместе с адвокатом по уголовному праву, как неприятности сразу умножатся. Мактюрк не внушал симпатии, во время последней встречи он сунул счет за обед в новенькую папку с биркой «Дженвей», однако сейчас Том буквально жаждал его присутствия. Ощущение было такое, будто вместо твердой земли под ногами внезапно оказались болотные кочки и трясина, и куда бы ни ступил, обязательно по шею провалишься в черную жижу.

— Они ошибаются. Я не появлялся…

— В подобных ситуациях многие люди начинают припоминать события, которых не происходило.

— Вот спасибо.

Детектив открыл жестянку с леденцами, положил конфету в рот. Том ощущал его мятное дыхание.

— Кое-чего вы мне не рассказывали, Томас. Ваша жена… Элизабет. Пять недель назад она покинула ваш дом. В настоящее время проживает в кооперативной квартире в Беллтауне.

— Зачем мне вам об этом рассказывать? Это не важ…

— Одни события иногда связаны с другими самым невероятным образом. А ваш мальчик, Финн — имеется ли родительское соглашение касательно него?

Испытывая муки унижения, Том разъяснил составленный им с Бет еженедельный распорядок, однако умолчал о том, что не видел сына с воскресенья.

— Ага, это называется «совместная опека над несовершеннолетним ребенком в случае развода супругов». Вам трудно приспособиться к такому общению урывками, Томас?

— Нет. Мы с ней распределили дни, и поскольку мой дом совсем близко от детского сада…

— Вам повезло. А вот мои дети… Им разрешается проводить со мной два субботних вечера в месяц.

— Сегодня они у вас?

— Нет.

— Тяжело, наверное. Мне, например, трудно в плане…

— Папаша жены нанял ей классного адвоката. Из Сан-Франциско. Лихую бабенку, настоящую феминистку со стажем. В суде она вчистую размазала моего беднягу по стенке, хоть ложкой соскребай. Мне бы тоже надо было пригласить женщину. Да, не предусмотрел я, как дело повернется. Потому-то и изучаю в университете семейное право. Вы скажете — ну ведь работал же я в сфере юстиции и все такое, мог бы и разобраться сразу во всей этой хреновине. Но у меня мозгов не хватило. Из зала суда я вышел буквально с голой задницей, ни кола ни двора мне не оставили. — Глаза Нэйджела метали молнии, будто перед ним на стуле сидел не Том, а та адвокатша из Сан-Франциско. — Вот что я вам скажу, Томас. Когда дело дойдет до официального развода, ищите хорошую женщину-юриста, которая будет представлять ваши интересы.

От перемены в поведении детектива у Тома значительно прибавилось смелости, и он сказал:

— Знаете, я не уверен, но мне кажется, я все-таки кое-что запомнил во время той прогулки.

— Да, и что же?

— Вот мост, да? Там, где недалеко произошло… И рядом с ним автостоянка, небольшая — просто посыпанная гравием площадочка у дороги…

— Я слушаю.

— Возможно, были и другие машины, но мне помнится только одно транспортное средство. Облупившийся автоприцеп. Не мини-фургон и не дом на колесах, а скорее сборный вагончик…

— Переделанный из грузовика?

— Да, вроде того. Грязно-белый, местами вроде пожелтевший. И главное — старый и обшарпанный. Краска совершенно слезла. И по-моему, на окнах висели занавески в цветочек.

— Табличку с номерами заметили?

— Ох, разве возможно запомнить циф…

— Я вас про цифры не спрашиваю. Внутренние номера штата Вашингтон или какого-то другого?

— Аляска! — воскликнул Том, удивляясь сам себе. — Я почти уверен, там было написано «Аляска».

— Очень неплохо, Томас. Вообще-то номерные знаки фургона принадлежали штату Вашингтон, а на корпусе действительно значилось «Аляска» — это название фирмы-изготовителя. Владелец развалюшки выгуливал собак, он говорит, что ушел далеко в сторону Ботелла, когда… Впрочем, его показания подтверждаются. И думаю, мы наконец к чему-то приходим. Вы помните фургон, значит, живете в том же мире, что и прочие люди, хотя бы временами. А то я уже засомневался.

Чик все не отыскивался. Том отправил три сообщения ему на пейджер, и теперь медленно ехал по пересекающимся улицам, высматривая черный пикап. Поминутно на глаза попадались куда более солидные подрядчики, а «Замечательное строительство» растворилось в мрачном лабиринте города. Том затормозил на восточном склоне Квин-Энн и глянул вниз, на Сиэтл, привольно раскинувшийся среди озер и лесистых холмов. С выбранной точки наблюдения казалось, что серые бетонные новостройки тянутся миль на сорок, почти до самых заснеженных Каскадных гор. Подрядчик со своими мексиканцами мог находиться где угодно. У Чика не было ни привычек, известных Тому, ни связей, ни знакомств: он возник из небытия, подобно тому, как на островах вулканического происхождения нежданно-негаданно появляются растения, чьи семена переносят чайки. Чик — порождение чистой случайности, и нельзя предсказать, где ему случится временно укорениться в следующий раз.

На подходе к дому стало видно: длинная полоска скотча отклеилась от одного края крыльца и бьется на ветру нервным красным знаком вопроса. Том проворно перешагнул через две необструганные балки и вошел в парадную дверь. Он повернулся, желая закрыть ее, и тут готов был поклясться, что заметил вспышку молнии, хотя гром не гремел и в небе над головой лишь едва заметно белело несколько перистых облачков. Том осмотрелся. На всей улице — никого. Галлюцинации начинаются, не иначе.

Поднявшись в самое верхнее помещение дома — кабинет на третьем этаже, он обратился к неоконченным по сей день ЧУЖЕСТРАНЦАМ-doc, однако слишком нервничал и совершенно не мог сосредоточиться. Писать в таком состоянии не представлялось возможным. Том отыскал «Американские заметки», но от чтения диккенсовских описаний Атлантического океана на свирепом ветру лишь всплыло яркое непрошеное воспоминание о мутной Саммамишской Топи. Наконец Том сделал то, от чего уклонялся последние несколько дней: стал искать в Интернете информацию о Хэйли Топольски.

Он попеременно открывал окошки электронных изданий «Сиэтл таймс» и «Пост-интеллидженсер», прослеживая всю историю в развитии: от зернышка — полицейского отчета — до пышным цветом расцветшей газетной трагедии. Роль Тома в происходящем оказалась менее значительной, чем он опасался: «лицо, представляющее интерес для следствия» (полиция, оказывается, сначала вела розыск упомянутого лица) обнаружилось и было допрошено детективами. Представитель шерифа округа Кинг отказался назвать имя этого человека и утверждал, что он не рассматривается в качестве подозреваемого.

Более ста добровольцев прочесали поля в районе похищения и прощупали драгами дно речушки. Приводились слова одного участника поисков: «По крайней мере мы не нашли то, чего многие боялись». Соседи семьи Топольски весь субботний день привязывали ленточки к ветвям тополей, растущих вдоль тропы, дабы напомнить людям о Хэйли. Около ее дома возник импровизированный алтарь, куда доброжелатели клали открытки, бумажечки с молитвами, срезанные цветы, воздушные шарики, мягкие игрушки. В баптистской церкви на окраине Вудинвилла прошла ночная служба.

Хэйли была окружена пугающей неизвестностью — она очутилась в положении пропавшей. О девочке упорно говорили в настоящем времени, но использовали выражения, заочно доказывающие ее смерть. «Она — маленький солнечный лучик», — сказал духовный наставник Хэйли. «Она — чудесная малышка, — умилялась воспитательница детского сада. — Мила и всегда хорошо себя ведет». «Спокойная и веселая девчушка». Для этих людей Хэйли уже стала воплощением Детства, и они рассуждали так, как если бы сама Невинность пропала близ Саммамишской Топи. «Хэйли — ангел», — согласно весьма характерному замечанию одной соседки. Лишь старшая сестра Мэдди внесла одинокую реалистическую нотку в общий хор: «Она любила караоке».

И на секунду Тому удалось увидеть Хэйли настоящим, живым ребенком, невпопад скачущим с микрофоном в руке под Бритни Спирс.

Родители девочки, «уже привыкшие к мучительной тревоге», не давали интервью, но Том мог их себе представить по репортажам. Он — оператор погрузчика, она работает на полставки в закусочной «У Денни»; их одноэтажный дом с верандой в стиле ранчо, расположенный близ трассы 202, «Таймс» назвала «скромным», а «Пост-интеллидженсер» сообщала, что семья «арендует свое жилище». И для Эда, и для Шарон их брак уже второй. Мэдди — его дочь от первого брака, Тэйлор — ее сын.

В таком случае насколько же часто охватывала супругов Топольски подсознательная, часто возвращающаяся мучительная тревога, заставляющая родителей неотступно следить за безопасностью своих детей? Тому вспомнился Финн в два-три года — он шустро, пусть и неуверенно, топал между полками в супермаркете, и пока отец выбирал самые спелые бананы или ему успевали намолоть полфунта кофе, ребенок уже скрывался за углом. Начиналось метание от тележки к тележке, от покупателя к покупателю и ужасное волнение. В день, когда родился Финн, мир немедленно наполнился похитителями детей и вооруженными мешками конфет маньяками-педофилами, водителями, балабочущими по мобильникам и беспечно давящими малышей под колесами своих авто, а также бытовой техникой, оставленной без присмотра, глубокими водоемами, лестничными колодцами с отвесными стенами, электрическими розетками, острыми ножами и лекарствами, которые выписывает врач и из-за которых сам факт, что ребенок доживает до взрослого возраста, представляется нежданным-негаданным чудом.

Пару лет назад Финн скрылся из виду на многолюдном пляже в Голден Гарденс Парк. Стояла жара за тридцать градусов, воздух пропах лосьоном для загара и дымом от барбекю. Мило ворковавшие друг с другом Том и Бет на несколько секунд ослабили бдительность, а когда огляделись по сторонам, сына уже не было. В дикой панике Том вбежал в воду, вполне ожидая увидеть бледное тельце, похожее на медузу, влекомую бурлящей приливной волной. Бет в это время кинулась по пологим дюнам к автостоянке, заметив вдалеке мужчину, тащившего к своей машине ребенка. Финн, как выяснилось, пристроился рядом с чужой семьей и помогал двум девчушкам строить замок из песка. Но за те десять минут или чуть меньше Том испытал страх, настоящий, панический страх, и впервые осознал, что, оказывается, есть в его натуре эта особенность — настолько полно попадать под влияние одного-единственного чувства. Оно не поддавалось описанию, находясь выше — или ниже — простого понимания. Щемящая пустота в сердце. Дикие картины гибели собственного сына. Чуть позже Том, шатаясь, доковылял по песку до туалета рядом с детскими качелями, и там его рвало до тех пор, пока в желудке не осталось совсем ничего.

Муж и жена Топольски наверняка пережили все обычные ложные опасения и научились, как и Том, контролировать подобные вспышки безрассудной тревоги. В конце концов, твой ребенок благополучно отыскивается в любом случае. В любом. Да, а потом в один прекрасный день желтые ленточки появляются на деревьях, а на телеграфных столбах — листовки. И страхи — банальные, неразумные — превращаются в сбывшееся пророчество.

Бедняжка Мэдди. Том представил: отец кричит, а потрясенная мачеха смотрит с немым укором. Девчонка не звала на помощь целых тридцать минут. Мэдди всего тринадцать, и у нее отсутствует встроенный родительский генератор страха. Вероятно, она посчитала Хэйли маленькой врединой, когда та долго не отвечала, и просто пошла дальше. Мэдди стояла у Тома перед глазами: коротенькая курточка и розовые брюки, худенькое бледное личико, влажные от пота светлые волосы, заплетенные в косички. И сережки в виде крупных колец из разноцветных переплетающихся полосочек пластмассы.

На снимке, продемонстрированном Полом Нэйджелом, она была без сережек, Том не сомневался. Только воспоминание — неожиданное, спонтанное — могло добавить эту деталь. Девочка стояла как вкопанная на тропе, а ярдах в десяти — пятнадцати позади нехотя плелся мальчик. Том миновал их обоих, засунув руки глубоко в карманы пальто и опустив голову. Его мысли занимал Диккенс или по крайней мере Америка Диккенса, обширный и неприветливый край, одни болота, тюрьмы и сумасшедшие дома. С усилием сосредоточившись, остановив взгляд на иссиня-черных листьях падуба за окном, Том увидел арку моста, перекинутого через речку, а за аркой, внизу на тропе — что-то или кто-то, не столько даже фигура, сколько неясное мелькание некой тени.

С падуба вспорхнула стайка синиц, и по картине, худо-бедно нарисовавшейся перед мысленным взором Тома, побежали трещины, словно по ветровому стеклу, в которое запустили камнем. Закурив, Том принялся по кусочкам восстанавливать образ. Снова представил мост и грязную лужу под ним — из-за нее пришлось ступить в жесткую траву на берегу речки. Остановимся здесь. Голые коричневые кусты ежевики. Тополь. Высокие заросли пожелтевшей осоки. Напоминает серию картинок «Найди Вальдо», только Том не знает: высматривает ли он там Хэйли, предполагаемого похитителя или случайного прохожего. Но его не покидало убеждение, что чего-то не хватает, что память удерживает принципиально важные составляющие, а именно благодаря им воспоминание стало бы целостным.

Потом все стало ясно. Он понял, где видел яркие круглые сережки: не далее как вчера на девушке-кассирше в супермаркете «У Кена». Том не оживлял в памяти события, а выдумывал. Вообразил пугало под мостом, желая порадовать Пола Нэйджела и освободить себя от уголовной ответственности.

В тридцати футах над землей Чик, привязанный к стволу огромной старой сосны, заработал взятой напрокат бензопилой, придерживая переключатель пускового тросика и почти отпустив инструмент. Последняя боковая ветка, отламываясь, издала звук, похожий на взвизг поросенка, которого режут. Всей премудрости Чик научился у Ласаро. Мексиканец называл этот прием «опасный старт». Подняв живую, дрожащую в руке пилу, китаец едва не отрезал себе правую ногу по колено. Он улыбнулся стоявшим внизу Ласаро и Эрнесто, наставив на них бензопилу, как ружье.

Деревья — главный источник неприятностей здесь, в городе, насквозь промоченном дождями. Тротуары вздуваются и трескаются от разветвленных корней. Сами деревья растут не ровно, а непременно заваливаясь на сторону, точно пьяные. Подует ветер, и они падают, давя машины, обрывая провода и опрокидываясь на крыши соседних домов. У вас во дворе есть дерево? Тогда позаботьтесь о надежной страховке.

Чик из засады атаковал старушку, пока та выгружала сумки и пакеты из кузова своего «кадиллака». Пожилая женщина будто только и ждала китайца — так быстро она согласилась с тем, что ее сосну надлежит спилить. Первой мыслью Чика было запросить 250 долларов, но когда он сказал «пятьсот», старушка даже подскочила, можно подумать, дешевизна несусветная. Сначала на сосну взобрался Ласаро и отпилил ветки. Чик внимательно за ним наблюдал, потом потребовал оставить оголившийся ствол себе. Китайца волновали неуемная ярость и рык бензопилы, нравилось сидеть высоко-высоко и держать в руке грозно ревущее двуручное оружие.

Ласаро показал, как делается глубокая зарубка с той стороны ствола, на которую должно упасть дерево. Крепко обхватив ствол ногами, натянув привязь всем весом, Чик погрузил пилу в податливую, точно мясо, древесину, и его запорошило пахнущими смолой опилками. Внизу во дворе мексиканцы придерживали веревку — ее Ласаро привязал к сосне в десяти футах над головой Чика. Китаец показал два поднятых вверх больших пальца. Второй пропил — и из отверстия аккуратно выпал кусок древесины в форме толстого арбузного ломтя. Чик переместился на другую сторону дерева — требовалось подпилить еще сзади. Это самая трудная часть работы. Надо успеть остановиться, не доходя до угла зарубки, так, чтобы еще оставалась тонкая перепонка, соединяющая верхнюю часть с остальным стволом. Закусив губу, Чик вгрызся в сосну пилой настолько глубоко, насколько хватило смелости, потом поднял голову и увидел: верхушка нерешительно дрогнула, а секунды через две дерево медленно покачнулось, словно увядший цветок, и обрушилось, спружинив, на лужайку перед домом. Оно легло как раз вдоль линии, заранее намеченной Чиком и Ласаро. Из-за шума пилы падение показалось беззвучным, но китаец ощутил сотрясение в тот момент, когда ствол ударился оземь. Красивое зрелище. И вдобавок — первое спиленное дерево.

Сидя верхом на поверженной сосне, Чик осматривал покрытые мхом крыши, выбивающуюся из канав траву, облупившуюся штукатурку, густой плющ, провисшие крылечки, дома, утонувшие в зелени. Где бы ни останавливался его взгляд, везде требовались рабочие руки. За обновлением сгнивших досок и корчевкой да вырубкой буйной растительности можно провести всю жизнь. Одно очень быстро гниет, другое не менее быстро вырастает, и дела никогда не убавится.

Чик выключил бензопилу и, опустив ее, передал Ласаро. Тот стал распиливать упавший ствол на бревна. Один негр, владелец склада древесины, идущей на растопку, платит 40 долларов за корд[142]. Склад — у подножия горы Рейнир. А еще можно продавать древесину прямо с грузовиков. Заманчивая перспектива. Они сэкономят уйму времени и хорошо подзаработают. Чик еще обдумает, как лучше поступить. Нащупывая пальцами ног точки опоры в изрезанной коре, он слез и оказался рядом с придурковато улыбающимся Эрнесто.

Чик проследил за его взглядом и увидел, потрясенный, что мексиканец уставился на мистера Дона, восседающего за рулем своего мощного грузовика «форд» с огромными колесами. Губы мистера Дона шевелились, но шум пилы заглушал все слова. Чику пришлось выйти на тротуар, иначе ничего было не разобрать.

— Неплохое дельце себе нашел — лесоводом заделался.

— Мой работа, — ответил Чик, борясь с привычкой к почтительной манере.

На глазах у мексиканцев мистер Дон сидит, а он стоит, это плохо, к тому же Чик вынужден задирать голову, а мистер Дон смотрит сверху вниз.

— На деревьях получается неплохой навар. Очень за тебя рад и счастлив. Держи. — Из нагрудного кармана Дон вынул две небольшие сигары и протянул одну в окошко кабины.

Чик терпеть не мог курить, но решил: если подымить сигарой вместе с мистером Доном, как босс с боссом, это наверняка произведет впечатление на мексиканцев. Поэтому китаец наклонился над огоньком протянутой ему зажигалки, осторожно затянулся. От зажигалки несло керосином, дым имел неприятный привкус вишни.

Выпустив из ноздрей тонкие струйки, мистер Дон сказал:

— Мне тебя не хватало.

— Быть занят.

— Я уж беспокоиться начал. Ну, знаешь, — где ты да что ты.

Чик подавил кашель.

— Быть в порядке.

— Да, вижу-вижу. — Дон кивнул на черный пикап. — Неплохо ты тут поработал. Стараешься, приятель. Это мне очень нравится.

Выпрямившись во весь рост, Чик видел собаку мистера Дона, свернувшуюся клубком и спящую на переднем сиденье. Издали кажется, будто туда положили просмоленный канат.

— Скотти! — позвал Чик, стараясь отвлечь внимание от собственной персоны.

— Над английским своим потрудился. Теперь вот тебя слушаю — настоящий американец. Да ты и с виду — чистый янки!

Чик ухмыльнулся и поковырял ботинком землю.

— Заниматься по ночам. Кучу книжек читать.

А что, может же он рассказать «Кот в шляпе возвращается»[143], слово в слово.

И какое уж тут веселье,

И какая уж тут игра,

И какие уж тут забавы,

Когда работать пора.

— Чтение — прекрасная штука. А не пойти ли тебе учиться? Колледж окончишь, получишь профессию? Мозгов у тебя достанет. Ты в местный колледж записаться не думал?

— Нет, мистер Дон.

— А надо бы. Парень вроде тебя может, черт возьми, сделаться кем угодно! Выучишься как следует, а там, готов поспорить, и Эм-би-эй получить будет раз плюнуть.

— Посмотрим.

— Послушайся меня — сослужишь самому себе хорошую службу. Вот оно как. Одно только меня беспокит, Чик, и это к тебе имеет отношение.

— Что, мистер Дон?

— Ты упер моих мексиканцев.

Лицо его лишилось всякого выражения, сигара полетела в траву.

— Они кончать на вас работа. Кончен, баста. Я новый работа нашел для мексиканец.

— Ну, скажем, ты одолжил ребят на время, пока я их никак не мог использовать. А теперь парни мне снова понадобились. Эй, Эрнесто! Позови-ка сюда Ласаро.

— Им со мной нравится дело иметь.

Условия мистера Дона известны: 8.50 в час, притом за собачью работу. Чик платит 9.50, и работенка ничего себе — не с асбестом и прочей дрянью париться. И даже если б он платил одиннадцать баксов, все равно не остался бы внакладе.

Ласаро в желтой каске и наушниках вышел на тротуар, волоча ноги по земле и улыбаясь своей обычной бесцветной, извиняющейся улыбкой. Мексиканец пожал плечами, глянул сначала на Чика, потом на мистера Дона. Тот быстро залопотал по-испански. Чик внимательно следил за Ласаро, чтобы догадаться, о чем идет разговор. «Si, — отвечал Ласаро, сдвигая наушники, — о’кей… si… si… si…» Он то и дело искоса посматривал на Чика. Мистер Дон будто рассказывал длинную бессвязную историю, а Ласаро слушал, как послушный ребенок. Собственное неучастие в происходящем злило Чика, однако еще больше его доняла покорность Ласаро, кивки, опущенные плечи.

Чик подумал: «Двенадцать доллар в час».

Мистер Дон повернулся к нему и перешел на английский.

— Рад был встрече. Свидимся, когда свидимся.

Уже отъезжая, он крикнул:

— И не забудь про колледж!

— Что он говорить?

Ласаро упорно отводил глаза.

— Сказать, мы идти к нему в восемь утра, если нет — он связаться со свой друг из Иммиграционная.

— Слушай, Дон вас надувать. Этот тип плохое проворачивать. С асбест возиться. Не пойдет он в Иммиграционная, ни за что.

— Дон знать, где мы жить — на Гринвуд.

— Он вам врать с три короба, запугать хочет.

— Не нам, не мы. — Ласаро уставился в землю, будто там-то и была сокрыта тайна. — Это из-за твоих с ним проблем.

— Я предлагать сделка. Тринадцать доллар. Я платить тринадцать доллар в час. — Чик протянул руку и изобразил деловую улыбку, как у боссов из рекламных роликов. — Я гарантировать.

Ласаро продолжал держать руки в карманах джинсов. Он покачал головой.

— Он делать, что обещать, тот человек.

Распилили оставшуюся часть дерева; бензопилой орудовал Ласаро. К тому времени, когда два грузовика были доверху нагружены бревнами, сумерки сгустились и похолодало, в окнах начал зажигаться свет. Рабочие оставили ветки и сучки лежать у дома, в толстом слое опилок, похожих на грязный снег. Вышла старушка, и Чик сразу предупредил любые жалобы, легкомысленно махнув рукой на мусор. «Немножко нападало», — объяснил он, взявшись за ветку поменьше, как будто собирался ее оттащить. Но, получив пять сотен на руки, Чик тут же бросил ветку и направился к пикапу.

Грузовики ехали друг за другом к горе Рейнир, на склад древесины. Ласаро сидел рядом с китайцем. На Мерсер попали в пробку, обычную для часа пик. Чик сказал:

— В общем, ты и Эрнесто, вы — с ним. Хесус, и Дэни, и Виктор, и Сандро — со мной.

— Он говорить, все с ним.

— С ума ты сходить. От такой работы подохнешь. А оплата у Дона — дерьмо.

Ласаро совсем ссутулился, помрачнел, уперев в колени большие руки, покрытые ссадинами.

— Извини, Чик.

— Почему ты извиняться?

Ласаро вздохнул.

— Я не только о себе заботиться. Жена у меня. Ребенок.

— Эй, — Чик хихикнул, наклонился к Ласаро и похлопал мексиканца по колену, — у каждого свои недостатки!

— Когда же пала придет?

— Скоро.

Прижавшись лицом к стеклу, Финн смотрел в темноту, на снег. Крошечные редкие снежинки носились туда-сюда, как рыбки в банке. А попадались и такие, которые, казалось, падают снизу вверх, будто небо тянуло их обратно, к себе. Коснувшись перил балкона, они тут же превращались в обыкновенные скучные капли дождя. Зажмурив глаза, Финн изо всех сил пожелал, чтоб все на свете стало по-другому. Хлопья снега растут, становятся крупными, пушистыми, за окном уже не черно, а белым-бело, город заметает, сугробы ложатся, машины превращаются в причудливые снежные горы. Детский сад закрывается. Можно выстроить снеговика прямо на дороге, а еще налепить маленьких ангелочков. По улицам бегают одни ребятишки, они сражаются в снежки, катаются на санках, а под ногами мягко похрустывает снег. Это будет совсем скоро…

— Кажется, ложится.

— Не думаю, малыш. Недостаточно холодно, он не ляжет.

— Ляжет-ляжет. Ляжет ночью. Завтра мы проснемся утром и увидим столько снега!

— В прогнозе погоды не обещали.

— Ну откуда ты знаешь?.. Ты же точно не знаешь!

— Да, точно не знаю, конечно. Просто не хочется, чтобы ты надеялся сейчас, а наутро бы разочаровался.

Мама подошла к окну.

— Да эту слякоть и крупой-то не назовешь.

— Это снег.

Финн почувствовал, как она гладит его по голове. Только бы ее убедить, вот тогда точно насыплет много снега.

— Ну смотри, видишь, видишь — снег!

Мальчик услышал собственный голос, хнычущий, неуверенный. Теперь Финн словно глядел в окно мамиными глазами и видел то, что видела мама: крошечные серенькие льдинки быстро тают, сменяясь каплями дождя. Так несправедливо! Мама все портит. Если б не она, наверняка был бы нормальный снег.

Домофон пропел: «динь-дон!», и Финн кинулся через всю комнату отвечать. «Папочка?» Любой человеческий голос звучал из отверстий трубки гулко, будто говорил инопланетянин, и папино густое, чуть хрипловатое «Финик!» раздалось почти как с Марса или даже с Юпитера. Мальчик нажал кнопку и выскочил из квартиры встретить отца у лифта.

Финн вжался в стену — пусть папа его не сразу заметит — и стал прислушиваться к шуму и поскрипыванию, доносившимся со стороны лифта. Этажом ниже засмеялись, но то был не папин смех. С этими лифтами никогда не знаешь, кто приедет сию минуту, так что надо готовиться к сюрпризам.

Когда Том вышел на лестничную площадку, он, казалось, засомневался, куда же ему.

— Вот он я! — закричал Финн, подскакивая не хуже щенка, ловящего мячик.

Отец крепко прижал сына к себе, поцеловал его, царапнув небритой щекой. Финн проворно выскользнул из объятий и вытер губы тыльной стороной ладошки. Запах не тот, совсем чужой запах. И дышит папа тяжело, натужно, а каждый вздох — почему-то подумалось мальчику — отдает горелым беконом, кошачьей мочой, засохшими цветами.

— Ой, Финн, я соскучился!

— И я тоже, — торопливо прошептал Финн.

Ребенок неотрывно смотрел на отцовские губы, которые всегда казались пухлее, чем у остальных взрослых, но сейчас выглядели особенно толстыми. Их испещряли сотни и тысячи крошечных коротеньких линий, лежащих крест-накрест — похожая морщинистая кожица у гигантских слизняков, живущих в банке с крышкой в комнате «Лучик». Не хочется эти губы целовать. Финн в страхе зарылся лицом в длинное промокшее пальто, почувствовал на своих плечиках папины руки, они еще крепче обняли мальчика. Однако ощущение, что рядом совсем чужой человек, упорно не проходило. И одежда у отца тоже пропахла кислым, стариковским запахом. С папой творилось странное, Финн не мог понять, в чем дело, но ему вдруг захотелось снова в квартиру, к маме.

Прошли в комнату. Мальчик напряженно вслушивался, притворяясь, будто во все глаза наблюдает за снежинками.

— Выглядишь лучше, чем я ожидала, — сказала мама. — Хоть щеки слегка порозовели. Как оно там?

— А ты как думаешь? — Папа отвечал сердито. Он опустился на диван, не снимая своего черного пальто. — Конечно, есть тут определенная завлекательность. Не знаю даже, с чем сравнить. Нечто среднее между удалением зуба мудрости и бесплатной путевкой на выходные в Грозный или Косово.

— Но теперь подозрения сняты?

— Трудно сказать. В общем, большую часть времени мне кажется, что да — пока не нападет жуткая паранойя.

— Ву-у завэ вю-улё жан-дарм анкор?[144]

Финн терпеть не мог, когда мама говорила по-французски.

— Да. Пару дней назад. Он в принципе мне нравится. Парень стоящий. Вот только утверждает, что сценарии пописывает, и у меня ужасное предчувствие: наверное, предстоит с его творениями ознакомиться.

— Э лянфан? Ля петит фийет?[145]

— Глухо. Диспарю сан трас.[146]

— Ты представляешь, что ее родители сейчас переживают?

Финн увидел: папа покосился на него и тут же отвел глаза.

— Представляю.

Они говорят плохое, и голоса у них особенные. Финн маме с папой мешает. Ребенок точно не знал, что это — развод, но думал: у родителей сейчас самый развод. Происходит опасное, они что-то скрывают, еще немного, и будут кричать, ругаться, даже драться, а Финну придется прятаться.

Потом вроде стало более-менее. Мама заказала по телефону пиццу, вздохнула — вино есть, только ему уже несколько недель, а другого нет — и все равно достала бутылку из холодильника. Папа вино попробовал, сказал — чистый уксус, — но тем не менее выпил. Финн взглянул в окно и не увидел ни единой белой точечки в сплошном потоке дождя.

— Не будет сегодня снега, Финик. Температура повышается, теплеет. Идет Ананасный циклон.

— А что такое Ананасный циклон?

— Это горячий влажный ветер, который дует сюда с самых Гавайских островов — там растут ананасы. Он приносит тепло и сильные дожди.

— Хочу Снежный Экспресс.

— Да, тогда тебе нужен холодный северо-западный ветер он дует через океан, со стороны России и Аляски. Холод с севера придет, ветер снег нам принесет…

— И Воробушек тогда — вот беда — отморозит себе зад и не сможет какать он ну совсем, ни потом, никогда — вот беда![147]

— Финн! Откуда ты это взял?

— В садике один мальчик рассказал. Вот беда — отморозит себе зад…

— Все, все, одного раза предостаточно.

Они сели есть пиццу, и папа стал расспрашивать о разной скучище: про «Стебелек», да чем Финн там занимался. Разве интересно о таком разговаривать? И вообще Финн почти все позабыл, тем более это уже прошло. Но папа наседал и наседал на него, можно подумать, каждую ерундовую мелочь запоминать надо. Да если б даже Финн и мог запомнить, он бы не стал. «Не знаю», — отвечал мальчик, или: «Было хорошо». Ему стало намного легче и спокойнее, когда мама по-французски завела речь о «Саммамишском ляффер»[148].

— Не думаю, — говорил папа. — Невелик был прыжок в известность. Тот портрет появился на экране от силы секунд на десять.

— О чем вы разговариваете?

— Да так, просто, Финик. Видел вот недавно дурацкую картинку по телику.

Чуть позже, когда отец пошел в туалет, мальчик прошептал:

— От папы так странно пахнет.

— Знаю. Он опять курил свои противные сигареты.

— Он, значит, умрет? Бабушка Спенсера умерла. От сигарет умерла. Она выкурила пятьдесят сигарет сразу, в один день.

— Не волнуйся, Финик, папа перестанет курить. Мы его попросим.

Папа вернулся, и Финн сказал:

— Тебе надо перестать курить сигареты, иначе ты умрешь.

Папа посмотрел не на Финна, а на маму.

— Что такое? Материнский механизм пропаганды в действии?

— Он на эту тему заговорил, не я.

Родители уставились друг на друга. Папу с мамой разделял стол. Финн слышал их дыхание. Если сейчас кто-нибудь произнесет хоть слово, подумал мальчик, что-то очень-очень нехорошее случится. Он ждал, переводя взгляд с отца на мать, с матери на отца. Наконец папа протянул Финну руку, сказал:

— Ты прав. Курить очень глупо. Я больше не буду.

Мальчик, однако, сомневался, верить — не верить. Очень было похоже, что все сказано отцом просто так, лишь бы Финн отвязался.

— Мой друг Спенсер… ну, бабушка его, она умерла. У нее легкие почернели и скукожились, а потом ее положили в больницу, и она умерла. Им пришлось бабушку сжечь! И к ним еще гости пришли, и Спенсеру галстук надели.

— Очень печальные события, — проговорила мама.

— А вот и нет, никто и не грустил. — Финн попытался припомнить рассказы Спенсера. — Они, кажется, веселились.

— Наверное, бабушка Спенсера сейчас на небесах.

— Нет, нет! Она в урне. Ее в урну положили, а урну закопали в землю. Уже потом, когда бабушку сожгли, и ничего от нее не осталось, один пепел беленький. Она в урну чуть не поместилась, то есть еле-еле поместилась.

— Ужасно интересно, Финик.

— Все равно она очень старенькая была. Можно, я мороженое уже буду есть?

Наступило время сна, с Финном остался папа, и, не успел мальчик вылезти из ванной, как началась новая история про мистера Гадкера. По своему обыкновению, мистер Гадкер почитывал объявления в сиэтлской «Пост-интеллидженсер». Там он и обнаружил, что продается старый паром, построенный давным-давно где-то в штате Вашингтон, и притом очень дешево: за девяносто девять долларов девяносто девять центов. Ни мистер Гадкер, ни Мойра управлять паромами не умели, а потому пару раз чуть не пошли ко дну.

Финн улегся в кровать, и последовало продолжение истории, но ребенок слушал вполуха. Его отвлекал запах сигарет, и вообще так странно — папа здесь, в квартире, с ним.

— «Ты, псих ненормальный! — завопила Мойра. — Гляди, гляди, что натворил-то, дурачина! Вот тупица! Да откуда у тебя руки растут?!»

— Ты теперь здесь жить будешь, да?

— А? Нет, Финик, я просто погостить сегодня пришел.

— Ты в маминой кровати мог бы поспать.

— Нет, не получится, малыш.

— Ложись в мою кроватку, я подвинусь.

— Спасибо тебе. — Папа поцеловал его в лоб. — Сегодня никак. Вот ты уснешь, и я вернусь в наш дом на холме.

— Ладно. — Ему даже стало спокойнее: не хотелось ночь напролет нюхать тот запах.

Папа рассказывал дальше, однако Финн вскоре перестал следить за событиями. Мальчик воображал, будто находится в другом месте — не в квартире, не в доме на холме, а где-нибудь, где все покрыто снегом, может, высоко-высоко в горах. И сугробов намело много, и дома занесены полностью, а деревья все белые-пребелые. Финн зажмурился и увидел: везде, насколько хватает глаз — ослепительно сверкающий и переливающийся сахарный снег. Глубокие следы, в которых притаились фиолетовые тени, принадлежат Финну, рядом с ними следы поменьше и не такие глубокие. Их оставляют лапки его собаки. В разных снах собаку звали по-разному, а порой и вовсе никак не звали. На фоне несказанной белизны четко выделяется черный собачий хвостик. Пес бросился вперед, потрусил, взметая снежные бурунчики и то и дело оглядываясь — поспевает ли следом хозяин. Собака эта очень умная, умнее не бывает. Знает и умеет кучу всяких штуковин, а еще она добрая-добрая. Вот мальчик устанет шагать, и тогда они вместе выстроят эскимосское иглу. Укроются в своем снежном домике, прижмутся друг к дружке, и пес будет Финна греть.

— Дебра, я не могу к тебе подняться. Финн уже спит. Знаешь, мне кажется, Том даже не догадывается, что творится. Болтает о «десяти секундах известности». А шумиха ведь по всему городу, черт дери! А его мнение о детективе, который ведет дело? «Парень стоящий». Можешь себе представить? Да, ты понимаешь, вот так эти британцы анализируют человеческий характер. Он — парень стоящий. Или: он — никудышный. Какая тонкая наблюдательность! Потому-то ни один из них и в психотерапию не верит. Конечно, зачем, лучше ярлыки наклеивать. Почему они вступили в войну с Гитлером? Человек он был никудышный. А детектив этот — стоящий. Бог ты мой! Неудивительно, что Том не в состоянии сложить один с двумя. Ему всегда трудно скумекать…

Тут Бет внезапно вспомнила:

— Как, кстати, твоя статья продвигается?

Единственное оставленное на автоответчике сообщение гласило: «Да, все, номер у меня есть. Сейчас же звоню. Да? Ага. Пол Нэйджел, департамент шерифа округа Кинг. Сообщение для Томаса Дженвея. Очень сожалею по поводу появления в „Стрэйнджер“ той статьи. А? Да, как раз наговариваю ему на автоответчик… Томас? Так вот, насчет статьи. Хочу, чтобы вы знали: если наш отдел и предоставил материал для нее, то я здесь ни при чем. Но мое личное мнение таково: эти гаденыши сами навыдумывали невесть чего, да еще свою же бредятину потом раздули — обычная для СМИ картина. В любом случае хочу перед вами извиниться. Наш пресс-секретарь сделает заявление, в котором разъяснит положение вещей. Появятся вопросы — любые — обязательно звоните». Последовал щелчок, свидетельствующий об окончании звонка, затем механическое сопрано объявило: «Среда. Десять. Сорок. Семь. Конец. Последнего. Сообщения».

Когда Том сел за компьютер и попытался ввести электронный адрес, пальцы, казалось, нажимали на клавиши, абсолютно не повинуясь мозгу. Выходило и «wsw», и «wwe», и «wqw», пока не настучались три полагающиеся «w» подряд. Вот, даже стандартное «www» еле-еле далось. Сайт «Стрэйнджер» загружался неимоверно долго и мучительно. В конце концов прыгающие цветные квадратики оформились в набросок, выполненный художником-полицейским. Рисунок помещался на экране рядом со старой фотографией актера Джерри Бауэра с суперобложки «Немногих» и заголовком «БРЕМЯ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЛОЖИТСЯ НА ПРЕПОДАВАТЕЛЬСКИЕ ПЛЕЧИ?». Черные жирные буквы были стилизованы под тюремные решетки. Над перечнем разделов сайта находился подзаголовок: «В ходе поисков пропавшей девочки подозрение падает на известного преподавателя литературы из Вашингтонского университета».

— Господи мой Боже.

Том щелкнул мышью по соответствующей ссылке. Микроскопические квадратики за стрелкой и песочными часами перегруппировались в еще один снимок, довольно некачественный, запечатлевший Тома в таком положении, что создавалось впечатление, будто он грабит собственный дом. Неуклюжая фигура в длинном пальто наклонилась вперед с какой-то шутовской осторожностью и делает широкий, почти через все крыльцо, шаг по направлению к парадной входной двери. Совершенно непонятно, откуда фотография взялась. Сфабриковали в лаборатории? И тут Том догадался: его сняли исподтишка, когда он высоко поднимал ноги, преодолевая недостроенное крыльцо и перешагивая через спутавшиеся полоски красного скотча, оставленного Чиком. Но судя по фото, человек в злодейском черном пальто вполне мог сжимать в руке револьвер, а на плече тащить мешок с награбленным добром.

Том покрутил колесико мыши, пробегая глазами сопровождающий снимки текст. Взгляд выхватывал ужасные слова. «Преподаватель-литератор из Вашингтонского университета, чудаковатый европеец, регулярно выступает по Национальному государственному радио в программе „Все учтено“». Боже! «Надменный», — характеризовал его один студент, фамилия которого не называлась, и другой вторил: «высокомерный». «Тяжеловесные подражания викторианской прозе, производящие удручающее впечатление». «Оказывал студенткам нежелательные знаки внимания во внеаудиторное время». Возмутительно! Нельзя же писать такое, черт, да он в суд на них подаст! Неизвестно каким образом газетчики вызнали второе, никогда нигде не упоминавшееся имя Тома, Бодог[149], перевели как «Счастливчик» и влепили в следующий, набранный жирным шрифтом подзаголовок «Счастливчик Том». Ублюдки бесстыжие.

«Подозреваемый».

«Облава на Саммамишского душегуба продолжается в течение двух лет».

Опять — «подозреваемый».

«…за неестественным, надуманным поведением скрывалось…»

За всю свою жизнь Том не переживал ничего, что могло хотя бы отчасти подготовить его к случившемуся. От самой беспрецедентности творящегося кошмара закружилась голова. Нечто похожее можно было лишь вообразить. Во время полетов через Атлантику, после чуть теплого ужина и второго стаканчика коньяка, когда перед просмотром фильма опускались жалюзи на всех иллюминаторах и маленькая лампочка над головой тускло освещала раскрытую книгу, Том частенько рисовал мысленно следующую ситуацию. В гудение мотора, напоминающее урчание стиральной машины, внезапно вклинивается голос командира экипажа. С профессиональным хладнокровием и с акцентом уроженца среднезападных штатов он объявляет по радио: «Дамы и господа, с прискорбием сообщаю: в приборах обнаружены серьезные технические неполадки. Просим вас немедленно пристегнуть ремни и принять положение, указанное на схеме, находящейся в кармане впереди стоящего кресла. Да не оставит нас Бог, давайте же вспомним о нем в эту минуту. Благодарю за внимание». Что-то в этом роде сейчас и творилось, но с единственной разницей: нельзя просто погрузиться в книгу и прогнать наваждение. Оно здесь, вот оно — то самое.

«…поведение, по словам студентов, „необъяснимое“».

Том начал лихорадочно рыться в кошельке, причем половина его содержимого высыпалась на пол, отыскал в конце концов визитку Пола Нэйджела и набрал номер. Детектив ответил сразу.

— Безумие какое-то, — выпалил Том, — даже в голове не укладывается.

— Средства массовой информации довольно часто допускают подобное, — ответствовал Нэйджел, чей голос весьма напомнил того пилота из воздушных фантазий Тома. — Конечно, события развиваются не самым благоприятным для вас образом, но мы сделали заявление — вот все, что в наших силах.

— Кому вы сделали заявление? Что там говорится?

— Минутку, сейчас файл откроется, он у меня здесь, в компьютере…

На экран же собственного компьютера Том читал: «Нет ли возможного объяснения происходящему в курсе викторианской литературы, преподававшемся мистером Дженвеем два года назад? В списке литературы, рекомендованной студентам, значится „Странная история доктора Джекила и мистера Хайда“ известного британского автора начала XIX века, Роберта Льюиса Стивенсона…».

— Вот, читаю. Здесь немного. Слушайте. «Департамент шерифа округа Кинг считает нужным пояснить: вопреки утверждениям местной прессы, Томас Бодог Дженвей не рассматривается в качестве подозреваемого в похищении шестилетней Хэйли Топольски, однако остается лицом, представляющим интерес для следствия по настоящему делу». Если хотите, могу переслать вам по электронной почте.

— «Однако»? Что вы хотите сказать вашим «однако»?

— Я вас не совсем понимаю, Томас.

— Это же противительный союз! Он как бы отрицает, по крайней мере частично, значение всего сказанного ранее. Или же содержание предыдущей части предложения изменяется. Ваше «однако», использованное абсолютно не к месту, означает: «Он не подозреваемый — но». И любой человек воспримет как раз «но», а «не» проскочит незамеченным. Разве непонятно? Каждый, кто прочтет ту клеветническую дрянь в «Стрэйнджер», сейчас же подумает: «Ага, конечно, он подозреваемый и есть, просто у них пока улик недостаточно». Вам нужно обязательно переделать заявление. Прямо сейчас, пока оно не разошлось повсюду. Не употребляйте «хотя», завершите предложение, то есть поставьте там точку и…

— Так вас, значит, грамматика не устраивает.

— Не в одной грамматике дело — тут важен подтекст в целом.

— Профессор, в заявлении говорится, что вас подозреваемым не считают.

— Есть же «однако»! Даже не «но», а «однако», а так еще хуже.

— Мы могли написать «в качестве подозреваемого пока не рассматривается» или «не рассматривается в качестве подозреваемого в настоящий момент». Именно такая терминология обычно используется в подобного рода заявлениях, но в вашем случае мы решили ее не применять. Из-за той самой статьи. Наш департамент активно стремится нейтрализовать ошибочное мнение о вас, которое может возникнуть по вине прессы.

— «Лицо, представляющее интерес»!

— Да. Формулировку не я предложил, она плод коллективного решения на уровне департамента. Если бы решал лично я, то, вероятнее всего, назвал бы вас «свидетель». Грань между понятиями очень тонка. Вы думаете, мы не страдаем от бюрократизма? Обсуждение происходило поочередно на каждой инстанции, пока не дошло до шерифа.

— Тот же самый «подозреваемый», только другими словами…

В трубке послышался глубокий вздох. Недружелюбный вздох.

— Лицо, представляющее интерес, — оно и есть лицо, представляющее интерес. Это означает: возможно, нам понадобится повторно встретиться с человеком. Это означает, мы еще не все о нем узнали. Это означает…

— Слова имеют то значение, которое им приписывают люди! А люди думают: «лицо, представляющее интерес» значит «подозреваемый»!

— Мне терпения не занимать, профессор. У меня скорость обменных процессов в организме пониженная, и завожусь я далеко не сразу. Но вот беседую тут с вами и начинаю понимать, почему писаки из «Стрэйнджер» на вас ополчились.

— Вы никак не возьмете в толк. Извините, конечно, ведь я битый час объясняю: язык — это…

— Департамент приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы устранить причины ваших, Томас, волнений. Стоило лишь статье появиться — ни один печатный экземпляр газеты даже продать не успели, — а мы уже обнародовали заявление. А вы мне теперь претензии предъявляете, мол, там у вас запятая, а нужна точка, а «лицо, представляющее интерес» — это, оказывается, подозреваемый. Мы не студенты, которых вы учите красиво выражаться, профессор. Не надо критически разбирать наше заявление, будь оно неладно. Слышите меня?

— А мне-то как теперь быть, после всего случившегося? — У Тома сорвался голос. — Я имею в виду свою репутацию.

— Пропала маленькая девочка. Идет полицейское расследование. Вероятно — страшно не хочется говорить, и лучше никому моих слов потом не повторяйте, — расследуется уже не просто похищение, а убийство. И вы всерьез считаете, что в департаменте нам, извините за выражение, не положить, по большому счету, на ваше уязвленное самолюбие?

7

Мотоциклист в темно-фиолетовом кожаном и шлеме доставил упакованный в целлофан конверт. В графе «обратный адрес» значилось (Том прочитал, пока расписывался на бланке о получении): кафедра английского языка и литературы, Вашингтонский университет. Только срочное деловое послание от Шивы Рэя имело право претендовать на подобную роскошь — доставку на дом; хотя в письме Шива и упоминался, речь шла главным образом не о нем.

Дорогой Том!

К сожалению, именно мне приходится ставить тебя в известность: сегодня утром состоялось экстренное заседание кафедры, на котором решили, что, если учесть нынешние обстоятельства, твои занятия могут вызывать «ненужные толки», поэтому ты временно выходишь в отпуск — оплачиваемый.

Замечу (конфиденциально) — предложение прошло с перевесом всего в один голос, и лично я оказался в меньшинстве. На самом деле я доказывал настолько рьяно, насколько позволяет мое положение, что подобного рода действия станут нарушением твоих основных гражданских прав и дискредитируют кафедру и университет. Увы, эти доводы во внимание не приняли.

Я и многие другие преподаватели мысленно с тобой в такое тяжелое для тебя время. Очень и очень надеюсь снова увидеть тебя в университете и уверен — ты вернешься к нам в ближайшие недели, если не дни. Студенты высоко ценят твои семинары (уж лучше бы молчали авторы той галиматьи в «Стрейнджер»), и им будет очень не хватать занятий, пока ты будешь отсутствовать.

С целью привнесения позитива в нынешние обстоятельства скажу: возможно, тебе удастся использовать образовавшееся свободное время для улаживания последних формальностей с «Ассоциацией» Рэя (ты давно с ним говорил?), а также для дальнейшей работы над новой (долгожданной!) книгой.

С сердечным приветом.

Подпись по виду напоминала небольшое взрывное устройство с тянущимся от него длинным запалом. Чуть ниже следовала расшифровка: «Бернард С. Голдблатт, заведующий кафедрой английского языка и литературы».

«Заведующий, — горько подумал Том, — а ему больше подходит председатель». Председатель — значит сидящий перед всеми… ну да, в кресле. А что, Бернард чрезвычайно гармонирует именно с креслом, мягким, уютным, обитым плюшем. А еще больше с Голдблаттом сочеталось бы тоже чем-нибудь мягким обитое сиденье без спинки — такие попадаются в общественных местах и вмещают обычно много народу. Без разбору. Неразборчивость присуща Голдблатту. «Доказывал настолько рьяно, насколько позволяет мое положение» — то есть издал возглас легкого удивления, точно так, когда курс лекций о Мильтоне выбросили из стандартного учебного плана. Очевидные горестные интонации письма порождены, уж конечно, не личной принципиальностью, заставляющей сожалеть о решении кафедры. Скорее они вызваны неловкостью от самой необходимости писать Тому.

Проблема «нарушения гражданских прав» — та вообще лежит вне Берпардовых интересов. Этот вопрос вполне могли затронуты неравнодушные к политике Расс Ван Стрэнд и Грэг Уимз. Оба они, надо думать, активно защищали Тома в его отсутствие. Типичное для Бернарда поведение: сначала председательствовать на уничтожившем человека голосовании, неумело прикрывшись маской легкого и чуть насмешливого недоумения, а после претендовать на признание и уважение. Маска нужна, чтобы окружающим в произнесенных банальностях и плоских остротах мерещилась тончайшая ирония. Будучи аспирантом, Бернард год провел в Оксфорде, и, по подозрению Тома, главным академическим достижением Голдблатта стало приобретение улыбки Моны Лизы.

Завкафедрой и пальцем бы не пошевелил, пытаясь помочь Тому. Никаких сомнений и быть не может.

Том мстительно подумал о своем стареньком издании стихотворений Грэя и Коллинза[150], по мнению обозревателя из Ассоциации современного языка, «закономерно пришедшего на смену» изданию Остина Лэйна Пула[151] 1917 года. Дело в том, что всевозможные «издания» были коньком Бернарда: он коллекционировал книги бездумно, а их содержанием интересовался весьма поверхностно. Том вспомнил его седенький волнистый паричок, его кстати и некстати проскакивающую присказку «mutatis mutandis»[152]. Несомненно, Голдблатт ввернул ее, подсчитав, поднятые руки голосовавших. Мелкий лжец и притворщик Бернард!

Мог ли он все инспирировать? Не исключено. Прочел «Стрэйнджер», запаниковал, созвал кафедру… Нет, такие действия не в его характере — Голдблатт никогда не станет инициатором чего бы то ни было, а подождет, посмотрит, куда подует ветер, и даст этому ветру себя увлечь. За трусливым письмом Бернарда Том различил тени извечных любительниц экстренных заседаний и совещаний, Иоладнды Банчи и Лоррэйн Коул, имевших на него зуб с тех самых пор, как он появился в университете. Они поддерживали кандидатуру Камиллы Тарук Санчес, когда выбирали преподавателя, который получит грант от компании «Уэйерхойзер», и соответственно считали Тома незаконным претендентом на кругленькую сумму. Статья в «Стрэйнджер» предоставила им долгожданный шанс, а бесхребетный Голдблатт пошел у них на поводу по своему проклятому обыкновению.

Том с тоской поглядел за реку, на нелепое стеклянное строение, заслонявшее Клондайк-билдинг, и, уже держа трубку в руке, явственно услышал, словно предупреждение, голос Бет, усталый и равнодушный — таким он будет, стоит только ей узнать, кто звонит. Том оставил свою затею, так и не набрав номер.

Вот если бы Финн был здесь… Но слишком хорошо можно представить пристальные взгляды со всех сторон в «Стебельке» и директрису, названивающую Бет — «просто удостовериться, действительно ли отец должен забирать Финна сегодня». Том прекрасно сознавал: вынести подобное чудовищное унижение у него не хватит мужества.

Вдруг ему пришло в голову: уже три часа дня, а он с утра ничего не ел. Спускаясь в кухню и проходя мимо нового окна, Том заметил машину, подъехавшую к дому и притормозившую позади «фольксвагена». Из автомобиля высунулись две лунообразные физиономии, очевидно, в надежде хоть одним глазком взглянуть на «человека, не рассматривающегося в качестве подозреваемого». Он поспешил скрыться в тени. В собственном жилище — как беглец.

Холодильник был пуст. Том нашел два яйца столетней давности, жалкий кусочек масла, на самом донышке пластмассовой коробки — недоеденные остатки мятного мороженого с шоколадной крошкой, засохший ломтик сыра пармезан, три просроченных йогурта, шоколадный пудинг «Джелло», сомнительную упаковку маленьких морковок «Кроличья радость» и порядочный слипшийся ком неизвестных продуктов, протухших так, что их даже не удавалось идентифицировать. Том приготовил и съел несколько экзотический обед, потом отправился побродить по Интернету. Посетив сайт Би-би-си и загрузив кроссворд с электронной странички «Гардиан», он незаметно для себя оказался на «HomeGrocer.com». Там можно было сколько угодно гулять между рядами полок, и Том, не возбуждая ничьего любопытства, нагрузил виртуальную тележку изрядным количеством продуктов, которого хватило бы на период длительной осады. Не надо увиливать от встреч с соседями в овощном отделе, никакой тебе тут кассирши — той самой, сидевшей однажды вечером с Финном. Интернет-магазин — настоящий рай, мирный, уединенный. Том получал несказанное удовольствие, долго раздумывая, какие продукты взять, снимая что-то с полки и возвращая на место. Сыр камамбер или бри? А может, и тот и другой? В итоге решил: брать оба. В приливе радужного оптимизма прихватил пару упаковок сладких хлопьев на завтрак, копченую рыбу, пакет крекеров (к черту водоросли зеленые и всю дурацкую диету Бет вообще). В винном отделе Тома надолго задержали орегонские вина «Пино Нуар». Наконец он остановился на трех бутылках «Кена Райта» и трех — «Кристома». В общей сложности Том пробыл в электронном магазине час. Насколько ему помнилось, самый — нет, не счастливый — а почти счастливый час за последнее время.

Он превратился — по его собственному сравнению, использованному в саркастическом электронном письме, адресованном Бет — в виртуального Александра Селкирка[153]. Все шторы на окнах первого этажа Том задвинул, опасаясь любителей подглядывать. Воодушевленный закупкой провизии, переместился на сайт «MyLackey.com». Одетый в униформу «лакей»[154] приехал к Тому в лимонно-желтом фургончике и доставил из магазина издательства «Эллиот Бэй» книги «Домашние нравы американцев» Фанни Троллоп и «Процесс» Франца Кафки, из винного магазина — бутылку виски «Тичерз», из «Бартелла» — никотиновую жвачку, а из видеопроката «Блокбастер» — фильмы «Двойная компенсация», «Бульвар заката», «Колесо фортуны», «Квартира» и «Потерянный уик-энд».

«Лакею», на вид едва ли достигшему возраста, начиная с которого он мог беспрепятственно приобрести заказанное Томом виски, пришлось обойти вокруг дома и постучать в заднюю дверь, чтобы доставить заказ. Мальчишка, по-видимому, твердо вознамерился соблюдать дистанцию. Том расписался в бланке, поблагодарил парня, сунул ему десять долларов на чай и, пытаясь растопить лед, спросил, как тот поживает.

— Нормально.

— Вас наименование вашей профессии не смущает, нет?

— Чего?

— Ну, видите ли, «лакей» все-таки…

— Сойдет. У нас служащим биржевой опцион предоставлен, — ответил паренек и поспешно ретировался.

Говорят, Селкирк, высаженный на одном из островов архипелага Хуан-Фернандес в южной части Тихого океана, в первые недели своего одиночества вырезал на деревьях собственное имя. Том же слал электронные письма. Ректору Вашингтонского университета, редактору «Стрэйнждер», шерифу округа Кинг. Хотя акценты в каждом послании расставлялись различные, тема у всех была одна: ничего не подозревающий мистер Дженвей решил прогуляться по людной, часто посещаемой гражданами дороге (то есть «тропе») и по чистой случайности прошел недалеко от места печального происшествия — исчезновения ребенка. Никто всерьез и не предполагал, что Том беседовал с девочкой, а тем более — что он и есть похититель. Судя по всему, единственным признаком, отличавшим его от прочих пешеходов, стал зафиксированный рядом свидетелей факт курения («привычка дурная, однако пока еще преступной не считающаяся»), а также схожесть Тома с самим собой — естественно, с кем же еще. Вот за это-то мистера Дженвея и очернили в прессе, в результате им потеряна — пусть временно и с сохранением заработной платы — работа, ради которой он покинул Англию, а общественность подвергает его порицанию и позорному осмеянию. Дом осажден, семейная жизнь повержена в хаос. Переехав сюда, писал Том, будучи вдохновленным Джефферсоновским идеалом свободы и стремления к счастью, он теперь испытывает, как неотъемлемые эти права отъемлются у него, и возможно, нет надежды вновь обрести их. Мистер Дженвей — сам отец малолетнего сына, скорбящий вместе со всеми об ужасной судьбе Хэйли Топольски и охотно оказывающий всемерное посильное содействие полиции. В то же время для Тома, иммигранта, подмечающего особенности непривычной для него американской жизни, явилось потрясением открытие того, насколько непрочен каркас справедливости и порядочности, на котором, по его твердому убеждению, изначально зиждилось американское общество.

Том опасался, что выходит перебор с высокопарными цветистыми выражениями, и каждое новое письмо (от послания к посланию формулировки оттачивались) отправлялось в папку «Черновики» для дальнейшей правки. В процессе работы пришлось отвлечься на три анонимных звонка, а отлучившись в туалет, Том увидел из маленького окошка уборной новоприбывшую партию любопытных придурков.

По дороге назад в кабинет Том, поразившись упругости своих шагов, понял, как драматизм происходящего странным образом заряжает его энергией. Вопреки ожиданиям, даже близко нет тупого уныния и тоскливой безысходности, от которой опускаются руки. В крови бурлит адреналин, отчего возникает ощущение свободы, и даже стаканчик спиртного не требуется. Клавиатура зовет: надо сделать дело.

Когда Том в «Немногих» писал о войне, он часто, поддразнивая самого себя, задавался вопросом: а как, собственно, солдаты воюют? Чистят ли зубы в силу привычки накануне сражения? Как удается им хоть немного поспать перед битвой? Если бы ему довелось воочию видеть красные всполохи ракет и разрывающиеся в воздухе бомбы, у него, вне всякого сомнения, позорно схватило бы живот, и осталось бы горе-вояке только скрючившись сидеть на корточках под кустом, тихонько скуля в ожидании роковой пули. И вместе с тем людей, робких в обычной жизни, призывают на военную службу, и некоторые возвращаются с грудью в орденах. Взять, например, преподавателя истории из Илфорда, добродушного, немного гнусавого человечка, похожего на незаметного ежика и награжденного медалью за выдающуюся отвагу, проявленную при Анцио.

А старина Уилли Уодсворт, каким образом ему дались его победы? И если уж речь зашла о смелости, как решились родители Тома с ним, еще крошкой, на руках улететь в 56-м из Будапешта? Тоже тайна, ибо каждый раз, стоило заговорить об этом, отец с матерью сразу замолкали.

Тому не случалось лично противостоять резко неблагоприятным, ставящим жизнь под угрозу условиям. Да, была родильная палата шведской больницы, где Финн появился на свет, но тогда Том исполнял роль донельзя встревоженного, изнервничавшегося зрителя. Сдача выпускных экзаменов в Сассексе? Едва ли. Летний полдень в Голден Гарденс Парк, наверное, наиболее приблизил его к экстремальной ситуации — чуть не пропал сын, — но лишь на десять минут… честно говоря, нет, даже минуты на четыре, от силы пять.

Переживаемое же Томом сейчас давало хотя бы отдаленное представление о том, каково, должно быть, приходится солдатам на войне, и он чувствовал совершенно неожиданный душевный подъем. Есть небольшое сходство со школьным спектаклем: спасительный густой слой грима скрывает тебя от присутствующих и от себя самого, можно забыть стыд и поцеловать девчонку на глазах у целого зала, заполненного родителями и учителями, или пристрелить врага — пиф-паф! — из настоящего пистолета.

Том выправил черновики, и письма полетели в киберпространство. Настоятельная потребность писать никуда не делась, он открыл файл ЧУЖЕСТРАНЦЫ. dос, с легкостью завершил начатый кусочек, воодушевленно проработав двадцать минут, и отправил его Мириам в округ Колумбия, сделав приписку, в которой просил позвонить, когда выпадет свободная минутка.

Том откупорил бутылку кристомского кюве из винограда с горы Джефферсон, смастерил омлет со спаржей и сел полдничать, захватив с собой «Процесс». Книга в последний раз читана более двадцати лет назад. Том приготовился упорно продираться через строки. Фраза «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К.» получила уже такую известность, что действовала раздражающе, наподобие рекламной перетяжки, то и дело назойливо попадающейся на автомагистрали. Однако, одолев шесть страниц, Том уже хохотал в голос.

Когда сцену в соборе нарушило треньканье звонка у входной двери, Том не прореагировал. Треньканье повторилось, по он не отрывал глаз от страницы. Потом неизвестный гость принялся стучать. На цыпочках, в одних носках Том пробрался к выходу, опустился на корточки и приоткрыл выемку для писем. Виднелись только чьи-то мятые брюки и размытым серым пятном — шерстяной свитер, затем вместо брюк возникла пара широко раскрытых глаз.

— Извини, я совсем некстати, да? Просто с собакой гулял и случайно проходил мимо…

Том не сразу сообразил, что голос принадлежит Яну Тэтчеллу.

— А, ты с Энгельсом, тогда лучше обойди и зайдите с той стороны.

Том отворил кухонную дверь, и пес Энгельс, заметно прихрамывающий, с седеющей шерстью, запрыгнул в дом и поскакал по комнатам, по которым раньше так любил носиться — если, конечно, помнил то давно минувшее время. С момента приговора Бет «в доме, где есть маленький ребенок, собаке не место» Тэтчеллы стали приходить еще реже, чем обычно.

— Вижу-вижу, новое крыльцо, — сказал Ян. На голове у него была зеленая шляпа, отдаленно напоминающая тирольскую, в руках он держал палку, появившуюся после первого же приступа подагры.

— Да, точнее, кусочки нового крыльца. Что тебе предложить — вино? Виски?

Тэтчелл притворился, будто сверяется с часами.

— О, думаю, для спиртного малость рановато. Знаешь, а ведь я наврал. Мне был отдан строгий приказ, вот почему я к тебе пришел. Сара так и сказала: если не вытащишь Тома к нам сегодня на ужин, будешь есть магазинные макароны в сырном соусе. Короче, догадывайся сам, где я видел твое личное благополучие. Я преследую исключительно корыстные интересы.

Том уже привык чувствовать себя изгоем, и приглашение на ужин никак не совпадало с этим самоощущением. Тому очень захотелось отказаться.

— Непременно поблагодари Сару, но…

— Да не будь ты таким занудой, пошли, черт тебя дери!

— Ну, если так…

— Ты сам-то вообще когда-нибудь пробовал эту хренотень — магазинные макароны в сырном соусе?

— А твой папа что-то плохое сделал. — В туалете для мальчиков Спенсер мыл руки под краном.

— Нет, не сделал!

— А вот и сделал!

— А вот и нет!

— Сделал, сделал! В газете про это написали. Твой папа… Его фотография в газете, потому что он плохое натворил. И мне мама сказала никому не говорить.

Краешком глаза Финн увидел Спенсера в зеркале, и мальчика потрясло, насколько серьезно лицо его маленького приятеля.

— Неправда! — пронзительно крикнул Финн. — Спенсер! Еще будешь врать, и я тебе покажу тогда!

— Да не вру я! Я твоего папу на фотке видел. В газете. Он с маленькой девчонкой что-то сделал…

Финн бросился на Спенсера, сбил его с ног. Мальчик толком не умел драться, но смотрел когда-то, как дерутся собаки, и теперь ринулся в атаку по-собачьи, рыча, кусаясь и царапаясь. Он и не видел, что делает, поскольку дрался и одновременно плакал. Во рту у него оказался рукав футболки и еще мягкое, и Финн изо всех сил куснул это мягкое. Спенсер заорал благим матом.

Позже, у себя в кабинете, уже в присутствии Бет, директриса ужасалась:

— Я всегда считала — сад «Стебелек» не для этого ребенка!

Дом Тэтчеллов на улице Гарфилда — сиротливый обломочек Англии, заброшенный на Дальний Запад. В 1998 году родители Яна собирались прилететь на Рождество, Ян и Сара должны были встретить их в Нью-Йорке. 21 декабря пожилые Тэтчеллы вылетели из Хитроу рейсом 103 компании «Пан Американ», но самолет разбился над Локерби. Так Ян, придерживающийся левых политических взглядов и по-спартански неприхотливый, вступил во владение старинным фамильным особняком в Дорсете. Дом он продал, а обстановку перевезли через океан в Сиэтл. Смотрящие из позолоченных рам предки Тэтчеллов — целый выводок серьезных, буржуазного вида дам за письменными столами, судьи в париках, епископы в духовном облачении, военные в форме былых времен, придававшей им несколько голубоватый вид — соседствовали теперь с Грамши, Адорно, Рэймондом Уильямсом[155] и бледными корешками подборки номеров «Нью лефт ревью»[156] за целых сорок лет. Случайно брошенный взгляд падал или на гигантских размеров корзину для бумаг, или на викторианский журнальный столик, или на шпагу в ножнах, висящую на стене. Сначала Ян намеревался избавиться от большей части старинных вещей, снеся их в антикварный магазин, но бережливая Сара, уроженка Пафкипси, не желала утратить ни единого предмета. В отличие от Яна она знала наперечет всех предков на портретах и могла изложить подробности военных походов генерал-лейтенанта и европейских поездок вон той леди за столом.

Эти диковинные осколки Англии всегда приводили Тома в замешательство. Между особняком Тэтчеллов, расположенным среди сельских пейзажей Дорсета, и жилищем Дженвеев на окраине Илфорда пролегла социальная пропасть чуть ли не в Марианскую впадину глубиной, и несколько уменьшенная копия данной пропасти словно бы разделила дом на улице Гарфилда и его, Тома, пристанище на Десятой Западной. Но в одном отношении оба дома были весьма схожи, причем самым естественным образом: благодаря им родимый английский хлам и родимая английская пыль прочно обосновались на благопристойном Квин-Энн-Хилл.

Развалившись в кресле с одним отвалившимся колесиком и драной кожаной обивкой (некогда оно принадлежало затянутому в корсет генералу королевы Виктории), Том держал бокал дрянного красного вина и чувствовал себя на свободе, в другой стране. Удивительно, как богачи — а Ян теперь обладал состоянием, о котором большинство преподавателей и мечтать не могли — упорно сохраняют приверженность дешевому вину, будто бы стойко придерживаются некоего морального принципа.

Сара сказала:

— Вся твоя история словно у Кафки позаимствована.

— А я ведь сейчас Кафку и читаю, — ответил Том. — А знаете что? У него много общего с Вудхаузом[157]. Кафка тоже невероятно забавен, чего я раньше никак не улавливал. Общеизвестный факт: Кафка читал главы из «Процесса» своим пражским приятелям и буквально лопался от смеха, но я всегда относил это на счет его весьма специфического чувства юмора. Лично меня «Процесс» нисколько не смешил. До сегодняшнего вечера. А тут я вдруг понял, что Йозеф К. — прямо-таки кузен Берти Вустера. Во-первых, Йозеф К. гораздо богаче, чем вам наверняка помнится из книги. Я-то думал, автор хотел изобразить этакого неимущего клерка, но куда там, герой очень даже состоятелен. Получает приглашения на помпезные воскресные завтраки на яхте, у него запасы отличного коньяка и полный шкаф костюмов, он лежит на кушетке, покуривая сигары… Кухарка каждое утро приносит ему завтрак в постель. Раз в неделю Йозеф К. развлекается с проституткой, а в остальное время отбивается от весьма достойных девиц вроде Лени и фрейлейн Бюрстнер. Легко представить его вудхаузовским холостяком, у которого и без того невеликий разум постоянно затуманен от чрезмерной любви прикладываться к бутылке.

Том продолжал:

— Если бы подобное произведение писал Вудхауз, у него Берти проснулся бы в одно прекрасное утро с симптомами сильнейшего похмелья. Позвонил бы в колокольчик, вызывая Дживса, а тот по необъяснимым причинам не проскользнул бесшумно в комнату, неся одно из своих испытанных средств. Вместо этого Берти слышит доносящиеся из соседней комнаты чужие голоса и встает узнать, в чем дело. А в комнате полно — и не полицейских агентов, а тетушек. А тетя Агата — инспектор.

— И еще присутствует сэр Родрик Глоссоп, — добавил Ян. — Из кошмарной Гонории Глоссоп вышла бы, кстати, рьяная поклонница Кафки. Во время своей двухнедельной помолвки с Берти она бы, возможно, среди прочего заставила Вустера грызть «Процесс». Предварительно напичкав беднягу Рескиным. «Я читал серьезную литературу, пока у меня глаза на лоб не полезли…» — чем не Кафка?

— У Кафки с Вудхаузом разница в возрасте — года два. И вот что странно, старший — Вудхауз. А вдруг они читали друг друга? Самый светлый и самый мрачный автор современности. И если в «Процессе» есть доля вудхаузовской комедии, то мир Берти обречен на превращение в кафкианский кошмар.

— Да, но ведь имеется Дживс.

— Ну, стоит контрабандным образом запихнуть Дживса на пару дней в «Процесс», и Йозеф К. забренчит на банджо «Взмахну рукой я и скажу „фить-фить“»!

— На твоем месте не стал бы я его запихивать. К суду привлекут за опошление.

— Кафки или Вудхауза?

— Обоих.

— Можно сигарету?

— Я думал, ты бросил.

— Бросил. А потом опять начал, в качестве эксперимента. Вот смешно: сигареты ведь и послужили непосредственной причиной моих неприятностей. Почему все меня запомнили во время той прогулки, о которой я уже тысячу раз пожалел? Потому что я курил.

В громадной кухне стол был сервирован серебряными приборами с фамильным гербом. Ян обошел своим вниманием принесенное Томом «Кен Райт Пино Нуар» и предпочел вторую двуквартовую бутыль итальянского пойла, на вкус — чистого бензина. Вынимая из духовки кусок бараньего бока, сильно и пряно пахнущего розмарином, Ян заметил:

— Эх, спасибо тебе, давно я так не веселился. Больше всего на свете преподаватели-историки любят, когда их коллеги-литераторы валяют дурака. Нам прямо не терпелось тебя послушать.

— Так ты знаешь об экстренном заседании кафедры?

— Милый мой, мне столько о нем наговорили, что кажется, я сам там присутствовал.

— Сдается мне, это дело рук наших леди.

— Кто сказал? Нет, думаю, они за тебя стояли горой. Самую белиберду наплели «мужчины нового поколения», из бригады сменщиков пеленок. Демонстрировали, наверное, солидарность с детьми всего мира или еще что. Кто тот отвратительный низкорослый идиот в круглых очечках и с бритой башкой?

— Расс Ван Стрэнд?

— Точно, он самый. Он кашу заварил — болтался повсюду с постной мордой и зудел о том, как университет каждому студенту in loco parentis[158]. Вот кретин, все моралиста из себя корчит.

У Расса и Эмили есть сын на несколько месяцев младше Финна. Они пару раз приходили к Тому и Бет на ужин, а прямо перед Рождеством Расс приглашал Тома к себе в Уоллингфорд с ночевкой.

Том сказал:

— А я-то грешил на Иоланду Банчи и Лоррэйн Коул.

— Слабак и неудачник и есть слабак и неудачник, хоть бы даже мужского пола, — ответила Сара. — И если этому Рассу хотелось навлечь на себя бед, он ничего лучше и придумать не мог. In loco parentis? Почему бы не поднять над зданием университета флаг в защиту патриархата?

— Расс Ван Стрэнд тянет только на очень вшивенького патриарха, — отозвался Ян.

— Нет, я поражаюсь… Я был уверен, что дамочки меня терпеть не могут.

— Вполне возможно, — согласилась Сара. — Так они же чувствуют себя вдвойне добродетельными, когда становятся на твою сторону.

— Из всех участников мышиной возни ваш заведующий кафедрой, кажется, представляет наибольший интерес.

— Бернард? — переспросил Том. — У него вечно — и нашим, и вашим.

— Да, у меня аналогичная информация. Правда, на сей раз он точно с цепи сорвался. Слова разумного сказать не может. Глаза выпучит, весь прямо кипит и давай нести околесицу о маккартизме, деле Дрейфуса, и ничуть этому не удивлюсь, если еще и о Томасе Беккете, Жанне д’Арк, Галилее и Гае Фоксе. Эх, бедный старый гомик!

— Бернард?

— Да-да, многие говорят… Он стал достопримечательностью для туристов, вроде статуи, проливающей всамделишные слезы в день Благовещения. — Ян плеснул вина в свой бокал. — По-моему, ты явственно напоминаешь Бернарду его самого в молодости. Шестидесятые годы, Йельский университет, ом без пяти минут преподаватель. Но тут кто-то разоблачает Бернарда в анонимном письме, и пошло-поехало: поползли слухи о мальчиках — не студентах, просто местных юношах. Думаю, Голдблатт имел обыкновение шататься по набережной и снимать парнишек. В общем, должность он не получил.

— Никогда об этом не слышал.

— И никто не слышал, что самое удивительное. В смысле, когда я здесь появился давным-давно, он прочно держался на своем посту и был бесполым, как комнатное растение в кадке. Уже в те дни — этакий толстенький и кругленький человечек. А теперь вдруг возник Бернард-ревизионист, голубой король нью-хейвенских доков. Конечно, довольно трудно себе представить.

— Он прислал мне письмо. Мне показалось, там одна пустая болтовня. А на самом деле, выходит, правда?

— О да. Все эти годы Бернард не забывал о несправедливости, учиненной над ним в Йельском университете, и ждал события, которое помогло бы ему избавиться от давнишней обиды. А тут, на счастье, подвернулся ты.

— Расс ведь тоже выпускник Йельского…

— Ты попал в точку. Только этот несчастный Ван Стрэнд начинает митинговать, и Голдблатт не выдерживает, что-то в нем взрывается.

— Где он живет? — спросила Сара.

— В Равенне, — ответил Том. — В малюсеньком, вычурно украшенном домике. Такое строеньице в колониальном стиле, выкрашенное голубой краской и набитое оригинальными изданиями восемнадцатого века. У него есть собака, чихуахуа. — Последнее слово почему-то выговорилось с трудом. После неудачной первой попытки Том более-менее совладал с ним со второй.

— Мальтиец вообще-то, — поправил Ян. — Мы с ними однажды столкнулись на территории кампуса, и Энгельс по ошибке принял собачонку Бернарда за свой завтрак. С тех пор практически не общаемся.

При звуке своего имени Энгельс положил длинную, в серых пятнах морду на стол и тихонько грустно подвыл, глядя на остатки баранины.

Том извинился и пошел вниз, в уборную, но стены, дверные косяки и мебель точно сговорились и постоянно в него врезались. Благополучно закрывшись на задвижку, он смочил лицо холодной водой и ожесточенно замигал, чтобы мир вновь обрел прежние очертания. Том кивнул, как старым знакомым на улице, крамбовскому коту Фрицу[159], репродукции с гравюры Диего Риверы, изображавшей женщину с корзиной лилий, а также черно-белой фотографии мальчиков в полосатых кепи, блейзерах и белых шерстяных брюках. Подпись внизу называла Тэтчелла Я.КЛ. из Касл-хауза капитаном крикетной команды 1957 года.

Сидя уже непосредственно в туалете, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладони, Том от страшной досады на себя самого издал приглушенный стон. Если б только по теории вероятности человек хоть иногда оказывался прав! Но теория эта утверждает: если монета сто раз подряд упала вверх решкой, шансы на то, что после очередного подбрасывания она упадет орлом, составляют пятьдесят процентов. И в сто первый раз, наверное, Том не угадал. Опять решка. Он горько сожалел о своем недовольном письме в две строчки, отправленном Бернарду Голдблатту. Отрывая туалетную бумагу, Том в то же время мысленно совершил кровавое злодеяние: взорвал с помощью дистанционно управляемой бомбы серебристый «додж караван» Расса Бол-Вана Стрэнда. Споласкивая руки, посмотрелся в зеркало, и собственное лицо показалось пугающе незнакомым: изможденное, покрытое лихорадочным румянцем, а взгляд — осоловевший.

На кухне в воздухе висела сочная пелена табачного дыма. На столе появились сыр и виноград, а также старинный фамильный нож для первого и старинные фамильные ножницы — для последнего. Тэтчеллы весело пререкались, обсуждая сенатора Джона Маккейна — он, по словам Сары, несомненно, должен обставить Джорджа Буша на предварительных выборах в Нью-Хэмпшире.

Памятуя о теории вероятности, Том сказал:

— Я считаю, выиграет Буш.

В 7 утра в Клондайк-билдинг армия Стива Литвинова практически изнемогла в битве. Все воины, независимо от пола, были облачены в форму, состоящую из свитеров и широких штанов с множеством карманов. Многие закутки казались пустыми, и только если приглядеться внимательнее, становились видны их обитатели, улегшиеся на полу в спальных мешках. Бойцы забылись сном лишь незадолго до рассвета. Отдельные личности с помятыми физиономиями и бессмысленно приоткрытыми ртами мертвой хваткой сжимали кружки с двойным и даже тройным «эспрессо». Кое-кто озадаченно пялился в экраны мониторов, словно страдал снежной слепотой. Некоторые настойчиво, но вряд ли убедительно говорили по внешней связи. Было девять по центральному времени, и каждому надлежало идти в ногу с Чикаго.

Через семь недель и два дня там открывался сайт «НайдиДом. com», и от успеха зависело все — ну, абсолютно все! Такой большой город компания еще не штурмовала, к тому же это первый прорыв «НайдиДом» на восток от Миссисипи. В течение последнего года с небольшим — а начался он уж никто и не помнил когда — Стив произносил слово «Чикаго» с такой интонацией, будто говорил о Святом Граале. Город Ветров решительно определит, правильно ли Стив уловил характерные черты групп интернет-пользователей в мегаполисах, не ошибся ли мистер Литвинов, полагая, что по выходным людей чуть ли не поголовно тянет пооколачиваться у чужих домов и посплетничать. Если проект заработает в Чикаго, значит, он будет работать и во всем мире. Так местное население любой точки земного шара навек свяжет себя с виртуальной реальностью, словно крепчайшими брачными узами.

За год Стив незаметно завоевал Сан-Франциско, потихоньку двигаясь от одного населенного пункта к другому, перебравшись сначала через мост Бэй-бридж в Окленд, а несколько недель спустя, через другой мост, «Золотые Ворота» — в округ Марин. И, воодушевленный хлынувшим недавно потоком инвестиций, Литвинов пообещал захватить Чикаго одним энергичным натиском. Четвертого марта более сотни городских районов одновременно должны были оказаться в зоне охвата «НайдиДом».

В «физическом» же пространстве Чикаго, выражаясь языком сотрудников компании, каждая автомагистраль пестрела еженедельно меняющимися рекламными щитами, призванными сделать кампанию как можно более завлекательной. Лозунг этой недели гласил: «Найди… Жизнь!», и одновременно акция проходила на местном радио и телевидении. К последним перед главным событием выходным вряд ли найдется местный житель, не наслышанный о сайте. Если Сан-Франциско пал благодаря информации, передаваемой из уст в уста, то Чикаго капитулирует, не устояв перед натиском рекламных роликов, пущенных в прайм-тайм, — их стоимость по меньшей мере удвоит перерасход «НайдиДом» в будущем квартале.

Оставалось менее двух месяцев, и Стив опасался, что его проект натолкнется на глухую стену высокомерного цинизма, свойственного приверженцам старой экономики на Среднем Западе. Сам мистер Литвинов определял это явление как «ментальность животноводов». Риэлторы неохотно соглашались сотрудничать, дожидаясь появления людей, действительно способных выставить недвижимость на продажу, а те не спешили из-за малоактивных риэлторов. В нескольких районах, фигурирующих уже на сайте, улицы еще не содержали гиперссылок, однако еще больше было таких, в которых виртуальная карта показывала один-два дома и здание «Бэнк оф Америка». И даже хуже — около сорока районов не существовало вообще: ни карты, ни сопроводительных текстов, ни ссылок, ничего.

Половина отдела маркетинга перебазировалась в «Чикаго-Хилтон». Стив лично проводил два, а иногда и три дня в неделю на Мичиган-авеню, вылетая полночным рейсом из аэропорта Сиэтла-Такомы и приземляясь в чикагском «О’Хэйре» в половине шестого. Целый день пробивал дорогу родной компании на многолюдных собраниях и в тот же вечер около девяти вновь появлялся в сиэтлском офисе, с видом измотанным и грозным. Поговаривали даже, он летает экономическим классом.

Пока ждали чикагского триумфа, стоимость акций за первые недели января выросла на 21 доллар. Одиннадцать из восемнадцати аналитиков на рынке ценных бумаг в один голос со специалистами по инвестициям весьма рекомендовали покупку акций «НДЦ», однако предостерегали о наличии высокой степени риска. Тем не менее в самом Клондайк-билдинг не наблюдалось обычной эйфории по поводу нового повышения курса, скорее котировки американской фондовой биржи воспринимались как мера тяжести некоего груза, лежащего на всех служащих и ежедневно увеличивающегося. Стоит сейчас не оправдать серьезных ожиданий на рынке, и возникнет угроза провала чикагской операции и сама компания «НайдиДом» подвергнется опасности.

В офисе от одного стола к другому ходили порошки и таблетки, далеко не всегда безобидные: стимуляторы, транквилизаторы и даже кокаин; средства успокоительные, тонизирующие, расслабляющие, снотворные и, наоборот, прогоняющие сон. Гетто курильщиков на углу Первой авеню пополнилось дюжиной новых завсегдатаев, равно как и мексиканский ресторанчик на Второй, в двух кварталах от Клондайк-билдинг — там техперсонал глушил «отвертки» с текилой в любое, часто самое неподходящее время. В лифтах повис тяжелый запах немытых тел. Штатная массажистка теперь проводила большую часть времени за чтением «Гарри Поттера», ибо к ней в кабинет никто не заглядывал. Наиболее ленивые подчиненные Стива были вынуждены по крайней мере симулировать абстрактное рвение и, лишь соблюдая строжайшую секретность, посещать сайт «Priceline.com» в поисках кратковременных недорогих туров в Акапулько и Гонолулу.

Даже Роберт, помощник Бет, казалось, быстро повзрослел за минувшие недели. «Скоро будем есть трупы своих товарищей, как те американские первопроходцы», — говорил он.

В этой напряженнейшей атмосфере только один человек чувствовал себя совершенно спокойно и свободно. Временно отстраненный от посещения детского сада Финн вышагивал по редакционному отделу с видом парижского flâneur[160], беспрепятственно таскал из вазочек сладкие батончики и горошины «Эм-энд-Эмс» и попивал из банки холодную газировку. В большой общей комнате обнаружилось целых семь собак, каждую мальчик знал по имени и навещал всех по очереди, угощая разными вкусностями. Финн надолго задержался в кухне, ведь там ему разрешили бесплатно взять упаковку попкорна и засунуть ее в микроволновку — взрывалось просто класс. Еще он успел попользоваться игровым автоматом и нарисовать семерых своих знакомых собак на белой доске, орудуя найденными тут же маркерами.

Финну страшно нравилось в «НайдиДом». Бери что хочешь, а денег платить не надо. Не надоедает никто. Не сердятся и не вопят. Мальчик ни разу не заметил, чтобы кто-то здесь кем-то командовал. Все заняты своими делами: в компьютер играют или болтают с друзьями по телефону, да мало ли чем. Когда устанут, заваливаются спать прямо на пол. И им не нужно спрашивать, если понадобится в туалет. Просто выходят, и дело с концом, а на обратном пути еще и конфет из вазочки ухватят.

Приглядываясь к лабиринту освещенных закутков, Финн различал мир, который он вполне понимал и который восхищал его. Особенно когда сядешь на корточки и увидишь под перегородками в увлекательнейшем беспорядке разные ноги отдельно от тел, хозяйственные сумки, туфли, извивающиеся черные провода, корзины для мусора, дамские сумочки, рюкзаки, принтеры, ноутбуки в блестящих кожаных футлярах, игрушечных роботов (на них Финн обратил особое внимание), спящих собак и спящих людей. Мальчик смотрел, как притоптывает по полу одна босая ступня под волосатой лодыжкой. У папы на ногах волос гораздо меньше, вспомнил ребенок. Замечательнее всего было то, что Финн даже отдаленно не представлял, чья же это нога с грязными и давно не стриженными ногтями. Пока он глядел, в такт притоптыванию сочинилась песенка:

Быстро лодочка плывет,

Ручеек журчит.

Воспитательницу — в воду,

Пусть-ка покричит!

Сидевшая у себя в боковом закутке Бет пребывала одновременно везде и нигде. На экране компьютера рядом с видами Гайд-Парка[161] помещалось окошко с незаконченным письмом в «Стебелек». В наушниках внешней связи говорил автоответчик доктора Карен Юсбио, Роберт подавал знаки, махая руками над перегородкой, а на коленях у Бет лежала распечатка текста о Ригливилле, написанного автором из «Чикаго ридер».

Телефон-факс отсутствовал в поле зрения, однако уже слышались похожие на хихиканье звуки, возвещавшие о приходе очередного, срочно требующего внимания документа. Бет наивежливейшим голосом выпускницы колледжа Смита просила доктора Юсбио перезвонить и одновременно делала гримасу Роберту: «Меня нет!» Тем не менее мысли ее были о другом.

С момента подъема в 4.30 утра и до сих пор она мысленно бранилась с Деброй, которая накануне вечером мимоходом, даже весело, признала Тома виновным в совершении тяжких преступлений, за которые его должны отправить пристегнутым ремнями к больничной каталке в государственную тюрьму города Уолла-Уолла, где ему сделают смертельную инъекцию. «Все так говорят», — твердила Дебра. Бет положила трубку, прервав подругу на полуслове, и упала на диван, сотрясаясь от рыданий и жутко боясь разбудить Финна. На несколько секунд она действительно представила каталку и сначала капсулу физиологического раствора, потом барбитурат, используемый для мгновенного успокоения, потом… Однако вскоре гнев и осознание нелепости подобных видений вытеснили у Бет из головы кошмарные картины.

Как она смеет?

Ну, разумеется, Том безнадежен. Отстранен, дальше уж и некуда, от окружающих, да и от себя самого. Только на первый взгляд человек, а вообще сгусток тумана какой-то. Но то, что Дебра считает его маньяком-психопатом и предполагает, будто скорейшая изоляция «честно, пойдет ему же на пользу», это просто непростительно. Мерзко это.

Все говорят? Вот сама Дебра и говорит, когда чешет языками со своими подружками из «Oroonoko» во время перерывов, да еще потом пыжится, точно с Тедом Банди поужинала.

Компьютер громко гуднул, и внимание Бет снова переключилось на экран — там сообщение от Стива Литвинова закрыло и Гайд-Парк, и письмо в «Стебелек». За время рождественских выходных техники переоборудовали систему, и теперь у Стива появилась возможность пренебречь электронным почтовым ящиком и отправлять особые послания, моментально попадавшие несчастным жертвам сразу на экраны. Эти послания были помечены кроваво-красными звездочками и имели заглавие «От Стива». Роберт при виде своей первой весточки от начальства гнусаво пропел: «Да, я ваш Бог, но ревнивый Бог, да не возлюбите вы больше никого».

В сообщении значилось:

форест глен

только что заходил туда не согласен с вашим вариантом он рассчитан не на ту целевую группу но окружение исполнено неплохо убедительно и перебора нет кроме того когда я отправляюсь в какой-либо район я хочу видеть конкретное место а не программное приложение хочу больше ощущать ВДОХНУТЬ ВОЗДУХ буквально вот лейквью сильно сделан от начала до конца форест глен же подкачал гл. обр. потому что имеющийся вариант чересчур навороченный а наша цель не в этом

помните в центре нашей корпоративной культуры клиент всегда задавайтесь вопросом а сам я хочу здесь что-л. покупать? в лейквью мне хочется самому стать местным жителем а в форест глен смех один

поручаю переделать первый вариант не использовать

алоха стив

Бет прекрасно сознавала, что Форест Глен никуда не годится. Она поместила на сайт информацию о нем только для заполнения одной из многих пустот на карте, но следовало бы догадаться: Стив, докучно следящий за работой каждого, инстинктивно почует халтуру и подвергнет ее уничтожающей критике.

Маленьким паучком мелькнула где-то на периферии сознания Бет мысль — когда она в следующий раз встретит в лифте уже бывшую подругу, то выскажет ей свое истинное мнение о ее дерьмовой рыболовной рубрике.

— Приветик! — Финн появился у входа в закуток, сжимая в руке мигающую, говорящую, движущуюся игрушку.

— Ой, привет, Финик. Как делишки?

— Хорошо. Джейсон мне вот этого робота дал. Насовсем.

Бет понятия не имела, кто такой Джейсон.

— Красотища, — ответила она.

Финн заметил: у мамы будто синяки под глазами. И на себя мама не похожа.

— Извини, малыш. Извини, я так занята.

— Ну ладно. — Ему хотелось съесть еще один сладкий батончик и проведать мопса Сашу.

— Я изо всех сил стараюсь, чтобы ты вернулся в «Стебелек». Может, даже завтра ты снова туда пойдешь.

— Не хочу обратно в «Стебелек». Там меня никто не любит.

Кто-то ломился в дверь: или любопытные, или полиция.

Непрерывный стук в парадный вход сменился отдельными настойчивыми ударами. Том неосторожно дернул головой, не отрываясь от подушки, и в череп точно вонзили металлическую вязальную иглу — она прошла над самыми ушами, чуть впереди, ближе к вискам. Том запахнулся в старый купальный халат Бет и почувствовал себя странно невесомым, все его существо сосредоточилось в пульсирующей боли в висках и чистой, высочайшей пробы ярости, вызванной визитерами, которые, судя по звуку, уже таранили дверь телеграфным столбом. Том нашарил очки на прикроватной тумбочке.

— Перестаньте, бога ради! Иду!

Он моментально скатился по лестнице, при этом ощущение было такое, будто прыгнул на эластичном тросе с моста. Задвинутые шторы не давали различить, ночь ли еще или уже день. Том рывком распахнул входную дверь и обнаружил одинокую коленопреклоненную фигуру в голубой куртке, забивавшую гвоздь в планку.

— A-а… Это ты.

Не день, не ночь. В мокром воздухе вырисовывался туманный ореол уличного фонаря. Под капюшоном блестевшей от дождя куртки лицо Чика, обращенное к Тому, было бледно и серьезно, хотя черты его расплывались в полумраке.

— Привет. Как поживать?

Подрядчик говорил, не меняя интонации, и это настораживало.

— Я сбрасывал сообщения тебе на пейджер. Ездил, искал тебя по всей округе.

— Ага. — Чик заколотил еще один гвоздь, и удары будто пришлись Тому прямо в лоб, отозвавшись дикой болью в голове. — Я тут болтаться, балду гонять.

И снова голос прозвучал без всякого выражения, приглушенно и — послышалось Тому — враждебно.

— Рад тебя видеть.

— Без проблем. — Чик занес молоток.

Том зажмурился в ожидании удара и спросил:

— А Ласаро и остальные? Их нет сегодня?

Подрядчик пристально на него посмотрел. В глазах китайца было не больше человеческого тепла, чем у драконов с Комодо — рептилий из Вудлендского зоопарка.

— Их нет сегодня. — В своем ответе Чик передразнил интонацию вопроса, заданного Томом.

— Послушай, извини, что я тогда… Я был в панике. Оказалось необяза…

— В панике, — повторил Чик с явным интересом.

— Да. В панике. Это когда… — Том в состоянии вустеровского похмелья затруднялся в выборе слов. — Когда испытываешь иррациональный страх перед чем-то.

Теперь растолковывай, что такое «иррациональный». Том уже открыл рот для дальнейших объяснений, но тут странная, вовсе недружелюбная улыбка появилась на лице Чика, и в ней Том увидел себя: в халате на несколько размеров меньше он похож на великана, и руки неуклюже торчат из слишком коротких рукавов. Вдобавок от него несет вчерашним вином и несвежим бельем, а седые волосы всклокочены.

Том сказал, защищаясь:

— Мне нужно выпить кофе. Ты будешь?

— Кофе — нет. — Чик взял с крыльца «Нью-Йорк таймс», поднялся и протянул газету Тому. — Пожалуйста — я в туалет. По большому надо.

На кухне, насыпая нетвердой рукой кофе в кофеварку, Том услышал звук льющейся наверху воды. Ванну он, что ли, принимает? Вытряхнув газету из голубого пластикового конверта, Том попробовал читать. Буквы скакали перед глазами. Даже знакомые слова выглядели незнакомыми, исковерканными. Сегодня состоятся предварительные выборы в Нью-Хэмпшире. После второго абзаца пришлось начать заново, чтобы вникнуть в смысл статьи. Потом вдруг в поле зрения попало слово «Сиэтл» из соседней колонки. Произошла авиакатастрофа, насколько Том мог судить, собрав воедино отдельные фрагменты прыгающего текста. Ничего больше уловить он не успел: появился подрядчик, похожий на моржа, — намокшие его усы пристали к верхней губе. Мелькнуло болезненное видение: Чик — спасшаяся жертва упомянутой катастрофы.

— Что-что? — переспросил Том, глядя поверх очков.

— Девятьсот доллар.

— Сколько?

— Девятьсот доллар. Закончить крыльцо.

Том догадался, что Чик, должно быть, говорит уже довольно долго. Когда у человека сильное похмелье, время выделывает странные фокусы. События или происходят будто бы в замедленном темпе, или несутся как при ускоренной перемотке. Все обычные фрагменты вырезаны, отчего происходящее напоминает некий экспериментальный фильм.

— Ах да, конечно.

Том сознавал свое недавнее недостойное поведение и чувствовал: 900 долларов, которые в его собственном восприятии продолжали оставаться четырьмястами пятьюдесятью, — это наименьшее, чем можно искупить нанесенную обиду.

В мучительнейшем замедленном темпе подрядчик разразился возмущенной тирадой о стоимости краски, словно, тщательно подготовившись к спору, не желал быть обманутым и лишенным возможности изложить все доводы. Теперь Чик болтал по-английски бойко, речь его текла бурлящим потоком, не хуже, чем если б китаец пользовался родным языком. «Совершенно», — говорил подрядчик, и «непомерно», и «эль ропо»[162], и «подонки». Том послушно кивал. «Умники хреновы», — подытожил Чик и вышел на крыльцо, возобновив зубодробительный грохот, к которому немедленно присоединилось радио, включенное на полную катушку и настроенное на рок-волну. Том, пытаясь выяснить из газеты обстоятельства авиакатастрофы, услышал Эдди Веддера[163], исполнявшего «Ноттингем».

Самолет, следовавший вечерним рейсом из Пуэрто-Вальярты в Сиэтл через Сан-Франциско, потерпел крушение в Тихом океане вблизи Малибу. «Небо было ясное», — сообщала «Таймс». Пилоты констатировали технические неполадки и попросили разрешить посадку в международном аэропорту Лос-Анджелеса незадолго до того, как самолет упал в воду с высоты 17 000 футов. Том представил себе падение. Вероятно, оно длилось несколько минут, не секунд, — достаточно долго, чтобы осознать происходящее и подумать: вот, мог же я, ведь мог вовсе не лететь… Кто дома бы остался, кто на работе, кто продолжал бы нежиться на пляже в Мексике. Когда самолет находится в состоянии свободного падения, скоро ли человек теряет сознание? Нескоро — по прошествии нескончаемых веков.

А ведь Бет поговаривала: не свозить ли Финна в Пуэрто-Вальярту, «если наступит затишье в чикагском джихаде»?

На борту находились пятеро членов экипажа и восемьдесят три пассажира. Катера береговой охраны и спасательные вертолеты обнаружили на поверхности воды лишь тела погибших, спастись не удалось никому. Священнослужители и «сотрудники службы психологической помощи», убийственные личности, для которых смерть и горе — часть рабочей обстановки, организованно прибыли в аэропорты Сан-Франциско и Сиэтла-Такомы. Том вообразил: он идет встречать Бет с Финном, а тут из-под земли вырастает и начинает, мерзко улыбаясь, пожимать руку какой-нибудь преподобный, смахивающий на Урию Гипа. Что же этот тип сморозит? «Сегодня не получится, извините»?

«Служба информации обоих аэропортов периодически обращалась к гражданам, встречающим пассажиров рейса 261, с просьбой подойти к агенту по продаже билетов».

Сначала, наверное, думаешь — не расслышал номер рейса. Агент по продаже билетов, конечно же, ничего не скажет. Отправит в специальное помещение вдали от касс и справочных, а там, оказывается, полным-полно людей с перекошенными лицами, плачущих, трясущихся или тупо уставившихся в одну точку. Но к тому времени ты уже догадался и внутренне скрепился. Чувствуешь даже какое-то облегчение оттого, что твои страхи подтвердились настолько полно — так пациент благодарит врача, сообщающего бедняге: жить вам осталось полтора месяца. Самое трудное — умудриться сбежать от сотрудника службы психологической помощи и найти уединенное место, где можно выплакаться без помех.

Толи похмелье прошло, толи внешний мир принял очертания, в точности соответствующие его похмельной искаженности, только состояние крайней оторванности от происходящего у Тома бесследно прошло, и он снова настроился на один лад с окружающим. «Таймс» не приводила списка погибших пассажиров. С жутковатой уверенностью, будто среди них есть кто-то знакомый, Том взял чашку кофе и пошел наверх — поискать в Интернете самые последние новости о катастрофе. Между двумя лестничными маршами он остановился и услышал: Чик ударял молотком в такт музыке голосящих по радио фурий.

Во «Входящих» лежало письмо от Мириам.

Том!

«Спасибо за Чужестранцев» — своевременно, красноречиво, забавно, и объем мне кажется вполне подходящим. К сожалению, у нас здесь общий настрой таков, что в свете твоего нынешнего положения мы не можем выпустить тебя в эфир прямо сейчас. Ты же знаешь — несколько позже в текущем месяце «KUOW» проводит кампанию по привлечению инвестиций, и, ясное дело, нам очень не хотелось бы вызвать толки и разногласия среди своих слушателей. И конечно, нецелесообразно будет где-то передавать твое выступление, а в Сиэтле и Такоме — нет. Тем не менее, как только положение изменится, я договорюсь с тобой о дне записи. Кусочек ведь просто прелесть!

Мне очень жаль, что все так вышло, но ты, я уверена, поймешь.

С наилучшими пожеланиями,

Мириам.

Том сам себе удивлялся: ему влепили оплеуху, а он воспринимает ее смиренно, почти безразлично. Теперь, значит, стал персоной нон грата в Вашингтоне. Дальше что? «Нью-Йорк пост» грязью обольет? Опасаясь вновь вернуться к письму и предаться тягостным раздумьям об употребленных в нем выражениях, Том щелкнул «Удалить». Мириам Глэйзбрук убралась с экрана.

Сайт «Пост-интеллидженсер» пестрел заметками о катастрофе. Авиакомпания Аляски называла имена пяти членов экипажа, но молчала пока о пассажирах. Были статьи о характеристиках безопасности реактивных лайнеров MD-80 и возможной причине страшного падения самолета, летевшего рейсом 261. Том буквально проглотил их, жадный до каждой новой подробности.

Его самого полеты пугали. Он всегда требовал сиденье возле окна, отчасти из-за открывающегося вида, а отчасти потому, что так заметнее возможные признаки изношенности на заклепках крыльев. Том никогда не спал во время перелетов. Мешало навязчивое убеждение: нужно все время бодрствовать, только тогда машина сможет удержаться в воздухе. Если нечаянно задремать, рискуешь очнуться уже в разваливающемся на куски самолете или не очнуться вовсе. И всю ночь Том сидел, таращась в полумрак, прислушивался, не начинает ли барахлить двигатель, и посматривая на свой коньяк в стаканчике, дабы убедиться, не выплескивается ли он от дрожания самолета. После пересечения Атлантики Том ступал на твердую землю вымотанный неимоверными усилиями, приложенными, чтобы полет проходил на нужной высоте, а посадка совершилась благополучно. Когда они с Бет прибывали в Хитроу, жена, стараясь перекричать рев моторов, интересовалась, сколько «Бритиш Эйрвейз» ему платит за напряженнейшую работу. Пусть подтрунивает сколько хочет, но после гибели родителей Яна все страхи Тома лишь укрепились.

Он был специалистом по авиакатастрофам: за долгие бессонные ночи во время перелетов из Лондона в Сиэтл и обратно ему случалось мысленно перебирать бомбы террористов; неполадки в двигателе; стаи скворцов, попавших в реактивную струю; некомпетентных пилотов; рассеянных диспетчеров; наледь на крыльях; удары молнии; замыкания в проводке; столкновения; возгорания в грузовом отсеке; неожиданный перерасход топлива; всевозможные поломки; турбулентные потоки; неисправное шасси и среди прочего — погрузчиков, случайно загородивших взлетно-посадочную полосу. Но вероятной причиной недавней аварии — судя по информации о жутком последнем разговоре пилотов с наземными механиками — явилось то, что Тому никогда и в голову не приходило: триммер. Вероятно, заклинило стабилизатор, крепящийся к хвосту самолета.

«Если выходит из строя стабилизатор, летательный аппарат не может сохранять правильное положение в воздухе. Самолет теряет управление и под действием силы притяжения уходит в пике».

Ага, тогда ясно. Том мысленно свел катастрофу к единственному пугающе реальному факту: в одно прекрасное утро кто-то забыл смазать какую-то штуковину.

Вечерняя газета «Сиэтл таймс» разместила самые последние новости на своем сайте, где Том как раз и обнаружил ожидаемое им сообщение. Среди пассажиров действительно находился его знакомый — собственный корреспондент «Таймс», пишущий о винах, Том Стокли. Он рассказывал о винах штата Вашингтон в университетском тематическом клубе, объединяющем людей, интересующихся виноделием, и просто гурманов. Это происходило вскоре после приезда Тома в Сиэтл. Их со Стокли представил друг другу Бернард Голдблатт. Тезка Тома держался любезно и скромно и, казалось, состоял в теснейшей дружбе с каждым виноделом северо-запада. Еще до рождения Финна супруги Дженвей несколько раз встречали Стокли с женой — также погибшей — в маленьком греческом ресторанчике на юге Квин-Энн-Хилл. Они были едва знакомы, однако Тома остро кольнуло горькое сожаление о тезке, отправившемся в мир иной.

И все же по мере прочтения списка жертв катастрофы в душу потихоньку прокрадывалась неуместная веселость. На фоне упавшего самолета и восьмидесяти восьми резко оборвавшихся жизней собственные трудности показались Тому лишь досадной мелочью вроде гриппа или потерянной кредитной карточки. Известие об аварии будто даровало ему свободу. И, освобожденный, Том открыл папку «Удаленные», нашел письмо Мириам и хладнокровно перечитал его. «А не пошла бы ты!» — подумал он с такой беспечностью, на которую никак не был способен еще полчаса назад.

Стоя в очереди в банке с чеком на 1000 долларов, Том увидел на экране монитора диковинное зернистое изображение своего черно-белого двойника. Повертел головой, не отрывая взгляда от экрана, пытаясь разглядеть себя анфас и точно определить, где же находится скрытая камера. Только когда кассир нетерпеливо крикнул: «Следующий, пожалуйста!», Том сообразил, что со стороны имеет вид тот еще: явно криминальный элемент с замашками психа. Успокаивало одно — вроде бы никто, кроме кассира, не обратил на него ни малейшего внимания.

Дома, под аккомпанемент оглушительно орущего радио, Том расплатился с Чиком новенькими, хрустящими сотенными бумажками.

— О катастрофе слышал? — приходилось кричать.

— Ай? Нет, чушь все собачья, ну его.

Оказалось, звонит телефон. Том взял трубку на кухне. Левой рукой прикрыл свободное ухо, спасаясь от кошмарной музыки Чика.

— Томас! Я пролетаю прямо над штатом Вашингтон! А путь держу из Лондона в Сан-Франциско. М-да, тучи сгустились…

Значит, даже Шива Рэй в курсе дела.

— …и ничего, ну совсем ничего не видно. Такая жалость. А ведь Гудзонов залив прекрасен, знаешь — «ужас бескрайний непроходимых льдов»[164].

— «Мера за меру»?

— Томас, ты для меня слишком умен. Беседовать с тобой всегда безумно интересно. Вот я тут и подумал — а не наладить ли с тобой телефонную связь, узнать, что да как.

— Произошла авиа…

— Ах это, да, слышал по Би-би-си. Ужасно. Признаюсь, взойдя нынче утром на борт самолета, я ощутил легкую дрожь, но лишь беспокоясь о судьбе моей ассоциации, могущей остаться без руководителя.

— Да, кстати. С Делилло в этом году не получается, но ему, возможно, удастся приехать в 2001-м. И мы продолжаем прощупывать почву насчет Сола Беллоу и Маргарет Этвуд[165], да, и насчет Родди Дойла[166] также. Ну разумеется, Дэвид… Дэйв Райс прибывает в апреле, а апрель уже на носу и…

— Дэйв Райс?

— Да, вы же просили меня пригласить его. В ноябре просили. Вы прочли «Хрустальный дворец» и…

— Ах да. Дэйв Райс. Конечно. Но, Томас, ты уверен, что он автор достаточного для нас масштаба? Он — фигура значительная?

— Видите ли, я написал ему, лишь следуя вашим настойчивым пожеланиям. Он ваш протеже. Вряд ли можно сейчас отменить приглашение. И потом…

— Да, да, да, Райс у нас будет на закуску, то есть нет, я надеюсь, и в качестве основного блюда, и десерта тоже. А что там с этим малым, африканцем… как бишь его?

— Воле Шоинка[167]?

— В самую точку! Он-он, Воле. Как с ним дела обстоят?

— Мне кажется, он в большей степени драматург, нежели романист, хотя мы, конечно же, могли бы разузнать и насчет Шоинки, если у вас есть желание.

— Желание есть. Спросите его, Томас. Спросите Воле. Он фигура значительная.

— Шива, это в принципе не моя забота… Однако мне стало известно — в отделе развития нашего университета уже слегка тревожатся по поводу окончательного урегулирования всех вопросов, связанных с пребыванием Дэйва Райса у нас. Тем более что он скоро…

На другом конце провода — на высоте семи миль — сердито фыркнули.

— Говорю тебе, кое-кому в вашей чертовой конторе надобно шутиху подложить под кресло — тогда, быть может, они почешутся. Сколько раз я уже встречался со своим главным финансовым консультантом, а он никак не может получить бумажки от ваших чинуш, ведающих развитием. А недели летят! Все сосредоточено на столе какого-то недостойного глупца. Две подписи нам нужны. О бюрократические пытки! Я просто закипаю от гнева!

— Господи, Шива, извините, пожалуйста. Мы с вами поговорим, и я сразу позвоню заведующему кафедрой, поставлю его в известность. Кошмар какой.

— Скажи, чтоб он лично подложил шутиху кому надо. Жаль только, я лично не смогу присутствовать.

— Если понадобится, я сам с ними встречусь.

— Хотелось бы, Томас. И, переходя к более приятному, должен сообщить: я затеваю новое предприятие. В настоящее время оно держится под большим секретом, но с тобой могу поделиться следующим. Это большое дело. Глобальное. И участие в нем ничего не стоит. Лондон — я пробыл там только сутки — в совершеннейшем восторге. На Уолл-стрит у всех тоже потекли слюнки. И если тебе удастся запалить ту шутиху и быстренько доставить мне бумажонки, то, думаю, я преподнесу Вашингтонскому университету свой подарок. Мы планируем устроить публичное размещение акций в июне. Люблю июнь. Подходящий месяц для первичного открытого размещения акций, судя по моему опыту, и если начнем, к примеру, в полдень, ставь последний доллар, что закончим к полуночи. Удвоим капиталы! Тогда Сол Беллоу будет у нас в кармане.

— Чудесно, — ответил Том, подумав: в действительности он сейчас нуждается, и срочно, в тридцати пяти тысячах долларов наличными для оплаты пребывания Скотт-Райса в стране. Сумма внезапно и грозно показалась больше, нежели в тот момент, когда Том позволил Дэвиду на себя надавить. Однако университетские бюрократы явно разозлили Шиву, и сейчас именно университету предстояло раскошеливаться, независимо от того, скоро ли обещанный Рэем подарок обернется звонкой монетой.

— Эх, после Лондона я пребываю в отличном настроении, и даже недоумкам из вашего отдела развития не выбить меня из колеи. Говорю тебе, Томас, Лондон в восторге. О! Просвет в облаках…

Связь оборвалась, как почти всегда получалось в беседах с Шивой, и фраза повисла в воздухе. Впрочем, кладя трубку, Том услышал там, на другом конце, далекий, но отчетливый вой, сопровождавшийся бешеным «уа-уа-уа» сирены. Подумал с тупым безразличием: пожарные машины обычно не летают на высоте 39 000 футов над Вашингтоном.

Следующие несколько минуту него в голове творился какой-то пинбол, катались шарики и мигали лампочки. Вот последний шарик закатился наконец в гнездо, и Том удивился тому, сколь мало он удивлен. Существование Шивы всегда казалось ему недостаточно реальным. Теперешнее же разоблачение фальшивой не-реальности Рэя стало желанным подтверждением того, что скептицизм Тома иногда — не считая случаев с Бет — приходится кстати, хотя бы чуть-чуть. Жаль одного: не достало смелости пустить по радио свои давно возникшие сомнения относительно мажорно-помпезного Шивы. Но здесь, в городе, где деньги и впрямь растут на деревьях, Рэй по сути своей не более нереален, чем Джефф Безос, или Стив Литвинов, или Пол Аллен[168], или Говард Шульц.

Том поднялся наверх — написать Бернарду Голдблатту, потом Дэвиду Скотт-Райсу.

«…кажется, всех нас провел фантазере мобильным телефоном. Нет, нельзя сказать: он — мошенник, хотя, возможно, у него есть зуб на университет. Мне этот человек представляется безработным программистом, сидящим где-нибудь в Силиконовой долине и выдумывающим „модели предприятий“ для несуществующих интернет-компаний. Вероятно, он сам в них верит, как и в то, что действительно собирается преподнести нам подарок — если только ему удастся состыковаться с нужным предпринимателем-авантюристом и заработать миллионы, миллиарды долларов (его собственное выражение). Увлечение литературой, пусть очень наивное, по-моему, достаточно искренне в нем. Он явно весьма изобретателен, и я не понимаю, почему к нему и вправду не стекаются миллионы. Видимо, так уж сложилось.

Я действительно думаю, в данном случае нам уже не на что надеяться. Когда послышалась пожарная сирена, я убедился в том, о чем давно почти догадывался, хотя и малодушно молчал. У нашего великого благодетеля нет за душой ни гроша».

Пока он набирал текст, пришло электронное письмо от Бет, озаглавленное «Fw: Финн»[169].

«Из-за этого Чикагского кризиса мне торчать на работе всю ночь. Сможешь забрать Финна сегодня вечером из офиса? Прочти ниже».

«Ниже» следовало послание от Мидж, директрисы «Стебелька»:

«Бет!

Я побеседовала с доктором Юсбио. Осмыслив особые обстоятельства вчерашнего происшествия в туалете для мальчиков и учитывая нынешнюю ситуацию в семье Финна, мы решили разрешить ему посещать детский сад, но при определенных условиях.

До того, как ребенок поступит в нулевой класс в сентябре, он будет находиться здесь с испытательным сроком. В случае повторных агрессивных действий мне придется поднять вопрос об исключении, причем внесенная месячная оплата вам возвращена не будет.

Благодарю за сотрудничество (должны же мы заботиться и о других детях!!!)

Мидж:-)»

Сначала Том ничего не понял. Потом вышел из себя. Он не знал, кто злит его больше: жена или эта так называемая воспитательница, чья улыбающаяся рожа давно просит хорошей затрещины. Поразмыслив, Том решил, что все же больше сердит на Бет — она даже не сообщила, какое, черт побери, происшествие послужило поводом для гнусного письма. Полез в карман рубашки, достал измятую сигарету, положенную туда еще у Тэтчеллов за ужином.

Спичек нет.

С драгоценной сигаретой в зубах Том спустился вниз, собираясь прикурить от газовой плиты.

Когда он поравнялся с парадной дверью, вошел Чик.

— Проблемы! — прокомментировал подрядчик с убийственным удовлетворением в голосе.

— Так просто, — говорил Финн.

— Ну была же какая-то причина, Финик.

— Спенсер — дурак, — только и повторял мальчик.

Они застряли в пробке на Первой, прямо напротив входа в Белгрейв Пуант. В магазинах и ресторанах зажглись огни, в густеющих сумерках их залы стали похожи на многочисленные сцены с декорациями. Финн отвернулся, рассматривая витрину галереи, торговавшей дорогими индейскими подделками, выглядевшими сплошным китчем. Напротив ярко освещенной витрины с Гром-птицами[170], жуткими масками, расписными сундучками и «ловцами снов» стоял и три женщины, одна из них оживленно жестикулировала.

Уловив взгляд Финна, Том сказал:

— Наверное, она переводчик и пользуется языком жестов. Теперь определи, кто из них глухая, кто — покупательница, а кто — продавщица.

— Вот эта — покупательница, ну та, которая в пальто. И она глухая. На вид — прямо совсем глухая. Как пень.

Машина проползла тридцать ярдов и остановилась возле корейского магазинчика, открытого допоздна.

— Мама мне немножко рассказала, что произошло в «Стебельке». — Том обнял Финна за худенькие плечики и торопливо прижал к себе. — Спасибо, Финик.

— Пожалуйста.

— Я очень тебя люблю, малыш.

— И я тебя. — Но голосок его звучал еле слышно, мальчик с притворным интересом разглядывал корейского продавца, метавшего яростные взоры на пустой прилавок.

Том никак не мог найти нужных слов. Невыносимо было думать, что Финн защищал отца от наговоров детей из детского сада. Умный родитель, считал Том, сумел бы освободить ребенка от непосильной, взрослой ноши, однако в силу самого присутствия маленькой фигурки, упорно не отрывающей глаз от окна, он чувствовал себя по-детски беспомощным.

— Финик…

— Что?

— Ну, просто… Финик.

— Можешь дальше рассказать про мистера Гадкера?

Так они двинулись вперед, тащась в хвосте у фургона службы «MyLackey», отец и сын, изображающие, будто с головой поглощены приключениями Мойры и мистера Гадкера, уплывших на пароме в открытое море и прихвативших с собой кучу ребятишек. Том вдруг испытал внезапное, неприятное дежа-вю: вспомнил себя с отцом и послеобеденные субботние поездки в Аптон-парк, на матчи «Уэст-Хэм юнайтед».

Выехали на Белл-стрит и увидели причину пробки: вспышки яркого света озарили смешавшиеся в беспорядке обломки гигантского грузовика и красного автомобиля с откидным верхом. К месту происшествия подоспели полдюжины полицейских машин и две «скорые помощи». Один полицейский махнул Тому — проезжайте. Финн комментировал происходящее:

— Это несчастный случай, и люди пострадали… Мертвых вытаскивают…

— Не смотри туда, пожалуйста.

— А я крови не вижу. А ведь ее много должно быть. Папа, смотри! Мертвый разговаривает!

На остававшемся до дома отрезке пути и отец, и сын испытывали облегчение: отпала необходимость сосредоточиваться на мистере Гадкере, можно обсудить аварии. Финн слышал об авиакатастрофе.

— Так это грустно, — сказал мальчик. — Но если б я летел на том самолете, тебе не пришлось бы волноваться. Я плавать умею.

Чик почти закончил отделку крыльца деревянными планками. Завидев Финна, он спросил:

— Эй, парень, твой собака где?

— Он у мамы. А мы аварию видели. Ничего себе авария! Столько кровищи!

— Финн, что ты выдумываешь!

— А вот и не выдумываю, я сам все видел.

Чик явно не понял, о чем речь.

— Может, новый собака тебе сообразим, а? — Китаец похлопал по одной из сероватых, по виду якобы ионических колонн, поддерживающих козырек крыльца. Сказал, обращаясь к Тому: — Тут я находить решение.

— Да, конечно, — ответил Том. Напоминаний о прогнивших колоннах ему сейчас хотелось меньше всего.

Несколько часов назад Чик объявил, что в трех колоннах из пяти древесина никуда не годится, и напоследок огорошил: «Вы на них раскошеливаться скоро», издав смешок, звучавший в ушах у Тома всю дорогу до Клондайк-билдинг.

Вечером Финн одержал серию нелегких побед в видеоигре и уже в восемь лежал в кровати — утомленный, счастливый воин. Ребенок уснул, и Том тихонько выбрался из-под одеяла. Поднялся наверх, в кабинет. Пришло электронное письмо от Дэвида Скотт-Райса. Оно сразу, без всяких приветствий, начиналось так: «Ты и вправду собираешься возложить на меня финсовую ответственность за ваше идиотское легковерие?»

«Финсовую»? Том посмотрел на время отправления: 16.45 по местному времени, пьяный час — у Скотт-Райса. Намекнул бы ему кто-нибудь — пусть приучится оставлять плоды своих нетрезвых измышлений в папке «Черновики». Ибо сейчас наприходило видимо-невидимо обрывочных посланий: тут и воинственные заявления, и жалобы; Дэвид обращался к Тому то как к общественной организации, то как к вероломному другу. Грозился подать в суд, называл неисчислимые беды, на которые его обрекло Управление по налоговым сборам, слезно вспоминал «годы совместной борьбы с халтурой и литературной поденщиной», затем снова и снова угрожал судебным процессом. «Утром я непременно встречусь со своими адвокатами». Адвокатами, во множественном числе?

Хотя в одном месте Том был обозван предателем, он все же скорее сочувственно отнесся к излияниям Дэвида. Разумеется, Скотт-Райсу хоть малая толика, да причиталась, если не обещанное месячное проживание, то по крайней мере приличная «финсовая» компенсация.

Дорогой Дэвид!

Не мог бы ты изложить свои претензии покороче (и менее эмоционально)? Мне нужно нечто, что я мог бы предъявить университетскому руководству, ведь ты едва ли захочешь выставлять на всеобщее обозрение записки, недавно мной полученные. Чем смогу, постараюсь тебе помочь, насколько позволит мой въедливый и беспокойный характер.

Том.

Пока местом ночлега Чику служил контейнер размером восемь на восемь для хранения отходов на Никерсон-стрит, арендуемый китайцем якобы под инструменты. Чик считал 75 долларов в месяц настоящим грабежом, однако же в контейнере имелся температурный корректор и электрическая розетка — к ней можно было подключать многочисленные приборы, тем более что их у подрядчика становилось все больше и больше. Еще за 9 долларов 50 центов компания, владеющая контейнером, обеспечила Чика личным номером почтового ящика до востребования.

Дела шли неплохо. На счете, оформленном на имя Чарльза Онга Ли, в Объединенном ссудно-сберегательном банке на Джексон-стрит лежало почти 9000 долларов. Кассиры в том банке объяснялись по-китайски. Чик вполне усвоил американский английский, но денежные дела, тайные и серьезные, казалось безопаснее обсуждать по-китайски. Побеседовав с управляющим банка, он решил инвестировать свои деньги в деньги, иными словами, в валюты всех стран, ежечасно изменяющие курс по отношению друг к другу, то понижая, то повышая его. На счете, превратившемся в валютный рынок, доллары словно ожили, уподобились соперничающим на скачках лошадям. Банкир объяснил Чику: деньги будут постоянно в работе, в деле, капитал будет непрерывно расти, поскольку из убытков станет извлекаться прибыль. Упадет доллар — на помощь придет иена. Упадет иена — швейцарский франк тут как тут. Чика, уплетавшего «Биг Мак», страшно радовала мысль об усердных, неутомимых, ловких деньгах. Скоро они сами смогут зарабатывать ему на гамбургер быстрее, чем он вот сейчас проглотит свой обед.

Банковскую книжку Чик держал во внутреннем кармане джинсов, самолично им пришитом и все время застегнутом безопасности ради. Работая, китаец надежно чувствовал наличие книжки именно там, куда легла бы ласковая женская рука — еще одна мысль, вызывавшая у него улыбку. Но пока деньги волновали Чика больше, чем любые девушки. Придет час, и им он уделит внимание — когда капитал возрастет достаточно, чтобы хватило на самую шикарную девочку.

Сейчас Чик крайне нуждался в мексиканцах. Пусть вернутся не все, достаточно даже двоих. Каждый раз, завидев их грузовик, он пускался следом и дважды уверенно и бодро подходил, однако встречал непонимающие, враждебные взгляды. Ласаро слишком боялся мистера Дона и лишь сказал Чику, где обычно бродят мексиканцы, ищущие работу, однако в само то место в центре города китайца отводить не стал. И там никого не оказалось. Всех мексиканцев уже разобрали на стройки и ремонт домов, людей не осталось вовсе. Чику стало обидно, будто от обмана. Он ведь вовсе не жадничает, ему бы только двоих ребят, и расчищали бы они город от старых ненужных деревьев за четыреста баксов в день. А без мексиканцев Чику максимум 120 долларов светит — да, за последние несколько недель он вплотную приблизился к грошовым заработкам Ласаро и компании. Маловато будет!

Нехватка рабочих рук целиком занимала мысли Чика, когда он обнаружил присутствие еще одного ночного постояльца в своем контейнере. В предрассветный час сосед материализовался в лучах лампы: старый, седой, в костюме и галстуке. Руки висят, точно плети, живот провалился и походка утиная. Чик думал: «7 долларов в час», притаившись во тьме и меряя незнакомца взглядом. Даже этот немощный гвеило лучше, чем ничего. Китаец незаметно проследил за стариком, дойдя за ним до синего «доджа неона», новенького, кстати. Сев за руль, семидолларовый тип как-то сразу выдвинул вперед челюсть, прищурил глаза и превратился в типа двадцатидолларового. Съехав с обочины, он уже походил на важную шишку из торговой фирмы: вот он попрощался на пороге собственного дома с женой, погрузился в машину и попылил по дорожке, посыпанной галькой.

На следующее утро Чик сам показался чужаку на глаза. Старик посмотрел сквозь него, будто китайца и не существовало. Изобразив покровительственную улыбку, перенятую у мистера Дона, Чик сделал два шага вперед. Незнакомец вздрогнул, испуганно, протестующе замахал дрожащими руками и кинулся к воротам, сверкая сбитыми до самых подошв каблуками. Перелез через заграждение, глянул назад — по его лицу можно было решить, что за ним гонятся злые духи.

Наблюдая за улепетывающим пристыженным гостем в бедняцких ботинках, Чик почувствовал себя неожиданно и приятно разбогатевшим, точно нашел на дороге серебряный доллар.

Детский сад «Стебелек», стремясь, видимо, отчасти оправдать свое название, тянулся по возможности кверху и помещался сначала на третьем этаже арендуемого здания на Квин-Энн, где также находились пиццерия, тренажерный зал, турфирма и магазин эзотерической литературы. Сменив еще два каких-то помещения, «Стебелек» перекочевал в подвальное помещение унитарной церкви, и комнаты «Кипарисик», «Платанчик», «Башенка», «Горка», а уж тем более «Лучик» не имели никакого отношения к видам из окон, пропускавшим так мало дневного света, что приходилось круглый год день-деньской жечь электрические лампочки мощностью в 150 ватт, съедающие огромное количество энергии.

Том держал Финна за руку, спускаясь в его подземный мир, и точно сделался одним из героев книг, использованных для написания «Немногих». Он стал Кеннетом, совершившим побег из Колдица и пробирающимся в опорный пункт эсэсовцев с фальшивыми документами и знанием немецкого в объеме разговорника. У двери комнаты «Лучик» Том поцеловал Финна, ощущая присутствие Спенсера, пристально глядящего на них из-за игрушечной крепости, и Салли, отметившей появление Тома жеманной улыбочкой и коротким нервным взмахом руки.

— Всего тебе самого-самого на сегодня, Финик.

— Ты можешь меня забрать пораньше? Пожалуйста!

Личико Финна побледнело — ведь и он ступил на вражескую территорию.

Том крепко обнял сына.

— Да, как только у вас закончится обед. Если будет хорошая погода, поедем в зоопарк.

— Обещаешь?

— Чтобы тут же я пропал, если я сейчас соврал. — Он взъерошил мальчику волосы и ушел, оставив сына среди нацистов.

Но еще надлежало явиться в кабинет обер-фюрера. Внутренне собираясь перед беседой (Бет сказала: главное, поблагодарить Мидж за разрешение Финну вернуться), Том специально старался вызвать у себя интерес к листочкам на доске объявлений: благотворительный аукцион, марафон в поддержку борьбы с раком груди, продается плетеная колыбелька с верхом. Ему показалось: ведь до омерзения просто добавить ко всем этим бумажонкам жуткую картинку: невозмутимую физиономию под заголовком, набранным жирным 72-м шрифтом и кричащим «РАЗЫСКИВАЕТСЯ!».

Когда Том показался в дверях, директриса живо перекроила выражение искреннего изумления, состроив гримасу, очень похожую на ее подпись в электронном сообщении, этакое двоеточие-черточка-скобочка.

— Я просто хотел поблагодарить…

— О, мы рады сделать все, что в наших силах. И вы же знаете, мы очень любим Финна. Только вот…

— Его действительно подначили. Насколько я понимаю, ребенок пытался защитить мое доброе имя.

— Мама Спенсера очень расстроена. По вполне понятным причинам.

Наум моментально пришли слова: «А что я испытал, ты, черт подери, не подумала?», но Тому удалось смолчать, и вслух он произнес совсем другое:

— Думаю, она скоро оправится.

— Будем надеяться, с вашим мальчиком сложностей больше не возникнет. — Тон ее не выражал даже притворной надежды. — Финн — очень… очень творческий ребенок.

Том вырвался из директорского кабинета с мыслью, что Бет повела бы беседу совершенно по-другому. Добрался до ведущих на улицу двойных дверей пожарного выхода и столкнулся еще с одним покидающим здание отцом — из тех аккуратных, молодцеватых, коротко стриженных мужчин, которых Том знал в лицо, но никогда не мог отличить друг от друга. Он хотел было придержать дверь открытой, когда мужчина — Скотт, или Брэд, или Тодд — тоже взялся за ручку и сказал:

— Проходите сначала вы.

Приняв это за неуклюжий знак уважения к его возрасту, Том проигнорировал приглашение и не отпустил дверь, ожидая, пока мужчина пройдет.

— Нет, пожалуйста, вы. — Незнакомец повертел руками в воздухе, дескать, давайте, идите-идите.

Том пожал плечами и стал подниматься по лестнице. Лишь переходя улицу, он догадался, что тот наглый мерзавчик хотел, видимо, благополучно выпроводить его с территории детского сада. Уже сев в машину, Том повернулся и заметил нахальный взгляд стоящего на верхних ступеньках «бдительного» гражданина, радеющего за общественный порядок. По дороге домой Том раздваивался между подавленностью и слепой яростью, из-за чего не увидел знак «Уступите дорогу». Ярко-зеленый «рэнджровер» осуждающе просигналил, излишне громко и назойливо.

Дома ждал Чик. И пять деревянных столбов, наверное, чудом спасенных китайцем от окончательной гибели и, судя по виду, когда-то — году приблизительно в 1900-м — бывших частью роскошного деревянного особняка. Грязно-коричневая краска на столбах пузырилась и отставала.

— Как вам, ничего? Неплохо, а?

Рядом с изящными серыми колоннами, которые Чик заклеймил как негодные, толстые неказистые чушки смотрелись просто чудовищно. Если их подогнать под размеры крыльца, они будут выглядеть смехотворно: настоящие борцы сумо, да еще и присевшие на корточки.

Чик погладил массивный деревянный бок.

— Не гнилой! Я починить — новенький будет. Говорить я вам, вы дом свой не узнать, когда ремонт конец.

Том был уверен, что китаец сначала откопал неизвестно где свои столбы, а потом сочинил историю про сгнившие колонны. Но знать — это одно, а спорить — совсем другое.

— Дешево, — заявил Чик. — Для вас брать по выгодная цена.

— Сколько?

— За все я платить… — Он смерил Тома внимательным взглядом. — Сто пятнадцать долларов.

Том ожидал тысячи или даже больше. Сумма оказалась и впрямь ничтожная. Наверное, Чик сорвет немалый куш, получив плату за саму работу, а столбы явно краденые. Тому они никогда и не были особенно нужны, и тем не менее он согласно закивал и по лицу его скользнула слабая улыбка облегчения. Да, да, треклятые деревяшки — страшно выгодное приобретение и достались почти даром.

— Сегодня день у вас счастливый, верно? — засмеялся Чик.

Парадную дверь приходилось держать открытой, чтобы подрядчик мог протянуть внутрь шнуры от своих инструментов. Дом наполнился звуками радио, бензопилы, шлифовального станка и смолистым запахом ели. Опилки вылетали во двор, Чик занес их и наверх, поднимаясь в туалет. Фигура китайца вырисовывалась нечетко: он работал прямо в центре небольшого ярко-желтого смерча. В начале двенадцатого пошел дождь, и опилки, уже лежавшие перед домом густым слоем, свалялись в комки и приобрели грязно-серый оттенок.

Том вышел на улицу и с трупом узнал Чика из-за бровей и усов, посветлевших от древесной пыли. Ею же припорошило и скулы, отчего запавшие глаза китайца словно еще глубже скрылись в глазницах.

Он выключил шлифовальный станок.

— Эй, смотреть-ка сюда.

Две серые колонны уже лежали на земле. Чик припер одну к краю крыльца, затем поднял молоток, занес его над головой и с силой ударил. Колонна расщепилась надвое, словно какая-нибудь палочка, а из трещины взвилось облачко белой пыли.

— Гнилой. А вы думать, я вам мозги дурить.

Том вторично скрепя сердце входил в комнату «Лучик». Поспешно укутывая Финна в пальтишко, он старался держаться как среднестатистический папаша, чей фоторобот никогда не показывали по телевизору и не печатали в газетах. Перед самым выходом к ним подошла Салли и таинственно шепнула: мол, у Финна «день прошел хорошо». Имеет в виду, решил Том, что тяжких телесных повреждений другим детям мой ребенок сегодня не нанес.

Из-за дождя и сырости в зоопарк не поехали и отправились в Тихоокеанский научный центр смотреть силиконовых динозавров. Там, слава богу, было практически безлюдно этим будним вечером. Немногочисленные посетители не обращали на Тома особого внимания, насколько он сам мог судить. Вдали от дома к нему, кажется, вновь благополучно возвращалась безымянность.

Исчезновение Хэйли перестало быть новостью. Нелицеприятная правда, по-видимому, заключалась в том, что у Топольски недоставало денег или там фотогеничности, а потому им не удалось надолго приковать к себе переменчивое внимание СМИ. Живи Хэйли в одном из приозерных особняков и будь ее история чуть больше похожа на громкое убийство Джон Бенет Рэмси[171], дела обстояли бы совсем по-иному. Но пропажа ребенка из бедненького съемного бунгало, находящегося в районе лагеря жилых автоприцепов, — сюжет, которому не суждено долго оставаться популярным и который быстро оттеснили на второй план десятки новых лиц и происшествий. Насильник с озера Гринлейк, сумасшедший с топором из Лорелхерста, групповое убийство в Такоме, полицейский, застреливший чернокожего водителя без всяких очевидных причин, эксгибиционисты на улице, гибель рейса 261, наконец. Общественность подзабыла Хэйли Топольски, а вместе с ней и Тома Дженвея. Последний раз он общался с Нэйджелом десять дней назад. А вдруг, думал Том, детективу тоже наскучила похищенная девочка и он просто принялся за расследование другого дела?

Финн играл в управляемого робота — тираннозавра реке. Мальчик застыл с лишенным всякого выражения лицом и выпяченной нижней губой; он заставлял чудовище запрокидывать огромную башку и издавать тоскливый, похожий на всхлипывание рев. Том, сидевший на скамейке в центре зала, изобразил комический ужас, но Финн будто ничего не заметил. Динозавр отступил, вопросительно повернул голову, снова рыкнул. На сей раз Том, не улыбнувшись, посмотрел в маленькие, без проблеска ума глазки и попробовал какое-то время не мигать. Наверное, целую нескончаемую минуту тираннозавр оставался без движения, потом Финн двинул рычажок, избавив отца от обиженного, корящего взгляда доисторического зверя.

На столе уже появилась любимая еда Финна, сосиски с пюре, когда в заднюю дверь вошел Чикс таким довольным и лукавым видом, что Том приготовился к известиям о какой-нибудь ужасающей неприятности. Пыль тонкими струйками посыпалась из складок потертой голубой куртки, а глаза китайца внимательно забегали по съестному на тарелках и на плите.

— Ты уже ел?

— Да как сказать. Эй, парень, хочешь, показать тебе что? — Чик полез в один из своих многочисленных карманов и достал живой шевелящийся комочек, завернутый в невероятно запачканное полотенце.

— Это щеночек! Папа, это щеночек! Можно его погладить?

— Ну конечно, — ответил Чик и выпустил собаку.

Финн уже стоял на четвереньках.

— Собачка! Эй, собачка, собачечка! Ой, какой хорошенький! Папа, смотри!

Щенок был коричнево-желтый, крепенький, с чересчур короткими задними лапами и огромными выпученными глазами. В его запутанной родословной наверняка фигурировали каким-то боком и такса, и мопс, но Тому пришли на ум другие предки, включая древесную лягушку, рыжую амбарную крысу и здоровенную свинью.

— Это что же такое? — спросил он.

— Собака это, — авторитетно заявил Чик, поднял щенка, задрал ему хвостик и, повернув, показал Тому. — Девочка. — И снова опустил на пол, откуда послышался тоненький голосок Финна, повторявшего на разные лады свое «собачка, собачка, собачечка».

— У нее и имя есть. Душечка. — Чик обернулся к Тому. — Как в том кино.

— Не понял?

— Ну в том кино. — Китаец качнул бедрами и изобразил, будто играет на гавайской гитаре. — Душечка.

— А, «В джазе только девушки»!

— Точно, то самое кино.

— Ду-у-ушечка? — пропел Финн. — Ду-у-у-ушечка!

У плиты Том, отвернувшись, накладывал пюре и сосисок в третью тарелку. Этот малоприятный сюрприз сильно разозлил его.

— Финн, оставь собаку Чика, вымой руки и садись ужинать.

Сосиски так и подпрыгнули, когда он резко поставил тарелку перед китайцем.

— Душечка — ваша собачка, да?

— Теперь твой собачка, парень.

— Моя? Она — моя? — Финн широко раскрыл глаза, надул щеки, губки его зашевелились, как две маленькие красные рыбы. Сначала он кинулся обнимать подрядчика, потом — отца. — Душечка! Ой-ой-ой, Душечка! Ты — моя собачка! Папа!

— Да, очень мило со стороны Чика. Чик, сколько я тебе должен?

Лицо Чика начало принимать обиженное выражение, больше всего пугавшее Тома, и он сразу же обмяк:

— Спасибо. Он всегда хотел собаку…

— Я всегда хотел собаку! Душечка! А Душечка докуда вырастет?

Чик вытянул руку над полом на высоте приблизительно роста терьера и стал поднимать, поднимать ее, остановившись лишь тогда, когда уже запросто мог бы опустить ладонь на голову взрослого ирландского волкодава.

— Вот досюда.

— И конечно, у собаки нет ни ошейника никакого, ни поводка?

— В магазине купить, — отрезал Чик, поддевая вилкой вторую сосиску.

— Финн, давай руки мой, еда остывает. С собакой потом будешь играть.

— Ее Душечкой зовут!

— Вот потом с ней и поиграешь!

Щенок закружил по кухне, сосредоточенно обнюхивая пол. Потом внезапно резко остановился, оглядел присутствующих и весь съежился, вытянув шею, а задок отставив. Лобик собаки собрался в складки, глаза чуть ли не вылезали из орбит. Хвостик мелко дрожал. Никто не произносил ни слова. Трагическое представление — Изольда в исполнении слишком усердной дилетантки, думал Том, — она поет свою предсмертную арию, «Liebestod»[172]. Дело дошло до «Ertrinken, versinken, unbewuβt, höchste Lust»[173], и собачонка гордо отошла в сторону, демонстрируя аккуратненькую внушительную кучку, лежавшую на белом линолеуме спиралевидным ископаемым аммонитом.

— Хорошая соба-а-ачка, — сказал Финн и протянул ей сосиску.

— Финн, я тебя прошу, не корми ее со стола.

Но щенок уже торопливо заглатывал сосиску, показывая белые остренькие зубки. Том забыл заказать в «HomeGrocer.com» бумажные полотенца, из-за чего пришлось туалетной бумагой, марая пальцы, убирать нечистоты с пола. Вонь стояла непередаваемая. Том откупорил бутылку красного вина, налил себе полный стакан и выпил его содержимое большими глотками, как пьют лекарство. Потом вспомнил о госте.

— Чик? Ты будешь?

— Конечно, — ответил китаец. К вину он, однако, так и не притронулся.

— А Душечка гавкать умеет?

— Ага, еще как. Хочешь послушать? — Чик повернулся вместе со стулом, сделал грозное лицо и занес над головой кулак. Собачонка сжалась, взвизгнула, чуть отползла назад, прижимаясь брюхом к полу, а потом разразилась таким бешеным тявканьем, точно беднягу заживо потрошили. Она выдавала звуки страшно пронзительные, Том и не знал, что человеческое ухо, оказывается, способно воспринять подобное.

— Видал? Гавкать подходяще! — Чик, ухмыляясь, обратился к Тому: — Сторожевой собака.

— Душечка! Все хорошо. Бедненькая Душечка. Все хорошо, маленькая. Это он так просто. Он пошутил. Ты моя миленькая…

— Где ты ее нашел? — спросил Том, думая между тем, после каких же бед животное подобным образом реагирует на занесенный кулак.

— Сказать же я парню, сообразить ему новая собака.

Щенок и впрямь напоминал смастеренную Чиком вещицу — было в собачонке что-то от находчиво состряпанной буквально из ничего поделки. Тот же отпечаток лежал и на строительных лесах, возведенных китайцем, и на новых колоннах для крыльца.

— Настоящий американский собака! — Подрядчик безудержно расхохотался над собственной шуткой.

— Папа! Можешь подержать Душечку, если хочешь.

Том терпимо относился к кошкам и успел почти полюбить Ходж, а собаки ему никогда не нравились за их необузданность в сочетании с чувствительностью натуры. Он проворно взял щенка на руки, и тот поглядел на него с неожиданным у такого малыша видом усталого цинизма, потом попытался куснуть за палец — не очень сильно, но ощутимо.

— Ай-ай! — Том отдал щенка Финну, звонившему матери, чтобы сообщить потрясающую новость. По обоим номерам срабатывал автоответчик.

— С ней нужно заниматься, — сказал мальчик. Он не пропускал ни одного выпуска «Планеты животных», поэтому премудрости, касающиеся воспитания собак, били из него ключом. — Нам надо купить специальный брелок, знаешь, для дрессировки. И поводок для прогулок. Косточку резиновую. И корм. Нам очень нужен собачий корм, папочка. Пойдем к «Кену», а?

— Что она ест? — спросил Том.

Чик призадумался.

— Сосиска, — последовал ответ.

— Сидеть, Душечка, сидеть! Сидеть! Хорошая собачка! Папа, смотри! Нет, собачка, нельзя! Мы тебе таких косточек принесем!

Поставив локти на колени и уперев подбородок в ладони, улыбающийся Чик смотрел на мальчика и собаку с собственнической, пиквиковской благожелательностью. Глянул на Тома, подмигнул.

— Довольный, как поросенок в луже, а?

Отвинченная от тюбика с горчицей крышечка. Остатки ужина по всему столу. Вот полный стакан Чика, а вот пустой — Тома. Сцена из семейной жизни. Мысль «А ведь мы и есть семья!» поразила Тома. И налицо неотъемлемая составляющая существования семьи — маски на лицах, разговор будто на разных языках. И мимолетность именно такого положения вещей. Семьи сегодня долго не держатся, и эта с минуты на минуту распадется, но эфемерность не делает ее менее реальной, даже наоборот. Каждая семья заводит такую собаку, какую заслуживает, думал Том. Страшненькая Душечка неожиданно точно вписалась в обстановку, будто уже давно тенью шныряла по дому, выжидая момент, чтобы материализоваться.

Том спросил, извлекая никотиновую подушечку из упаковки:

— Где ты сейчас живешь?

— Место есть. Снимать.

— Просто знаешь, если тебе еще нужно где-нибудь…

Щенок зубами ухватил брючину Финна и дергал ее туда-сюда, мотая головой. Время от времени собачонка издавала тонюсенький рык, напоминающий звук маленького двухтактного двигателя на игрушечной модели самолета.

— Нельзя, Душечка, нельзя!

— Уанг-уанг-уанг! — Чик оскалил на Душечку кривые зубы, и она тотчас отпустила штанишки Финна и бегло что-то уанг-уангнула подрядчику по-китайски.

— Мороженое кто-нибудь будет? — поинтересовался Том, надеясь удержать свою внезапно образовавшуюся семью еще хотя бы ненадолго. — Кто за то, чтобы навернуть мороженого?

— Шахматы! — воскликнула Бет.

В Битве за Чикаго наступило затишье, и поздно вечером Бет с Робертом отправились поужинать в «Летучей рыбе». Вовсю гремела музыка, и им приходилось близко склоняться друг к другу, перегибаясь через узкий столик, иначе бы они не смогли разговаривать. Бет ела морского окуня в ананасах и подливку из анчоуса, Роберт — тайские крабовые котлетки с лемонграссовым майонезом. Платила Бет.

— Шахматы?

— Да. Сейчас я играю не очень, но в детстве неплохо умел. — Роберт наморщил нос, как всегда, когда строил из себя скромника. — У, когда я в четвертом классе учился, стал чемпионом штата Мичиган. Почти до национального турнира дошел, да в полуфинале продул тому индусику из Оксфорда, из штата Миссисипи. Радживу. Вообще я тогда был ботаник, но Раджив — тот был просто мега-ботаник! Носил толстенные очки, вот такущие, замотанные пластырем, и вслух болтал сам с собой всю игру. Думаю, стоило Радживу помаячить у меня перед носом часа четыре, чтобы я сразу понял: шахматы — не мое.

Роберт пошевелил в воздухе указательными и средними пальцами рук, заключая в кавычки слово «мое». Еще одна его привычка — дистанцироваться от собственных высказываний, закавычивая их. Однако молодой человек делал так нечасто, жест этот не был предсказуемым или раздражающим. Бетон вполне нравился.

— Теперь я просто для развлечения играю.

— И ты каждый день играешь с тем парнем из Сараево?

— Да, мы с Бранко поигрываем. Почти каждый день. И только по одной партии. Мы встречаемся на сайте для шахматистов, когда здесь одиннадцать утра, а у них в Сараево девять вечера.

— И сколько длятся ваши партии?

— Недолго. Минут тридцать, сорок пять.

— А я тебя за этим ни разу не застала.

— Мой брандмауэр действует. В реальном времени отслеживает местопребывание босса.

— Ага, и меня заодно ты все время водил за нос!

— Каждому ведь нужно о чем-то еще думать помимо аятоллы. Вот ты — что бы ты без Финна делала?

— Ты сказал — аятоллы?!

— А ты вспомни, как он свои рубашки застегивает под горло. Ох уж мне его костюмчики!

— О, он еще меньшее из двух зол. По крайней мере это тебе не полоумный Компьютерный Мессия.

Роберт точно воспроизвел, правда, тактично понизив голос, скрипучий смех Джеффа Безоса. Бет захихикала.

Роберт поднял руки — сдаюсь мол, сдаюсь — и сказал:

— Виноват, ни в коем случае не следовало о нем заводить речь. Давай не будем о Стиве, а то весь ужин пойдет насмарку.

— Хорошо. Так что там насчет твоего приятеля-серба, Бранко?

— Он парень остроумный.

— А, вы еще по телефону общались, да?

— Нет, я имею в виду его манеру играть. Я над ходами Бранко вечно ухахатываюсь.

— Разве можно смешно играть в шахматы?

— Ну да. — Ответ Роберта прозвучал несколько озадаченно. — Я и не разговаривал с ним никогда… Мы только вместе отвисаем.

— И выходят идеальные взаимоотношения. Когда просто с кем-то «отвисаешь».

Бет пришло в голову, что на протяжении последнего часа с небольшим она и Роберт как раз этим и занимались — «отвисали».

— И я того же мнения. Ну, слон D3-C4. Король G8-H8. Ферзь E4-F4…

— Шах и мат?

— Спасский сдал ту партию. В 1972-м, в Рейкьявике. Классическая встреча. Но не возникает особого желания пообщаться, скажем, с Бобби Фишером. Или со Спасским. — Роберт засмеялся. — Настоящие шахматисты — психи будь здоров.

На десерт съели одно на двоих мороженое с кусочками банана. Бет, на несколько сантиметров переставив ногу под узеньким столиком, коснулась колена Роберта. Ни один из них не придвинулся ближе, но положения они также не изменили. В принципе их ноги даже не соприкоснулись; соприкасались, думала Бет, скорее джинсы. Она не была уверена, заметил ли Роберт вообще этот контакт.

Принесли счет, и он сказал:

— Ну, я пойду, наверное, а то опоздаю на автобус в Кэпитол-хилл.

Неуверенности в его словах как раз хватило для того, чтобы Бет произнесла:

— Можешь в любой момент приземлиться у меня. Я живу через дорогу. Финн сейчас у моего бывшего мужа — свободная комната есть. В общем… если хочешь…

Да — робко и очень вовремя — он хотел.

Полиция в доме. Полисмены в форме складывают и складывают что-то в прозрачные целлофановые пакеты. Уже забрали компьютер Тома, каталог детской одежды из магазина «Гэп Кидс», целый конверт фотографий купающегося в ванне Финна. Женщина-полицейский показывает своему коллеге книгу, название которой Том не видит. Женщина перелистывает страницы, и на лице мужчины возникает явное отвращение.

Том пытается говорить, но, похоже, от ужаса он онемел. У него выходит лишь сдавленное «ахххх!», совершенно не привлекающее внимания посетителей. Мужчина и женщина продолжают укладывать вещи Тома в свои пакеты.

Полицейские спускаются ниже, вот уже почти обыскали второй этаж, и рано или поздно они найдут то, что спрятано в подвале. Том давно знал: оно там — просто никому не говорил. Нет, сам он ничего не сделал, вернее, ничего не помнит, однако ему известно о свершившемся, и значит, скоро на него наденут наручники и увезут в специальной машине с зарешеченными окнами. От вины никуда не деться. Том, видимо, всегда втайне догадывался — так и будет, и вот теперь он понесет ужасное наказание.

Один из полицейских прошел мимо, неся пакет, доверху набитый одеждой Финна.

— Все с тобой ясно, парень, — сказал полисмен, удивив Тома лондонским акцентом.

На офицере — черная каска с огромной серебряной восьмиконечной звездой впереди.

Полицейский пошел дальше, вниз по ступенькам, а Том вяло размышлял: что лондонский констебль делает здесь, в Сиэтле?

Нет, невозможно. Том почувствовал волну облегчения, когда стало ясно — происходящее ему снится. Он умел спасаться от страшных снов. Надо набрать в легкие, а потом с силой вытолкнуть из себя воздух, пропустив его через сомкнутые стенки гортани. Просто-напросто требуется напряжение воли.

Полицейские с пакетами продолжали ходить по спальне Финна и комнате Тома, но теперь понятно: они — химеры. Том сделал усилие, вдохнул полной грудью и с громким криком освободился от кошмара.

Проснулся в пустом доме — полиция уже ушла. Однако это не его спальня, это подвал. В воздухе — тошнотворный сладкий запах, как от гнилой рыбы, и, несмотря на позднюю ночь, Том одет и держит черный электрический фонарик с резиновым корпусом.

Он посветил на паутину под балками, на кучу коробок с разным старьем, на потрескивающую печку. Собравшись с духом перед тем, что вот-вот случится, Том шагнул в прямоугольник утоптанной земли, где Чик когда-то устроил себе жилище.

Вот оно, как Том и представлял: грязный сверток размером с упитанного младенца, завернутый в перепачканную синюю клеенку и обвязанный грубой веревкой. Измятая клеенка, практически не освещаемая фонарем, оказалось, протекла. Темное пятно неправильной формы расползалось по земляному полу слева от свертка, и неровные края пятна образовывали рисунок, напоминавший мысы и фьорды. Оно появилось недавно, это точно. Том опустился на корточки, направив луч фонарика на землю вокруг свертка. Черные катышки — крысиный помет. Пару лет назад Бет вызывала сотрудников эпидемстанции, но крысы, видимо, вернулись. Вблизи зловоние было невыносимо. Ощущая горечь во рту и подавляя тошноту, Том попытался развязать веревку. Она вся растрепалась, узла и не найдешь. Черная крыса с прилипшей к тельцу мокрой шерстью выскользнула из свертка и прошмыгнула мимо печки в темноту.

Том закричал. На сей раз, пробудившись, он руками и ногами цеплялся за несуществующие выступы на твердой поверхности, круто уходившей вверх. Ощупью Том обнаружил, что лежит поперек кровати, в изголовье, и лицом прижимается к стене. Темная спальня была словно продолжением страшного подвала, поскольку в воздухе повисло слабое эхо вырвавшегося у Тома крика, наверняка разбудившего соседей и напугавшего Финна.

Из коридора не доносилось ни звука. Еще не совсем выкарабкавшись из кошмара, Том неловко накинул на плечи халат Бет и, поеживаясь, заковылял к полуотворенной двери в комнату сына.

В призрачном свете ночника — голубой луны — Финн разметался на кроватке, прижавшись щекой к мишке и замотавшись в одеяло. Том, не дыша, прислушался к дыханию сына. Пришлось совсем низко склониться к постели тем ухом, которое «работало» лучше, и вот он уловил мерное посапывание, легкое, как слабый ветерок над водой. Том подтянул одеяло и укутал плечики Финна. В картонной, бывшей винной, коробке, стоявшей у кровати, зафыркали — значит, и щенок тоже жив-здоров.

Том, пошатываясь, прошел наверх, сел за кухонный стол и закрыл лицо руками. Торжество жизни в комнате Финна должно бы было его приободрить, однако бодрости он не ощущал. Пятно на земле, голубая клеенка, веревка, завязанная узлом, — едва ли все это ушло вместе со сном. А вдруг сон и не закончился?.. Запах чувствовался по-прежнему — густой, жирный аромат, — в первый момент его можно спутать с благоуханием какой-нибудь невероятной гибридной дамасской розы. Возможно — во всяком случае, такая возможность не исключена, — началась третья часть кошмара, и Том вскоре проснется от собственного крика уже в новом эпизоде, причем каждый последующий кусок будет обладать обманчивой реальностью теперешнего.

Надо развязать узел и узнать, кто завернут или что завернуто в клеенку. В бесформенном свертке запросто могут оказаться слипшиеся, смердящие части расчлененных тел: туловище одной жертвы, обрубок ноги другой. Если и есть там какая-то часть трупика Хэйли Топольски, то явно содержимое свертка этим не ограничивается. Да, Том проявил потрясающую невнимательность в тот вечер, но неужели только отсюда происходит острое, гложущее чувство вины за случившееся с девочкой, пусть даже во сне? Или это из-за Финна? У ребенка ведь не стало семьи, она погибла из-за легкомыслия и небрежности отца, точно растение, которое забывали поливать. «Да» — следует ответить на первое предположение, и «да» — на второе. Однако остается еще нечто большее и худшее.

Невинным людям не снятся сны убийц.

— Папочка?

Том понятия не имел, давно ли Финн стоит на пороге. Мальчик держал на руках мишку и казался напуганным. То были не обычные ночные страхи, что исчезают, стоит лишь покрепче обнять малыша. Финн боялся отца. Встревоженное заспанное личико ребенка побелело, глаза широко раскрылись. Финн будто бы все знал.

— Что такое? — вырвалось у Тома из пересохшего горла.

Не успел мальчик ответить, как мишка стал корчиться и пищать.

Бет проснулась первой. Она лежала тихонько и рассматривала Роберта — насколько удавалось разглядеть его в предрассветных сумерках, к тому же одним глазом. По-мальчишески растрепанные волосы, густые и светлые, неровной челкой падали на лоб. Выражение легкой насмешки застыло на лице, словно губы умели улыбаться лишь иронически. Бет прислушалась к напоминающему шум прибоя гудению первых машин на скоростной автостраде и нашла Роберта без очков невероятно привлекательным, почувствовала себя недостойной этой красоты. Так, бывает, проснешься в номере отеля, а тебе по ошибке принесли на завтрак деликатесы, предназначавшиеся другому человеку, однако кушанья от этого не становятся менее заманчивыми. Бет осторожно вытащила руку из-под одеяла, взглянула на часы. Времени оказалось больше, чем хотелось бы.

Она шепнула:

— Роберт…

Ни звука. Ресницы у него тоже светлые-светлые.

Женщина попробовала еще разок:

— Роберт, милый…

Открылся один глаз. Потом другой. Роберт широко улыбнулся. Он совершенно — как приятно! — не удивился, увидев ее.

Бет улыбнулась в ответ и спросила:

— Помнишь Чикаго?

8

— Томас?

На другом конце провода не говорили, а хрипло шептали.

— Да, слушаю.

— Пол Нэйджел. У меня инфекция. И кое-какие новости. — Судя по его тону, можно было решить, что звонит он со смертного одра. — Хэйли обнаружили.

«Так я и знал», — подумал Том, а вслух спросил:

— Она жива?

— Нет.

— Ох…

— Мерзкие подонки. Бросили тело в ручей около озера Мозес. Оно по другую сторону гор. Останки принесло течением только сегодня.

— Вы сказали: бросили, они?

— Мужчина и женщина, если их можно так называть — я бы, например, не стал. Им от двадцати до тридцати лет. Белые. Нам известен номер машины и, по описаниям свидетелей, внешность преступников. Люди посчитали их родителями девочки. Вероятно, они действительно кем-то доводятся Хэйли, сейчас это выясняется. В Айдахо у нее вроде есть дядя. Над девочкой… надругались.

— Как мне жаль.

— О чем тут жалеть? — Шепот зазвучал гневно и нетерпеливо. — Вы свободны и избавлены от подозрений. Ах да, у вас даже имеется чертово алиби, хоть вам и ненужное, да и мне оно также ни к чему.

— Не понимаю вас…

— Первое января, девять ноль-ноль! Хэйли находилась в Эленсберге, установлено абсолютно точно. Она была жива, пропади все пропадом! А вы где находились, Томас?

— Я не…

— Ну да, да, конечно. Простите, забыл. Вы здесь были, в этом самом кабинете, разговаривали со мной.

— Так, значит, если…

— Да, верно. Все оказались, черт подери, не в том месте, потеряли только треклятое время. Такие вещи случаются. Отец девочки и словом не обмолвился, что у него есть брат, а никому в голову не пришло его спросить. Нет, нам понадобилось зациклиться на чудаковатых курильщиках, страдающих амнезией. Я тут не шутки шучу, Томас. Ребенок оставался в живых как минимум пять дней после похищения, и от одной этой мысли меня пробирает до самых костей.

Том хотел сказать: он понимает, он знает, в гибели Хэйли есть доля его вины. Только в этой беседе Тому предназначалось амплуа Дурака, и Нэйджел позволял ему говорить исключительно глупости.

— В общем, я понимаю, каково вам.

— Ни черта вы не понимаете, Томас. — Сиплый голос Нэйджела напоминал шуршание сухих листьев на осеннем ветру. — Даже ни вот столечка не догадываетесь, каково мне.

Он положил трубку с мучительным всхлипом — так показалось Тому.

После звонка детектива настроение не поднялось и облегчения не наступило. Том чувствовал: его пробирает до самых костей. Он тупо смотрел в окно кабинета, на частые черные ветви падуба с гроздьями ягод. Том будто раздвоился. Увидел свое второе «я», тянущееся за карандашом и бумагой, составляющее список необходимых покупок для маленькой уродинки — собаки Финна, спавшей тут же в коробочке. Этот другой Том написал: «Клетка (домик)». Потом — «ошейник + поводок». Потом — «брелок для дрессировки?». И «резиновые кости».

Том наблюдал за двойником и угрюмо завидовал его бездушному механическому спокойствию.

— …в этом мире, кроме смерти и налогов, — заключил мистер Дон. Он сидел за столом с вращающейся крышкой, и бумаги постоянно падали с нее белыми хлопьями снега. — Знаешь, кто это сказал, еще до меня? Бенджамин Франклин. Шутник был тот еще. Надо тебе как-нибудь почитать его.

— Да, может, почитаю, мистер Дон.

— Ты его портрет наверняка видел на стодолларовой бумажке.

Чик пришел договариваться насчет мексиканцев. Китаец не особенно надеялся на успех, однако приготовился выложить тысячу долларов за всю бригаду. С первых же минут мистер Дон принялся жаловаться на декларацию о доходах. Хороший знак, по-видимому.

Мистер Дон все брюзжал, сидя спиной к Чику, и царапал на бумаге, царапал, царапал, заставляя китайца ждать. Наконец повернулся вместе со стулом.

— Ну и чем же я тебе могу помочь, приятель?

Чик изложил свои условия. На черепашьей физиономии мистера Дона, мясистой и загорелой, не отразилось ровно ничего; он разглядывал пятнышко на потолке прямо над головой Чика.

— Все, что я могу платить, мистер Дон.

Дон перевел взгляд на собеседника.

— Не хочется мне с тебя деньги брать. Я придумал кое-что получше. — Он бросил сигару в сторону Чика, особо не целясь, и китайцу пришлось присесть и поднять ее с пола. — Мою паровую баржу знаешь?

— Конечно, да.

Это серое судно, находящееся на самом краю дока и похожее на плавучий завод. Его надпалубные сооружения размером с дом того американца, а переходов и мостиков там видимо-невидимо.

Чика баржа давно восхищала своим серьезным и важным видом, хотя китаец не мог себе представить, на что человеку может понадобиться такая громадина. Он спрашивал у Ласаро, и ответ мексиканца — «чтоб пар делать» — лишь добавил судну таинственности, а значит — притягательности.

— Грустная история случилась. Заплатил я на аукционе тридцать пять штук баксов за эту хрень. У военно-морского флота выкупил. Планы строил большие. За границу собирался перепродать. Новенькая паровая баржа таких размеров стоит где-то миллион пять тысяч или миллион шесть. Всех, кто судами занимается, прощупал, штуку баксов на объявления извел. И как думаешь, чем дело кончилось? Никто брать не захотел. А я вот теперь о покупке жалею.

Мистер Дон постучал сигарой по старой латунной плевательнице, служившей ему пепельницей.

— Понимаешь, вот я и подумал, если мы с тобой станем партнерами, я б мог сократить свои убытки. На рынке отходов — швах, но можно еще сбыть цветные металлы. Десять штук выручить за латунь, за медь — и того больше, да прибавь сюда свинцовый балласт. В общей сложности тридцать пять тысяч. Все это добро с баржи выдаиваем, а саму чертову махину потом продаем. Это, может быть, еще двенадцать. Въезжаешь в расчеты?

Въезжать-то Чик въезжал, однако сами расчеты не произвели на него впечатления.

— Проблема в одном. Чтобы просто добраться до самих металлов, а потом их узаконить, надо убрать всю проводку — и ее тоже можно потом продать. А еще асбест. Там, на барже, асбеста до хрена и больше. Одна обшивка парового котла чего стоит. Три полных грузовика этого дерьма наберется, а то и поболе, — я имею в виду, не пикапов, а самых больших фургонов на колесах, какие только можно арендовать. Придется найти какое-нибудь глухое место, скажем, на севере Каскадных гор, в Национальном парке, или у озера Росс. Если осторожность не соблюдать, живо за решетку загремишь. А страсть как неохота.

Чик почувствовал себя оскорбленным. Получалось не сотрудничество, а те же 12 долларов в час или даже меньше, какими бы там цифрами мистер Дон зубы не заговаривал. Чик повертел в пальцах незажженную сигару, изучая пятнышко на потолке над головой мистера Дона, и ответил:

— Я не совсем согласен.

— Я тебе еще гвоздь программы не выдал.

— Гвоздь программы?

— Ага. Владельцем баржи станешь ты. Вот тебе и гарантия. Не могу же я продавать то, что не мое, это противозаконно.

— Не пойму.

— Дело вот в чем. Допустим, мы становимся партнерами, и каждый из нас получает в итоге около двадцати трех штук, правильно? Для тебя сумма подходящая, для меня не очень. От таких делишек мне самому себя жалко становится каждый раз, когда вижу в зеркале свою малопривлекательную физию. Помнишь ведь, я уж выложил тридцать четыре за эту посудину. Да еще где-то с год она там болтается на якоре, а я оплачивай аренду территории в сто пятьдесят футов. Убытки не мешало бы возместить. Если я тебе сейчас продам баржу, удастся списать со счетов разницу между тем, что ты заплатишь, и тем, что я заплатил, и плюс к тому — расходы на аренду.

— Мне не нужен паровая баржа, мистер Дон.

— Я еще цену тебе не назвал.

— И какая цена?

— Сто баксов. Одна бумажка с Беном Франклином.

— Для чего вы это хотеть?

— Ради личной выгоды, приятель. Ты приобретаешь право владеть судном — я зарабатываю шестьдесят восемь тысяч, в два раза больше, чем отдал. Я сохраняю право владения за собой — зарабатываю всего двадцать три. В общем, если купишь баржу, принесешь мне навар в сорок пять тысяч долларов.

— Вроде как беспроигрышный вариант.

— Верно. Ты в выигрыше, и я в выигрыше. Латунь, медь, свинец, баржа — я все выкупаю у тебя за полцены. Тебе и покупателя подыскивать не надо, вот он я, здесь сижу. Ты нанимаешь мексиканцев на сколько надо: на три недели, на месяц — со следующего понедельника. Но сначала пусть закончат работать на меня. Потом можешь сам заботиться об их медицинских страховках и налогах на социальное обеспечение.

Чик хихикнул.

— Истинная цена, которую ты заплатишь за баржу, — вроде как скидка при оплате съемной квартиры, если ты ее держишь в порядке. Однако Внутренняя налоговая служба о подобных скидках слыхом не слыхивала.

Еще совсем недавно, подумал Чик, его бы сбила с толку логика полученного предложения, однако теперь он все четко понимал. Похоже на валютный рынок, суть которого мистер Киу из банка ему разъяснил: японская иена падает, японцы плачут, а ты смеешься, ведь ты скупаешь их денежки по дешевке благодаря взлетевшему швейцарскому франку. Убыток работает на прибыль. Потеряй деньги, и ты заработаешь. Веем крупным американским компаниям о том известно: их вес на рынке измеряется размером убытков, и чем больше убытки, тем богаче становится фирма. Даже собачонка за пятнадцать долларов вписывается в эту схему. Мистер Дон хочет продать ему судно, чтобы заработать больше денег, и по той же самой причине Чик купил мальчугану щенка. Точно мистер Дон говорит — беспроигрышный вариант!

— Как я покупать ее у вас?

— Ну, для начала даешь мне стодолларовую бумажку. Или даже лучше, я тебе ее одалживаю. Затем мы составляем договор купли-продажи. Идем в банк рядом с Рыбным хозяйством и заверяем договор. И — есть! — ты приобрел право владения.

Ближе к вечеру Том повез Финна с Душечкой в зоомагазин, и мальчик купался в лучах славы, которую приносил ему беспокойно елозивший на руках щенок. Косматая шерсть и, мягко говоря, необычный экстерьер почему-то лишь добавляли собачонке популярности. Женщина, приблизительно возраста Бет, остановила Финна и спросила, кто там у него, «собачка-мальчик или собачка-девочка», а две девушки на кассе, оживленно воркуя, накормили Душечку разноцветными сахарными косточками. Щенок цапнул лакомство будто тасманийский дьявол — Том видел в «Планете животных», как хищное сумчатое набрасывается на тушу мертвой овцы.

Они уехали из магазина, увозя в багажнике накупленные на 160 долларов собачьи принадлежности первой необходимости, а также книгу «Собака в вашей жизни». По дороге Финн предпринял героическую попытку почитать ее вслух.

— Щенок — в — доме — это — час… Не разберу.

— Скажи по буквам.

— А, м, е, р, и, к, а, н, с, к, о, й…

— Американской.

— Это час Американской Мачты.

— Мечты?

— Ага, щенок в доме — это часть Американской Мечты!

— Молодчина, Финик.

Пока мальчик и собака шумно возились на кухне, Том поднялся наверх к компьютеру. Буквально несколько минут назад пришло письмо от Бет:

Я прочла заметку в «Таймс». Насчет девочки — ужасно, но написанное о тебе порадовало. Они даже извинились, а такое нечасто случается, все говорят.

У нас просто сумасшедший дом. Давай я не приеду за Финном севодня вечером, пусть он у тебя останется, а? Может, смогу забрать его завтра, но точно пока не знаю. Зависит от здешней степени сумасшествия. (Чикаго!)

Б.

Том, со страхом ждавший одинокого вечера, заполненного угрызениями совести, ответил, что будет рад оставить Финна на несколько дней, и пусть Бет не волнуется. Он собирался зайти на сайт «Таймс» и тут услышал донесшийся снизу крик Финна.

— Ой, нет, нет! Ай, Душечка! Плохая собачка! Плохая! Папа!

В гостиной щенок, рыча, расположился в гнездовье из рваной бумаги.

— Что случилось?

— Просто я в туалете был… — Финн поднял собачку и прижал ее к груди, испуганно глядя на отца. — Это очень-очень плохо, да?

— Нет, Финик, нет.

По лицу сына Том понял: ребенок страшился чуть ли не умерщвления своей любимицы за то, что она сотворила с произведением миссис Троллоп «Домашние нравы американцев». Том поднял изжеванный клочок:

благородное судно,

как их называют были

чная веранда, затененная навесом, кресла и

сын, почти каждая пассажирка проводила весь

ту корабля находилась та самая леди Франклин. Я, кстати

«Идея книги все равно ни к черту, — подумал Том. — Фанни Троллоп — чепуха». Он рассмеялся.

— Это собака — литературный критик. И собака-патриот, Финн. А куда ты, кстати, убрал ее еду?

— У, друг! — Плечи Ласаро, обычно понуро опущенные, теперь тряслись от смеха. — Знаешь, как он звать тебя? Онассис. — Смуглое рябое лицо мексиканца никогда еще не было столь оживленным.

— Смешной тип. — Чик резко и смачно сплюнул на асфальт.

— Он заставить тебя купить дерьмовый посудина.

Оба посмотрели за верфь, на паровую баржу, темный силуэт которой заслонял все прочие суда.

— Он не «заставить». Мы с ним заключать сделка. Ему выгодно, мне выгодно.

— Он выгодно, друг. Он всегда выгодно.

— Не знать ты ни хрена. У меня право владения.

— Ему выгодно с налоги, у тебя только с проблема и выгодно. — Ласаро чуть снова не расхохотался.

— Что имеешь в виду?

— Он по уши в дерьме — экологи, береговая охрана, да еще городские власти. Дамочка писать письмо, говорить, баржа ей вид поганить. Дон сказать на той неделе — собираться вытащить свою посудину на буксире в море, далеко, очень далеко и потопить ее. Только бояться — береговая охрана заметить.

— Тогда распрощаться он с хороший цветной металл, — презрительно ответил Чик. — Есть латунь. Есть медь. Есть свинец. Плюс баржа сам. Следи за расчет!

— Только проблемы и есть, друг.

— Бизнес есть.

— Экологи приходить, смотреть. Береговая охрана, и из город тоже. Надувать он тебя ради свой выгода.

Чик недоверчиво хмурился. Потом вроде поверил — и снова разуверился. Его бесила глупая ухмыляющаяся физиономия Ласаро. Китаец прикрыл веки и с усилием растянул губы в улыбке.

— Может, он так считать.

— Говорить я тебе, друг, конец месяц, Дон требовать плата за швартовку, минимум тысяча доллар. Ты не платить, он приказать — вышвырнуть этот козел с моего судна! Ты владеть! Делать надо что-то! Как ты уметь крутиться? Он нагреть тебя!

— Дон так говорить?

Том совершил вылазку в университет — настоящий полет на малой высоте, когда ты засечен неприятельским радаром. На фоне горы Рейнир кампус, залитый лучами февральского солнца, смотрелся не по сезону мило. Том шел быстро, опустив голову. Он — движущаяся мишень.

Огонь зенитной артиллерии настиг его в Пейделфорд-холле, при входе в лифт. Расс Ван Стрэнд тоже ехал наверх. Доцент отыскал чрезвычайно интересную царапинку на лакированной деревянной панели и подвергал ее всестороннему семиотическому анализу. Небольшой ярко-фиолетовый рюкзак Ван Стрэнда, туго набитый не то книгами, не то продуктами, выглядел новехоньким. Двери лифта задвинулись, и доцент пробормотал:

— Рад снова тебя видеть.

Не найдя подходящего ответа, Том спросил:

— На прогулку собрался?

— Нет, а что?

— Ну, так упаковался.

На третьем этаже Ван Стрэнд пулей вылетел из лифта, словно борзая, несущаяся за электрическим зайцем. Он свернул направо, Том налево. Унылый пустой кабинет, чисто вымытый за время отсутствия своего владельца, вызвал в памяти неприятное воспоминание о мрачноватом рабочем месте Пола Нэйджела в департаменте шерифа округа Кинг. Том написал на листе бумаги график приемных часов и кнопками прикрепил его к доске объявлений за дверью, а рядом с графиком поместил небольшую приписку, гласившую: «Начало занятий по расписанию с 03.02.00». Затем оповестил по электронной почте одиннадцать своих студентов, будущих магистров искусств, посещающих семинары по литературе. Потом снял с полки «Сестру Керри» и делал вид, что читает Драйзера, пока собирался с духом перед тем, как пересечь коридор и зайти к Бернарду Голдблатту.

Если неприятности, приключившиеся с Томом, разбудили призраков из прошлого Бернарда, то теперь было ясно одно: заведующий кафедрой изо всех сил пытается их унять. Стоило ему увидеть в дверях Тома, и лицо Голдблатта стало встревоженным, а в глазах появилась мольба. Не успели они обменяться любезностями, а Бернард уже заговорил о «спорном вопросе» с «Ассоциацией» Рэя. Некоторое время назад Том высказал в электронном письме предложение, что университет мог бы в порядке благотворительности все же выполнить свои обязательства по отношению к писателю, явно имевшему поклонников в студенческой среде.

— Абсолютно невозможно. Абсолютно. — Бернард наградил Тома своей иронической оксфордской улыбкой. Косой луч солнца, освещавший кабинет с окнами на юг, играл на серебристых прядях парика. — Это же годовая зарплата классного специалиста по литературе средних веков! Я хочу сказать — вспомни, кто у нас сейчас преподает Чосера.

Том понятия не имел, кто сейчас преподает Чосера, и не собирался спрашивать.

— Учитывая обстоятельства, Дэвид наверняка согласится на меньшее… или мы могли бы пригласить его на один семестр преподавателем за те же самые деньги.

— Писатели-романисты прямо-таки наводняют университет.

Том прекрасно понимал Бернарда — вот оно, подтверждение словам заведующего кафедрой — здесь, повсюду. Кабинет Голдблатта был от пола до потолка забит томами в одинаковых переплетах: Остен, Бенн, Берни, Эджворт, Филдинг, Радклифф, Ричардсон, Смоллетт, Стерн… И точно так же кабинет наводняли поэты. Они, правда, занимали меньше места. Из-за представленной здесь коллекции доказательство значительности Скотт-Райса становилось делом весьма трудным. «Тристрам Шенди»[174] и «Хрустальный дворец»: сравните и сопоставьте.

— Я имею в виду, ты мог бы читать курс викторианской литературы, по крайней мере на младших курсах. Нет, я действительно выяснил все в отделе развития, и лучшее, что мы можем сделать, — это убедить Скотт-Райса принять наши искренние извинения и чек на тысячу долларов.

— С ужасом предвижу реакцию Дэвида.

— Отдел развития очень озабочен самой формой извинения и предпочел бы не извиняться вовсе. В любом случае придется еще проконсультироваться с юристами, прежде чем отправлять Скотт-Райсу какие-либо письма. И остается вопрос: как нам обосновать выдачу чека, если, конечно, он понадобится.

Отчаявшись достучаться до Бернарда-человека и затронуть таким образом его лучшие качества, проявляющиеся в критических ситуациях, Том понадеялся, что скорее достигнет успеха, воззвав к Бернарду — любителю собак. Почтительным тоном новичка, ищущего совета у признанного собаковода, Том поведал историю о щенке Финна. Уловка не подействовала вопреки ожиданиям.

— Кларисса скончалась. На следующей неделе будет год. Рак мочевого пузыря.

— Извините. Я не знал.

— Знали практически все. Я получил довольно много открыток с соболезнованиями.

Значит, так тому и быть. Уже у выхода Том сказал:

— Я хотел вас поблагодарить за…

— Ерунда, — отрезал Бернард, закрывая тему и освобождая Тома от дальнейших умственных усилий.

Дома ждало потрясение. Все утро Чик покрывал новое крыльцо и колонны серой грунтовкой, и дом теперь словно щерился на окружающих огромными, торчащими вперед зубищами, а фасад походил на лицо с выражением безумной — нет, даже маниакальной бодрости. Никакой темно-зеленой краске не стушевать этой чудовищной усмешки. Подрядчик будто бы придал дому сходство с самим собой.

Внутри щенок тоненько завывал в своей конурке, обвиняя хозяина в непростительном эгоизме и небрежности. Том выпустил собачонку, та немедленно сделала на ковре лужу. Он стал вытирать, а Душечка наблюдала за ним, и на ее нелепой мордочке читались печаль и недоверие. Этот взгляд был знаком Тому. Никогда ему не удавалось задобрить обладателя такого взгляда, а теперь, когда грустно и укоризненно смотрела собака, и подавно непонятно, с чего вообще начинать. Том продемонстрировал ей миску, наполненную сухим кормом, однако собачонка презрительно обнюхала еду и попятилась. Том достал поводок. Смутно припомнилось слово, которое произносят в подобных ситуациях:

— Гулять!

Тому показалось, он видит некоторое понимание в Душечкиных темно-коричневых глазах. Собака позволила пристегнуть поводок к ошейнику и с видом почти дружелюбным потрусила к двери.

На улице Тому хотелось рассмеяться над самим собой. С таким же успехом он мог бы везти на веревочке утенка на колесиках, с той лишь разницей, что у Душечки поминутно пропадало желание продолжать путь, и тогда слышалось царапанье когтей по бетонному покрытию, ибо Тому приходилось волочь упирающегося щенка волоком. «Душечка! — постоянно повторял хозяин вполголоса, — Душечка, нельзя!» На «Душечку» собака не реагировала, зато пару раз вопросительно задирала голову при слове «нельзя», будто именно это и была ее настоящая кличка.

Том замедлял шаг и глядел в небо, пока Душечка совала нос в трещины тротуара. Оттаскивал ее от валяющихся на земле собачьих экскрементов. Дорога до магазина приобретала грандиозные размеры Орегонской тропы, по мере того как Тома одолевал голод, а щенка — усталость. Супермаркет «У Кена» был уже в поле зрения, но, казалось, все отдалялся куда-то за горизонт. Последние четыре квартала Душечку пришлось нести на руках. Том привязал ее к автомату с мороженым рядом с магазином, и она повалилась наземь безжизненным коричневым комком.

Выйдя через несколько минут уже с покупками, Том наблюдал полнейшее перевоплощение. Душечка натягивала поводок, высунув язык, виляла хвостом и молотила по воздуху коротенькими передними лапками.

Женщина, сидевшая рядом на корточках, подняла голову.

— Ничего, если я ее поглажу? Как ее зовут?

— Ду-ушечка, — протянул Том, неосознанно подражая Финну.

— О, необычное имя! Двойное — Ду Шечка. Ду! Шечка!

Собачонка подпрыгивала на месте и так часто дышала, что Том опасался, как бы она ненароком не упала замертво от разрыва сердца.

— Это не моя, — поспешил уточнить Том, — это моего ребенка.

— Такая миленькая. У вас мальчик или девочка?

— Мальчик.

Женщина напомнила ему Бет — не теперешнюю Бет, а такую, какой она была до поступления в компанию Стива Литвинова. От этого сходства стало тревожно. Та же короткая черная кожаная куртка, стройные ноги, светлые волосы и прелестная асимметричная улыбка, когда один уголок рта приподнимается чуть выше другого. В принципе общего немного, но достаточно, чтобы привести Тома в замешательство.

— Постойте, а ведь я вас знаю…

Она внимательно разглядывала его. Интересно, сколько же сотых долей секунды ей понадобится на идентификацию личности?

— Вы — Том Дженвей.

— Да.

Женщина все улыбалась.

— Я слышала вас по Национальному радио. И книгу вашу читала… «Коридоры»?

— «Тоннели».

— Да, точно, «Тоннели».

Поразительно.

— Мне как-то муж подарил на Рождество. Я большая любительница Диккенса. Знаете, какое место мне больше всего понравилось? Где Квилп[175] начинает подъезжать к Бекки Шарп, а генерал Уильям Бут отправляет его в тюрьму. Животики надорвешь.

— А, наверное, вы как-то связаны с литературой, — сказал Том. — Вы преподаватель? Или над диссертацией работаете?

— Я? Нет, я работаю в сфере маркетинга.

Последнее больше всего понравилось Тому.

Возвращаясь домой по Шестой авеню, он посмотрел на собачонку другими глазами. Надо признать, в ней есть некоторое своеобразное и не сразу заметное очарование. Душечка, очевидно, приносит социальную выгоду и может помочь Тому вновь стать частью этой жизни, частью окружающего мира. Ну приспичило ей остановиться у вишни, обнюхивать всякую гадость и есть траву — что ж, Том полностью одобряет ее действия.

Они как раз проходили улицу Гарфилда, когда против них притормозил автомобиль и окошко рядом с передним сиденьем отъехало вниз.

— Эй, Том! Эй, Ду Шечка! — и машина умчалась.

Сегодняшняя встреча, слава богу, не возымеет последствий. У женщины есть муж, но даже если б и не было, тревожное сходство с Бет сразу и надежно поместило ее за пределы интересов Тома. Однако легкость и непринужденность их короткой беседы намекнула ему, дала украдкой взглянуть на некую жизнь, все еще скрытую от него. И как же приятно думать, что женщина никогда не узнает об истинном значении случайно сделанного ею подарка.

Бет заскочила буквально на несколько минут. Она выглядела совершенно разбитой, под глазами залегли фиолетовые тени бессонных ночей.

— Я совсем ненадолго, — сказала, входя, Бет.

Финн познакомил ее с Ду Шечкой.

— Ой, надо же! Прелесть какая!

У Тома Бет поинтересовалась:

— Ей прививки делали?

— Сомневаюсь.

— Надо отвести собаку к ветеринару. Завтра, например. Мало ли где твой китаец ее достал. У этого щенка может быть… да бог знает что! Чумка, глисты, блохи. А вдруг бешенство?

— Ну, она меня тяпнула пару раз, и, как видишь, я пока с пеной у рта не бегаю.

— Придется держать ее только здесь. У меня нельзя с животными — такое правило.

— К тебе на работу можно, в случае чего…

Бет нахмурилась.

— Я думала, ты собак не любишь.

— Ну а к этой вроде привыкаю потихоньку.

Повернувшись спиной к Финну, Бет прошептала:

— Щенок страшный на редкость.

— Ничего, со временем он начинает нравиться. Постепенно, не сразу.

— Тогда лучше пусть нравится тебе, чем мне. Ой, Финик, она бедокурит прямо на полу!

Финн уже умел мастерски управляться с пакетами из-под сандвичей, которые шли на собачий туалет, и теперь все убрал с гордостью настоящего владельца, собственника.

— Еще чуть-чуть — и было бы где надо, — объявил мальчик. — Мы почти приучили ее ходить в одно и то же место.

Теперь время перед сном вместо мистера Гадкера целиком принадлежало «Собаке в вашей жизни», а Душечка даже выполняла команду «сидеть!». По крайней мере так утверждал Финн.

— Как там Чикаго?

— Что? А, сущий кошмар. Открытие задерживается на три недели, Стив рвет и мечет. Что с акциями происходит, ты видел?

— Нет.

— Повсюду о них трубят. Вчера намечался полный обвал. Потом вроде обошлось. Финансовый директор шлет и шлет письма — мол, не паникуйте. Ну, от этого всеобщая истерия только усиливается. Слухи ползут сумасшедшие…

Тем не менее голос Бет звучал отрешенно, происходящее даже как будто забавляло ее. Том хотел было сказать о 1720 годе и крахе «Компании Южных морей», но вспомнил свое последнее несвоевременное упоминание об этом событии, а потому спросил:

— О чем слухи?

— А, знаешь, временные увольнения, сокращение штата, слияние и поглощение. На прошлой неделе Стив полетел в Сан-Франциско, так у всех случился приступ паранойи. В Силиконовой долине есть компания под названием «Риал Уорлд»… И я точно слышала, будто нас продали ей. Оказалось — рано себя хороним. Да сейчас стоит Стиву в туалет пойти, уже возникают новые слухи.

— Тебе спать вообще удается?

Бет искоса взглянула на Тома, словно он задал лишний вопрос.

— Не очень. Как говорится, работа двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

— Сможешь остаться на ужин?

— He-а. Я пообещала вернуться в офис к восьми, да и перекусить уже успела. Все равно спасибо.

— Думаешь, оно того стоит?

— Что? — Она опять странно, пронзительно на него посмотрела.

— Твоя… такая жизнь. Ты выглядишь вконец измотанной.

— Это временно, — ответила Бет. — Только до открытия в Чикаго.

Она минут двадцать поиграла с Финном и со щенком, потом ушла.

Когда за ней закрылась дверь, мальчик сказал:

— Маме Душечка очень-очень понравилась.

Чик стоял на стремянке и красил колонну. Внизу играло радио. Он сначала хотел взять белую краску, но американец настоял на мерзкой зеленой — ничего, оплатит еще эти капризы. Однако красить Чику нравилось: пахнет хорошо, приятно чувствовать в руке тяжелую от краски кисть, видеть широкие мазки, ложащиеся на серое. Работа увлекла его, музыка поглотила, и вдруг раздался голос:

— Мистер Ли?

Еще не повернувшись, Чик успел наметить план бегства. На ступеньки крыльца поднялся низенький лысый человек в желтом пальто и до блеска начищенных ботинках. Чиновники обычно такими богатеями не выглядят, и тем не менее подошедший держал кожаный портфель с документами. Припаркованная поддеревом машина — БМВ с частными номерами, без опознавательных знаков какой-либо компании.

— Что вы хотеть?

— Благоустраиваем жилище? — прокричал человек, потом указал на радиоприемник. — Мы можем поговорить?

Чик положил кисть, убавил звук и жестом велел гостю отойти.

— Окрашено!

— Простите. — Человек отступил на край тротуара, отчего ему пришлось задрать голову и повысить голос: — Я обратился к Дональду Дальбергу, он сказал, вас можно найти здесь.

Откуда мистер Дон об этом пронюхал?

— Вы друг его?

— Нет, я просто разговаривал с ним по телефону.

— Где вы работать?

— Я адвокат. — Человек полез во внутренний карман пальто и достал визитку, повертев ею, точно приманкой. — Меня зовут Хэмиш Мактюрк. — Он начал продвигаться вперед, но Чик поднял руку, выставив вперед ладонь, словно регулировщик.

— Что вы хотеть?

Мужчина был небольшого роста, однако на вид крепкий, с бугристым, похожим на картофелину лицом боксера. Чик несколько изменил план бегства: через парадную дверь в дом, и из задней — на улицу.

— Да я просто заскочил, мало ли… Я ведь тут только на побегушках, а в Галвестоне у меня клиент. Это штат Техас, знаете?.. Да в принципе больше приятель, нежели клиент. Он занят в сфере энергетики.

— Что вы хотеть?

— Мистер Ли… Не отойти ли нам с вами куда-нибудь, чтобы переговорить? Пойдемте кофе выпьем или хотя бы сядем в машину. Всего на пять минут.

Чика ободрила неуверенная улыбка, появившаяся на лице адвоката.

— Поговорить для зачем?

— Ваша баржа…

— Не продается, — ответил Чик, пристально глядя на мужчину.

— Нет, разумеется, нет. — Адвокат издал короткий надтреснутый смешок. — Нет, мой приятель подумывает о фрахте. На короткий срок. Оплата по дням. Временное соглашение. Найдется ли у вас время?..

Чик отошел на край крыльца и кивнул на распахнутую парадную дверь.

Стоя одной ногой на ступенях, адвокат сказал:

— Дон Дальберг говорит, у баржи теперь просто другой владелец.

Потом, уже в дверях, заметил:

— Прекрасный дом!

Все время стараясь держаться позади, Чик указал через гостиную на кухню.

— Всегда мечтал съездить в Китай. Так и не съездил. А Великая стена! Вот уж хочется ее увидеть! Вы были в Запретном Городе? А по Шелковому пути проезжали? Мой коллега вместе с женой плавал на пароходе вниз по реке Янцзы, и впечатления у них фан-тас-тические. Я недавно фотографии смотрел. Замечательная страна.

Чик совсем позабыл о собаке, а она бушевала в своем домике на кухне. Ящик сотрясался, собачьи когти скребли по стенкам, сквозь щели для доступа воздуха торчали клочки коричневой шерсти, потом показался один безумный глаз. Адвокат посмотрел на домик, расплылся в улыбке и уже открыл рот, но его слова опередило пронзительное завывание. Чик пнул беспокойный ящичек, тот проехал несколько дюймов по линолеуму. Собака тявкнула разок и умолкла.

— Такие люди, как вы, китайцы, достойны восхищения. Чего вы только не изобрели! Порох. Зонт. Магнитный компас… Сам я немного плаваю — так, балуюсь мореходным делом. Вообще занимаюсь правом — уголовным, семейным, также вопросами иммиграции… Но это чтобы заработать на хлеб. А по-настоящему меня интересуют разные суда и все с ними связанное. Вы из какой части Китая, мистер Ли?

Чик указал на стул.

Адвокат расстегнул пальто и уселся за стол.

— Люблю путешествовать. Я просто обязан когда-нибудь попасть в Китай. Вот намерение, которое я действительно собираюсь исполнить.

Прислонившись к плите, скрестив на груди руки и широко расставив ноги, Чик смотрел, как адвокат открывает замочки на своем портфеле и — китаец заметил — беспокойно поглядывает на ящик.

— А еще поваренное искусство. Ваша кухня одна из лучших в мире. Если не лучшая. Та семейная пара, они рассказывают, что завтракали обедали и ужинали просто по-королевски.

— Что вы хотеть от баржа?

Адвокат перебрал свои папки и вытащил один-единственный листок, на котором было что-то напечатано.

— Знаете дельту реки Ориноко, мистер Ли? В Венесуэле бывали? Мой приятель из Галвестона сейчас как раз там находится. Мелководье, деревья мангровые. И его устроила осадка вашего судна. Шесть футов, правильно? Он счел такую осадку наиболее подходящей… А судно раздобыть уже не проблема. Черт, сейчас, сию минуту, наверное, целая дюжина его людей рыщет по далям и весям, прикидывая, какая паровая баржа больше подойдет.

— Почему он хотеть?

— Простите, не понял?

— Почему он хотеть? — Чик повысил голос, и собака опять громко заскулила.

— Мне едва ли нужно вам объяснять…

— Почему он хотеть пар в Венесуэла?

— А, вижу, куда вы клоните. Думаю, проблемы из-за вязкости возникают не везде, а лишь на одном том участке. Странно, не правда ли? Казалось бы, в условиях экваториального климата…

— Объяснять почему, вы! — Чик стиснул кулаки.

— То есть вы… В общем, насколько я понимаю — впрочем, вам, наверное, даже виднее, — тамошняя нефть по консистенции напоминает желе. И качать ее невозможно. Сам не знаю, мистер Ли, зачем я все это рассказываю, но смотрите: нужно заполнить паром весь резервуар, находящийся внизу, так? Тогда нефть нагревается и становится менее густой — и готово дело! — Объяснение опустошило адвоката, он выглядел измученным и больным.

Чик представил коричневую застоявшуюся воду, мангровые деревья, москитов, застывшую нефть, тонкий контур нефтяной вышки, движущиеся вверх-вниз насосы. А без паровой баржи… Наконец-то серая огромная котельная со своими дымоходами, трубами и многочисленными узкими переходами послужит реальной цели. Мечты мистера Дона о небывалых деньгах теперь обретали смысл.

— Хотеть баржа арендовать и оплатить по дням? — Чик усмехнулся, наслаждаясь унижением адвоката.

— Ну, если я не ошибаюсь насчет цены, он, предположительно… Но вы же говорите, она не продается, значит…

— Вы мне показать.

Чик жестом потребовал лист бумаги, который адвокат чуть ранее достал из портфеля. То была смазанная ксерокопия страницы, вырванной из журнала для тех, кто имеет дело с морем и судами. Октябрь 1998-го. Объявление о паровой барже занимает нижнюю половину страницы: почти совсем черная фотография самой баржи на буксире, описание технических характеристик и фамилия, адрес и телефон мистера Дона. Чик надеялся увидеть цену, но такие вещи сами собой разумеются для людей, завязанных в этом бизнесе.

— Какие-нибудь детали претерпели изменения?

— Нет изменений. Все то же.

— Могу попробовать дозвониться своему приятелю из машины, узнать, ищет ли он еще…

— Осторожно, окрашено!

Адвокат дважды ходил в машину, каждый раз возвращаясь с новыми вопросами и выражением лица, которое с трудом поддавалось истолкованию. Чик тоже сделал свой звонок — мистеру Киу. В следующие полчаса оговорили цену баржи, 379 000 долларов, подлежащую документальному зафиксированию и выплате в четырехдневный срок по банковской тратте. Деньги чересчур маленькие, Чик прекрасно понимал это и сначала оскорбился, но потом угрюмо выразил согласие, кивнув и промычав что-то. Эта хиленькая сделка по крайней мере хорошенько позлит мистера Дона, если ему когда-нибудь станет известно о ее условиях. Вот смех-то — продай мистер Дон баржу раньше, он выручил бы минимум пятьсот тысяч.

Адвокат отправился восвояси, одновременно подъехал американец, и его старый «фольксваген», дребезжа, занял место новенького БМВ. Пока американец вылезал из машины, Чик сделал радио погромче и притворился, будто не замечает хозяина дома, вставшего под деревом с кипой книг в руках и глядящего на крыльцо. Китаец водил кистью с краской по колонне.

Позже, вечером, притормозив у верфи, Чик обнаружил, что пикапа мистера Дона нет.

— Он уехать в Ванкувер, — объяснил Ласаро. — Покупать корабль. Назад не раньше понедельник. Сегодня утром он говорить, экологи тебя искать.

— Ага. Ну и скажи им, на хрен, где я. — Он посмотрел вдаль, на баржу, и разразился смехом. — Уа-ай! — Чик сплюнул на асфальт. — Хрена Дон меня обдурить.

Воскресным утром Том у себя в кабинете наверху пытался набросать письмо Дэвиду Скотт-Райсу. Дальше, чем «Дорогой Дэвид, я…», дело еще не двинулось, и последние десять минут Том размышлял над приемлемым продолжением. С площадки между вторым и третьим этажом долетали звуки дрессировки: Финн санта-клаусовским басом громко командовал «нельзя!» и упрекал: «Плохая собачка!», а щенок заливисто лаял в ответ.

Том стер слово «я» и набрал: «Твоим первым побуждением будет пристрелить отправителя письма, но…»

К Бейнбридж-Айленду двигался паром, оставляя на водной глади длинную рябь.

«Я поговорил с заведующим кафедрой, и…»

— Душечка, нельзя! Нельзя-нельзя-нельзя!

— Финик, — окликнул сына Том. — Потише немножечко, ладно? Или пойдите вниз.

«Боюсь, университет изберет такую линию поведения, что…»

Вдруг возникло какое-то внезапное стихийное движение за окном, словно дунул ветер и неожиданно принес с собой снег. Том увидел стайку птиц, устраивающихся на падубе, даже не устраивающихся, а суетливо порхающих вокруг. Своим беспорядочным метанием они напоминали тучу комаров. Птички грациозно перепрыгивали с ветки на ветку, ссорясь за свободные места, и так густо облепили дерево, что казались живой листвой: переливающаяся темно-зеленая масса и то тут мелькнет ярко-желтое, то там — алое. Несмотря на двойную раму, Том слышал их гомон, резкое непрерывное чириканье, похожее на немелодичную трескотню цикад в зарослях травы.

— Финик! Беги сюда, быстро-быстро!

Хотя Том знал свиристелей по орнитологическому справочнику, ему ни разу в жизни не приходилось воочию наблюдать их. Он взял с подоконника бинокль, навел его на падуб, настроил увеличение, отчего картинка слегка поплыла перед глазами. Птицы смотрелись лучше, чем на фотографиях в справочнике — этакие щеголи, и перышки на фоне хмурого неба так и сверкают.

— Зачем бежать быстро-быстро?

Щенок старался укусить Финна за пятку.

— Смотри!

— Птички, — разочарованно протянул Финн.

— Свиристели. Держи. — Том передал сыну бинокль, и мальчик театрально вздохнул, поднося его к глазам.

— Видишь, какие хохолки?

— Ага. Птички будто велосипедные шлемы надели.

— Попробуй их сосчитать. Сколько там птичек, по-твоему?

— Миллионы.

— А что они делают?

— Не знаю. Ничего… Играют, да?

— Мне кажется, они клюют ягодки.

Они тем не менее (прав оказался Финн) ничем вроде и не были заняты. Не кормились, не дрались, самцы не искали самочек. Птиц словно подстегивала собственная неугомонность и желание покрасоваться — так юные спортсмены колледжа хвастливо демонстрируют мускулы.

— Можно мне теперь скушать печенье?

— Ну, если хочешь.

Том достал с полки справочник Петерсона и нашел слово «свиристель»: «окраска оперения может варьировать в зависимости от места обитания»; «это перелетные птицы»; «перемещаются с места на место и кормятся обычно немногочисленными стаями».

Финн со щенком ушел, и Том в одиночестве стоял возле окна, стараясь различить отдельных птичек в пестрой суматохе. Он навел бинокль на одну, в течение нескольких секунд не упускал ее из виду, а потом птица пропала, скрывшись за веткой. То же самое произошло и со следующей. Только Том выхватывал какую-нибудь взглядом, как она тут же оказывалась совсем другой или растворялась в воздухе, и еще долю секунды перед глазами неистово продолжали биться крылышки.

Утомившись от этих упражнений, Том настроил бинокль на судно, медленно выплывавшее прямо из-за дерева, едва ли быстрее, чем вышел бы человек. Чуть не доверху оно было нагружено контейнерами всех мыслимых и немыслимых цветов, поэтому вода скрывала почти весь изъеденный ржавчиной корпус. Флаг безжизненно свисал с шеста на корме. Когда корабль полностью показался из-за дерева, Том под неразборчивым названием прочел надпись «Панама-Сити», выведенную отслаивающейся краской. Воскресное судно. Том знал заведенный порядок: чтобы не платить грузчикам за сверхурочную работу, корабль ночь простоит на якоре в заливе, потом, в понедельник утром, двинется к Харбор-Айленду для разгрузки.

Судно окончательно остановилось. На носу забегали человечки. Если Том откроет окно, то услышит позвякивание цепи. Мысль эта побудила его снова навести бинокль на падуб. А там — никаких свиристелей. Словно и не было суматохи, не было крыльев, трепетавших так бешено, что глазу их и не различить. Лишь унылая воскресная тишина напоминала об улетевших птицах. Наверное, они в какую-то долю секунды решили сняться с места и повиновались загадочному общему велению стаи: подняться в воздух и в мгновение ока скрыться. Том внимательно всмотрелся в небо, но не обнаружил никого, кроме одинокой чайки, описывавшей круги невдалеке. Это из-за его невнимательности они скрылись. Если б он не спускал с них глаз, свиристели бы никуда не делись.

Том напряженно вглядывался в гущу веток — вдруг одна или две птички ненароком отстали. Нет, не везет. Зато когда его глаза привыкли к полумраку, образуемому листвой падуба, он заметил множество коротких остреньких черенков на месте красных гроздьев. Свиристели склевали с дерева все ягоды.

Примечания

1

Педагогическая система, в основе которой лежит убеждение, что каждый ребенок с рождения — творческая личность. — Здесь и далее примеч. пер.

2

День труда — американский национальный праздник, отмечается в первый понедельник сентября.

3

Бренди-баттер — напиток из бренди со сливочным маслом и сахаром.

4

«Отис Споффорд» — книга детской писательницы Беверли Клири.

5

Томас Пинчон (род. в 1937 г.) — один из крупнейших американских прозаиков XX столетия, автор «Радуги тяготения» и «V».

6

Филипп Рот (род. в 1933 г.) — известный американский писатель, лауреат Пулитцеровской и Национальной книжной премий.

7

Уильям Гэддис (1922–1998) — американский романист, автор сатирических произведений.

8

Имеется в виду Олимпия — город недалеко от Сиэтла.

9

Гай Берджесс — англичанин, тайный агент советской разведки в 1930—1940-х гг. Известен своей нетрадиционной сексуальной ориентацией.

10

Джордж Стайнер (род. в 1929 г.) — английский писатель, литературовед и литературный критик; Гор Видал (род. в 1925 г.) — американский писатель.

11

Чарли Роуз — американский телеведущий.

12

Бейллиол-Колледж — один из наиболее известных колледжей Оксфордского университета.

13

Спокан — город в штате Вашингтон.

14

Питер Мэндельсон — член британского кабинета министров Т. Блэра, был уличен в получении незаконного «займа» и растрате значительной суммы денег, принадлежащих кабинету, с целью приобретения дома в Ноттинг-Хилле.

15

«Говардс-Энд» — роман классика английской литературы Е.М. Форстера (1879–1970); в данном случае имеется в виду игра слов: end — конец (англ.) и End в названии романа.

16

Дон Делилло (род. в 1936 г.) — американский писатель и драматург.

17

Харроу — престижный английский колледж для мальчиков.

18

Сол (Саул) Беллоу (род. в 1915 г.) — американский писатель, лауреат Нобелевской и Пулитцеровской премий за 1976 г.

19

Тони Моррисон (род. в 1931 г.) — американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе 1993 г.

20

Гюнтер Грасс (род. в 1927 г.) — немецкий романист и эссеист, лауреат Нобелевской премии 1999 г.

21

Тайберн — место публичной казни в Лондоне, Маршалси — лондонская тюрьма.

22

«Гаррик» — лондонский клуб актеров, писателей и журналистов, основан в 1831 году.

23

Антони Троллоп (1815–1822) — известный английский писатель викторианской эпохи.

24

Джон Эверетт Миллс (1829–1896) — английский художник-прерафаэлит.

25

«Маринерс» («Сиэтлские мореходы») — бейсбольная команда.

26

Филипп Ларкин (1922–1985) — английский поэт.

27

«Змееголовые» — представители преступных группировок, занимающихся нелегальной переправкой китайцев за рубеж.

28

Имеется в виду инцидент с кубинским мальчиком, которого забрали у американских родственников для передачи отцу, проживающему на Кубе. Этот факт вызвал протест у кубинского населения Майами.

29

Морин Доуд — колумнист-сатирик газеты «Нью-Йорк таймс».

30

Люсинда Уильямс — современная популярная американская певица.

31

«Рагрэтс» — американский мультсериал.

32

«Наш общий друг» (1864) — роман Ч. Диккенса.

33

У. Шекспир. «Мера за меру». Пер. Т. Щепкиной-Куперник, акт I, сцена 4.

34

«Нью-Йорк джетс» («Нью-Йоркские ракеты») — команда игроков в американский футбол.

35

Гвеило — гонконгское слово, буквально — «иностранный дьявол», приблизительно аналогично японскому «гайдзин».

36

Александр Поуп (1721–1744) — английский поэт.

37

«Мидлмарч» (1872) — роман английской писательницы Джордж Элиот.

38

Генри Мэйхью (1812–1887) — английский журналист и социолог.

39

Уильям Бут (1829–1912) — основатель Армии Спасения, автор ряда книг.

40

Чарльз Кингсли (1819–1875) — английский священник, писатель, историк.

41

Джордж Гиссинг (1857–1903) — английский писатель.

42

Кеннет Мор (1914–1982) — известный британский актер.

43

Микеланджело Антониони (род. в 1912 г.) — итальянский режиссер и сценарист.

44

«Дотянуться до неба» — фильм, снятый по одноименной книге П. Брикхилла (1956).

45

Колдитц — фашистский концентрационный лагерь, побег из которого считался практически невозможным.

46

Бригадир — воинское звание в армии Великобритании.

47

Дуглас Бейдер — британский военный пилот.

48

Артур Харрис — маршал британской авиации, в 1942 г. стал командующим бомбардировочной авиацией Королевских ВВС.

49

«Даниэль Деронда» (1876) — роман Джордж Элиот.

50

У.Х. Оден (1907–1973) — английский поэт.

51

Джет Ли — китайский актер, снимался в голливудских фильмах.

52

Теодор Каминский — американский террорист польского происхождения, организатор взрывов.

53

Тимоти Маквей — террорист, виновный в организации террористического акта в Оклахоме в 1995 году.

54

Чинк (англ. — chink) — презрительное прозвище китайцев в США.

55

Пайонир-сквер — исторический квартал Сиэтла.

56

Entiendo (исп.) — ясно, понятно.

57

El puerco (исп.) — скотина.

58

«Женский портрет» (1881) — роман классика американской литературы Генри Джеймса (1843–1916).

59

«Лига плюща» — объединение восьми старейших привилегированных университетов и колледжей северо-запада США.

60

Чивари — музыкальный стиль.

61

Здесь и выше цитаты из романа «Женский портрет» и предисловия к нему даны в переводе М.А. Шерешевской и Я.Е. Поляковой.

62

Терри Аллен — американский музыкант.

63

Дэвид Чихьюли — известный стеклянных дел мастер.

64

Томас Морли (1557?—1603) — английский поэт эпохи Возрождения.

65

Чарльз Диккенс. «Наш общий друг». Кн. 1, начало гл. II «Человек неизвестно откуда». Пер. с англ. Н. Волжиной и Н. Дарузес.

66

Ванкувер — город недалеко от Сиэтла.

67

Крах «Компании Южных морей» — банкротство в 1720 г. «Акционерной компании Южных морей», основанной Британией в 1711 г. для торговли с испанскими владениями в Южной Америке; деньги акционеров были обращены на спекулятивные операции, что привело к финансовому кризису в стране.

68

Перевод К.С. Фарая.

69

У.Б. Йейтс (1865–1939) — ирландский поэт, драматург, критик.

70

GetaShack.com — так по-английски выглядит название компании, где работает Бет, — «НайдиДом. com».

71

«Добродетель смела» — начало фразы Герцога, персонажа пьесы У. Шекспира «Мера за меру» (Акт III, сцена 1, пер. Т. Щепкиной-Куперник). Полностью фраза звучит так: «Добродетель смела, а чистота бесстрашна!»

72

«Феймос граус» («Знаменитая куропатка») — фирменное название шотландского виски компании «Мэттью Глоуг и сын» по куропатке, изображенной на этикетке.

73

Ивлин Во (1903–1966) — известный английский писатель.

74

Джованни Баттиста Тьеполо (1696–1770), итальянский живописец и гравер.

75

«Индиго-дети» — по известной психологической теории — одаренные дети, способные развиваться самостоятельно, практически без посторонней помощи, и даже изменять окружающий мир.

76

Апачи — североамериканские индейцы, проживающие в штатах Аризона, Нью-Мексика, Оклахома.

77

Е.П. Томпсон (1924–1993) — британский историк-марксист, занимался политическим исследованием рабочего класса; Эрик Хобсбаум (род в 1917 г.) — британский историк.

78

Адъюнкт-профессор — ученое звание в американских университетах, выше, чем звание доцента, но ниже профессорского.

79

Томас Гуд (1799–1845) — английский поэт.

80

«Филантропы в рваных штанах» — название романа английского писателя-социалиста Р. Трессела. Роман признан классикой соцреализма.

81

«Сайнфельд» — шоу американского комика Джерри Сайнфельда, популярное в 1990-е годы.

82

Английский юмористический сериал 1970-х годов.

83

Джон Инман — британский комедийный актер.

84

Саки — псевдоним шотландского писателя Гектора Хьюго Манро (1870–1916), автора юмористических произведений.

85

Имеются в виду рассказы И. Во.

86

«Этот неподражаемый Дживс!» — одна из книг о Дживсе и Вустере П.Г. Вудхауса (1881–1975).

87

Гарольд Макмиллан (1894–1986), премьер-министр Великобритании и лидер Консервативной партии в 1957–1963 гг.

88

«Ласточки и амазонки» — детская книга английского писателя Артура Рэнсома (1884–1967).

89

Dragam (венг.) — мой дорогой.

90

Papi (венг.) — папа.

91

Vekoni (венг.) — тонкий, худой.

92

Egyetmista (венг.) — студент.

93

Piritos (венг.) — тосты, жареный хлеб.

94

«Гавэйн и Зеленый Рыцарь» — английская легенда «Артуровского цикла».

95

«Троил и Крессида» — поэма Дж. Чосера.

96

«Наш современник Шекспир» (1974) — книга Дж. Котта.

97

«Комус» — поэма Дж. Мильтона.

98

«Кларисса» (1748) — роман английского писателя С. Ричардсона.

99

«Том Джонс», полное название — «История Тома Джонса, найденыша» (1749) — роман Г. Филдинга.

100

Ларн — город в Северной Ирландии.

101

«Уэст-Хэм юнайтед» — лондонский футбольный клуб.

102

Аптон-парк — стадион футбольного клуба «Уэст-Хэм юнайтед».

103

Коттон Мазер (1663–1728) — представитель церкви конгрегационалистов, крайний пуританин.

104

«Новый курс» — система экономических реформ президента Ф. Рузвельта, направленная на преодоление Великой Депрессии.

105

Ханука — еврейский праздник, посвященный очищению Иерусалимского храма после осквернения его сирийцами.

106

Викканство — западноевропейский неоязыческий культ.

107

Лили Дейл — героиня книги А. Троллопа «Домик в Аллингтоне».

108

Башня Спейс-нидл — одна из главных достопримечательностей Сиэтла.

109

Дэвид Леттерман — американский ведущий телешоу.

110

Побыстрее! (исп.)

111

Дерьмо! (исп.)

112

Боффин и Сайлас Вегг — герои романа Ч. Диккенса «Наш общий друг».

113

небольшой, немного (исп.).

114

Зои Баярд — президент Фонда Маркла, американской общественной антитеррористической организации.

115

Кастро — район города Сан-Франциско, большую часть населения которого составляют гомосексуалисты.

116

Странк и Уайт — авторы классического учебника «Элементы стиля».

117

Пушкартовская премия — престижная американская литературная премия.

118

«Гавайи 5–0» — американский телесериал.

119

Inyenc (венг.) — гурман.

120

Джанго Райнхардт — цыганский гитарист.

121

Коротышка! (исп.)

122

Поцелуй меня в задницу! (исп.)

123

Луис Унтермейер — американский поэт.

124

Уильям Коббетт (1762–1835) — английский журналист, политический деятель, памфлетист.

125

Томас Пейн (1737–1809) — американский журналист, борец за независимость США.

126

Фанни (Фрэнсис) Троллоп — мать английского писателя Антони Троллопа. Финансовые затруднения и жизненные разочарования вынудили Фанни Троллоп искать счастья в Америке. Женщина предприняла попытку создания парка аттракционов, совмещенного с театром, музеем и торговым центром, однако это смелое предприятие не имело успеха. Находясь на грани разорения, она решилась написать книгу о своем американском путешествии, и неожиданно, уже в преклонном возрасте, снискала признание на литературном поприще.

127

Роберт Браунинг (1812–1909) — английский поэт.

128

ключевая мысль (фр.).

129

Б. Холл (1788–1844) — английский путешественник и писатель.

130

Ф. Марриэт (1792–1848) — английский беллетрист.

131

Имеется в виду пословица «За чужим забором трава всегда зеленее».

132

название инструмента.

133

Джон Копли (1738–1815) — американский живописец.

134

Имеется в виду баскетбольная команда «Суперсоникс».

135

Доктор Сьюсс (Т.С. Гейзел) — американский детский писатель.

136

Тед Банди — сексуальный маньяк, испытывавший патологическую ненависть к женщинам и убивавший их с особой жестокостью.

137

«Самаритяне» — благотворительное общество помощи людям в бедственном положении, особенно замышляющим самоубийство.

138

Это очень важно для мальчика — видеться с отцом, ты понимаешь? (фр.)

139

«Протоколы сионских мудрецов» — популярная антисемитская фальшивка, рассказывающая о «мировом еврейском заговоре».

140

Томас Гоббс — английский философ, провозгласивший принцип «война всех против всех» как основу существования человеческого общества.

141

Очистка земель — захват общинных пастбищ крупными землевладельцами и сгон с земли мелких фермеров в конце XVIII — начале XIX столетия в Шотландии.

142

Корд — мера дров; 1 корд = 128 куб. футам.

143

Детская книга Т.С. Гейзела.

144

Искаж. франц. Vous avez vu le gendarme encore? — Виделись ли вы с полицейским еще раз?

145

Искаж. франц. Et l’enfant? La petite fillette? — А ребенок? Маленькая девочка?

146

Искаж. франц. Disparu sans trace. — Исчезла без следа.

147

Том говорит начало известной детской песенки, Финн договаривает ее продолжение — правда, измененное.

148

Искаж. франц. l’affaire — дело.

149

От венг. bodog — радостный, счастливый.

150

Грей и Коллинз — английские поэты-романтики.

151

Остин Лэйн Пул — издатель.

152

внеся необходимые изменения (лат.).

153

Александр Селкирк — английский моряк, проживший пять лет на необитаемом острове, по многим свидетельствам — прототип Робинзона Крузо.

154

Lackey (англ.) — лакей, т. е. название службы доставки виртуальных заказов буквально переводится как «МойЛакей»; этим же словом lackey называются и сотрудники данной службы.

155

Грамши (1891–1937) — основатель и руководитель итальянской коммунистической партии; Адорно (1903–1969) — немецкий философ: Рэймонд Уильямс (1921–1988) — английский писатель, историк и культуролог, социалист.

156

«Нью лефт ревью» — английский журнал радикального толка.

157

П.Г. Вудхауз (1881–1975) — известный британский писатель, автор серии юмористических произведений о Дживсе и Вустере.

158

вместо родителей (лат.).

159

Кот Фриц, нарисованный художником-мультипликатором Крамбом, — герой одноименного мультфильма для взрослых.

160

Flâneur (фр.) — праздношатающийся гуляка.

161

Гайд-Парк — город в США.

162

От исп. el ropo — веревка.

163

Эдди Ведер — вокалист сиэтлской группы «Pearl Jam».

164

У. Шекспир, «Мера за меру», акт III, сцена 1, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

165

Маргарет Этвуд — канадская поэтесса.

166

Родди Дойл — ирландский писатель и сценарист.

167

Воле Шоинка — современный нигерийский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1986 г.

168

Пол Аллен — совладелец компании «Майкрософт».

169

От англ. forward — переслать.

170

Гром-птица — мифическое сверхъестественное существо, вызывающее грозу.

171

Джон Бенет Рэмси — изнасилованная и убитая девочка, расследование гибели которой было прекращено из-за недостатка улик, а также предположительно потому, что причастными к преступлению оказались родители девочки.

172

Смерть от любви (нем.).

173

Растаять, исчезнуть, все забыть. О, восторг! (нем.) — Пер. В. Коломийцева.

174

«Тристрам Шенди» — роман Л. Стерна.

175

Квилп — герой романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».

Content

Джонатан Рабан
«Как птички-свиристели»

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания