Лидия Ульянова

Размах крыльев ангела

Размах крыльев ангела от земли и до неба,

Под ними со мной ничего не случится.

И что бы там ни было, где бы я ни был,

Я знаю, есть место, где можно укрыться.

Меден Аган

* * *

«Фольксваген Пассат», старенький, изрядно потрепанный и тщетно молодящийся, воровато остановился в неположенном месте. В возмутительно неположенном месте – при въезде на мост, на самом повороте, – внес на время сумятицу в медленно движущуюся плотную вереницу машин, притулился на несколько секунд к поребрику и выпустил на тротуар пассажирку. Она бросила несколько слов водителю и с силой захлопнула разболтанную дверцу. Автомобиль мгновенно тронулся с места, снова слился с вялым горячим потоком.

Очутившись на продуваемом всеми ветрами мосту, она расправила плечи, выпрямила спину, глубоко вдохнула полной грудью и не торопясь пошла вперед, через мост. Медленно и аккуратно переставляла ноги, обутые в лодочки на тонких каблуках, смотрела по сторонам так, словно впервые оказалась в этом месте, и на лице ее блуждала блаженная улыбка.

На середине моста она подошла вплотную к ограждению, облокотилась на затейливую витую решетку и с удовольствием поглядела вниз. Темная вода Невы мелко серебрилась на солнце. По воде, закручивая позади себя белые бурунчики, медленно переваливался прогулочный теплоходик с цветником пассажиров на верхней палубе, желтел сухой песок пляжа у Петропавловки, тоже расцвеченный полуголой загорающей братией, шпиль собора резал глаза блеском позолоты, за ним виднелись знакомые с детства очертания мечети. По другую сторону воды, по набережной тягучим упорным потоком вилась другая река – сплошная череда автомобилей.

Словно бабочек легкая стая

С замираньем летит на звезду…

И кругом, куда ни глянь, огромные, монстроподобные буквы. Мобильные операторы, производители бытовой техники, продавцы бензина и прохладительных напитков наперебой рекламировали свои товары и услуги. Куда ни глянь. Она усмехнулась. Эти стены и крыши в разное время несли на себе такие разные надписи! «Зингер», «Товарищество „Треугольник“» с калошей, «Летайте самолетами Аэрофлота», «Отдыхайте на курортах Крыма». Многое из этого осталось только в непрочной памяти стариков да в исторических архивах, а стены, как стояли, так и стоят. Лет через двадцать их будут украшать другие надписи, уйдут в прошлое нынешние бренды, а ангел на шпиле и дальше будет осенять город крылами. И экскурсоводы, как и многие годы до, будут снова и снова повторять: «Обратите внимание!.. Высота шпиля… Высота ангела… Размах крыльев ангела…»

Краем глаза она ловила на себе взгляды немногочисленных прогуливающихся прохожих, в большинстве своем гостей города. Оно и понятно: кто ж еще может посередине рабочего дня бесцельно брести, обвешанный камерами, пешком через длинный мост, да вдобавок с торчащими из-под шортов голыми ногами? Почему-то навстречу попадались в основном мужчины, они и бросали одобрительные взгляды. Это было ей приятно, тем более что она сознавала: восторги заслужены ею на все сто.

Волосы свежевыкрашены и отливают на солнце, костюм отличный, благородного серо-голубого цвета, почти как на обложке последнего «Космо», ветер бесстыдно подлезает под высокие шлицы юбки, обнажая выше колен загорелые стройные ноги, а каблуки делают эти ноги еще привлекательнее. И вообще, она молода, вполне хороша и чувствует себя просто превосходно. В конце концов, никто же не догадывается, что загар у нее сельскохозяйственный, с четкими следами от майки и велосипедок, а руки вблизи с обломанными короткими ногтями и въевшимися намертво следами работы на земле. Им невдомек, что в сумочке ее лежат ключи от шикарной квартиры с видом на Неву, а денег – кот наплакал. И королевский ее выход из машины прямо на мосту вызван не щедрой доплатой водителю, а сообщением, что ее прямо сейчас вырвет на сиденье и коврики. Водитель недоверчиво усмехнулся, потом, подумав и оценив реальность угрозы, хмыкнул, выругался сквозь зубы и притормозил.

Она снова втянула воздух глубоко в легкие. Конечно, после душного нутра автомобиля, пропитанного запахами бензина, перегревшегося винила, бумаги старых, пропылившихся газет, машинного масла из валяющейся в салоне канистрочки этот невский ветер центра города казался просто живительным глотком. Но ее легкие были привычны к иному, истинно свежему и чистому воздуху, пропитанному кедром, сосной, полынью, молоком и сеном.

Надо двигаться, подстегнула она себя. Хотелось думать, что водитель оказался парнем честным и терпеливо ожидает ее за мостом направо – она хорошо помнила, там можно остановиться. А нет, то и невелика потеря: среди ее барахла ему мало чем удастся поживиться. И вообще, новую жизнь нужно начинать со всего нового.

Только вот с чего же ее начинать?

Хозяин «Пассата» припарковался не доезжая до ресторана-поплавка, ждал. Правда, счел своим долгом побурчать, что за простой неплохо бы и накинуть. Только не на ту напал, той глупо щедрой, восторженно наивной девочки, что покидала город несколько лет назад, больше не существовало на белом свете. Не накинула. Да и с какой стати?

Адрес у нее был записан. Но зачем нужна бумажка, если этот адрес известен с детства? И дом она узнала сразу же. И двор. Сколько же лет прошло с тех пор, как была она в этом дворе последний раз?

Не изменился город – что такое какие-то несколько лет для города, неизменно стоящего на одном месте более трех веков, – не изменилась открывающаяся с моста величественная, никогда не забываемая ею панорама – разве могут испортить вид какие-то там бестолковые рекламные буквы, – не изменился запах – что можно добавить в пряную смесь балтийского ветра, речной воды, нагретого асфальта и автомобильных выхлопов с ноткой аромата пионов, цветущих на Стрелке, – но напрочь изменился знакомый до боли двор. Вход под арку преграждала массивная кованая витая решетка, новодел под старину с кодовым замком и блестящим пятачком для ключа-таблетки. Она достала из сумки связку ключей и, воровато оглядевшись по сторонам, приложила к пятачку забранную черной пластмассой «монетку». С удивлением пожала плечами, когда операция прошла успешно и калитка, украшенная витыми металлическими листьями, услужливо подалась внутрь, давая проход, подхватила свой нетяжелый чемодан и, осматриваясь, пошла через двор к знакомому подъезду. Когда она была здесь в последний раз, грязные серо-желтые стены арки встречали входящего призывными надписями «Туалета нет!», «Виктор Цой», «Зенит чемпион», и помельче – сплошные неприличности, бабушка запрещала читать и вникать, а на самом углу полустертое «Бомбоубежище» со стрелкой. Лампочка в арке раньше всегда отсутствовала по каким-то принципиальным соображениям, а на самой середине пути, возле выступающей словно грибная шляпка крышки люка, традиционно утюжила носки ног выбоина в асфальте. Надписи – ни одной из них не осталось и в помине, и стены были нынче выкрашены в цвет подвявшего салата, – лампочка – почетно угнездилась на положенном ей по штату месте, – крышка люка – словно вросла внутрь, сровнялась заподлицо с землей, – хорошо знакомая выбоина, при мысли о которой привычно заныли пальцы ног, напрягся в предчувствии падения вестибулярный аппарат, – может быть, она взяла отпуск и улетела отдыхать в Турцию? И только старая липа, ныне заботливо окруженная кованым заборчиком, шевелила листвой как и прежде. Где-то на ее коре было вырезано ножом «М+М=Д», но она не решилась пойти посмотреть, больше она не чувствовала себя в этом дворе как дома.

В подъезде, в бывшей выгородке для детских колясок, пристроилась будка консьержки, в ней хозяйничал нездорово рыхлый, пожилой мужчина, пил чай с бутербродом. Он выжидательно смотрел, тщательно пережевывая свой сыр с булкой, ничего не дождался и бесстрастно спросил первым:

– В какую?

– В девятую, – ответила она и испугалась: вдруг и номер квартиры за эти годы тоже сменился?

– Проходите, предупреждали, – удовлетворенно ответил консьерж, возвращаясь к бутерброду.

Вопреки опасениям два ключа из связки легко подошли к замкам новой, обшитой деревом металлической двери. Но квартира эта больше не походила на ту, прежнюю квартиру, знакомую до самых мелочей с раннего детства. Новыми были мебель, обои на стенах, паркет на полу, новой была восстановленная лепнина под потолком, даже окна были новыми, металлопластиковыми, а не теми, деревянными, с широкими промежутками между стекол, куда на зиму кидали засохшие кисточки рябины и ставили рюмку с крупной солью, и где в уголке прямо на стекле было накарябано стеклорезом, позаимствованным у соседа безо всякого спроса, привычное «М+М=Д».

Она устало опустилась на край незнакомой, широченной и мягкой кровати и горько заплакала.

Она плакала, лежа на самом краю, и ей не нужно было до времени знать, что новая жизнь, к которой она стремилась последние пять трудных и удивительных лет, о которой мечтала, несет ей с собой еще большие трудности и разочарования, напрямую связанные со всем тем, от чего она так старательно бежала.

Часть первая

Маша Македонская

Глава 1. Замуж

Маша осталась совершенно одна на втором курсе института. И до этого-то времени не была окружена родней, жила вдвоем с бабушкой. Родители Машины погибли в горах, когда ей было всего тринадцать, и Маше незачем было знать, что не было в их смерти ничего героического: выпили, не хватило, поехали в ночь в ближайший поселок за водкой, но не добрались, «уазик» повело на глинистой дороге, сбросило с обрыва. Братьев и сестер у нее не было, – родители и так каждый сезон проводили в поле, повесив единственного ребенка на шею бабушки, маминой мамы.

А тут в одночасье не стало и бабушки.

Маша растерялась. Домашняя, нетусовочная девочка, она совершенно не умела жить жизнью вне своей маленькой семьи, не умела веселиться ночи напролет, подкрепляясь пивом, чипсами и энергетическими коктейлями, не умела и не любила собирать компании у себя дома. Она была некрасивой, но очаровательной своей мальчишеской угловатостью, неженской худобой, граничащей с изможденностью, непропорциональностью лица, где глаза и губы занимали почти все свободное пространство.

Досадно хорошая девчонка, с хатой, одна без родичей, а к себе не пускает. То есть нет, пускает, радушно приглашает на чай с домашним печеньем. Вы представляете себе – чай с печеньем! С до-ма-шним!! А в одиннадцать начинает конкретно так намекать, что скоро закроется метро. Ненормальная! Институт благородных девиц, блин! Немудрено, что ни парня, ни подруг.

Но одна Маша была недолго.

Стояла себе возле института на остановке, мокла под дождем в ожидании автобуса и повторяла про себя тему «Сердечные гликозиды». Может, и до сих пор бы повторяла, если бы сухонькая старушка с надломанным старым клетчатым зонтом не толкнула ее легонько под локоть, сказав с укоризной:

– Девушка, что же вы? Ведь вам же сигналят.

Прямо на остановке стояла новенькая иномарка цвета бутылочного стекла. Сигналивший оттуда незнакомый парень перегнулся на сиденье, открыл пассажирскую дверь и оттуда, снизу, вопросительно и терпеливо смотрел на Машу. Маше почему-то стало неудобно перед промокшими в своем ожидании пассажирами, и она юркнула в салон.

И началось!

Вернее, закончилось. Закончилось ее одиночество, ее беспросветная несовременность вкупе с домашним печеньем, чтением вслух русских классиков, привычным посещением Эрмитажа и Русского по выходным, закончилось многолетнее неприятие шума и гвалта дискотек, тихая любовь к телевизору. И тяга к знаниям прошла в один миг.

Машка любила и была любима. Нет, ее, конечно, любили и раньше. Но родительская любовь успела подзабыться. Мишкина любовь была дружбой с большой Д (М+М=Д), она затерялась где-то еще раньше, чем ушла любовь папы с мамой. Бабушка любила ее и вечно воспитывала. А тут ее любили и развращали. Портили. Баловали. Машка быстро научилась «правильно» заходить в бутики – так, чтобы наперебой бросались продавщицы, «правильно» голосовать – так, чтобы останавливалась первая же машина и ничего не требовалось за извоз сверх положенного, «правильно» покупать на рынке, «правильно» клубиться в клубах. Машка получала цветы охапками, драгоценности каждый месяц, на годовщину знакомства, шмотки просто так, потому что проходили мимо магазина и зашли. Ее любимый занимался бизнесом, продавал какие-то экзотические вещи: то ли бивни мамонта, то ли корень женьшеня, то ли осколки тунгусского метеорита – Маша не вникала. Но большую часть времени любимый верным пажом проводил подле своей королевы. Второй курс Маша кое-как успела закончить, но на третьем учеба была заброшена окончательно – что толку мучиться, чтобы потом зарабатывать тромбофлебит, стоя весь день за прилавком в аптеке, – а взять в руки розги без бабушки было некому.

Была, правда, бабушкина сестра. Но с бабушкой сестра поругалась много лет назад, еще живы были Машины родители. Поругались сестры из-за очень важного вопроса, касающегося какой-то шубки из искусственного меха. Как обычно бывает: чем мельче повод, тем глубже и принципиальнее разлад. Бабушки окончательно расплевались и с тех пор не общались даже в праздники. Даже в горе.

Надо, правда, отдать бабушкиной сестре должное: после бабушкиной смерти она тут же объявилась, предлагала Маше денег, звала жить к себе, но Маша посчитала, что это будет предательством, и тактично твердо от всего отказалась.

Да и зачем ей теперь какая-то малознакомая бабушкина сестра, которую она и помнит-то плохо, когда рядом практически постоянно присутствует любимый мужчина?

Свадьбу сыграли шикарную. С индивидуальным венчанием в церкви, с лимузином, со свадебным путешествием в Париж – куда же еще ехать по-настоящему влюбленным? И стала Мария законной женой.

О деловых и личных качествах новоиспеченного мужа Мария много не задумывалась, принимала его таким, какого сама же себе и нарисовала, и все тут. Верной ему готова была быть до гробовой доски. Как полагается. «В горе и в радости, пока смерть не разлучит вас…»

Была ему верной, когда немногочисленные подружки-сокурсницы пытливо расспрашивали о нем, а Маша лишь с улыбкой пожимала плечами. Они советовали повнимательней присмотреться и округляли глаза, а Маша улыбалась.

Была ему верной, когда он начинал ревновать ни с того ни с сего. Слышал в телефонной трубке голос институтского старосты, спрашивающего Машу, и с размаху кидал о стену безвинный телефонный аппарат, принимался орать как ненормальный, обвиняя Машку во всех смертных грехах. Орал и сам себя заводил, а еще пуще заводился от Машиных спокойных улыбок, объяснений, что это просто однокурсник, и дело у него исключительно по учебе. Тогда он в два прыжка подлетал к Машке, настигая на середине комнаты, и начинал душить, оставляя на шее безобразные синюшные пятна. Маша быстро поняла, что ни в коем случае нельзя возражать и улыбаться никак нельзя. Он же бешеный!

Была ему верной и тогда, когда, замаливая вину, он ползал перед ней на коленях, осыпал подарками, целовал обнаженные ноги, грозился наложить на себя руки, если не простит. Хватался за нож и начинал у нее на глазах вскрывать себе вены. Правда, не до крови, Машка успевала простить раньше, чем брызнет первая капля. Одно слово, бешеный!

Была ему Мария верной и тогда, когда начались проблемы по бизнесу. Что-то там приключилось то ли с партией бивней мамонта, то ли с урожаем женьшеня. Раздавались звонки с угрозами, приходили домой смурные бритоголовые мужики с орлиными носами и плохим русским, топтались грязными ботинками по светлому ковролину, рассаживались как у себя дома в гостиной, стряхивая пепел в цветочные горшки и плошки с ароматическими лепестками. После их ухода муж, тая страх в уголках глаз, начинал расшвыривать мебель, рвать Машины книги, бить посуду. Багровел лицом, грозно поводил кадыком, вздувал вены на жилистых руках, обещал кому-то что-то показать. Ни дать ни взять бешеный!

Была верной, когда исчезла удобная, любимая Машей машина. Была верной, когда временами стало не на что купить еды. Даже когда пришлось отдать за долги все драгоценности, тоже была верной.

А в понятие верности мудрая Мария вкладывала не столько отсутствие с кем-то еще телесной близости, сколько безоговорочное доверие и принятие как должного каждого мужниного решения.

Тяжелее всего оказалось быть верной тогда, когда узнала, что квартира, в которой она родилась, выросла, стала женщиной, старательно вила свое гнездо, скорее всего больше не будет им принадлежать. Было очень-очень трудно сохранить верность в тот момент. От жалости к себе и к квартире, которая перейдет теперь неизвестно в чьи, может быть, вовсе не такие заботливые руки, Маша тихонько заплакала, а он ударил ее наотмашь по щеке и выскочил из квартиры.

Ну что же делать, раз бешеный…

Маша до утра сидела одна посередине гостиной. Ждала мужа. Опять звонили с угрозами, за неимением мужа пугали Машу. Маша терзалась виной, считала себя в ответе за семью, ломала голову: что же будет дальше? Зачем она не сдержалась, вынудила человека уйти из дому? То ли паковать вещи, то ли что делать?

На всякий случай выписала перечень вещей, которые можно было бы подороже продать. Странно, когда покупаешь, то стоят они больших денег, а когда продаешь, то сущие копейки. Но когда захотела осмотреть две свои намеченные к продаже шубки, то обнаружила, что в шкафу остались от них только пустые плечики. Не было и расшитых стразами вечерних платьев от Армани и Татьяны Парфеновой.

Маша стойко вздохнула и поправила на пальце тоненькое обручальное колечко – единственное оставшееся у нее украшение. Бешеный муж не звонил и не возвращался, хотя на дворе было уже утро. Маша взяла себя в руки и села обзванивать городские больницы.

Объявился он ближе к вечеру.

Влетел в квартиру ураганом, весенним ливнем. Подхватил на руки недоумевающую, пережившую все страхи Машу, завертел-закружил по комнате, хохоча и вопя:

– Манюня! Теперь у нас новая жизнь начнется! Это такие места! Ты только прикинь, настоящая тайга. Природа, воздух, раздолье. Свой дом! Нет, малыш, ты скажи, ты не рада? Детей надо не в городе заводить, где нет экологии, а на природе, на свежем воздухе!

Маша была не рада, но мысль о том, что дети должны расти на свежем воздухе, да и сама мысль о детях как-то придали уверенности.

– Это ведь сказочная возможность! – продолжал увещевать муж. – Раз в жизни! Все с начала! К самой земле!

Он показывал ей какую-то карту, вырывал ее из Машиных рук и тут же снова совал в лицо. Как щенку, до тех пор пока Маша не поняла, что они переезжают в какую-то тьмутаракань, куда даже поезда не доходят, и она, Мария, просто обязана быть счастливой от одной мысли об этом.

Может быть, от этой мысли и можно было быть счастливой, но сознание того, что придется оставить родной Питер с его музеями и театрами, с метро и людными улицами, с могилами бабушки, мамы с папой, нивелировало неведомое призрачное счастье. Тем более что о новом месте жительства Мария знала только из книг. «Прошлым летом в Чулымске», «Прощание с Матерой», «И это все о нем», «Царь-рыба». Немодные книжки немодных нынче авторов, которые заставляла читать бабушка для того, чтобы Маша могла лучше познать душу русского народа. Теперь ей предстояло познать эту душу еще лучше, вплотную изучить, а Маша не была в себе уверена, не могла сказать, что хочет начать новую жизнь в этих местах.

Муж вдруг зачем-то бросился взывать к ее патриотизму, напоминать, что все лучшие люди вышли от земли, что без корней нет человека, что потеря своих корней – вот самое страшное, что может случиться с человеком. Маша не боялась остаться без корней и даже приготовилась сказать об этом, но муж вдруг горько и безысходно заплакал, роняя крупные слезы ей на ладонь, покорно сообщил, что нет так нет. Не хочет Маша, и не надо. Его, мужа, конечно, убьют, народ серьезный, долгов не прощают… И Маша, смешивая на своей ладони слезы свои и мужа, согласилась, твердо решила ехать.

– Машка, не плачь, это же ненадолго, – подсластил муж горькую пилюлю.

В самом деле, какая разница, где жить, лишь бы вместе, тем более если это все недолго. Она ведь верная жена, а он – бешеный. Бешеный, но свой, любимый…

Были совсем нерадостные сборы, нерадостные, затянувшиеся процедуры оформления и переоформления собственности, далекие от счастливых визиты настырных кредиторов, просто несчастные прощания с могилами близких. Переступив через былые обиды, Маша позвонила бабушкиной сестре, попросила присмотреть за цветником на бабушкиной могиле, проследить, чтобы хорошо выправили памятник на могиле родителей, предложила денег.

Они встретились на Невском, в кафе рядом с Вольфом и Беранже и признали друг друга, действуя чисто методом исключения. Маша помнила, что бабушкина сестра намного моложе бабушки и должна быть не старушкой, а просто пожилой дамой. Одинокая дама была только за одним столиком, хорошо одетая, представительная и молодящаяся. Денег бабушкина сестра не взяла, наоборот, сама попыталась всунуть Маше перетянутую розовой резинкой пачечку серо-зеленых бумажек. Могла себе позволить. Ее сын, Машин, стало быть, дядя, хорошо зарабатывал и мать не обижал. Смешно сказать, «дядя»: бабушкина сестра Мишу родила очень поздно, и дядя получился всего на четыре года старше племянницы, был в детстве, до ссоры бабушек, ее самым лучшим, самым верным другом и товарищем, кумиром и рыцарем. Машка была доктором Ватсоном при Мишке – Шерлоке Холмсе, Санчо Пансой при Мишке – Дон Кихоте, Джульбарсом при Мишке – Карацупе. Мишка был при Маше Щелкунчиком, Каем и Пьеро, правда, на Машино счастье, никогда даже не догадывался об этом.

Бабушкина сестра снова предложила Маше переехать к ней. Предложила весьма своеобразно:

– Просрали такую квартиру, олухи! Креста на вас нет. Дура ты, Машка, набитая, ты-то куда смотрела? Так и быть, приезжай, тебя приму. Только без этого твоего, предпринимателя херова. Совсем взбесились!

Маша во второй раз вежливо отказалась от так гостеприимно предложенного крова и денег у бабушкиной сестры не стала брать. Но пожилая женщина решительно запихнула подготовленную пачечку прямо в роскошную Машкину сумочку, оставшуюся от прежней, недолгой красивой жизни, и припечатала:

– Вот чувствую, дурой выросла! А хорошей ведь была девчушкой, смышленой… Не вздумай деньги барану своему показать. Спрячь подальше, самой пригодятся. Смотрите-ка, у нее сумочка от Гуччи, у туфелек подошва кожаная, а сама она на троллейбусе приехала! Гляди, не сотри подошвы, не для улицы туфельки-то.

«У, Кабаниха!» подумала со злостью Маша, но золотой замочек сумочки защелкнула с тайной благодарностью. И впервые за короткую семейную жизнь она изменила мужу – умолчала о внезапно свалившейся заначке. Ведь он же бешеный, а неизвестно чего можно ждать от бешеного.

Глава 2. Переезд

Маша паковала и увязывала вещи, оформляла багажные квитанции, получала документы об отчислении из института и все время ощущала себя почти что декабристкой, смело и верно следующей за мужем.

В аэропорту чувствовала себя словно и правда на пороге новой жизни, на пороге великих открытий, как парашютист перед первым прыжком. Упивалась новизной и в областном сибирском городе. И только в райцентре начала понемногу понимать, что же ей предстоит.

Райцентр носил невзрачное название Норкин и представлял собой один из тысячи тысяч безликих провинциальных городишек. Маша вовсе не разбиралась в градообразующих факторах, топонимике и прочей ерунде и совершенно не представляла, кому же пришло в голову назвать сие поселение городом. Признаки города были, с одной стороны, налицо: цементный заводик, фабрика по пошиву головных уборов, гордое здание горсовета на центральной площади с традиционными клумбой и фонтаном, центральный универмаг в два этажа, вещевой рынок, изобилующий китайским тряпьем и турецкой посудой, а, может, наоборот – турецким тряпьем и китайской посудой, – в общем всем тем, что дома Маша тщательно обходила стороной. Был в Норкине даже общественный транспорт – курсировавшие, мало придерживаясь расписания, старенькие «пазики» маршрутов «А» и «Б». Но и признаки деревни никуда не прятались: уже засохшие и еще только подсыхающие коровьи лепешки посередине пыльных, не везде асфальтированных улиц, рубленые домики с цветастыми палисадниками, прогуливающиеся вдоль заборов осмелевшие куры, запахи молока и навоза.

Постепенно до Маши начало доходить, что именно Норкин и есть настоящая Россия. Та, которую имел в виду Бешеный Муж, взывая к ее патриотизму. Не Питер, не Москва, а Норкин. Не в Москве, не в Питере, а в растиражированном по всей Руси Норкине по-настоящему клубилась русская жизнь. Здесь проживал и пропивал электорат, рождалось и умирало большинство россиян, отсюда всеми правдами и неправдами рвались они покорять вожделенные Москву и Питер. Из одного такого Норкина был, кстати, родом и Машин муж.

Бешеный Муж, как водится, испарился по одному ему ведомым делам сразу же по приезде в Норкин, растворился где-то в районе рынка, как объяснил «пошел изучать конъюнктуру», и Маша, обессилевшая с дороги, коротая время до рейсового автобуса к их деревне, решила испить для бодрости духа чашечку кофе. Остановила двух, толкающих перед собой коляски, дородных молодых мамаш в одинаковых ярких тренировочных костюмах и вежливо поинтересовалась:

– Извините, скажите, пожалуйста, где поблизости можно выпить черного кофе?

Мамаши озадаченно переглянулись между собой, шепотом посовещались, и одна из них любезно ответила, смешно окая:

– Дык в баре. Ступай в бар. Прямо по улице, не доходя пристани, в голубом доме. Может, там тебе и нальют.

Последняя фраза Машу немного смутила, но ничего не попишешь, кофе хотелось больше, чем церемонии разводить. Она не подозревала, что ее изысканная изможденность, стрижка стильным коротким ежиком, потертые белесые джинсы, гламурная, словно вылинявшая майка швами наружу, помноженные на усталость после долгого пути, в этих местах не катят, наводят на мысль исключительно о вчерашней попойке. Поблагодарив, Мария побрела вдоль унылой, пыльной улицы в поисках, видимо, местного притона. Брести пришлось долго. Мимо сплошного, с облезшей краской забора, мимо непонятных строений, смахивающих на гаражи, мимо доисторических домишек с резными белыми ставенками и гераньками в цвету за кружевными занавесочками. Голубой дом вырос как из под земли – одноэтажное, чуть накренившееся строение неведомого зодчего, выкрашенное в яркий небесный цвет. Фасад венчал громадный фанерный штурвал и надпись по кругу «БАР-ЯКОРЬ». Дверь бара венчал амбарный замок, навешанный ровненько под табличкой с часами работы. Работал «Якорь» затейливо: сначала с восьми до одиннадцати утра, видимо на опохмел, а потом уже с шестнадцати и до упора.

Одиннадцать миновало, до шестнадцати было далеко. Маша решилась еще разок попытать счастья и обратилась к шустрящей мимо бабульке в беленьком ситцевом платочке:

– Извините, скажите, пожалуйста, где еще здесь можно кофе выпить?

– Выпить? – участливо переспросила бабулька. – Так вон магазин, на соседней улице.

Мария тяжело вздохнула, повернулась и побрела восвояси на вокзал.

Шла и не догадывалась, что в скором времени Норкин покажется ей почти что столицей мира. Сюда, в норкинский универмаг и на рынок, станет она выезжать для шопинга в ближайшие несколько лет.

Бешеный Муж уже бороздил привокзальную площадь. Как ни глупо это было в чужом полугороде-полудеревне, а все равно настроен был решительно, мучительно искал, кому бы задвинуть в ухо за приставание к его горячо обожаемой жене. С ходу набросился на одинокую Марию, но быстро угас, потому что подкатил их автобус, а они еще вещи из камеры хранения не забрали.

Народу в автобус набилось много, и был тот народ, на Машин взгляд, как бы двух сортов. Одни – бабки-мешочницы и хозяйственные мужички с блестящими, новыми косами, затертыми военного образца вещмешками, пластиковыми ведрами, дугами для парников. Все они растерялись по дороге, высыпаясь из автобуса, словно горох, в пропыленных придорожных селах. Другие – заросшие волосами, бородатые, еще довольно молодые, веселые дядьки, увешанные деревянными рамками, авоськами с пивом, коробками с китайскими плавающими свечками, мягкими, перевязанными бечевкой свертками. Среди последней группы была и одна женщина, постарше Машки, в необъятном павловопосадском платке на плечах, крестьянской длинной, широкой юбке и откровенном топе без бюстгальтера. При взгляде на эту юбку, на этот платок Маше отчего-то на ум пришла Елена Блаватская и питерский магазин «Роза мира», насквозь, до самой улицы пропахший индийскими курительными палочками и благовониями.

Дамочка призывно стрельнула черными глазищами в Бешеного Мужа, и Маша с неудовольствием отметила, как он мгновенно подтянулся, расправил плечи и выкатил грудь колесом. Но дамочка, видимо, оказалась умной, с ее стороны это была так, легкая разведка. Она перевела взгляд на разомлевшую от жары Марию, протиснулась через салон поближе и обратилась именно к Маше:

– А мы вас на прошлой неделе ждали. Наконец-то. Я Александра.

Маша не понимала, почему незнакомая грудастая дамочка в топе ждала их на прошлой неделе, молчала и ожидала, что первое слово возьмет муж. Муж не подвел.

– Александр. Тезка ваш. Александр Македонский. Хы-хы. Очень приятно.

«Очень приятно», похоже, относилось к его имени и фамилии, произнес он их таким режущим слух интимным тоном, словно фамилия его была Калигула.

– Да неужто и впрямь Македонский? – картинно изумилась дамочка, голосисто засмеявшись.

– Хотите проверить?

– Ох, не сейчас.

Александра снова окинула Бешеного Мужа оценивающим взглядом, что-то примерила в голове и, видимо, пришла к выводу, что Мария все же интересней своего супруга. Маша же, которой надоело тупо молча ждать, когда кто-нибудь вспомнит о том, что и у нее тоже есть имя, не выдержала и сама представилась:

– Маша.

Александра всю оставшуюся дорогу болтала исключительно с Машей, оставив чужого мужа на попечение бородатых любителей пива. Или, возможно, оставила Македонского на десерт.

Прямо в автобусе Бешеный Муж принялся с ходу решать деловые вопросы, касающиеся бизнеса: на чем тут можно заработать на хлеб насущный, что в сих местах хорошо уходит из товаров, чем здесь можно разжиться, чтобы с выгодой сбыть где-то в другом месте.

Машу же интересовали более прикладные вопросы: каков их новый дом, можно ли где-то купаться, имеется ли пляж на берегу реки, есть ли приличные магазины.

Именно от Александры узнала она хоть какие-то подробности их скоропалительного переезда.

– Пургин распорядился, чтобы вам дом Скворцов отдали. Скворцы быстро съезжали, им ничего с собой не нужно было, они ж в Москву к старой бабке поехали. Везет ведь некоторым, престарелая бабка в Москве! Так вот, Пургин даже шестерку прислал, тот сам посмотрел, напряг мужичков наших мало-мальский порядок навести, так что жить можно, не горюй. Пургин, что, квартирку вашу в Питере к рукам прибрал? Он такой! – В голосе Александры звучали уважение и восхищение методом работы неведомого Пургина. – Пурга – он у нас все, царь и Бог, имей в виду.

Но Мария была слишком измучена жарой и дорогой, чтобы вникать в сам факт существования сказочного Пургина-Пурги.

Деревня, где предстояло отныне жить, местечком являлась своеобразным.

Края были знамениты тем, что еще в позапрошлом веке служили пристанищем политическим ссыльным, беглым каторжникам, изгнанным из общества сифилитикам. Но больше старообрядцам-раскольникам. Сюда, в глухую тайгу, убегали издавна целыми семьями, деревнями, скрываясь от государственного и церковного произвола, преследования властей. Возводили в чужих краях свои поселения, уходили в скиты, сеяли хлеб и рожали детей, верили в своего Бога и проклинали царя-антихриста и безбожника Никона.

Спустя века остались от истинных старообрядцев в основном воспоминания. Кое-где по краю сохранились отдельные раскольничьи деревни, но были не чета прежним, настоящим и самобытным. Правда, если хорошо поискать, можно было обнаружить останки скитов, старые раскольничьи книги, чудом уцелевшие предметы быта и интерьера. На этом-то материале и был сляпан полурелигиозный туристический маршрут «Старообрядческие места России». Перевозили людей от одних руин к другим, демонстрировали восстановленные частицы, завозили в сохранившиеся поселения. Многое на этом маршруте напоминало краеведческие музеи социалистических времен: быт кулака, быт середняка, быт бедняка. Только на картинах и картинках можно было видеть многие обряды, акты массового самосожжения. Нынешние раскольники в большинстве своем смотрят телевизор и ходят в кино, пьют чай с сахаром, едят картофель, курят табак и даже лечатся у врачей – умирать раньше времени никому неохота.

Вот тут в тайге Пургин сотоварищи, насмотревшись на свирские Мандроги, и воссоздали русскую деревню, место, где можно остановиться туристам на отдых, прогулку, экскурсию со всеми вытекающими из этого удобствами, всеми причитающимися компонентами. Здесь работали магазинчики и лавчонки, торгующие за у. е. традиционными предметами русского быта и прикладного искусства, исправно функционировал ресторан, выдающий на гора€ изыски русской кухни, работала на полную мощность гостиница, прототип прежнего постоялого двора, а на заимке вовсю оказывали услуги по помывке в бане в обществе абсолютно раскованных пейзанок. При желании могли организовать охоту и рыбалку. В общем, полный тюнинг в соответствии с имеющимся прейскурантом.

Базироваться изначально решили в старой деревеньке, где из двадцати с лишним дворов жители сохранились максимум в пяти. Доживающие свое, упорные, видавшие виды, прошедшие огонь, воду и медные трубы российской действительности старики и старухи. Молодежь, потерявшая всякую надежду на возрождение родной деревни в частности и русского села в целом, осенним клином упорхнула: кто в райцентр, а те что посмелее и в саму область. Домишки свои, заколоченные до лучших времен, как только началось новое строительство, радостно продали – те что покрепче и получше, – а те что поплоше, отдавали задарма. Приходи и живи.

Марии с мужем, можно сказать, повезло: дом им достался из хороших, подлатанных и обжитых. Здесь теперь предстояло им обустраивать и налаживать собственное гнездо.

Новая туристская деревня как бы вытекала из старой, отделяясь от нее невысоким деревянным забором со скрипучей калиткой и надписью: «Служебная территория. Вход воспрещен»—и название сохранила историческое – Лошки.

Услышав впервые название, Маша как-то не придала значения его глубокому смыслу. Только выйдя из автобуса, предупредительно подкатившего со стороны «служебного входа», оглядевшись по сторонам, сообразила, что лошки-то именно они с ее Бешеным Мужем. И даже не лошки, а просто лохи.

Малипусенькая деревенька на два десятка разномастных домишек, без магазинов, без пляжа, без общественного транспорта – куда ездить-то? – даже без захудалой амбулатории. И никакого тебе черного кофе!

И сотовой связи тут не было, Машин телефончик самой последней, имиджевой модели оказался совершенно не у дел. Телефонные разговоры с межгородом заказывали здесь по старинке через телефонистку, она же «девушка», она же «барышня, Смольный». А и кому звонить? Институтским приятельницам, с которыми не осталось ничего общего, или свекрови, которую видела один-единственный раз на свадьбе? Можно было, конечно, позвонить бабушкиной сестре, но не хотелось рассказывать о Лошках, тем более что хвастаться пока и нечем. Да и легко можно нарваться на очередную «дуру набитую» в собственный адрес. Ладно, не страшно, у Маши есть муж и очень скоро дом тоже будет.

Страшно не страшно, только Александра, все прочитав по Машиному напуганному и растерянному лицу, взяла дело в свои руки. Командным тоном бросила бородачам:

– Ребятки, разбирайтесь тут сами, по-мужски, а мы ко мне рванем. Пойдем, Мария, кофейку пока дернем. Македонский твой с ребятами сами управятся.

Всю дорогу Маша была полна решимости помогать, следить, чтобы не побили посуду в коробке, не растеряли чемоданы и сумки, но здесь, на месте, махнув рукой, вдруг сгорбилась как старушка и побрела за Александрой, которая, несмотря на жару, завернулась в павловопосадский платок и через калитку повела Машу в так называемый «комплекс».

Избы тут были огромные, свежерубленые, сверху донизу украшенные деревянной резьбой, с резными колоннами крылечек, резными перильцами ступенек, кружевными деревянными ставенками. Будто в мультфильме «Волшебное кольцо» или в детских сказках Роу.

Мимо недостроенного дома, мимо непонятного назначения сарая-амбара вышли они к светлой длинной избе с широкой террасой и высоким крыльцом. Над дверью красовалась живописная вывеска «Музей грибов и ягод».

Александра сняла с потайного гвоздика ключ, отперла дверь и, полуобернувшись к Маше, весело бросила:

– Заходи, подруга, вот оно, мое убежище. Мой хлеба кусок.

За тесными сенями, прямо от двери начинался, если можно было так выразиться, выставочный зал. На резных деревянных стеллажах громоздились банки и баночки с ягодно-грибными заготовками, с потолка свисали пучки сушеных трав, в аквариуме для домашних рыб живописно теснились сухие ягоды черники и малины, грибы и что-то непонятное. В углу, на фоне расшитых крестом полотенец, грозно топырило лапы плешивое чучело медведя с берестяным лукошком под ногами. Висели две перекрещенные старенькие двустволки-ТОЗки в обнимку с патронташем. На низких лавках рядками расставлены бадейки, ушаты, кринки и горшки. Будто бы сюда сволокли все, имеющее хоть малейшее отношение к национальному быту. Короче, кич чистой воды.

В дальнем углу высилась барная стойка с пузатым двухведерным самоваром, на прилавке у стены кучковались чашки, блюдечки, другая столовская утварь. Несмотря на усиленно пестуемый колорит, прейскурант украшал стену вполне европейский: выполненный на лазерном принтере и аж на четырех языках. Цены в у. е., а у. е. приравнено к баксу, все как у больших.

– А что, сюда и иностранцы ездят? – удивилась Маша.

– А то! Ими и кормимся. У них, между прочим, это очень популярно – по местам предков. Их вообще на экзотику тянет. Ты садись давай, потом разглядишь, будет время, я же вижу, что у тебя ноги подкашиваются. Коньяк будешь?

Маша не пила ничего крепче пятнадцати градусов, но тут согласилась. Александра вынесла на маленький столик чашки, две средних стопки, бутылку армянского пятизвездочного.

– Извини, бокалов коньячных нет, буржуинам только водку пить под пирожки полагается. Пирожков хочешь, вчерашних? Сегодня недосуг было.

– Хочу, спасибо, – с готовностью ответила Маша, ощутив накативший волной голод.

Кофе Александра сварила отменный, чуть солоноватый, с пышной пенкой. Именно такой, о каком мечтала Маша всю долгую дорогу. И налила не в наперсток, а в большую, в петухах чайную чашку. Поставила перед Машей хохломскую миску с ровненькими, маленькими пирожками.

– С грибами кругленькие, с картошкой квадратиками, а длинненькие с брусникой, ешь, не стесняйся.

И разлила по стопкам коньяк. Присела и сама.

– Давай, что ли, накатим за знакомство.

Выпила Александра залпом, как пьют водку, шумно выдохнула и закусила пирожком с брусникой. Это было дико, но Мария смело последовала ее примеру. Во рту зажгло, дыхание перехватило, на глаза навернулись слезы, почувствовала, как коньяк обжигающе протекает по пищеводу и падает в желудок горячим комком. Мария зашлась кашлем наподобие безнадежного туберкулезника, традиционного прежде обитателя здешних мест.

– Боже ты мой, да закусывай ты скорее! Тоже мне, выпивоха, – умилилась Александра, разливая еще по одной.

Когда Македонский зашел за Машей, ей уже было очень хорошо. Казалась необыкновенно привлекательной жизнь, полная событий и приключений, премилым местом деревня Лошки, где живут такие вот прекрасные люди, как развеселая Александра, а пирожки – объедение. Хохломская миска стояла почти пустая, да и бутылка пятизвездочного армянского близилась к концу.

Мария плохо понимала, куда и зачем ведет ее муж, пыталась затянуть по дороге песню про есаула Стеньку Разина и отчего-то поминутно спотыкалась на ровном месте.

Глава 3. На новом месте

Очнулась Мария только к полудню. Лежала одна на чужой высокой кровати с блестящими шишечками на металлической спинке, и в лицо ей нестерпимо светило солнце. Маша отвернула голову от света, и взгляд уперся в старый шифоньер с мутным зеркалом. На полу сбился в кучу пестрый домотканый коврик, обнажив грязные половицы. Между шифоньером и стеной протянулась роскошная паутина. Где я? – силилась догадаться Маша. Да дома у себя – у двери обнажал нутро Машин чемодан.

Смотреть на грязь и паутину было неприятно и Маша снова повернулась к окну. Солнце пробивалось сквозь давно не мытые стекла, на запылившемся подоконнике густо валялись трупики умерших неведомо когда крупных мух. В эту сторону тоже смотреть не хотелось, и Маша закрыла глаза.

«Надо надеть купальник и пойти позагорать», – лениво подумала она, но тут нос ее учуял какой-то неприятный запах. Запах сырости и старья. Это через ее ароматизированное лавандой шелковое постельное белье нестерпимо воняло затхлостью чужое одеяло.

Из мутного зеркала смотрел на Машу кто-то всклокоченный, с отекшим лицом и заплывшими веками. Утро в китайской деревне.

Тапок не было, и Маша босыми ногами пошлепала сама не зная куда, подошвами чувствуя тепло деревянных крашеных полов, мягкость домотканых половиков, песок под ногами. Македонский уже хозяйничал на кухне: распаковал чайник, несколько чашек и пил чай с хлебом и зеленым щавелем. Он не стал сетовать на отсутствие обеда, не бурчал по поводу того, что Маша безобразно напилась давеча вечером, только сладко потянулся, хрустнув суставами, сказал с видимым одобрением:

– Вот видишь, а ты боялась. Я решил: завтра в город поеду, хочу этого Пургина повидать, идейку ему подкинуть.

Маша через силу выпила крепкого чаю с хлебом и отправилась оглядывать новые владения.

Закопченная русская печка требовала немедленной побелки. Александра вчера что-то говорила, что в этом доме печь ни к черту, тяга плохая, и тепло в трубу уходит. Зато полы крепкие, перестелены за два года до отъезда прежних хозяев, а еще подпол большой и чердак. Александра говорила, хоть танцуй на чердаке, только хлам прежде надо разгрести. Колодец со скрипучим, словно больным воротом и побитым старым ведром – Александра сказала, что вода тут вкусная, почти как ключевая. Надо, кстати, спросить у мужа, где у их колодца дебет, Александра что-то такое говорила, что у их колодца дебет большой и хороший.

Из рассказов Александры Маша поняла, что самое примечательное в Лошках – это люди. Мастеровой народ, художники, ремесленники, обслуживающий персонал, все они волей случая или несчастьем были занесены в эти края. Родом из разных городов и весей, кто-то подался сюда, движимый романтикой и тягой к искусству, кто-то за приличным рублем, кого-то вела авантюрная жилка, а кто-то накуролесил в жизни, отмотал срок на таежном лесоповале, да тут и остался. У каждого свой скелет в шкафу. Спрашивать было не принято – об этом опять же предупредила Александра, – захотят, почувствуют своего, тогда сами расскажут. А не сможешь наладить контакта с лошковцами – пропадешь, никто еще не выдерживал остракизма, оставшись один на один с зимой: хоть волком вой от тоски и одиночества. Или спивайся, с ума сходи. Туристов нет, не сезон, река встает, дороги заносит.

И что прикажете делать? Понятно только, что в первую очередь нужно не о грядущей зиме думать, а мало-мальски быт налаживать, дом вымыть, чемоданы разобрать. После долгого переезда, после выпитого вечером коньяка руки и ноги Машины, казалось, были налиты свинцом, голова гудела. И Македонский оказался тем еще помощником: брался за дело и тут же бросал на полдороге, принимался разглагольствовать, строил прожекты. Рисовал Марии радужные картины будущей здешней жизни и тут же говорил, что это ненадолго, Лошки, что вот он порешает дела с Пургиным, тему сто€ящую замутит, а там, глядишь, вскорости можно будет и обратно возвращаться, в Питер, да не с пустыми руками.

– Саша, – отзывалась на мужнины рассуждения Мария, – все равно давай пока тут обживаться. Ты нашел бы молоток и гвозди, вон доска у крыльца прогнила совсем, того и гляди нога провалится. А еще во дворе мне веревок для белья привяжи, бочку откати, а то она на самом проходе стоит. А еще…

– Машка, да что ты за зануда! – возмущался Македонский. – Я тебе о перспективах толкую, о пер-спек-ти-вах, понимаешь? А ты лезешь с бочкой, с веревками какими-то…

Перспективы перспективами, а генеральную уборку никто не отменял – решила Маша. Только дело двигалось туго, крайне медленно. Она бестолково суетилась, находила чистое ведро, но не могла найти тряпку, находила тряпку, но тут же отвлекалась на то, чтобы снять с окон старые, насквозь пропылившиеся занавески. Македонскому Машины чудеса хозяйственности быстро надоели, и он отправился знакомиться с местным населением. День прошел, а она только и успела, что разгрузить чемоданы, переместить их содержимое на полки дочиста отмытого шкафа. Уже к вечеру вспомнила, что обед так и не приготовила, пришлось снова довольствоваться чаем да бутербродом с баночным паштетом, прихваченным с собой из Питера. Македонский, надо сказать, не возмущался, он где-то отобедал между собственными делами, тоже чаю попил и спать отправился.

Проснувшись следующим утром, Маша мужа дома не обнаружила, он оставил вместо себя записку, что поехал-таки в Норкин, знакомиться с Пургой, и предоставил Маше одной хозяйничать в чужом, запущенном доме.

Еще дома, собираясь в дорогу, Маша подошла к вопросу со всей ответственностью. Поехала в «Дом книги» и купила там пособие некой Сонькиной «Собираемся в дорогу». Неизвестная Сонькина въедливо и дотошно описывала, что и в каких случаях требуется взять с собой. Что пригодится в трех-пятидневной командировке, что в отпуске за границей, что в турпоходе, а что и при переезде на новое место. Четко расписывала, как и куда паковать вещи, какие сложить вниз, а какие не убирать далеко.

Сказать по правде, Марии Сонькина здорово помогла, без ее подсказок Маша не догадалась бы взять много нужных и важных вещей. Например, совсем вылетела из головы аптечка, а о том, чтобы взять в довесок к чайнику киловаттный кипятильник и в голову бы не пришло. Сонькину Маша тоже привезла с собой, верней не ее саму, а нетленку «Собираемся в дорогу».

И сегодня, прямо с самого утра Маша обнаружила, что и Сонькина не безгрешна, про бельевые прищепки она Маше не напомнила. Пойду к людям, побираться буду – решила Мария и отправилась к единственной своей здешней знакомой – Александре. Вроде бы она что-то такое говорила, когда коньяк пили, что можно заходить, если понадобится.

Мария подошла к высокому крыльцу, поднялась по чисто вычищенным ступеням и несмело постучалась в дверь. Как знать, может быть, новая подруга сегодня и не окажет гостеприимства. Из-за двери раздался раздраженный знакомый голос:

– Заходите!

Со света Маша попала в неосвещенные сенцы и остановилась, привыкая к полутьме. Из зала доносился сердитый голос Александры и другой, робкие мужские междометия, в которых ясно слышались просительные нотки.

– И зачем мне твоя ягода? Свою некуда девать. Скоро свежая черника будет, а ты мне сушеную предлагаешь. Кому она нужна-то?

– Мне совсем немного… – ныл неизвестный.

– Ни рубля! Сам знаешь, я не подаю. И нечего сюда со всякой дрянью шляться, – категорично отрезала Александра.

Маша осторожно протиснулась в зал и увидела там кроме хозяйки мелкого мужичка лет пятидесяти с гаком в линялых тренировочных брюках с вытянутыми коленками, клетчатой ветхой рубашонке с протершимися локтями, сквозь вырез которой виднелась посеревшая от времени майка. Мужичок держал в руках большую ситцевую наволочку с бледными зелеными цветочками и умильными тесемками, на дне которой, в углу, что-то пересыпалось, когда он энергично разводил руками.

При виде Маши Александра улыбнулась ей широкой, радушной улыбкой, прикрикнула на мужика:

– Ладно, проваливай отсюда, ко мне гости пришли. Ступай-ступай, никому твои сухари не нужны.

Дядечка поник головой и, не глядя на Машу, зашаркал ногами к выходу. Бубнил по дороге:

– Совсем ведь ничего прошу, тебе не деньги…

Мария проводила его взглядом и вопросительно кивнула Александре. Та пожала полными плечами:

– Не обращай внимания, местная пьянь, шушера. На стакан не хватает, чернику пришел продавать. Забудь о нем, садись, кофейку попьем.

Попили свежего, крепкого кофейку, поболтали, Маша рассказала Александре про Сонькину и ее прокол с прищепками. Смеясь в голос, Александра вынесла из подсобки новую упаковку ярких бельевых прищепок из пластмассы, протянула Марии.

– Спасибо, Сашуля, ты меня спасла.

– Не без этого. В городе купишь, отдашь.

Машу покоробило. Разумеется, Маша вернула бы безо всяких напоминаний. Или это принято здесь так?

Александра же заботливо добавила:

– Ты, вообще, список себе напиши того, что нужно. В город съездим, я мужика какого-нибудь подряжу. У меня тут все схвачено, за все заплачено. Любой свезет.

Маше отчего-то это тоже не понравилось. Хотя а что такого? Не ее дело, возьмут с собой в город на машине – низкий поклон. Но все равно Мария сослалась на миллион дел, недораспакованные вещи, пообещала заглянуть снова, пригласила к себе и поскорее ретировалась. Дел и вправду было непочатый край.

Давешний мужичок, прижимая к груди наволочку, печально сидел на лавке у крыльца, поджав ножки. На лице его была написана великая скорбь и виднелась недюжинная работа мысли: где бы стрельнуть денег на бутылку дешевого портвейна. По согнутым плечам, поджатым ножкам, скорбной складке на лбу даже Маше было понятно, что дядечка зашел в тупик.

Маша почувствовала к нему жалость. В душе ее волной всколыхнулось желание помочь. Купить, что ли, у него его дурацкую чернику? Муж ругать будет, что деньги потратила…

Маша осторожно присела на лавочку рядом, тоже поджала ноги и как бы между прочим спросила:

– Вам много денег нужно?

Мужик вздрогнул от неожиданности – не рассчитывал на подобный вопрос, рождающий смутную надежду, – и с готовностью пионера заспешил:

– Да нет, мне бы всего-то рублей двадцать, даже восемнадцать. Не хватает вот… Вы возьмите, ягода хорошая, крупная, не пожалеете…

– Двадцать рублей у меня есть, только дома. И Вы мне помогите лучше бочку передвинуть и еще корыто старое убрать. – В Марии нарождалась хозяйка собственного поместья.

– Так отчего не помочь, помогу. И еще что нужно сделаю, ты только, хозяйка, скажи. Это вы ведь позавчера приехали?

– Мы. С мужем. Но он по делам ушел.

– Хм, по делам, – хмыкнул дядечка вроде бы как неодобрительно, но ничего не добавил. Поднялся со скамейки и заспешил по дорожке в сторону Машиного дома, на ходу бросив короткое:

– Незабудка!

Машка не успела даже подумать, почему это незнакомый дядька зовет ее вдруг незабудкой, как из кустов вылезло лохматое серое страшилище ростом почти что с небольшого пони и двинулось следом, совершенно игнорируя Машу. Маша испуганно вжалась в ближайший куст, а дядечка равнодушно кивнул:

– Не, она не кусается…

Сложно было поверить в то, что такое чудовище не кусается, но Маша не успела дать оценки вероятности быть сожранной на месте, за спиной раздался скрип распахиваемого окна и гневный голос Александры:

– Машка, не вздумай ему денег дать. На шею сядет, каждый день пастись станет. Никчемный он.

Мария и мужик разом втянули головы в плечи, будто пойманные с поличным. Мужик оказался посмелей, обернулся и укоризненно протянул:

– Ну зачем ты так, Александра…

Мария вступилась:

– Саша, он только помочь мне обещал. Мне нужно бочку передвинуть, а муж по делам уехал.

Незабудка тоже присоединилась, низко и гулко забрехала в сторону окна.

– По делам? Македонский! – Александра громко фыркнула и захлопнула створки.

Они двинулись своей дорогой, Маша старалась держаться подальше от невероятной собаки, но потом с удивлением и смехом заметила, что на ногах у мужика разные тапки: один темно-синий, а другой коричневый, и забыла бояться.

Все-таки Мария была неприлично доверчива и наивна для своих лет. Легкая добыча для мошенников и цыганок. Развести ее ничего не стоило, было даже неинтересно. Махровый лох.

– Как вас зовут, извините? – спросила Маша.

– Зови Степанычем.

– А по имени, если можно?

– Меня все зовут Степанычем, – упрямо повторил мужик и, подумав, добавил:—Но, если изволишь, то Николаем.

– Очень приятно, Николай Степанович, а я – Маша. Мария Македонская.

– Какая Мария? – Степаныч чуть не выронил из рук наволочку, остановился. Внимательно с ног до головы оглядел Марию и тяжело вздохнул, покачал головой.

– Македонская, – повторила недоумевающая Маша. Конечно, фамилия у нее теперь выдающаяся, но что уж так-то? – Вам не нравится?

– Отчего ж, красивая фамилия. Видная. Только не для тебя она.

Маша обиделась, хотела не показывать вида, но губы надулись сами собой.

– Не обижайся, это я так… солнце голову печет. Хорошо, что вы в начале лета приехали, до осени успеете дом подлатать. А то намерзнетесь зимою-то.

– У нас полы хорошие, теплые, а колодец с большим дебетом, – сделала попытку защитить свой новый дом Маша.

– А-а-а… Это да… Только печка у вас, зараза такая, в избу тянет и щели в стене…

На этом дошли они до дома. Отсюда, с дороги, было невооруженным глазом видно, что латать тут не перелатать: пошло вбок крыльцо, облупилась краска, покосилась входная дверь, ставни болтались кое-как. Палисадник густо зарос бурьяном. Подгнили доски колодца.

Степаныч толкнул скрипучую, висящую на одной петле калитку и галантно пропустил Машу вперед. Незабудка покорно уселась у калитки, принялась зло и жадно выкусывать блоху.

– Можно ей во двор зайти? – попросил Степаныч:—Когда она одна по улице бродит, люди ругаются сильно. Могут камнем бросить.

Так они все втроем очутились внутри густо заросшего бурьяном и крапивой двора. Вдоль дырявого забора мощно тянулся кверху молоденькими дудками жирный борщевик. Колосилась сочная, свежая тимофеевка. Узкая дорожка, теряясь в траве, вела к дому, к которому с другой стороны ровной стеной приближались роскошные, усеянные шишками ели.

– Зато посмотрите, какая у нас красота! У кого еще за домом такой лес чудесный? – призвала в свидетели Маша.

– Лес-то? Лес да, хороший. Живописный лес, – согласился Степаныч, ловя ногой спадающий синий тапок, как само собой разумеющееся добавил:—Только волки зимой близко подходят, к самому дому.

Маша замерла в испуге от этой его практичности, волки у крыльца решительно не входили в ее планы.

Степаныч оказался мужиком сильным, жилистым. Помогая себе кряхтеньем, перекатил двухсотлитровую бочку туда, куда указала новая хозяйка, вытащил с дороги в закуток оцинкованное бельевое корыто, по собственной инициативе убрал какие-то доски и замер в ожидании, вопросительно глядя на Марию. Мария сбегала в дом, достала из кошелька пару десяток и с ними в руке вернулась на улицу.

– Спасибо вам, Николай Степанович, вот ваши деньги.

Степаныч, сообразив, что здесь не обманут, моментально расслабился, принял деньги с достоинством не конченого еще пьяницы, для приличия поговорил с Машей минуту-другую о пустяках и, пожелав удачи, засеменил со двора, шаркая разными тапками. За ним засеменила и блохастая Незабудка. Сквозь борщевик мелькнули блеклая клетчатая рубашонка, грязно-серый лохматый бок.

Не успела Маша замочить в цинковом корыте снятые в доме занавески, как Степаныч с Незабудкой вернулись снова. Степаныч, видимо, опохмелился – подобрел, лицо разгладилось, в глазах появился интерес к жизни, а руки перестали мелко подрагивать. Даже разномастные тапки его, казалось, помолодели. Из глубокого кармана опасно выглядывало толстенькое горлышко бутылки, заткнутое клочком газеты.

– Добрая ты девочка, Маша, не дала умереть, – как ни в чем не бывало продолжил Степаныч, будто и не уходил никуда. – Знаешь, как тяжело с утра, когда трубы горят? Вижу, что не знаешь. А я вот поправился и решил еще помочь зайти. На, тебе. На сдачу дали.

Степаныч разжал кулак, распрямил заскорузлые, грязные пальцы и протянул Марии шоколадную конфету в ярком фантике.

– Говори, что делать надо. Я ведь много не пил, смотри, – и в доказательство он выудил из кармана бутылку, с гордостью продемонстрировал Маше, что напитка в ней осталось больше половины.

Дел у Маши было невпроворот. Да и муж ей сегодня оказался не помощник. Мужичок, даже пьяненький, был как подарок, но в голове вовремя всплыли слова Александры:

«В городе купишь, отдашь». И еще: «Не вздумай ему денег дать. На шею сядет, каждый день пастись станет».

Соединив для себя оба высказывания воедино, Маша виновато произнесла:

– Спасибо, но не нужно, наверное. Скоро муж придет, он мне поможет.

Заметив в глазах собеседника невысказанный вопрос, добавила:

– Это его, мужское, дело работников нанимать…

Степаныч понимающе сплюнул.

– Тьфу, Мария, дурочка ты. Ты меня в трудную минуту спасла? Спасла. Ну вот я и пришел тебе помочь, по-простому, по-соседски. Безо всяких денег. А ты…

Странно, недоумевала Мария. Сама себе казалась она взрослой и правильной, а вот уже второй человек называет ее дурой. А еще с неохотой подметила, что новая подруга Александра что-то не спешит ей на помощь.

– Я все умею, ты не стесняйся, – подбадривал новый знакомец, заглядывая в корыто с замоченным бельем, – хочешь, постирать могу?

– Ну что вы, – возмутилась Маша, – не мужское это дело.

– Хорошо, давай мужское. Неси инструменты, они у Скворца за печкой в ящике лежат…

Степаныч взял деревянный плотницкий ящичек во двор, внимательно пересмотрел запылившийся инструмент на дне ящика, погоревал над ним:

– Все разворовали, гады. В следующий раз свой принесу.

И с приятным изумлением Маша поняла, что над ней взяли шефство.

За день Степаныч успел вынуть зимние рамы, смахнув рукавом на пол покойных мух, между делом выразительно хмыкнув над темно-синим в желтых солнцах шелковым постельным бельем, надушенным лавандой. Он подбил рассохшиеся табуретки, починил калитку, поправил крыльцо. Попутно организовывал и Машу, бестолково метавшуюся с утра от одного дела к другому. Он давал советы по варке супа, носил воду из колодца, чистил картошку. В тени под яблоней мирно спала Незабудка.

Пообедав только вечером, Маша и Степаныч, замученные праведными трудами, отдыхали во дворе, сидя рядышком на теплом бревне, откинувшись натруженными спинами на стену. Мария курила тоненький ароматный «Вог», Степаныч – «Приму» без фильтра.

– Маш, давай выпьем. У меня осталось. Понемножку.

В другой раз от предложения малознакомого пьянчужки выпить с ним портвейна Машу, наверно, кондратий бы хватил. Но с этим дядькой рядом Маша чувствовала себя так легко и уютно, что без выкрутасов согласно кивнула, тяжело поднялась с бревна и пошла в дом за чашками. На закуску Маша нашла только питерский «Столичный» хлеб и яблоко.

Установив посуду тут же на бревне, Степаныч разлил «Три семерки». Портвейн не играл на вечернем солнце, а плюхался в чашки мутной темной жижей. «Ну и пусть, – подумала Маша, поднимая питерскую чайную чашку с традиционной кобальтовой сеткой, – главное ведь это не содержимое, а мои ощущения».

Несмотря на становящуюся привычной физическую усталость, первый раз за долгое время ей было так хорошо и спокойно. Как было когда-то только с бабушкой. Даже не в прошлой, а в позапрошлой Машиной жизни.

Маша глухо чокнулась со Степанычем портвейном и отпила. Портвейн оказался жуткой дрянью, не имевшей ни малейшего привкуса винограда, и Маша непроизвольно скривилась. Поймала на себе насмешливый взгляд собутыльника, не стала жеманничать, но честно сказала:

– Кислятина ужасная.

Степаныч подержал в руках кусок хлеба, жадно втянул ноздрями его запах, тихонько пробормотал:

– Ну да, «Столичный». Почти такой же…

Машка вдруг вспомнила, что волновало ее несколько часов назад, и равнодушно спросила как бы в продолжение того, утреннего разговора:

– А что делать, если волки к дому выйдут?

– Стрелять, – безмятежно ответил Степаныч.

– Как стрелять?

– Да как хочешь. Можешь в воздух, а если хочешь, то на поражение.

– Я лучше в воздух, – так же безмятежно-спокойно ответила быстро захмелевшая Маша.

Сказать, что Македонский был недоволен, обнаружив самое окончание, хвостик их разгуляева, значило не сказать ничего. Как на грех вернулся он именно тогда, когда Степаныч с Незабудкой выходили из калитки. Степаныч вежливо поздоровался, Незабудка ни гугу. Но Македонский был зол, до тела Пургина его в тот день не допустили.

Маша с изумлением поймала себя на мысли, что за день почти не вспоминала о нем. Бешеный Муж, ее Центр Вселенной, даже не пришел на ум после возвращения Степаныча. Маша решила для себя, что это нехорошо.

Центр Вселенной заявил о себе прямо от калитки.

– Что тут за застолье? – гневно поинтересовался он, переводя недоуменный взгляд с жены на плюгавого замызганного мужичонку за забором. На самом видном месте одиноко красовалась пустая бутылка из-под портвейна, на тарелке яблочный огрызок соседствовал с коркой хлеба.

– Саша, мы так устали за день, так устали. Столько всего переделали, ты только посмотри… – примирительно начала Маша, инстинктивно понимая, что восхищаться тут нечем.

– Мы? Кто это мы? Какие такие мы? В честь чего попойка? Мария, ты что, скатилась до «Трех семерок»? Ты себя со стороны видела?

Ответов на свои вопросы Македонский не ждал, они были ему совершенно без надобности.

Еще пять минут назад было так удивительно хорошо, а сейчас Маша нутром чувствовала, что приближается гроза, и все равно попыталась объяснить:

– Николай Степанович предложил помощь. Столько, Саша, дел в доме, мне одной не справиться. Мы с ним утром познакомились. Он тяжести перетащил, рамы выставил, крыльцо вот починил и калитку… – как решающий аргумент Маша добавила:—Он денег не брал, он по-соседски, только пообедал…

Сказала и поняла, что лучше бы уж молчала. Саша побагровел, завращал глазами и тихо, пугающе медленно начал, набирая на ходу обороты:

– По-соседски, значит?.. Денег, значит, не брал? Значит, харчеваться сюда пришел?.. Хорошенькое дело! Так придешь домой, а в постели чужой хрен валяется…

– Саша, ты что!..

– И на что это ваше величество намекает? Что у вас, видите ли, дела, а у меня так, хер собачий? Предлагаешь мне горшки с тобой мыть? Тут делов-то – все вымыть один раз, а ты проблему развела! Может, мне кастрюли помыть? Я могу, я помою, только кто тогда дело делать будет, уж не ты ли? Или ханурик твой? Ты кого в дом пустила?

Маше было до слез стыдно перед чужим человеком, который не мог далеко уйти и наверняка все слышал. Македонский же не думал останавливаться:

– На себя пойди посмотри, в кого превратилась за один день. В зеркало лучше глянь, чем портвейн глушить.

Нет, конечно, по сути своей он прав как всегда. Сидит растрепанная, вся в каких-то пятнах, взявшихся непонятно откуда, с местным пропойцей пьет. И бабушкина сестра что-то там такое говорила тогда, давно, про то, что Машин отец алкоголик. А папа был добрым, добрым и веселым, праздники любил…

Маша непроизвольно всхлипнула и икнула.

– Совсем мозги отшибло? Если ты собираешься сюда всю шушеру приваживать, то ты так и скажи! Так и скажи: мне, скажи, с ними кайфово. Я-то и не догадывался! В Париж возил! Да ты в душе обычная алкашка. Нет, ты скажи, скажи!!!

Бешеный Муж схватил Машу двумя руками за плечи, затряс так, что заболталась из стороны в сторону голова, силясь удержаться на тощей шее. Пальцы впились в натруженные за день плечи больно, но заплакала Маша не от боли, а от несправедливости и обиды.

А дальше все было как всегда. Маша плакала, а Бешеный Муж кричал, потом Маша плакала, а Бешеный Муж ползал перед ней на коленях, цепко хватал за руки, умолял простить. Когда же он по привычке схватился за нож и начал грозиться, что вскроет вены, Машка почувствовала вдруг такую безысходность, что даже не стала его прощать, а просто молча отобрала нож, с размаху кинула далеко в заросли борщевика. Без слов развернулась, оставив во дворе все как есть, прошла в комнату и легла спать.

Только, засыпая, успела подумать: «Может, и правда я алкашка? Уже спать ложусь не умывшись…»

Проснулась Маша рано, от того, что по лицу ее гладили ласковые и теплые солнечные лучи, дотягивающиеся до кожи через чистые стекла окна с не задернутыми вчера занавесками. Подоконник был девственно-чист, питерские занавески наводили на смутные, приятные воспоминания. Рядом, мерно и глубоко сопя, спал с раскрытым ртом такой беззащитный, нисколько не страшный Бешеный Муж Македонский. Маша улыбнулась, сладко потянувшись, и осторожно выбралась из постели.

«Надо кровать переставить, чтобы по утрам солнце в глаза не светило, – подумала Маша и тут же возразила сама себе:—Нет, лучше буду вставать рано, как только солнце до лица дойдет».

Маша надела чистые шорты и майку, босиком вышла на крыльцо. Солнце не успело еще нагреть землю, воздух был бодрящим и как будто до скрипа чистым. Пахло свежескошенной травой и какими-то цветами. Маша набрала из колодца воды, налила в облупившийся зеленый рукомойник и, поеживаясь, умылась ледяной водой. Сосок рукомойника звонко бренчал всякий раз, когда Маша отнимала от него руки, наполненные студеной водой, зубы ломило от холода, но это было чудесно.

Обзор кухонных запасов показал, что срочно надо решать продовольственный вопрос. Кто же знал, что в этих Богом забытых Лошках нет даже магазина? Из еды у Маши остались только четвертинка хлеба, купленное в Питере печенье, превратившееся по дороге в печенюшную труху, две банки консервов и лапша быстрого приготовления, которую муж называл «бомж-пакетами». Были еще вчерашние щи и вареная картошка, но почему-то немного осталось, на две тарелки.

За спиной раздались шаги, в кухню ввалился заспанный Македонский в одних трусах. Сграбастал Машу, сжал в горячих объятиях, пахнул сонным теплом. Маша податливо прижалась к крепкой груди, потерлась щекой о жесткие кольца волос, промурлыкала:

– С добрым утром, любимый муж! Иди умывайся, я тебе водички набрала.

– Маш, – протянул Македонский, целуя ее в ухо, – я жрать хочу.

– Саш, а у нас только щи щавелевые, я вчера сварила. Или картошечки тебе разогреть? Будешь? Надо срочно магазин искать.

Саша пробурчал что-то невразумительное, удаляясь в сторону входной двери, из-за которой вскоре донеслись его безумные вопли. Вернулся он, расточая щедрые проклятия в адрес бытовых условий.

– Пошла она к дьяволу, такая природа! Надо какой-нибудь водопровод наладить, с подогревом. Срочно.

– Срочно надо в магазин, – остудила его пыл Маша, ставя на стол тарелку горячих щей, – а водопровод подождет.

Позавтракав, Саша переоделся, взял денег:

– Пойду на охоту. За мамонтом. А ты, женщина, жди дома и поддерживай огонь в очаге.

Маше тоже хотелось в город, хотелось, как раньше, вместе с мужем пройтись по магазинам, посмотреть, выбрать на свой вкус. Но, с другой стороны, столько дел, что вдвоем тащиться в город было нецелесообразно. Правда, в город ее никто брать и не собирался.

Еду муж привез только поздно вечером, когда Мария доела ложечкой прямо из пакета остатки печенья и даже запарила себе пакетик лапши «со вкусом крабов». Остатки супа и картошку она решила мужу оставить, приедет ведь из города усталый, голодный. Крабами в лапше и не пахло, зато перца и соли было хоть отбавляй. Но с голодухи и бомж-пакет премиленько прошел.

А аппетит нагулять было где, этот день тоже был полностью посвящен хозяйству. Маша даже добралась до сарая, нашла великое множество полезных и странных вещей, которые долго с интересом разглядывала. Видавший виды подойник с краником, керосиновая лампа с запасами керосина, примус, аж три сиденья для унитаза, вилы, грабли, лопаты. Нашла совершенно диковинную конструкцию, назначения которой так и не придумала, – потом, позже Степаныч разъяснит ей, что это самая обычная прялка. Нашла велосипед «Украина» с высокой рамой, старый, облезлый, но на ходу. Обнаружила серп, до сих пор знакомый только по старому флагу родной страны, и неумело, коряво срезала подошедший к самому крыльцу бурьян.

Забегала Александра, попила с Машей растворимого кофе, с любопытством сороки оглядела дом, повертела в руках привезенную Машей утварь. Велела не сидеть сиднем дома, выйти в люди, познакомиться с народом. Но идти куда-то знакомиться не хотелось. Вытянув вперед гудящие ноги, Маша лениво размышляла о том, что в первую очередь неплохо бы сделать из серьезного, крупного. Получалось, что отремонтировать печку. Намечала себе план работ и, сама того не понимая, роль главной скрипки отводила в этом деле себе и только себе, будто бы не принимая в расчет Македонского.

В этот момент он и поспешил явиться. Как говорила когда-то давно бабушкина сестра, вспомни говно – вот и оно.

– Мань, что сидишь, встречай мужа дорогого!

Македонский дотащил сумки до крыльца, сгрузил Маше под ноги и, схватив ее за руку, потащил за собой, к стоящей у калитки машине.

– Пойдем скорее, я тебе сюрприз приготовил.

Это были слова из той их, прежней жизни, именно так он говорил всякий раз, возвращаясь домой с очередной безделушкой.

Мужики у машины негромко, вежливо поздоровались с Машей, попрощались с Македонским и уехали. В дорожной пыли остались картонная коробка с надписью «Sony» и непонятный узкий предмет в чехле.

Маша вопросительно подняла брови, так она всегда раньше делала, давая Македонскому возможность самому предъявить подарки во всей красе.

– Машка, я телевизор купил. И еще ружье. – Его так и распирало от гордости, от радости, от собственного могущества.

– Ура! – Маша запрыгала на одной ножке, повисла на шее. – Молодец ты, самая большая умница! Как хочется телевизор посмотреть.

Внезапно Маша осеклась, растерянно, испуганно подняла на мужа умоляющие глаза:

– Саша, это же такие деньги? Откуда?

– А, это… Я ж взял утром, когда уезжал, – невозмутимо ответил Македонский обыденным тоном, словно речь шла о десятке на хлеб и булку.

Маша с ужасом поняла, что деньги он забрал все, что их стратегические запасы вылетели в трубу, точнее будет – в дуло и трубку кинескопа. Денег больше не осталось, так, самая малость. Была еще, правда, заначка – то, что дала ей перед отъездом бабушкина сестра, – но эти деньги, доллары, Мария твердо решила мужу не показывать и без крайней нужды не менять.

Муж ее расстройство заметил, подозрительно уточнил:

– Ты что, мать, не рада, что ли? Это же телик и ружье!

– Саша, у нас же в контейнере телевизор идет, через пару недель прибудет уже… – робко напомнила Маша.

– Ну ты чего, через три дня чемпионат мира начинается. – Македонский даже в толк не мог взять, как это можно не понимать: чемпионат мира по футболу, раз в четыре года, уж не хочет ли она предложить ему примаком по чужим домам ходить, «дяденька, пустите телевизор посмотреть». Но жену он на всякий случай подбодрил:—Не боись, Машка, заработаем, я тут с мужиками одну тему замутил.

Маша справедливо решила, что утро вечера мудренее, в конце концов, раньше, дома, он всегда придумывал выход из положения, и деньги у них всегда были не благодаря ей, Маше, а благодаря именно что Бешеному Мужу.

Машка споро приготовила ужин, пока Македонский разбирался с новым телевизором, торжественно накрыла на стол, и они сытно поужинали и даже открыли прихваченную Машей из Питера на новоселье бутылку шампанского. Они смотрели телевизор, а потом рьяно и истово занимались любовью, а потом Македонский учил Машу обращаться с охотничьим ружьем, и снова они занимались любовью – ненасытно и жадно, как в самом начале знакомства, – пока не рассвело, и они пошли на улицу на практике закреплять полученные Машей навыки стрельбы и перебудили все Лошки…

И Маше даже начало казаться, что жизнь их наконец-то налаживается.

После того как их обозвали, обложили по матери сразу из трех полусонных, растревоженных выстрелами дворов, Маша пошла немного поспать и проснулась ближе к обеду, мужа рядом не было. Маша вышла во двор, зашла в закуток с рукомойником, разделась и радостно поплескалась в холодной воде, гремя умывальником, сильно растерла лицо и тело полотенцем, завернулась в мягкую махру, взъерошила короткие волосы и огляделась по сторонам.

На бревне под яблоней сидел персонаж фильма ужасов. Тело, ноги, одежда были вроде бы Македонского, а из ворота рубашки торчало нечто огромное, багровое и бесформенное. Шея раздулась и покраснела, лицо отекло, а губы вывернулись наружу двумя разварившимися шпикачками. Луи Армстронг отдыхает. У Маши мелькнула мысль: хорошо, что у Македонского губы узкие, а то были бы чуть пошире, он бы и задохнулся, ишь как их вывернуло, еще чуть-чуть и нос закроют.

Бешеный Муж в тихой панике и смятении тянул к Маше руки, сплошь покрытые мелкими кучными волдырями, пятнисто красное лицо и невнятно тихо стонал:

– М-м-а-а, о-о-о… А-а…

Мария всплеснула руками, теряя полотенце, и в чем мать родила заметалась вокруг. Без слов было ясно, что Македонский или же прямо на глазах помрет, или же, как в триллере, сейчас трансформируется в «чужого» и уничтожит Машу, Лошки и всю земную цивилизацию. Несмотря на инопланетную угрозу, Маша все же храбро взяла в руки голову Македонского, дотронулась пальцами до губ.

Македонский нечеловечески завыл, не иначе как начал трансформацию. Маша сообразила, что в борьбе с инопланетными структурами без помощи землян не обойтись, и метнулась со двора. Уже у самой калитки заметила, что полностью неглиже, с досадой чертыхнулась, помянула боженьку и сделала лишний крюк по двору за полотенцем.

На ходу заворачиваясь в полотенце, Мария выбежала на дорогу и стрелой понеслась вдоль улицы в поисках помощи. Первым встречным землянином оказался пьяненький Степаныч, старательно передвигавший разномастные тапки в сторону собственной избы. Честно говоря, он не очень был похож на землянина, рожденного спасти планету от вторжения, но искать другого было недосуг.

Судорожно придерживая на груди развевающееся полотенце, Маша подкатилась вплотную под ноги Степаныча и заверещала, вращая глазами:

– Скорее! Степан Николаич! Степан Степаныч, родненький, скорее! Беда!

Степаныч, надо отдать ему должное, повел себя прямо-таки по-геройски. Не стал расспрашивать, что стряслось, отчего Маша в таком виде, а как Бэтмен понесся навстречу опасности. Этакий семенящий, по-козлиному подпрыгивающий, потрепанный Бэтмен в сваливающихся с ног разных тапках.

Степаныч вперед Маши влетел во двор, добежал до крыльца, куда героическим усилием воли переполз Македонский, где он по-прежнему нечеловечески мычал, разводя распухшими руками, оценил с лету ситуацию, присел, расставив в стороны полусогнутые ноги, и вдруг оглушительно захохотал. Надо думать, знал, что хохот является лучшим оружием в борьбе с «чужими». Маша издали наблюдала, как Степаныч тоже вдруг начал наливаться багрянцем, на шее его выразительно вздулись вены, а белки алкоголических глаз покраснели от натуги. Трансформируется. Маша заревела в голос.

Степаныч оглянулся на Машу, постарался взять себя в руки, немного успокоился – так, что смог говорить, – и сквозь дребезжащий реденький смех пояснил:

– Ох… Кто ж борщевик в руки берет? Тоже мне, городские! Борщевик, зараза, ядовитый, его голыми руками трогать нельзя. У мужа твоего, Мария, на борщевик реакция, ты не пужайся, не смертельно… Больно, правда, зараза…

– Ему же больно, Николай Степанович, – всхлипывала Маша, – что же делать?

– Ну точно, что я говорил…

Он поднял с земли выструганную из толстого зеленоватого ствола дудочку с проковырянными дырками. Не переставая хихикать, рекомендовал:

– Соду разведи в воде, вымой ему лицо и руки. Димедрол еще дают выпить. Да ты, мужик, с солнца в тень уйди. Такая дрянь только на солнце происходит. Борщевик когда скотине заготавливают, то с ранья, пока солнце не встало. Тогда он не ядовитый.

Македонский с видом раненого бойца тяжело поднялся, сделал десяток нетвердых шагов и повалился в тень, под навес. Там с размаху опустил руки в бочку с водой и протяжно застонал, плеща холодную воду на лицо.

Маша искала соду, гремя банками на кухне.

Македонский перестал плескаться, зло уставился на непрошеного гостя. Степаныч примирительно успокоил:

– Ты не смущайся, такое со многими здесь бывает. Тебя, правда, слишком сильно развезло, видать, организма такая. Я тоже, когда только сюда попал, пошел гадить да листиком подтерся. Это, я тебе скажу, не губы распухли… Это прочувствовать не дай боже…

И снова засмеялся, теперь уже своим воспоминаниям. Но Бешеный Муж насмешек в свой адрес не прощал. С этого момента записал незлобивого старика в кровные свои враги.

Глава 4. Александра

Болел Македонский, как и все обыкновенные мужики – несмотря на то что бешеный, – нудно и скрупулезно, жалея себя из самой глубины души, от самого сердца. Два дня возлежал среди подушек, разложив по лицу покрывшиеся волдырями губы, а по заботливо подложенным Машей подушечкам – натруженные в изготовлении музыкального инструмента руки. Мученически-печально стонал, не ел и только пил через соломинку клюквенный морс, через силу глотал супрастин.

Мария только раз отлучилась от мужниного одра, сбегать к Александре за клюквой. Всю ночь и весь день верной сиделкой проводила подле него на жестком венском стуле. В лучших традициях романтизма хотела бы держать его, горемычного, за руку, но за руки брать Македонского было опасно, мог и лягнуть от боли. Маша засыпала сидя на стуле, просыпалась, несколько раз чуть не свалилась во сне на пол, но не уходила, с ласковой улыбкой смотрела в искаженные непомерным страданием знакомые черты, шептала слова утешения. Так любящая мать ночами сидит у кроватки захворавшего ребенка.

До самого чемпионата мира сидела. А потом перетащила в спальню телевизор, установила поудобнее для мужа – ему привлекательней был голубой экран, о чем и прошамкал волдырчатыми своими отекшими губами. И так вот вышло, что оказалась Маша совершенно свободной. Только знай не забывай морс варить. Да еще неплохо бы бульона ему организовать, чтобы пил себе через трубочку, силы восстанавливал.

Еще с самого утра в доме, Маша чувствовала разносящийся вокруг упоительный, лучше всяких духов, знакомый с детства запах свежескошенной травы. «Кто-то косит»—отметила она и тут же переключилась на насущное, нужно было нагретые руками Македонского подушки перевернуть холодненькой стороной.

И вот, выйдя на крыльцо, изумилась внезапно случившемуся простору собственного двора. До самого забора вместо бурьяна, лебеды и зла-горя борщевика простиралась лишь колючая стерня, а у калитки колдовала над тачкой знакомая щуплая фигурка в клетчатой рубашонке. Степаныч, споро орудуя по очереди граблями и вилами, утрамбовывал в тачку ядовитую зеленую массу. В тени под яблоней вострила уши замызганная, блохастая Незабудка.

Маша улыбнулась: вот ведь какой смекалистый, встал ни свет ни заря, выкосил подчистую, да еще и ботву за собой убрал. Как тут не заплатишь? Она тихо вернулась в дом за очередной двадцаткой. При приближении Маши к Степанычу косматая Незабудка тихонько заворчала, хозяин обернулся.

– Цены вам нет, Николай Степаныч, – благодарно похвалила Маша. – Только сами осторожнее, руки берегите, а то придется мне за двоими ухаживать.

– Не пужайси, трава подвяла уже, теперь неопасно. Ведь, думаю, не скосите сами-то. Городские… Твой-то как, музыкант?

– Ужасно, – призналась Мария. – Стонет лежит, как дите. Жалко его…

В голосе Степаныча зазвучала тщательно скрываемая насмешка:

– Это да, дите. Телевизор ему включи. Дите, поди, стрелялки обожает.

– Уже включила, – без тени обиды сообщила Маша. – Вот, возьмите. И еще раз вам спасибо огромное.

Степаныч разогнулся от тачки, внимательно посмотрел на деньги, затем на Машу, помолчал в раздумье. Не сунься Маша со своими десятками, все было бы красиво, интеллигентно, по-соседски. Но две десятки сиренами манили и манили к себе, беззвучно повторяя будто на два голоса: «Три семерки», «Три семерки»…

Тяжелая борьба отразилась на лице Степаныча: все-таки не конченый алкоголик, силы бороться с искушением были, но иссякали они прямо на глазах. Не выдержал, воровато выхватил деньги из Машиной руки и моментально успокоился, отпустило. Теперь уже наличность, понятно, не уплывет. Улыбнулась удача, сам того не ожидая, подкалымил аккурат на разговеться. Ради приличия поболтал несколько минут с Машей, рассказал несколько местных баек про борщевик и, уложив на тачку вдоль грабли и вилы, весело покатил со двора ядовитый силос в компании бессменной подруги своей Незабудки.

А Маша осталась посреди выкошенного двора в сомнениях. А правильно ли поступила? Вроде бы хотела как лучше, а получилось, что потворствует деградации и так социально нестойкого элемента… Эх, хорошо бы курицы для бульона раздобыть.

Как раз за курицей и поехала Маша в компании с Александрой в Норкин.

Повез их на стареньком «Форде» низенький, толстенький дядечка, говорящий неожиданно густым для его мелкого росточка басом.

– Привет, новенькая! – поприветствовал он басом Машу.

Новенькой Машу в последний раз называли в четвертом классе школы.

– Привет вам, абориген. Меня Машей зовут.

– Я не абориген, я первый переселенец, – поправил водитель, выезжая из Лошков.

– Это Коля, столяр, – представила Александра, – золотые руки, когда не пьет. Увидишь у нас статую деревянную или колонну резную, знай – его работа.

– Это точно, – подтвердил немногословный Николай, он больше молчал, и до самого Норкина Маша не узнала о нем ничего более уже сказанного.

Зато Александра трещала не переставая. С сорочьим любопытством пытала Машу про Македонского, Питер, житье-бытье. Маше не хотелось рассказывать при постороннем невеселую историю их с мужем недолгого богатства. Да и вообще не хотелось бередить. Слишком больно было пока от воспоминаний о покинутом доме, снова всплыла в памяти бабушка.

Маша вспомнила, как перед самым отъездом собрала в большую круглую коробку из «Британского дома» дорогие бабушкиному сердцу мелочи и повезла их на хранение бабушкиной сестре.

Встречались они в том же кафе. Маша, помятуя их прошлую встречу и гадкий старухин язык, в этот раз оделась скромно: джинсы, кроссовки, сумка из холстины. То ли одеждой угадала, то ли выглядела после всех передряг настоящей сиротой, только бабушкина сестра в этот раз не язвила. Спокойно приняла у Маши коробку, задумчиво ковыряла вилочкой в торте и больше молчала. Только один раз, печально-вопросительно взглянув на осунувшуюся Машу, спросила:

– Может, останешься, девочка?

Но в голосе старой женщины звучала безнадежность, будто заранее была готова услышать в ответ бодрящееся:

– Нет, все уже решено. Я с мужем.

Бабушкина сестра только печально усмехнулась в ответ, знала, что в их роду по женской линии верность в особой чести. Неожиданно притянула к себе сидящую Машу, прижала к дорого пахнущему шелку на груди и бережно поцеловала в макушку. В бок Маше тупой болью уперлась металлическая спинка стула, но слезы навернулись на глаза совсем не от этого. Чтобы не дать себе разнюниться, Маша быстренько попрощалась и ушла, оставив бабушкину сестру одну, украдкой роняющую слезы над недоеденным тортом.

Николай высадил их с Александрой у рынка, договорился встретиться тут же через несколько часов и, тарахтя и воняя бензином, исчез «по делам». Маша только удивилась, что это за дела возникают у всех мужчин, попадающих в Норкин, словно это и не Норкин вовсе, а Нью-Йорк со всемирно известной биржей.

Александра только хохотнула:

– Его дела – училка начальных классов. Как, впрочем, у всех у них.

– У всех одна училка? – обалдела Маша.

– Дура, училки у них разные, а дела одни. Блядские.

Ну, тут уж Александра была решительно неправа, хоть в местной ситуации и разбиралась хорошо. У Македонского, например, дел с училками не было.

Но «в ситуации» Норкина Александра действительно разбиралась. С ней Маша чувствовала себя уверенно. Как с индивидуальным гидом в Париже.

Первым делом Александра потащила Машу в гастроном, пояснив:

– Потом колбаса кончится.

Маша плохо себе представляла, как может в магазине кончиться колбаса. Но Александре было видней.

Гастроном производил удручающее впечатление. После питерских обильных супермаркетов, где Мария без раздумий скидывала деликатесы в тележку, ей казалось, что она вернулась в давние времена раннего своего детства: очереди к прилавкам, надежно спрятанные за витринами продукты, смешанный запах бакалеи, специй и селедки, грязные полы и разжиревший котяра, заснувший на самом прилавке. Колбасы было два вида – вареная, серовато-розовая, цвета заношенного женского белья, которое в детстве на даче вывешивала сушиться на веревке хозяйка тетя Лариса, и полукопченая, темная и плотная.

– Вареную не бери, к вечеру позеленеет, – велела Александра.

Они сходили на рынок, где Мария купила разноцветных веселеньких бельевых прищепок. Очень хотелось домашнего творога крупными зернами, желтоватого и жирного, но денег было в обрез. Маша больше приглядывалась и приценивалась, покупала только Александра.

Находившись по магазинам вволю, они купили себе по мороженому и сели на скамейку в маленьком чахлом сквере перед горсоветом. Неподалеку от них кружком, на корточках сидели несколько мужчин, все в черном, были они вроде бы и веселы, но вместе с тем угрюмы и серьезны, курили и пили пиво из передаваемой по кругу бутылки.

– Саш, смотри, почему они все в черном и вещей у них нет? Они с похорон идут?

– Почему ты взяла?

– Потому что другие обычно в цветных спортивных костюмах, с велосипедами, авоськами, с детьми и женами, а эти, погляди внимательно, – у кого джинсы хорошие и футболки, у кого штаны застиранные и рубашки, но все они в черном. Даже обувь у них черная, а ведь лето на дворе. Но у них не это главное. У них взгляд такой, словно из середины головы, колючий, пристальный. Они на нас с тобой смотрят, будто рентгеном просвечивают.

– Ишь, наблюдательная, это вольнопоселенцы.

– Кто? – не поняла Маша.

– Зэки.

– Какие зэки? – До Маши никак не доходило. – Настоящие?

– Господи, Маша, у-го-лов-ни-ки, – по слогам растолковала Александра, досадуя на Машину непонятливость.

– Как уголовники? – не на шутку испугалась Мария. Пожалела, что с ними нет мужа, уж он бы защитил, если что, бешеный.

– Как-как… Так. Тут вольное поселение недалеко. Их на выходные в город отпускают.

– Уголовников? – не верила Маша.

– Маш, они тебя не съедят. У них режим такой, все законно.

Маша все равно понимала плохо. Слово «режим» ассоциировалось у нее с распорядком дня в пионерском лагере и ясности не вносило, а слово «уголовник»—с чем-то страшным, очень опасным. Александра же, похоже, не боялась, сидела, ела свое мороженое и в ус не дула.

– Саша, пойдем отсюда, – тихо попросила Мария.

– Не дури, ничего они тебе не сделают. Если только сама не захочешь.

– Что я захочу?

– Подумай… Мужики баб видят редко, сама понимаешь… А организм молодой, здоровый. Славные среди них есть пацаны.

– Откуда ты знаешь? – свистящим шепотом допытывалась Маша.

– У меня муж сидит. Не на вольном, в колонии, с его статьей вольное не дают. Они обычные ребята, просто жизнь так сложилась. А что в черном, так это фишка такая. Принято так.

Александра так огорошила известием о своем муже, что Мария надолго замолчала.

Муж Александры уголовник? Что же он сделал такого? Бедная Саша. Как же она теперь? И так говорит спокойно об этом.

Александра повернулась к Маше лицом, посмотрела в глаза по-взрослому, по-бабьи, некрасиво скривила угол рта, устало произнесла:

– Ты что думаешь, сидела бы я в этих Лошках, если бы не он? Мы в Омске раньше жили. А сюда я перебралась, чтобы к нему ближе ездить было.

– Зачем? – не поняла Маша. – Куда ездить?

Подруга невесело рассмеялась:

– Глупенькая ты еще. На свидания я езжу. И передачи вожу. Там ведь кормят плохо, греть приходится.

– Как это греть?

– Ну, это называется у них так. «Греть»—значит поддерживать материально. Места здесь такие. Кругом зоны. Половина местных из тех, кто отсидел и тут остался. Что в Норкине, что в Лошках. А люди они нормальные.

– И в Лошках? – переспросила Маша. Оказывается, она живет бок о бок с уголовниками. Это тебе пострашней, чем волки из леса.

– Ну да. Кстати, твой дружок, Степаныч, шесть лет отмотал.

«Слава богу, что я раньше не знала, – решила Маша, – а с виду такой дедок славный, незлобивый».

– Он ведь из Ленинграда сам. Он иностранцам иконы продавал, которые раньше по церквям грабили. Он сам не грабил, только торговал, но за это больше всех и получил – незаконные валютные операции. Если бы сам грабил, то дали бы меньше, в те времена церковь ограбить большим злом не считалось. Его, значит, сюда, а имущество конфисковали.

Маше теперь до слез стало жаль Степаныча, хоть тот и оказался уголовником. Оказывается, земляк он Машин, то-то он так хлеб «Столичный» питерский нюхал, говорил почти такой же…

Мужики в стороне допили одну на всех бутылку пива, открыли еще одну и снова пустили по кругу. Сидели они на корточках прочно и твердо, не заваливаясь и не теряя равновесия. Были похожи на сбившихся в стаю королевских пингвинов. Нет, скорее даже на стаю скворцов, у пингвинов в одежде белое есть, а эти…

– Ладно, пошли, – скомандовала Александра, – за харчами пора. За курицей тебе. А то скоро Николай приедет. Кстати, кофе хочешь?

– В «Якоре»? – с видом знатока спросила Мария.

– Почему в «Якоре»? «Якорь»—шалман, а мы в «Сказку» пойдем, там цивильно, местных не пускают. Там иностранцев обедом кормят.

Кафе «Сказка», умело стилизованное под русскую старину, вписывалось в норкинский ландшафт так, как вписывается заплата из добротного английского сукна в прореху ветхих рабочих брюк. Тротуар вымощен плиткой, кругом чистота, перед дверью нарядный комфортабельный автобус, а чуть поодаль проходящая коровенка уронила прямо на тротуар лепешку, в ней жадно ковырялись проныры-воробьи.

Александру в «Сказке» знали, они сели в уголке и заказали кофе. За дальними столиками чинно обедали старики со старушками, негромко переговаривались на французском о том, что да, очень вкусно, но все ж таки небезопасно есть в этих варварских местах.

– Завтра у нас будут, – уверенно сообщила Александра.

– Откуда ты знаешь?

– Маршрут у них такой. Посмотришь. Не веришь, так запомни вон того, на гриб похожего.

Кофе им принесли с густой, ровной пенкой, с легким ароматом ванили. «Французский завтрак»—безошибочно угадала сорт Маша, именно такой часто заказывала она на Невском. Маша непроизвольно вздохнула, задержала дыхание, чтобы не вылез наружу предательски подкатывающий к горлу комок.

«Французский завтрак». Невский проспект. Шум, толчея, запах мегаполиса…

«Потерпи, Маша, – сказала сама себе, – Македонский тему замутит, провернет, и вернемся обратно. Иначе… Иначе я просто умру».

Знала бы она, сидя летним погожим днем в местном островке цивилизации, что тему себе замутила на долгих пять лет. Ровно столько, сколько предстояло отсидеть на зоне мужу Александры.

Глава 5. Другая деревня

Потихоньку-полегоньку втягивалась Маша в жизнь Лошков, познавала лошковский уклад. То, что ужасало и возмущало поначалу, со временем теряло остроту, становилось обыденным и вполне приемлемым.

Так, выяснилось, что отсутствие магазина вполне компенсируется наличием в Лошках «подворья»: в любой момент можно было заглянуть в трактир с черного хода, разжиться за соответствующую плату хлебом, маслом, сахаром и даже мясом. Здесь же приторговывали и спиртным. Зачем он нужен здесь, магазин, если существует завпрод Нюся? Нюся, тетка под пятьдесят возрастом и под сто весом, с «химией» мелким бесом на не обремененной волосами голове, маленькими поросячьими глазками на заплывшем жиром лице, несмотря на занимаемую высокую «хлебную» должность, обладала тонкой душой и не заплывшим жиром сердцем. Регулярно входила в положение бесхозяйственных лошковских молодух – знамо дело, люди творческие, – ссужала бакалею и гастрономию, не обходя вниманием и собственный карман. От этого хозяйство у самой Нюси было справным, зажиточным, сплетничали, что в доме у нее аж три телевизора и два холодильника. Маша же поражалась не столько Нюсиному достатку, сколько ее лицу: каждый раз при встрече с изумлением отмечала, что никогда прежде не видела лица в целлюлите. Нюся живо напоминала Маше Луну – совершенно круглое и плоское, блестящее лицо ее было словно изрыто кратерами, один в один как в книжке про Незнайку на Луне.

Нюся приехала в Лошки на завидное место при продуктах из Норкина и жила вместе с дочкой, окончившей год назад норкинскую школу, да так и застрявшей на перепутье в выборе жизненной стези. Нюся дочку не торопила, та же слонялась по поселку и регулярно ездила в Норкин за свежими газетами с брачными объявлениями. Сильно вводя мать в разор практически оптовыми закупками конвертов и бумаги, Светка одна, похоже, выполняла план норкинского почтового отделения по движению корреспонденции.

– Ему двадцать лет, – сильно растягивая слова, нажимая на букву «а», рассказывала она Маше об очередном своем почтовом избраннике, – он олигарх…

– А не олигофрен, ты точно запомнила? – иронично переспрашивала Маша, сама себя ругая за недоброту, дивясь, как это взрослая девица может верить во всякий бред про двадцатилетнего олигарха с обратным адресом, прямо указывающим на места лишения свободы.

– Я же тебе говорю, олигарх, – тянула Светка, – у него всякие заводы и фабрики, он меня обещал в Москву пригласить… Потом, когда освободится.

Однажды Машка, решив заняться самообразованием и узнать побольше об истории края, попросила Светку привезти ей из норкинской библиотеки что-нибудь про старообрядцев. Так вот, Светка просьбу выполнила, привезла. Привезла выцветшую, потрепанную книжицу «Советские обряды и традиции»—советская эпоха ассоциировалась у Светки со временами старыми, а из слова «старообрядчество» выхватила она вторую часть, касающуюся близких ее молодому, трепетному сердцу гаданий и обрядов.

Между прочим, Степаныч в глаза называл Светку Эллочкой-людоедкой. Против благородного имени Элла никто ничего не имел, но за людоедку Степаныч был раз и навсегда отлучен Нюсей от продуктовых запасов, полагалась ему от Нюсиных щедрот лишь выпивка.

У Марии же Нюся, когда пришел контейнер с вещами, с радостью выменяла на продукты бесполезную стиральную машину – у Нюси, как у живущей прямо на «подворье», всегда рядом с провиантом, был водопровод! Машину посудомоечную, такую же бесполезную, Маша отдала Александре, в музее водопровод тоже был.

Разбирая вещи из контейнера, Маша как чуждое и неуместное повертела в руках прежние свои вещи: кожаные туфельки с бантиками от «Бали», сапоги на шпильке «Тодс», розовое пальтишко «Макс Мара», да еще много всего… Повертела и убрала в чемодан, чемодан засунула подальше на чердак.

Про Машу быстро пошли по Лошкам слухи, что она врач из Петербурга, – Македонский постарался. Здесь, в отсутствие квалифицированной медицинской помощи, врач был на вес золота, хоть и без врача научились выкручиваться: простуды, несложные травмы лечили самостоятельно, а более серьезные случаи везли в Норкин, в райбольницу или же привозили врача оттуда. Но это не зимой, зимой часто и дороги заносило так, что не пройти, не проехать.

Машины возражения, что она никакой не врач, а фармацевт, да еще и третий курс даже не окончила, в расчет не принимались. Фармацевт, он кто? Аптекарь. Вот видите, почти что врач. Да еще из Петербурга! «Инкогнито из Петербурга» называла себя Мария, безумно страшась чьей-нибудь очередной болезни.

Врачом Маша не хотела быть никогда. Сама себе не отдавая отчета, всей душой противилась стремлению бабушки пристроить ее в медицинский. Ну и что, что семья потомственных врачей? Ну и что, что уже много лет? В конце концов, не Маша первой нарушила традицию, Машина мама медицинский закончила, а по специальности не работала никогда. Сначала Машку родила, а потом устроилась техничкой в геологическую экспедицию, чтобы быть поближе к Машиному отцу. Так и ездила с ним до последнего их дня.

Машиным коньком всегда была химия, она почитала ее за лучшую из наук. Приходила в восторг от стройности кристаллических решеток, выверенности логических формул, беззаветно поклонялась таблице Менделеева. Как орехи щелкала она безумные уравнения и словно «Отче наш» почитала любимую присказку школьной химички Аллы Игоревны: «Окисление и восстановление – две стороны единого процесса». Поступать Маша хотела только в «Техноложку». Но в одиннадцатом классе под уговорами бабушки все же сдалась, пошла на компромисс. В самом деле, химико-фармацевтический, если разобраться, тоже сплошная химия и к медицине близко.

Без лекарств Маша не мыслила себе человеческой жизни. Собираясь в дорогу, придирчиво и грамотно собирала аптечку, о которой ей своевременно и услужливо напомнила вездесущая Сонькина. От кашля, от простуды, от расстройства желудка, от температуры… Йод, зеленка, бинты и пластырь, пластырь перцовый, антисептический раствор, бинт сетчатый, жгут… Антибиотики, сульфаниламиды, анальгетики, антигистаминные препараты…

В Нозорово, за четыре километра, Мария ходила три раза в неделю за молоком. Отвел ее туда, к молочнице, опять-таки Степаныч.

Степаныч словно в высший свет выходил: надел синие, от позапрошлой моды кримпленовые брюки, бежевый «клубный» пиджак, осевший в Лошках после заезжего английского гостя, рубашку тонкого полотна в мелкую полоску – из того же источника. Но на ногах упорно красовались разноцветные тапки: один синий, под цвет брюк, другой коричневый, в тон пиджака. Пояснил Маше, что ботинки у него тоже имеются, да боится ноги намять в такую даль. И Незабудку свою в этот поход не взял, дома оставил.

В общем, сопровождал Машу в Нозорово не хухры-мухры, а истинно кавалер. Слава тебе господи, Македонский при сем не присутствовал, не допустил бы.

Всю дорогу Степаныч рассказывал Маше про старообрядцев:

– Вся эта беда, Маша, еще в незапамятные времена приключилась, в семнадцатом аж веке. В Русской церкви к семнадцатому веку свои устои образовались, своя обрядность. Ну и что, что от других мировых православий отличные – всех устраивало, все решениями Стоглавого собора закреплено. А в 1649 году пожаловал в Москву иерусалимский патриарх Паисий с визитом. Типа как нынче друг к дружке с государственными визитами катаются. Ну и надул этот Паисий царю Алексею Михайловичу в уши, что непорядок, мол, ваши новшества, ересь одна. Царь испужался, углядел в этом удар по престижу России. Вот таким образом причиной реформы стало стремление светской власти сблизить богослужебные обряды и традиции Русской церкви с обрядами и традициями других православных церквей, Греческой в первую очередь.

Маша с удивлением отметила про себя, что Степаныч как-то сам собой сбился с характерного для него языка на правильную, лекторскую речь.

В 1652 году патриарх Никон волевым решением заменил старинные русские православные обряды на новые, по греческому образцу. Креститься отныне было положено не двумя, а тремя перстами, во время крестного хода двигаться против солнца, «аллилуйя» петь трижды, а не два раза. И имя Господа предписано было по-новому писать – Иисус вместо привычного всем Исус. Отдельные слова при богослужении поправили, другие нововведения сделали. Нам сейчас странным кажется, мелочи вроде бы, а в те времена это многие восприняли как недопустимые изменения, введение «новой веры». А в довершение всего старые, неисправленные иконы и книги по велению царя подлежали уничтожению. Люди противились изменениям, начались возмущения, начался раскол в обществе, и царь сам возглавил борьбу с расколом. Староверов, приверженцев старых религиозных традиций, жестоко преследовали, люди семьями, деревнями снимались с насиженных мест, бежали в глухие места, подальше от царского и патриаршего ока. В глухомани – на Севере, за Уралом, в Заволжье – возводили новые поселения, строили раскольничьи скиты, где молились по-старому. Даже монахи Соловецкого монастыря отказались вначале подчиняться нововведениям, пришлось властям организовать осаду монастыря войсками. Монастырь яростно сопротивлялся целых семь лет, называлось это Соловецким сидением, но и они не устояли.

Единственным епископом, поддержавшим раскол, был епископ Павел Коломенский, после его смерти не осталось в старообрядчестве ни одного архиерея, а только архиерей мог новых священников на сан рукополагать. Туго стало со священниками, возникла, как течение, беспоповщина, когда одна часть раскольников вообще отказалась от священников, жизнью общин руководили наставники, люди наиболее авторитетные и в Писании сведущие. Староверы оставались фанатично преданы старине, категорически не принимали нового, в том числе и светского, отказывались общаться со сторонниками новой веры. Ждали воцарения Антихриста, близкого конца света, считали, что спастись можно только огнем, самосожжением. Поджигали себя целыми деревнями с малыми детьми и стариками, доводя протест до изуверства.

Менялись на Руси цари, менялось и отношение к раскольникам. При Петре I, двух Екатеринах, Александре I гонения прекращались, при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне, при Николае I усиливались. Но при любой власти, даже самой либеральной, старообрядцы были ограничены в правах, пропаганда их образа жизни категорически воспрещалась. Под запретом были строительство новых церквей и часовен, ремонт старых, печатание книг, писание икон. Старообрядцы, побитые жизнью и судьбой, всегда жили дружно, работали упорно. Хозяйства у них были сильными, зажиточными, даже крестьяне в лаптях не ходили, больше в сапогах, поэтому попали они в жернова и с приходом Советской власти. Борьба со старообрядцами превратилась в борьбу с кулачеством как классом. Церкви и монастыри закрывались, малочисленные старинные иконы и книги сжигались.

– Знаешь, Маша, про них, про староверов, еще Солженицын сказал, что они на три столетия раньше других постигли проклятую суть Начальства. Люди-то чем виноваты были? Живут себе, не пьют, не сквернословят, не курят, семьи свои берегут, работают много, все по вере своей, а их к сектантам приравняли. Последние вот только годы, как перестройка началась, так и гонения прекратились. Староверы стали выходить из глуши, селиться с другими людьми, а мирские люди к ним селиться стали. И оказалось, что цивилизация далеко вперед ушла, отстали старообрядцы. Представляешь, кругом радио, телевидение, транспорт, Интернет, зазорным в обществе не считается водку пить и табак курить. А они не пьют, не курят, даже сахара не едят и у врачей считают грешным лечиться.

– И что же делать? – Маша казалась глубоко обеспокоенной существованием этих людей. – Как же им быть теперь? Обратно в тайгу прятаться?

– По-разному, Маша. Большинство-то поняли, что надо под современную жизнь подлаживаться. Как бы сильна ни была вера, а пропадут, если будут слепо своему учению следовать. А вера у них тяжелая. Молитвы длинные, посты очень строгие. Волосы стричь и бриться нельзя, женщины всегда платок носят, даже ночью, ходят все только в юбках. Нынче многие из общин в мирские люди выходят, на мирских женятся, хоть это как бы верой и запрещено. А дети? Детям сейчас образование давать нужно, приходится их в школу пускать, где мирские дети учатся. Так старообрядцы теперь девочкам-школьницам разрешают платки не носить и брюки на уроки физкультуры надевать. И Интернет дети учат, потому что он в школьную программу входит. Тебе это, должно быть, смешно, а ведь невиданный прогресс.

– А молятся они где?

– Ох, трудный вопрос. По-разному. В некоторых селах есть старообрядческая церковь, а в некоторых нет. Если церкви нет, то они дважды в день в доме старшего из общины собираются, там молятся. Некоторые молятся дома, семьями.

После этих рассказов Маша входила в деревню с опаской, ожидала увидеть здесь старых, угрюмых ортодоксов, борода до колена, замшелых дремучих старух, сердито пришепетывающих по углам, да полный откат лет этак на двести назад, ко времени основания поселения. Нозорово было деревней старинной, с традициями.

Ничего подобного. Нозорово оказалось деревенькой светлой, с веселыми, пестреющими цветами палисадниками, раскрытыми белыми ставнями, детскими голосами со дворов и даже автомобилями на вымощенных булыжником улицах. К молочнице нужно было идти через всю деревню, Маша увидела по пути магазин, школу, старательно выведенную от руки надпись: «Милиция». Совершенно обычная деревня, вроде той, где прошло Машино «летнее» детство. Бабушка считала, что ребенку категорически противопоказан город, и каждое лето снимала под Сиверской дачу.

И люди им навстречу попадались совершенно обычные: женщины в пестрых летних платьях, в платочках на голове. Полуголые дети на велосипедах. Мужчины с удочками, почти все с окладистыми бородами. Многие со Степанычем здоровались, перебрасывались словами. Машу Степаныч представлял так:

– Знакомьтесь, Мария, аптекарь из Ленинграда.

Маша моментально вспомнила старую рекламу, где безумная аптекарша Мария ходила по квартирам и разносила людям какие-то чудодейственные лекарства, излечивающие моментально и навсегда. Нозоровцы, похоже, рекламу тоже помнили, смотрели на Машу с веселым изумлением, с затаенной надеждой:

– Что такое? Правда из Ленинграда? Из теперешнего Питера? Врач? Да-а.

Мария односложно поправляла с вежливой улыбкой:

– Аптекарь.

Несмотря на наличие в Нозорове милиции и даже местного органа самоуправления, неформальными лидерами в деревне являлись три действительно старых, бородатых деда. Они составляли нечто типа совета старейшин, с ними принято было согласовывать все важные решения, вплоть до выбора спутника жизни. Они блюли в деревне порядок, заботились о сохранении традиций предков. Например, не имея на то их одобрения, в местном магазине никогда не торговали табаком. Именно старики наложили вето, когда решался вопрос о том, не охватить ли и Нозорово бизнесом, не сделать ли его местом паломничества туристов. Старообрядцы испокон века от людей хоронились, уходили подальше от цивилизации, в тайгу, в скиты – и нозоровцы решительно отказались стать местной Меккой и Мединой. Даже посул заасфальтировать под такое дело дорогу до самого Норкина не помог.

В доме одного из старейшин и жила молочница Зина, приходившаяся деревенскому лидеру кем-то вроде невестки, женой среднего внука.

Старика-хозяина, на Машино счастье, видно не было, а сама молочница оказалась пухленькой, улыбчивой теткой в платочке, длинной, темной юбке и футболке с надписью «Nike» во всю спину. Первым делом показала она Маше свою корову, в крупных черно-белых разводах Зорьку. Даже корова показалась Маше какой-то староукладной, она смотрела на Машу внимательно и печально, словно прикидывала, а стоит ли давать свое молоко такой тетехе.

Зина словоохотливо разъяснила Марии разницу между утренним и вечерним молоком, рассказала почему, например, утреннее молоко никогда не имеет посторонних запахов и посоветовала приходить утром. Цену назначила приемлемую и обещала оставлять через день по два литра.

– Ты не подумай, – с какой-то даже обидой говорила Зина Маше, – мы люди правильные, не секта, хоть и вера у нас своя. Вот злые языки говорят: попади к староверам в деревню, так с голоду помрешь, никто не накормит. А это не так. У нас всех привечают, гостям рады, только посуда для них другая, положено так.

Степаныч и тут приплел к разговору аптекаря из Ленинграда, и, извинившись, Зина попросила на прощание:

– Вы уж, Машенька, меня простите, что я сразу с просьбой. Не посмотрите ли соседку нашу, Гавриловну? Совсем расхворалась бабка, врача до себя не пускает, а все хуже и хуже, а ну как помрет. Рука у нее гниет. Она топориком по руке тюкнула, не заживает никак.

Что будешь делать? Маша пошла за Зинаидой.

Глава 6. Гавриловна

Кинув взгляд на кровать, Маша не сразу даже поняла, что на ней кто-то лежит. Маленькая, сморщенная старушечка, почти ребенок, в темном опрятном платьице и белом платочке на высокой кровати почти не занимала места, лежала молча, недвижно, покоив на груди перемотанную тряпицей руку.

Маша несмело сняла повязку, под которой не сразу разглядела рану. Рука под обмоткой была покрыта какой-то бурой кашей с торчащими из гущи обрывками потерявшего былой облик растения.

– Что это? – Строго спросила Мария.

– Это подорожник с солью и ржаным хлебом, – ответила за старушку Зина. – Еще печеным луком хорошо помогает. Мы меняем, по очереди прикладываем.

Печеная луковица и подорожник с хлебом сами по себе были хороши, Маша даже знала, что это из раздела народной медицины, но с воспалением они не справлялись. Краснота пошла по руке выше, Гавриловна мучилась от боли.

– Медикаментозная терапия какая-нибудь проводится?

Зина с испугом и непониманием посмотрела на Машу, Гавриловна недвижно молчала.

– Лекарства какие больная принимает? – перевела Мария.

– Грех это, бесовское зелье, – тихо и вымученно прошелестело с кровати.

– Вот что, вы это бросьте, – рассердилась Маша не на шутку, впервые встретившись с таким отношением к фармацее. – Это что же получается, весь мир во грехе живет? Выбирайте, пожалуйста, или вы лечитесь, как все нормальные люди, или помираете. Только учтите, отказ от лечения Бог может воспринять как самоубийство, а самоубийц сами знаете, где хоронят.

От бабушки Маша когда-то слышала, что самоубийц церковь отвергает и даже хоронить их заставляет не на кладбище, а снаружи, за оградой.

Старушка пошевелилась, видимо, такая мысль не приходила ей в голову, а Маша решительно продолжала:

– Хотите вы или не хотите, но Зина мне сейчас найдет велосипед, я съезжу за антибиотиками. Лежите пока и привыкайте к мысли, что вы не дикарь какой-то, а богобоязненная женщина. Бог, он все видит, видит, как вы себя истязаете, в гроб загоняете раньше времени. Ишь ты, лечиться не хочет! Лечиться, значит, нельзя, а телевизор смотреть можно?

Маша ехидно повела глазами в сторону накрытого вязаной салфеткой телевизора, вполне современного «Филипса». Маша очень рассердилась – это же надо так наплевательски относиться к своему здоровью, – метала громы и молнии. Гавриловна испуганно смотрела на Машу, как на Антихриста. Зина тоже сробела, принялась оправдываться:

– Вы, Машенька, не подумайте, я столько раз ей говорила. Правильно все, лечиться нужно, ведь в цивилизации живем. У нас многие теперь у врачей лечатся, детей лечат. Старики, конечно, не одобряют, а я так считаю: если пустяк какой, то не нужно к врачу, а если что вправду серьезное… А велосипед я вам дам.

Напоследок Маша решила дожать Гавриловну:

– А не хотите по-хорошему, так я врача вам из Норкина привезу, и он вас в больницу заберет. Хотите в больницу?

Маша села на велосипед и поехала домой потрошить аптечку. Щедро выбрала флаконы с «кефзолом», антисептическую жидкость для обработки гнойных ран, «левомеколь», бинты, одноразовые шприцы, ампулы с новокаином, поливитамины «Витрум».

Весь небогатый врачебный опыт сводился у Маши к лечению соседской собаки Герды, когда та сильно повредила лапу. Собаке требовались ежедневные перевязки и уколы, а хозяйка, бабушкина приятельница, лишних денег не имела. Ветеринар оказался с понятием, подробно объяснил Маше, что и как она будет делать, подбодрил:

– Женщине медицинские навыки всегда пригодятся. А начинать на собаке очень хорошо, ответственности меньше. Собака покладистая, кусать не станет. Да они, бесенята, все прекрасно понимают, когда их от боли избавляют. Все у тебя получится, не бойся.

И вот теперь Маше предстояло лечить живого человека.

Маша ехала обратно и всю дорогу уговаривала себя не бояться, успокаивала себя, что Гавриловна весом и размерами почти как собака Герда, антибиотики ведь нужно по килограммам веса рассчитывать.

Гавриловна покорилась приходу «Антихриста»: безропотно позволила Маше обработать рану, сделать блокаду, подставила маленькую, с кулачок, попу под укол, а Маша все это время беззвучно неумело молилась о том, чтобы не тряслись от страха руки.

На прощание пообещала приехать завтра с утра.

И приехала, как обещала. Гавриловна все так же лежала на кровати. Будто и не вставала.

Маша развязала повязку и радостно заметила, что краснота дальше не пошла и даже, казалось, немного спала. Воодушевившись успехами, она в этот раз более сноровисто выполнила все положенные манипуляции, Гавриловна даже не морщилась.

– А вы ели что-нибудь? – поинтересовалась Мария.

– Ела, – тихо произнесла старуха первую за день фразу, – картошка вареная оставалась, я ее с огурцом соленым…

– Ужас! – отозвалась Маша на это известие. – Вам надо сил набираться, а вы картошку с огурцами. Придется за вас всерьез взяться. У вас деньги есть, а то я не взяла?

Маша отправилась в магазин с потертым кошельком-каблучком, купила две куриных ноги, сварила наваристый бульон. Пока готовила, разговорилась со старушкой.

Жила Гавриловна одна. Мужа похоронила давно, сын единственный утонул шесть лет назад, невестка с внуком уехала в город. Гавриловна, хоть и старая уже, с хозяйством справлялась в одиночку, помощи не просила. Вот только топором неосторожно так промахнулась.

Была Гавриловна старой подружкой Зинаидиного свекра, еще детской, как Маша с Мишкой. Старухой она была образованной, книги в доме держала, большей частью церковные, старые. Пожаловалась, что читать только тяжко, голова быстро болит.

– А давайте я вам телевизор включу, – предложила Маша.

Старуха стрельнула на нее с кровати голубенькими девичьими глазками.

– Паскудство одно, разврат. Да, может, он и испортился. Его после смерти сына не включали.

Маша припомнила, что сына-то нет уже шесть лет. Вот это да, иметь дома телевизор и шесть лет не смотреть!

– А как же новости? В мире столько событий происходит. А вы ведь все равно о них узнаете, только позднее и в десять раз переговоренном виде, перевранном. Службы еще церковные показывают по праздникам, проповеди читают…

И осеклась – церковные службы по телевизору показывали традиционно православные, никак не староверские. Именно от этого течения и отделились в свое время раскольники. Побыстрее поспешила сгладить неловкость:

– А хотите, я вам про животных включу или «Культуру»? Ой, нет, «Культура» у вас здесь не ловит… Про природу…

– Про природу я люблю, – нерешительно и мечтательно вымолвила Гавриловна, неуверенно добавила:—Так я же говорю, может, он и не работает.

– Попробовать нужно. Что «Филипсу» за шесть лет сделается?

Маша деловито воткнула штепсель в розетку, сняла прикрывающую экран салфетку. Нажала на кнопку включения.

«Филипсу» действительно ничего не сделалось за шесть долгих, одиноких старушечьих лет. Экран засветился чистым голубым светом, телевизор довольно зашипел. Покопавшись под тумбочкой, Маша выудила пыльный антенный хвостик, ввернула его в гнездо, и на экране возникла четкая картинка. Про животных и природу не было ничего, и Маша остановилась на сериале, который видела еще в Питере. Добротное, жизнеутверждающее «мыло» без всяких признаков похабства, о тяжелой судьбе аргентинской крестьянки. Маша коротенько объяснила, кто есть кто в душераздирающей драме, и вручила Гавриловне обнаруженный около телевизора пульт. Как выяснилось, пультом старуха пользоваться умела. Хм!

Разумеется, Бешеный Муж, узнав, что дважды в день жена мотается в соседнюю деревню делать уколы никому не нужной дремучей старухе, впал в очередное неистовство. Узнал он об этом, кстати, только на третий день, но бушевал в этот раз как-то неубедительно. Почувствовал, видно, что Маша на сей раз готова дать отпор. Она так сразу и заявила:

– Ездила и ездить буду. А ты бы больше дома бывал, так знал бы, чем жена занимается. Что мне, одной куковать с утра да вечера? Я весь дом перемыла, обед у меня готов, а в домработницы я не нанималась. И вообще, ты печку делать собираешься?

То ли Македонский обалдел от неожиданности, услышав, что жена весь день может делать в его отсутствие что ей вздумается, то ли возымело действие гневное Машино упоминание про печку, но он не стал в этот раз вскрывать себе вены и даже душить Машу не пытался. Только плюнул зло и в очередной раз принялся расписывать замученную с верным человеком тему.

Маша спросила с нескрываемой издевкой:

– Что, видно, очень мутная? Каждый день помешивать приходится, чтобы не осела?

– Чтобы что не осела? – не понял Македонский.

– Муть, – бросила Мария прямо в лицо.

Совершенно распоясалась! Повернулась и ушла во двор.

К Гавриловне Маша за эти дни прикипела. Маленькая, старенькая, совершенно одинокая, она абсолютно ничем не была похожа не Машину бабушку, но ежедневно о ней напоминала, так же стойко переносила тяготы жизни, не озлобилась и, несмотря на годы, сохранила живой и острый ум.

Воспитывалась Гавриловна в семье истовых староверов, в школу не ходила, оттого и сохранила во многом трогательно наивные взгляды на окружающий мир, предметы и явления. Читать она училась по церковным книгам, поэтому одна из немногих помнила наизусть тексты старых молитв. На почве правильности чтения очень часто ссорилась с дружком своим, Зининым свекром, отстаивающим собственный вариант чтения. «Новоосвященные» книги оба они презирали, а старые в большинстве своем пришли в негодность или сгинули. После одной из таких ссор, произошедших аккурат между Машиными визитами, Гавриловна долго и сердечно жаловалась Маше на старика Никодима.

Маша еле сдерживала улыбку, не в силах понять, как два старых человека могут серьезно рассориться из-за единственного верного слова, но согласно кивала и поддакивала, чтобы пуще не расстраивать Гавриловну.

В чужой избе Мария освоилась достаточно быстро, готовила старухе обед на кухне, и даже кормила кур. И строго помнила все то, о чем рассказывал ей Степаныч, старалась соблюдать правила. Пила чай только из «мирской» чашки с «мирской» ложкой, а больше старалась ничего не есть, чтобы не путаться в гостевой и хозяйской посуде. Сахара к чаю не просила – все равно его у Гавриловны отродясь не водилось, бесовского зелья.

Гавриловна решительно и бесповоротно шла на поправку, рана хорошо затягивалась, а Маша все равно, приезжая за молоком, заходила ее проведать.

В один из таких дней стояла Маша на высоком Зинином крыльце в ожидании молока, как вдруг навстречу ей из избы вышел сам Никодим – крупный, костлявый старик, с окладистой бородой, в черных брюках и черной рубашке. Никодима Маша боялась, даже никогда прежде не видя, по рассказам, попятилась с крыльца.

– Не упади смотри, – густо пробасил Никодим и добавил:—Ты, что ли, Нюсю мою растлеваешь?

Спросил строго, буравя острыми темными глазками из-под кустистых бровей.

Какую Нюсю? Маша никакой Нюси здесь не знала, только в Лошках, но ту растлевать было уже бессмысленно.

– Какую Нюсю? – тоненько пропищала Мария.

– Гавриловну. Лечиться вот ее заставила…

Машка робко, осторожно взглянула на старика, показалось, что он не сердится вовсе, веселится.

– Ты что же, не знаешь, что ее Анной зовут? – Дед зычно рассмеялся. – Как же ты ее лечила-то без имени?

– Ох, вот безобразие! – звонко рассмеялась Маша в ответ. – Общаюсь с человеком, а имени не спросила, Гавриловна и Гавриловна… А вы сами что, против лечения? Вот отняли бы руку вашей Нюсе. Фармакология семимильными шагами вперед идет, а они тут подорожник с хлебом! Мракобесие, одним словом.

– Ладно-ладно, – примирительно перебил Никодим, – ты молодец. Спасибо тебе за Нюсю. Только зачем ты ее телевизор смотреть заставила?

– Я заставила? А если даже и заставила, что такого? Вот вы в семье живете, дети кругом, внуки, а ей словом перекинуться не с кем. Мало того что живет как сыч, так должна весь день житие читать, да? Так и свихнуться недолго…

На крыльцо выбежала Зинаида с пластиковой бутылкой молока, замахала на Машу руками:

– Замолчи, Маша, прошу тебя. Пожалуйста, замолчи.

Испугалась, что старик прогневается, погонит Марию со двора. Но Никодим только односложно велел приказным тоном:

– Меду ей дай.

И скрылся в избе.

Будто самодержец всероссийский орден на грудь пожаловал.

Зина, сунув Маше в руки молочную бутылку, побежала следом, выскочила с банкой меда, услужливо протянула Маше, чуть ли не кланяясь в пояс.

«Да, в такой семье не забалуешь, – подумала Маша, ставя в рюкзачок бутылку с молоком и литровую банку желтого, тягучего и прозрачного, словно янтарь, меда, – этот покруче Македонского будет, моему еще учиться и учиться».

Глава 7. Незабудка

Занятая лечением Гавриловны, Маша как-то совершенно упустила из виду Степаныча. Вспомнила о нем где-то через неделю, завидев копошащуюся в куче отбросов Незабудку. Незабудка с упоением и жадностью рыла лапами пластиковый пакет, пытаясь добраться до содержимого.

– Незабудка, – позвала Мария, – Незабудка! Что ты здесь делаешь? Разве приличная собака роется в помойке?

Грязная Незабудка лениво оторвалась от своего занятия, подняла голову и, признав, слабо вильнула хвостом. Хозяина ее нигде поблизости не наблюдалось.

– Иди-ка ко мне, домой тебя отведу. Что ж тебя Степаныч одну кинул? Опять ругаться будут.

Незабудка, вообще-то, собакой была незлой, умной, как и ее хозяин, на своем веку повидала немало. Появившись на свет чистопородным щенком кавказской овчарки, она являла собой удивительный серый мягкий комок шерсти, шарик с двумя бусинками ясных, небесно-голубых глаз. За этот цвет, за глаза и назвали ее в честь нежного, чистого цветка. Хозяин Незабудке попался заботливый, любящий, кормил сытно, бранил беззлобно, учил и занимался, любил искренне. Что еще собаке нужно? Только через три года помер хозяин, и Незабудка, к этому времени сильно вымахавшая, заматеревшая, потемневшая шерстью, почерневшая глазами – голубые глаза, они лишь у маленьких щенков встречаются, – вызывала больше страх и опаску, нежели былые любовь и умиление, оказалась не нужна никому. Пристрелить жалко, породистая все ж таки собака, а пригреть, так жрет много, лошадь такая лохматая, да и зубы страшные, а ну как не договорится с ней новый хозяин? Бродила по поселку неприютная бездомная Незабудка – кто кость кинет, хлеба кусок, а кто и камень в спину. Забредала неприютная из одного села в другое – благо недалеко села – отовсюду гнали: страшно, дети кругом, вдруг нападет, покусает, а то и вовсе порвать может. Так и бедствовала, пока не подобрал ее в Нозорове Степаныч, не привел в Лошки.

В Лошках Незабудку тоже многие особо не жаловали, требовали дома на привязи держать. Но нелюбовь эта росла ногами больше от неприятия личности Степаныча, от его никчемности. Собака ни при чем была, хорошая собака-то, хоть и лютая зверюга. Да и косматая, грязная вся, нечесаная, шерсть клочьями в стороны летит в любое время года, в репьях, блох на ней как денег у Пурги. К слову, была бы это Пургина собака, так и Лошки бы перед ней по стойке смирно стояли, любой бы умилялся, кости-мясо тащил, а так, какой хозяин, такая и псина, сам рвань подзаборная, и сука ему под стать.

Незабудка, казалось, всю эту философию жизни понимала, вела себя, как и Степаныч, мирно. Мирно, пока хозяин трезвый, а как хозяин наберется хорошенько, так таким беспомощным вдруг становится, что Незабудка долгом своим считала его защитить, оттого и утробно рычала, низко громко лаяла на всякого, кто к Степанычу в такой бессознательности подойти норовил. Тут уже народ ненавидел собаку и жалел Степаныча. Короче, порочный круг.

Против Маши Незабудка вроде бы ничего не имела. Маша к Степанычу всегда по-доброму, и ее к себе во двор пускает, позволяет в тени у крыльца лежать, кости из супа сама не грызет, а ей оставляет. Добрая, одним словом.

– Незабудка! – снова позвала Маша, постучала ладонью по ноге.

Незабудка нехотя оторвалась от своего занятия, заковыляла к Маше. Шла медленно, криво переваливаясь, широко расставляя задние лапы, поминутно оглядываясь себе под пузо. Маша прекрасно знала, что это значит: питерская соседская Герда всегда так делала, когда на густую длинную шерсть «штанов», под задние лапы накручивались случайные ветки и репейники, – требовала помощи, сама вытащить не всякий раз могла.

Маша подошла, тоже заглянула сбоку собаке под живот: точно, в шерсть, как в капкан, попала колючая ветка шиповника, намоталась намертво.

– Иди сюда, тащить будем, – бесстрашно позвала Маша, до сих пор только однажды осмелевшая настолько, что смогла погладить Незабудку по широкому лбу. – Куда только хозяин твой смотрит?

Маша присела сбоку, осторожно развела руками шерсть, попыталась выпутать шиповник. Незабудка постаралась сделать это сама, до Маши, – не смогла, только окончательно все запутала. Маша принялась отщипывать колючие ветки по кусочкам. Незабудка, недоуменно скосив темный глаз, внимательно наблюдала, никак не могла решить, что же ей делать: то ли тяпнуть за руку – Маша делала больно, кожа на животе у собаки была нежной, тонкой, – то ли потерпеть, а потом благодарно эту руку лизнуть. А Маша и так старалась как могла, пальцы ее шевелились осторожно, как у минера, лицо она предусмотрительно отвернула подальше от собачьей морды, боязно было. Одно неловкое движение – и Незабудка тихо, угрожающе зарычала.

– Нельзя, перестань, – увещевала испуганная Маша, не бросая своего занятия, – я и так стараюсь. Кто тебе еще поможет?

Незабудка тяжело вздохнула, только принялась как лошадь нетерпеливо перебирать задними лапами.

Когда Маша почти справилась, у помойки вдруг возникла Нюся с дубиной наперевес.

– Пошла, пошла отсюда, вот я тебя! Маша, я ее сейчас палкой, а ты беги.

– Тихо, Нюся, не мешай, – отозвалась Маша, – у нас тут операция. Видишь, хозяина нет, а она в шиповнике запуталась, идти не может.

– Ха, хозяина! Хозяин ее почитай с понедельника в запой ушел, только его и видели. Несколько раз ко мне приходил, портвейна просил. В гостинице водку брал. Ищи-свищи этого хозяина! А собачищу свою выпустил, она второй день на помойке трется, жрать, зараза, хочет, а я отходы выносить боюсь. Ты, Мария, не трогай ее, вдруг заразная.

– Нюсь, никакая она не заразная, – с досадой возразила Маша, заканчивая манипуляции под хвостом, – она голодная и несчастная. Лучше покормила бы, у тебя всякие остатки всегда есть.

– Тю! – возмутилась Нюся, и целлюлитные кратеры на ее лице от негодования пошли волнами: она спасать прибежала, даже палку взяла, а ее же и обвинили, и не кто-нибудь, а какая-то шмара городская, без году неделя, а командует тут. – Делать мне нечего, как шавок чужих прикармливать! Сама корми, если лишнее есть. Камикадза малахольная!

– Пошли, Незабудка, – позвала Маша, бесстрашно похлопывая собаку по спине, – пойдем ко мне, кормить тебя буду. А то, видишь, здесь только палкой могут приласкать.

Незабудка послушно двинулась следом за Машей. Сделала на пробу несколько осторожных мелких шажков, почувствовала, что ничто ей больше не мешает, и бодро потрусила рядом.

Дома Маша первым делом зашла на кухню, открыла холодильник. Супа было немного, ей и Македонскому по тарелке. Вздохнув, Мария свою половину отлила в глубокую эмалированную миску. Добавила туда остатки гречневой каши, булки и понесла на улицу. Незабудка терпеливо ждала под крыльцом, жадно повела сухим носом, почуяв съестное, но без команды не встала, только в упор, вопросительно взглянула на Машу.

– Тебе, тебе несу, не сомневайся, – обнадежила Маша, – иди есть.

Незабудка медленно, словно нехотя, поднялась со своего места, подошла к миске, недоверчиво понюхала еду и, чуть помедлив, жадно слизнула содержимое двумя ловкими мазками языка. Облизнулась и снова вопросительно посмотрела на Машу.

– Ну ты даешь, – изумилась Маша в задумчивости: чем бы таким еще ее можно было покормить без явного ущерба семейному бюджету.

Вздохнув, пошла и наскоро запарила три несъедобных пакета вермишели «с ароматом бекона», открыла банку свиной тушенки. Весь жир выложила в миску, а немного оставшегося в банке мяса решила пустить на суп для семьи.

Вторую миску Незабудка ела медленнее, с остановками, хрюкая от удовольствия, благодарно повиливая пушистым хвостом. Вылизала подчистую, подошла к сидящей на ступеньках Маше, шлепнулась рядом, навалившись всей тяжестью, лизнула в шею горячим языком. Из пасти ее пахло свиной тушенкой, морда была жирной, а глаза полузакрытыми от удовольствия. Даже нос стал мокрым и холодным, влажно заблестел. Сытая Незабудка осоловела, растянулась поперек крыльца, выставив в сторону лапы, и заснула.

Маша вешала на веревки выстиранное белье, когда внезапно вспомнила Нюсины слова о том, что друг ее Степаныч впал в запой. Что делать с человеком в запое, Маша решительно не знала: надо ли ему при этом помогать или же, наоборот, следовало не мешать в столь интимном деле? Она бы и дальше терзалась сомнениями, но вскоре должен был вернуться из Норкина Македонский, следовало срочно избавляться от собаки: неизвестно в каком он придет настроении, не хотелось давать лишних поводов для ссоры.

– Пойдем домой, Незабудка, – кликнула она спящую собаку, – заодно хозяина твоего проведаем.

У Степаныча дома Маша ни разу не была. Он не звал, стеснялся перед ней убогости собственного холостяцкого жилья, она не навязывалась, но дом его знала. Да и Незабудка не дала бы мимо пройти.

Хозяйство Степаныча было неважнецким. Тщательно следя за Машиным бытом, у себя он не торопился отчего-то ни забор поднять, ни щеколду к калитке прибить. На крыльце грязно, в углу, под самой дверью валяется опрокинутое ведро, над тарелкой с остатками присохшей яичницы, пристроенной на перилах, дружно вились мухи.

Мария негромко постучала, постучала громче и, помедлив, нерешительно приоткрыла входную дверь. Прямо из сеней пахнуло отвратительной смесью свежего перегара, застарелой грязи давно не стиранных вещей, водочного духа, затхлости и духоты. Сразу за тесными сенями начиналась просторная кухня, она же столовая, она же спальня – неприхотливый Степаныч вполне обходился для жизни одной-единственной комнатой, две других превратил в склад всякой полезной в хозяйстве ерунды. Хозяин ничком лежал на низком, продавленном диване, подгребя под себя кучей одеяло вместе со всем постельным бельем. Незабудка забежала вперед Маши, поводила носом, носом же ткнулась в голую, тощую и бледную руку хозяина, быстро определила, что все более или менее в порядке, не хуже, чем обычно, живой, и подняла на Машу печальные, грустные глаза. Незабудка очень не любила, когда хозяин лежал вот так без движения, если и вставал, то никакого внимания на нее не обращал, наливал из бутылки и пил какую-то гадкую жидкость, снова валился на кровать, сам не ел, и ее не кормил. В такие дни Незабудка отчетливо чувствовала, что хозяину ее плохо, скверно, а помочь не могла, – хоть лай, хоть кусай, а хозяину от этого легче не станет.

На липкой, покрытой бурыми пятнами клеенке стола в беспорядке выстроились все имеющиеся в доме чашки и стаканы, такие же грязные и липкие, в единственной тарелке подгнивали остатки зеленого салата, остро пахнущего уксусом, штук пять вилок ютились тут же. Окурки «Примы» не помещались в пепельнице, рассыпались по столу, мокрые воняли нестерпимо. По углам и прямо под ногами валялись пустые бутылки из-под портвейна и водки.

Работал совершенно бесполезный телевизор.

– Степаныч, – робко позвала растерявшаяся Маша. Ответа не последовало.

Маша легонько тронула его за плечо, Незабудка от этого ее прикосновения напряглась, но рычать не стала, наблюдала. Степаныч никак не реагировал. Маша потрясла за плечо сильнее, Степаныч захрипел, издал булькающий утробный звук, с трудом поднял голову и открыл глаза.

– Зачем пришла? – грубо спросил он, наводя резкость. – Уходи отсюда.

И повалился обратно, лицом в подушку.

– Степаныч, тебе плохо? – не отставала неуемная Маша. От жалости к нему даже на «ты» перешла, потому что так сердечнее, будто бы остро почувствовала свое с ним родство.

– Уходи, – прохрипел он снова и тут же жалобно попросил, себе противореча. – У тебя выпить есть?

Мария в нерешительности обвела глазами убогую обстановку, остановившись на остатках салата, и внезапно поняла, что за эти дни он ничего не ел.

– Степаныч, а ну вставай! – рассердилась она: это ж надо так себя гробить. И молодому такое не под силу, а он старый уже, организм изношенный, много ли нужно. – Вставай, я тебе говорю!

Сильным рывком приподняла за плечи, развернула на бок. Степаныч, морщась, открыл один глаз, сфокусировал зрение на неприбранном столе, пустых бутылках. Глаза воспаленные, с красными прожилками, синюшные губы обметало белым налетом, седая щетина клочками по лицу, волосы в разные стороны…

– Мария, уйди, прошу тебя.

Такого надругательства над хозяином Незабудка снести не могла, зарычала на Машу, попыталась оттолкнуть ее, отодвинуть боком.

– Ты еще тут будешь мне! – прикрикнула Маша, и собака от неожиданности прижала уши, подобрала хвост. – Ты куда смотрела? Не рычи тут, ты тоже виновата! Никуда я отсюда не уйду, пока не пойму, что все в порядке. Сидеть буду и ждать, когда хозяин твой встать изволит.

Маша отпустила плечи, и Степаныч кулем повалился назад. С подоконника сняла она пустой мешок из-под сахара, принялась сметать в него пустые бутылки, окурки вместе с битой пепельницей, салат прямо со щербатой тарелкой. В алюминиевый таз собрала чашки, стаканы, вилки, чтобы позже вымыть. Степаныч полежал немного, да видно понял, что в покое Машка не оставит, заворочался, после двух бесплодных попыток все ж таки сел. Мария подметала пол, шуршала по углам лысым веником, извлекая на божий свет кольца пыли, смешанные с собачьей шерстью, упавшие папиросы, сломанный карандаш, в изобилии надрезанные ножом пластмассовые пробки от портвейна.

– Все люди как люди, а ты, Степаныч, ты… ты как верблюд на блюде. Мало мне мужа, так я должна за тобой еще смотреть, – ворчала Мария. – Мне и так тяжело, а я, вместо того чтобы на тебя положиться… У меня здесь нет никого, я думала, что ты мне друг, а ты…

Степаныч, кряхтя и охая, в одних носках нетвердой походкой пошел на двор. Со двора донесся звук льющейся из умывальника воды. Степаныч смирился с неизбежным, пытался привести себя в порядок. Незабудка же с удивлением поняла, что Маша, возможно, более всесильна, чем хозяин, раз позволяет себе тут командовать, а он беспрекословно подчиняется. Даже не сильно сопротивлялась, когда Мария взяла кусок туалетного мыла, шампунь и повела Незабудку на реку, мыться, а потом долго и тщательно вычесывала ее посередине двора, вырезала маникюрными ножницами колтуны и даже чистила уши.

Глава 8. Работа

Только-только развязалась Маша с лечением Гавриловны, как подоспела Александра.

– Выручай, Машка! Мне уехать нужно на несколько дней, а, сама знаешь, сезон, турист прет каждый день. У меня ведь не просто аренда, мне закрываться в сезон нельзя, Пурга голову оторвет. Я раньше всегда Скворчиху просила, потом девчонки-художницы сидели, только у них свой бизнес, им резона нет. Последний раз даже Светку Нюськину оставляла, так все на свете прокляла.

– А ты куда?

– К мужу. День туда, день обратно и три дня там.

– В тюрьму-у-у? – Маша не представляла себе, чтобы кто-то добровольно сел в тюрьму, пусть даже на три дня.

– Он не в тюрьме, он в колонии. На зоне. Ему раз в три месяца личное свидание полагается, на три дня. Я как бы снимаю у них номер в гостинице и три дня с ним, только мы вдвоем. Ну, выручай.

– Конечно, Саша, поезжай. Я буду стараться.

– Да ты не думай, делать ничего не нужно, только чтобы музей открыт был. Ничего сложного, я все покажу.

На другое утро Мария надела хорошие светлые брюки, неброскую кофточку от «Эскады», туфли «Бали» тоже пригодились, немного подкрасила лицо и пошла в ученицы.

Александра, не торопясь, подробно показала свое хозяйство.

– Экскурсоводы все постоянные, экскурсии здесь могут сами вести, – Александра установила на барную стойку плотную картонную табличку «Извините, закрыто», на четырех языках, – бар не открывай, обойдутся как-то, в ресторане их покормят, если Нюська все не разворует. Ты, главное, не тушуйся, чувствуй себя хозяйкой.

Но Маше так было неинтересно. Ей хотелось, как Александра, вести группы по экспозиции, приветливо улыбаясь направо и налево, обнажая ровные зубы в улыбке, командовать за стойкой, будто капитан корабля на мостике, и вообще быть похожей на Сашу. Быть совсем как у Джека Лондона – Маленькой Хозяйкой Большого Дома. Это же не стирать-убирать с утра до вечера.

А еще, Маша с замиранием сердца ждала французов. Ждала, чтобы не просто так, посмотреть издали, как иногда делала все эти дни, а для того чтобы наконец-то поговорить.

Еще в детстве бабушка учила ее французскому языку. Тому правильному, классическому, салонному французскому, который переняла от собственной матери, Машиной прабабушки. Тому французскому любовных романов, на котором нынче никто и из французов-то не говорит. Как не говорим мы ныне языком Тургенева, Бунина, Толстого, подменив его в обиходе краткими, вне всяких правил сляпанными предложениями. Бабушка говорила, что у Маши врожденные способности к языкам и необычайно чистое, правильное произношение. Прононс. А самое главное, Маша отлично воспринимала язык на слух. Часто бывает: говорить можешь, слова и правила знаешь, читаешь, а на слух идет тяжело, особенно с носителями языка. У Маши с этим был полный порядок, во всяком случае, французские песни она понимала практически все. Практиковаться после бабушкиной смерти было не с кем, только одну недельку в Париже во время медового месяца, и приходилось довольствоваться песнями.

И теперь Машка с нетерпением ждала настоящих французов, чтобы блеснуть перед Лошками своим талантом. Александре она об этом не говорила, молчала, как молчим мы, боясь сглазить. Так, вскользь, на вопрос о языках ответила:

– Французский немного знаю и английский в объеме институтской программы.

С английским, действительно, было хуже, но и на нем Маша могла объясняться вполне свободно.

Французы должны были приехать в первый же ее самостоятельный день, она все разузнала. А пока пришлось Марии в кофточке от «Эскады» целый день у Александры на побегушках посуду мыть и самовар ставить. Ноги к вечеру гудели ужасно, но вида старалась не показывать. Дождалась, когда Александра закроет музей, забрала у нее ключи и попросила не беспокоиться.

– Сашуля, ты не переживай, я справлюсь. Не думай, у меня получится.

– Да я и не переживаю особенно, не на таких оставляла. Главное – не спали избу, а остальное – приеду, наверстаю. Я переживаю, что мне нужно успеть вещи собрать, продукты все и спозаранку в Норкин, там автобус рано очень.

Маша решила, несмотря на полное неверие Александры в ее хозяйственность, все же поразить Лошки. Даже не столько Лошки, сколько вожделенных французов.

Конечно, таких пирожков, как Александра, она не сделает, но вот слоеное тесто ей удается отлично. Бабушка не зря учила. С раннего утра, почти ночью, развела Мария канитель и напекла маленьких слоеных пирожков. Начинку сделала ассорти, бабушка утверждала, что так вкуснее, да и ягод было немного, все разные: поздняя земляника, презентованная Зинаидой-молочницей, лесная малина, черники принес Степаныч – сам собирал. И получились у Маши даже не пирожки, а тоненькие открытые пирожные с ягодами. Тонко припудрила их смолотым в пыль сахарным песком, выложила на два столовских подноса, чудом затесавшихся в ее хозяйстве, и на вытянутых руках по одному перенесла в музей.

Македонский, проснувшись как раз к горячим пирогам, тоже умял немало. Закидывал в рот, запивал чаем и с воодушевлением поучал:

– Ты хоть бы об оплате договорилась, балда.

– Саша, да какая оплата! Она к мужу едет, такая история грустная… Помочь надо. Я помогу, и мне помогут.

– Ну ты даешь! Хоть за пироги с нее возьми. Ты что, задаром столько напекла?

– Мы о пирогах вообще не договаривались, это моя личная инициатива. – Не рассказывать же, что пироги эти пеклись с целевым назначением, были предназначены для французов.

– Вот и дура. Тебя подрядили на пять дней, а ты забесплатно вкалывать должна? Тут такая тема реальная, а ты…

– Да вот, не замутила, – язвительно подтвердила Маша, – хватит с нас того, что у тебя кругом намучено.

Македонскому такой поворот не нравился, ему вообще не нравилось то, что в последнее время происходило с его наивной, прежде покладистой женой. Друзей себе каких-то сомнительных завела, мнение вдруг собственное заимела ни с того ни с сего, на пустом месте.

– Ты на что намекаешь? – Насторожился он, поигрывая желваками. – Хочешь сказать, что я тебе мало денег ношу? Привыкла к роскоши? Здесь, моя хорошая, тебе не Питер. Ты хоть представляешь себе, сколько времени нужно на раскрутку реальной темы?

Маша была готова многое ответить. И про то, что денег он почитай и не приносит вовсе, а что приносит, сам же и проедает. И про то, что на роскошь она особенно не претендует и не претендовала никогда. И про то, чем обернулись для них все его раскрутки в Питере, хотела напомнить. Но вместо этого напомнила себе, что так можно ввязаться в ссору и в музей вовсе не попасть – если Бешеный Муж будет настроен плохо, а хорошего настроя у него в последнее время что-то и не припоминалось, – отговорилась тем, что опаздывает, и ушла от греха подальше.

Перво-наперво поставила чайник, налила себе большую кружку кофе и сама взяла пирожок. Действительно хороши. Маша с кружкой в руке принялась репетировать, вела экскурсию для виртуальной группы, жуя и попивая кофе. А вдруг пригодится, чем черт не шутит.

Внезапно скрипнула входная дверь, раздались шаги в сенях, и на пороге вырос вездесущий Степаныч.

– Иду, слышу из окна голос знакомый. Вроде бы твой, а слов не разберу. Ты чего делаешь?

– Степаныч, – прищурилась Маша, – не пытайся выглядеть глупее, чем ты есть на самом деле. Ты, когда в Ленинграде иностранцам иконы продавал, как с ними общался?

Вроде бы с Машиной стороны это было чистой воды хамством, но не прозвучало так. Получилось совершенно не обидно, Степаныч, слегка растерявшийся вначале, захихикал, качая головой:

– Эт вить… Нич-чо у нас не утаишь. Не бабы, а свиристелки, пиздлявые шкатулки. Так че делаешь-то?

Степаныч, несмотря на раннее время, был слегка пьян и помят. Щеки покрывала выбивающаяся серенькая, полуседая трехдневная щетина, дух от него шел соответствующий.

– Репетирую.

– А-а-а…

– Горе вы мое… Вы что опять пьяный в такую рань? – попеняла Маша.

– Я не уже, ты не думай плохого, я еще. И я чуть-чуть, ты не думай…

Степанычу перед ней было не то чтобы стыдно, но неловко. Ему очень нравилась эта его землячка, городская, воспитанная девочка, по какому-то недосмотру там, свыше, вышедшая замуж за такого, прости господи, придурка. Степаныч видел, что в Лошках ей тяжело, одиноко, плечо подставить некому. Эх, лет бы двадцать назад, а то и тридцать…Тогда он бы и сам с радостью, а теперь… Кому он нужен? Жизнь промотал, развеял. Местный ходячий анекдот. Пьянь. Шушера. Хотя с появлением в его жизни Маши пить он старался если не меньше, то хотя бы так, чтобы ей на глаза не показываться в пьяном безобразии. Он стыдился показаться ей конченым алкоголиком. От этого постоянного опасения, что сорвется, а Мария снова к нему придет и все увидит, от вероятного стыда алкоголь даже утратил для него былую прелесть – нужно было пить и все время себя контролировать, ограничивать.

Нет, тут не было и речи о каком-то чувстве, возникающем у мужчины к женщине. Здесь все было сложнее, по крайней мере для него. Да, ему хотелось помогать ей, оберегать ее, посильно упростить ее жизнь. Хотелось видеть ее и говорить с ней, хотелось выглядеть в ее печальных глазах мужчиной. В деревне, ясное дело, это заметили, судачили о том, что ненормальный Степаныч на старости влюбился в жену Бешеного. Македонский эту байку тоже слышал и оттого только пуще невзлюбил Степаныча, хоть ни на минуту всерьез его как соперника и не воспринял.

– Кофе хотите? – предложила Маша.

– Кофе? – с сомнением переспросил Степаныч, косясь на стойку, где выставлены были водки и наливки разных сортов. А с другой стороны, стакан поднести Степанычу дело нехитрое, за работу каждый нальет, а кофе, да еще просто так, ему в последний раз столь давно предлагали, что он и вспомнить бы не взялся.

– Николай Степаныч, бросьте туда коситься. Кофе тоже помогает с утра, когда трубы горят. Садитесь за стол, я вас пирогами угощу.

– Вкусно. Очень вкусно. – Степаныч с видимым удовольствием, причмокивая, смаковал угощение. Я и не ел таких никогда. Это с чем же? Чьи они?

– Мои, – гордо ответила Маша, – все утро пекла.

– Ну, ты мастерица, мать!

Мария захохотала. Захохотала так, что от смеха расплескался на грудь кофе, принялась стирать капли с груди. Хорошо, что блузка темная и пестрая, не будет заметно, что она, не приступив к обязанностям, уже успела обляпаться. Ох, ну надо же, в отцы ей годится, даже старше еще, а «мать»!

– Ну, Николай Степаныч, зачем вы так. Ой, насмешили меня. Какая я вам мать!

– Хочешь, дочкой буду называть. Не внучкой же.

– Зовите лучше Машей. Марией Македонской.

Маша терпеть не могла, когда ее звали всякими рыбками, зайками, солнышками, прочей флорой и фауной. Она продолжала смеяться, и от заливистого, радостного смеха даже поплыла тушь в уголке глаза.

Степаныч решительно отверг предложение:

– Нет. Машей сколько угодно, а Македонской не могу.

– Почему? – изумилась Маша, прервав смех.

– Потому что каждому человеку имя и фамилия его должны соответствовать, – назидательно пояснил пьяненький философ. – Если подходят они человеку, то все у него в жизни складывается хорошо, а если не подходят, то и счастья нет. Уходит счастье, не держится. Вот скажи на милость, какая ты Македонская? Маша – да, но не Македонская никак. Ты раньше кто была, до замужества?

– Мурашкина, – ответила Маша, заинтересовавшись его теорией.

– Видишь, Мурашкина, – удовлетворенно произнес Степаныч, повторил, будто пробуя на язык, ощупывая сочетание на вкус:—Мария Мурашкина. И надо тебе быть Мурашкиной, а не Македонской, оно тебе подходит.

– Николай Степаныч, – серьезно, глядя ему прямо в глаза, сказала Маша, – я же вижу, что вам Саша не нравится. Но он мой муж. Мы с ним в церкви венчались. Я не могу больше быть Мурашкиной.

И не было в ее словах твердой уверенности. Но не рассказывать же, как часто последнее время думала о том, что именно после замужества начались в ее жизни горькие перемены. То есть после перемены фамилии. Получается, что по-своему он прав. Пока была Мурашкиной, все в жизни ее было просто и гладко, а как стала Македонской… Будто бы сама себя потеряла. И в отношениях с мужем, кстати, словно трещина в последнее время пролегла. И ширится трещина, растет… Эйфория прошла, а трещина растет. А может быть, все кажется? Может, это с непривычки, от усталости? От этих дурацких, Богом забытых Лошков, пыжащихся казаться очагом культуры? Ответа у Маши не было.

Посидели молча. Степаныч поглядел на старинные настенные часы с кукушкой, заторопился:

– Пойду я, Мария, спасибо. Очень вкусно у тебя, молодчина. Сейчас приедут уже, а я сегодня не комильфо. Лучше меня сегодня никому не показывать. Не брился я.

– Николай Степаныч, вы не пейте больше, – с тоской в голосе произнесла напоследок Мария.

– Уговорила, сегодня не буду. Посплю пойду. Вечером не убирай сама, приду, помогу убраться. А сейчас пойду, не ровен час понабегут, а у меня Незабудка под крыльцом. Она, конечно, красавица теперь, чистая, причесанная, но все равно…

Он ушел, а вскоре вправду один за другим подъехали три автобуса. Один привез своих туристов, из облцентра, а два, – о, счастье! – с самыми настоящими французами, Маша издалека узнала знакомую их, певучую речь.

С появлением туристских автобусов будто бы преобразились в один миг и сами Лошки. Словно проснулись. Раскрывались двери лавок-лавчонок, накрывались к обеду длинные деревянные столы возле трактира, плыли по воздуху аппетитные запахи наваристых русских щей, свежеиспеченного черного хлеба. Валя с Людой садились за старые, почерневшие от времени резные деревянные прялки, ловко выпускали из умелых рук тонюсенькую нить козьего пуха. Гончар Слава раскручивал свой круг, мял сильными руками глиняный комок, на глазах изумленной публики творил и творил чудеса, превращая его либо в кринку, либо в горшок. Нина Савельевна споро и сноровисто стучала коклюшками, плела кружево. Художники выставляли бесчисленные, написанные на березовых спилах миниатюры, картины маслом, карандашные этюды. Виды русской природы с неизменной березкой на переднем плане, покосившейся церквушкой вдалеке, на холме.

Одним словом, оживали Лошки, и Маше начинало казаться, что на самом деле и в сонных Лошках кипит, бурлит жизнь. Все заняты делом, только она одна словно стоит на берегу и смотрит, смотрит с печалью на проносящуюся мимо нее чистую, студеную воду. Закрутило на недельку водоворотом, обдало брызгами быстрой, свежей воды, а дальше опять – только унылый берег да участь созерцательницы.

Как и предсказывала Александра, приехавшие экскурсоводы были в Лошках старыми знакомыми. Заходили в музей, словно квочки собирая вокруг себя группу, и тут же интересовались у Маши, где Александра.

– Извините, Александра ненадолго уехала, – вежливо отвечала им Маша, – я за нее.

И отчего-то к ней сразу теряли интерес. Оставалось ей только смотреть за порядком: чтобы шаловливыми руками медвежье чучело не трогали, в кукушку пальцами не тыкали, когда она наскоро выскакивает из окошечка ходиков, скрипуче повторяя свое «Ку-ку», незаряженные ружья со стены снять не пытались.

Крещение состоялось с русской группой. Ничего сложного, а на стойку Маша предусмотрительно поставила табличку «Извините, закрыто».

И вот под самым окном зазвучала заманчивая чужая речь. По одному начали набиваться в зал яркие, шумные французы, подбадриваемые моложавой женщиной-экскурсоводом. Она тоже справилась об Александре, посетовала:

– Жалость какая. Я им всю дорогу пирогов обещала с водкой.

Услышав знакомое слово «водка», гости радостно и понимающе закивали.

– Будут им и пироги, и водка, – уверенно пообещала Маша. – Не зря же они в такую даль ехали.

Сняла со стойки табличку и проворно заняла место за стойкой.

Мадам и мсье окружили стойку, послушно выстроились в очередь, принялись изучать прейскурант. Цены у Александры были высокие, истинно ресторанные, а водочка вообще кусалась. Вышла заминка, прижимистые граждане Французской Республики прикидывали, стоит ли овчинка выделки. Самые бесшабашные протиснулись вперед, приготовились делать заказ. Экскурсовод предупредительно встала рядом, переводить, пыталась заинтересовать ассортиментом, невзирая на цену, весело учила произносить а-лярюс «пи-ро-жок».

Похожая на маленькую пеструю птичку мадам в широких голубых брюках и розовом балахоне оказалась самой смелой. Она повела носом-клювиком, втягивая аромат свежей сдобы, и красивым грудным голосом попросила:

– Чашечку кофе, рюмочку водки и один маленький русский пи-ро-жок.

Не успели Маше перевести, как она уже зарядила кофеварку, налила рюмку беленькой и положила пирожок на блюдце. На чистом французском попросила по возможности без сдачи. На сдачу у Маши денег не было ни в рублях, ни в валюте. Если бы Македонский увидел, что она кроме пирогов еще и деньги из дома уносит, не видать бы ей ни музея, ни французов.

Дамочка понимающе кивнула, выбрала купюрку поменьше и великодушно сообщила, что сдачи ей не надо. Взяла маленький, под Жостово, подносик и двинулась к ближайшему столику.

Пока Маша обслуживала субтильного, чрезвычайно вертлявого мсье, дамочка успела устроиться за столиком, глотнуть кофе и откусить пирожок. Раздался громкий вопль:

– Шарман! Это восхитительно! Решайтесь, господа. Только это не «рюс», это совершенно французский пи-ро-жок, такие пекла когда-то моя мама. А теперь таких нет, они остались только на плас Пигаль в одном маленьком кафе. Только хуже.

Вдохновленная тем, что ее пирожки оказались даже лучше, чем на плас Пигаль, Маша оторвалась от кофеварки и громко, смело ответила на хорошем французском:

– Я прошу прощения. Обычно здесь бывают настоящие русские пирожки, но дело в том, что хозяйка была вынуждена уехать, а я умею готовить только такие. В следующий раз вы непременно попробуете настоящие русские.

Похоже, французов заинтересовало, что же ела в детстве похожая на птичку мадам. Подбодренные ею, они осмелели и наперебой стали заказывать кофе, водку и пирожки. Поднос опустел за несколько минут. Счастливая Маша суетилась за стойкой, отвечала на шутки и комплименты и принимала деньги. У нее уже вполне накопилось на сдачу, но почти все оставляли сдачу ей. Она даже настолько осмелела, что принесла кофе с двумя пирожками присевшей на лавку переводчице.

– Попробуйте, за счет заведения. Хотите, я проведу с ними экскурсию, а вы пока отдохнете?

– Деточка, откуда ты такая? – устало удивилась моложавая переводчица, при ближайшем рассмотрении годящаяся Маше в матери. – Знаешь, мне за счастье будет. Ты не бойся, если что нужно будет, я подскажу.

А что подсказывать, если экскурсию эту Маша слышала много раз, справилась без подсказок. Рассказала о богатстве здешнего леса, о способах сохранения урожая, о традициях сбора грибов и ягод, о местных повериях. И все по-французски. К концу экскурсии спина ее взмокла от напряжения и волнения, казалось, что блузка прочно и безвозвратно прилипла к лопаткам. Но это был успех, стопроцентный, сногсшибательный успех, какого и сама не ожидала. Жаль только, что Александра этого не видела, уж она бы порадовалась за Марию.

Прощались с ней душевно. Похвалили, что говорит она больно красиво, у них во Франции такую речь редко услышишь. Женщина-птичка, долго копаясь в сумочке, выудила из глубины ее маленький флакончик духов и с поцелуем вручила Маше. «Аллюр» от Шанель, настоящие, не польско-сирийская подделка. Еще Маша получила кружевной носовой платочек, зажигалку в виде Эйфелевой башни, несколько ручек, сигареты и даже маленький фонарик.

Две группы встретились на крыльце, и Маша слышала восторженные возгласы, охи-вздохи и часто повторяемое «пи-ро-жок».

Со второй группой Мария чувствовала себя уже более уверенно. В ней были почти одни женщины, дружно налегавшие на пироги и черносмородиновую наливку. После них у ошалевшей от впечатлений Маши осталась гора шоколадок, сигарет, плюшевый мишка, календарик с видом Ниццы и пара колготок.

Она и не заметила, как прошел день, снова появился Степаныч. Как и обещал, был если и не трезвым, то не пьянее утреннего. Рвался в бой. Маша с великой радостью бросила на него немытые полы, а сама побежала к Нюсе, разжилась мукой и маслом, договорилась, что завтра Нюся купит ей в городе побольше продуктов для теста. По дороге известила всех встречных женщин, что ягоды, несмотря на отсутствие Александры, покупает с удовольствием.

Дома Маша приняла душ – поплескалась в уличной выгородке с навешенной под крышей бочкой для воды, – немного взбодрилась и уселась за кухонный стол проводить инвентаризацию дневного «улова». Денег Маша заработала много. Конечно, в прежние времена она за день частенько тратила больше, но сейчас это казалось ей вполне увесистой суммой. Деньги Маша разделила на две стопочки, одну убрала в жестяную коробку из-под чая.

– Это Александре, – пояснила сидящему напротив мужу. Македонский курил «Житан» и поигрывал зажигалкой с Эйфелевой башней.

– Сдурела, что ли? – грубо спросил Бешеный Муж. – Ей с какого кетчупа? Она про эти деньги знать не знает.

– Ну и что. Она, кстати, аренду платит. Если бы не Саша, я бы ничего не заработала.

– Интересно мне, ты из дому все вынесла, – задушевно гнул свое Македонский, – муку, масло, сахар, не знаю, что там еще… Ты считать умеешь?

– Саша, я считать умею, не делай из меня совсем уж дуру. Здесь всем хватит, – решительно отозвалась Мария.

– Лучше бы мужу родному дала, а подруге своей можешь отдать колготки.

Маша подтолкнула в его сторону свою кучку:

– Возьми сколько нужно, только нам с тобой надо на печку оставить. Ты, кстати, с печкой решил что-нибудь?

– Далась тебе эта печка! – взвился Бешеный Муж, откидывая деньги. – Что, хапнула денег и сидишь как… Как жаба, блин! Да плевать я хотел на твои копейки.

– Здесь, Саша, не копейки, а доллары, – спокойно поправила Маша, терпеливо собирая с пола рассыпанные бумажки, – ты извини, но я устала сегодня и спать хочу. Мне вставать рано.

Маша прошла мимо него в спальню, разделась и легла в кровать. Не успело тело насладиться прохладой простыней, легкостью перины, как она уже спала, ушла в безмятежную неявь, где подкатывали к ногам дневные впечатления, мягко окутывали расслабленные плечи яркие эмоции, где на плас Пигаль, засаженной вишневыми деревьями, сидела на одной из веток женщина-птичка. Она ела маленький пирожок и не переставала чирикать:

– Шарман! Шарман!

Обескураженный Македонский, не замедливший явиться доругиваться, постоял над спящей женой и побрел смотреть телевизор.

Все пять дней Маша вставала рано, заводила тесто, пекла пироги. Даже действия свои довела почти что до автоматизма. С вечера принимала у баб ягоды, сажала Степеныча тут же в музее перебирать. Со Степанычем Мария тоже пыталась делиться деньгами, но он не брал. Сердился:

– Я, Маш, не нанимался, я тебе просто так помогаю. Вот вчера ты у меня малину купила, так я деньги взял, потому что правило такое – за ягоду платить. А будешь меня обижать, я не приду больше.

– Как это не придешь? – возмущалась Маша. – А что же я без тебя? Мне одной не разорваться, как хочешь. Обижайся не обижайся – твое дело, но попробуй только не приди.

– Ну ладно, шучу, пугаю тебя… – с видимым удовольствием тянул Степаныч.

– Ты, Степаныч, мой Бэтмен, я знаю, что в трудную минуту могу на тебя положиться.

– Бэтмен? Какой такой Бэтмен?

– Это, Степаныч, такой американский герой фильмов и комиксов, он человек – летучая мышь, он прилетает, когда тяжело, и выручает.

– А-а-а… Что-то я такое припоминаю. Это тот, который на спортивные штаны сверху красные трусы надевает?

Маша только хохотала.

– Ой, ну какой же ты у меня дремучий! Бэтмен – символ Америки, кумир миллионов, мечта и надежда, а ты говоришь, что он трусы носит на штаны! Трусы на штаны – это Человек-паук. Надо тебя в кино, что ли, отвезти, в Норкин.

– Здрасте, приехали! Кина я про пауков не видал! В сарай зайди, пошебуршись палкой в сене, вот тебе и кино, любуйся, как разбегаться начнут. Не люблю я такие фильмы, я люблю, когда по правде жизни. Старые советские люблю, про войну.

– Но ведь в них, говорят, тоже все придумано, говорят, что на самом деле все не так было…

– Все равно люблю. Там чувства, а в современных похабень одна. Хм, Человек-паук!

Несмотря на заведшиеся деньги, Степаныч вел себя примерно. Ходил почти трезвый и какой-то мечтательный. Пил с Марией чай с заначенными ему пирогами и рассуждал все больше о высоком. По вечерам Маша наливала ему рюмку водки из Александриных запасов, и он чинно пил, не по-русски, махом, а растягивая на два раза, по полрюмки.

Туристы в эти дни были разные, французы приезжали еще только раз, но и с другими народами Маша нашла общий язык. Предприятие процветало, доходы росли. Пироги свои она теперь позиционировала так: европейские пироги с русской начинкой. Видно, уставшие от всего исконно русского, иностранцы охотно попадались на ее маленькую хитрость.

Александра вернулась вечером, когда Мария со Степанычем вдвоем пили кофе в опустевшем музее.

– А этот что тут делает? Нашел место! Давай проваливай отсюда! И заразу свою блохастую от крыльца забери!

Степаныч безропотно ретировался, лишь прошаркали ко входной двери тапки. Маша бросилась на защиту:

– Сашуля, напрасно ты так, он не пьет сейчас. Ягоду приносит. Помогает. Мне с непривычки все сразу тяжело.

Александра помягчела:

– Ладно, сорвалась. Как ты тут? Что такого тяжелого, что и не справиться?

– Я хорошо, – прилежно принялась отчитываться Мария. – У меня все получилось. Ты только не ругайся, но я бар открыла. Я пироги пекла и продавала. Хочешь? Давай я тебе кофе сварю.

– Лучше водки мне налей, – вымученно-насмешливо отозвалась Александра, растирая ладонью лоб, – хреново мне.

– Что-нибудь с мужем? – забеспокоилась Маша.

– Ничего нового. Ни-че-го. Ты в голову не бери, я всегда такая возвращаюсь. Тяжело это. Тащи свои пироги.

Пироги Саше понравились, она с удовольствием закусила ими водку, закурила. Сладко и вкусно выпустила дым.

– Саш, – Маша вернулась из подсобки, шурша пакетом, – на, это я заработала. Здесь половина.

Заставила Александру посмотреть. Александра лениво достала из пакета деньги, присвистнула:

– Да ты лихая, тихоня. И как тебе только удалось? Так и у меня не всегда выходит.

– Хочешь, я буду приходить тебе помогать? Давай? – с готовностью предложила Мария.

Но Александра как-то сразу насторожилась, нехотя ответила:

– Спасибо. Надо будет, может быть, полы вечером помыть, уборку сделать, так я позову.

И Маша поняла, что приключение ее закончилось. Наскоро попрощалась и подалась домой. Шла чуть не плача, прижимая к груди пакетик с сувенирами и деньгами, и едва не прослушала, что из дома ее доносятся непривычные звуки.

Еще с дороги слышны были грохот, стук, затейливый мат, раскатистый мужской смех.

В доме крушили печку.

Маша осторожно протиснулась в кухню и чуть не заскулила от досады – по всему дому висело плотное облако белой пыли. Ничего не убрано, мебель не накрыта, двери в комнаты нараспашку. И летит, летит повсюду мелкая, въедливая пыль, оседает на недавно чистых поверхностях.

– Бог в помощь! – крепясь, поприветствовала Маша работяг.

Под чутким руководством Македонского печку громили Николай-столяр и незнакомый чернявый, усатый мужик, раздетый до пояса. На лоснящемся от пота рельефном торсе его тоже лежал сероватый налет.

Маша прямиком бросилась в спальню, закрыла за собой дверь. Уборка была неминуема. Тонким пальчиком поводила по запыленному зеркалу, получилось «Маша». А ниже привычно, как писала в детстве на всех подходящих поверхностях: «М+М=Д». От трех букв в действительности осталась только одна «М»—она, Маша.

– Ну, довольна? – гордо спросил Македонский, вваливаясь следом. Прочитал на зеркале. – Что это «Д»? У нас с тобой не «Д», у нас с тобой «Л», любовь.

Подписал наискось, через всю мутную зеркальную гладь: «Маша+Макед.=Любов». Маша не стала уточнять, что два «М» и «Д» не имеют к нему отношения, относятся только к ней, прежней Маше. Рассеянно расстегнула блузку, принялась снимать брюки. Ободренный этими действиями, Македонский повалил ее на кровать, охотно принялся снимать остальное. За неплотно прикрытой дверью раздавались чужие голоса, отвлекали Марию от всякого лиризма.

– Саша, не надо, ты грязный весь… Не надо, потом. Я тоже в душ собираюсь…

– Ах, грязный? – Македонский резко отпрянул. – Работал я. Печку твою долбаную строил. Значит, говоришь, грязный? Конечно, не француз какой-нибудь вонючий. Как говорится, одни лягушек едят, а другие на них женятся. Высоко ты взлетела за несколько дней, как я погляжу! Я тебе, лягушонка моя, лапки быстро пооборву.

Но тут его позвали из кухни, пришлось уйти, к Машиной радости.

«Как же я устала!»—подумала, поднимаясь с кровати, Маша.

Спроси у нее сейчас, что она имеет в виду, не ответила бы. То ли тяжелый день, то ли суету последних недель, то ли саму свою жизнь…

Глава 9. Македонский

Настоящий мачо, Бешеный Муж Александр Македонский, восседал среди ночи в одних трусах в углу кухни, там, где еще худо-бедно можно было разместиться, не изгваздавшись цементной пылью, пил чуть теплый жидкий чай с утрешней заваркой, курил и размышлял о том, куда катится его семья.

Перспектива нарисовывалась нерадужная.

Денег, реальных больших денег не предвиделось. А именно к таким он привык. По крайней мере он считал, что привык к большим деньгам. Его не устраивало, когда по рублику, тонким ручейком в подставленный ковшичек. Ему нужно было сразу и много – ведь у других-то получается сразу и много, а он что, рыжий?

Поначалу так и получалось, когда в команде таких, как он, неудавшийся хоккеист Саша Македонский держал под собой секондхендновские раскладушки, склады поношенного тряпья, идущего из Европы. Но Саше стремно было чувствовать себя обычным, рядовым исполнителем, быком, тем более при таком хозяйстве, как ношеные подштанники. Не для того Саша приехал в Питер, его манила другая, изысканная жизнь, и к такой жизни он чувствовал себя способным, именно для нее рожденным. Мама-папа не зря вложили душу в Сашино воспитание, провинциальные интеллигенты. Саша знал начатки литературы и искусства, умел правильно вести себя за столом, связно строил предложения, красиво ухаживал за женщинами и считал этого вполне достаточным для того, чтобы занимать персональный кабинет с кондиционером, носить под мышкой стильную кожаную папочку, посещать фуршеты, презентации и брифинги, где между двумя бокалами холодного шампанского, замершего в стильных длинноногих бокалах, легко решались деловые, денежные вопросы. Во всяком случае, так представлял себе Саша.

Он даже жену себе выбирал такую, чтобы могла соответствовать ему на вожделенных фуршетах и презентациях, чтобы не стыдно было рядом поставить. И чтобы могла она не просто молча стоять и глупо улыбаться, а умела поддержать светскую беседу, имела приличную родословную. При первом же знакомстве прикидывал: потянет ли его визави роль первой леди страны или нет. На меньшее был не согласен, а ну как придется в самых верхах вращаться. Искал неиспорченную, интеллигентную девочку, а самое главное, сироту. Чтобы без всяких там тещ и родственников, чтобы никому потом, в дальнейшем не надо было бы помогать, на шее тащить. Чтобы подчинялась только ему.

Машка поначалу и подчинялась. Оставшись разом совершенно одна, она тяготилась полной внезапной своей свободой, какой-то непривычной беспризорностью, одиночеством и с радостью приняла необходимость снова подчиняться, отчитываться, зависеть полностью и целиком. Она смотрела на мужа глазами, полными восторга, восхищалась его силой, мужественностью, красотой, его словом хозяина. Она ждала от него волшебства, способности развести руками любую беду, оправдать все ее до сих пор детские мечты. Она искала в нем и отца, и любовника, и друга. Часто не находила, но легко и с удовольствием обманывалась, смотрела переполненными ожидания глазами и улыбалась. Ждала чуда.

На чудо бывший хоккеист был не способен, как оказался не способен и на самостоятельные действия. Его личные инициативы были заранее обречены, в редких случаях оказывались удачными. Опять же, потому, что нужно было все и сразу. Но и в случае удачи тех, ожидаемых, вкусно пахнущих, больших денег отчего-то не получалось. Лишь тоненькие ручейки, под которые нужно было подставлять ковшик и ждать. Ждать же Саша не мог.

А Маша все смотрела и смотрела глазами, полными восторга, все ждала, что вот сейчас он на ее глазах достанет из шляпы пушистого белого кролика. Кролика не было, но она все равно ждала.

Как раз этот полный надежды взгляд бездонных глаз сильнее всего действовал на Македонского, неудавшегося полководца. Действовал как красная тряпка на быка, был причиной бессильных вспышек ярости, когда доставалось именно обладательнице бездонных, всепрощающих глаз. Именно из-за них летала Маша от стены к стене, падала под ноги, не держа удара. Только бы не глядела так, не ждала. Ведь где-то в глубине души Македонский понимал, что не то что Биллом Гейтсом или Абрамовичем, не стать ему даже банковским клерком или крутильщиком нефтяного вентиля. И, соответственно, кожаная папочка, ботинки ручной работы, часы настоящие, швейцарские – признаки определенного положения, – ему ни к чему. Не понимал Саша лишь того, что тот самый крутильщик нефтяного вентиля встает утром ни свет ни заря, в любую погоду тащится к своему вентилю, невзирая на грипп и похмелье, и крутит, крутит целый день, а надо, то и сверхурочно, ночью. Крутит, а под вентиль подставляет свой маленький ковшичек, чтобы каждая капелька собиралась, не пропадала втуне.

Ему показалось в какой-то миг, что надо все поменять, начать заново, с чистого листа, но все бросить и заново начать – это поступок, это шаг, это решение. Саша же не решался.

Только когда финансовые инициативы, а именно пирамиды, рассчитанные на таких вот любителей легкой и быстрой наживы, кремлевских мечтателей, довели Сашу до логического финала, только тогда он с показной радостью вынужден был «пойти за мечтой», начать все сначала и заново. Ему казалось, что теперь-то наверняка наладится и получится, не просто так жизнь выкидывает подобные кульбиты, но снова не вытанцовывалось.

В этом глухоманном селе тоже нужно было иметь наготове ковшик, ловить в него мелкую туристскую монетку, а после менять десять мелких монеток на одну покрупнее и так далее без конца. Нужно было махать топором, возводя псевдорусские избы, до одури жарить шашлыки зажравшимся экскурсантам или, на худой конец, принимать ягоду и сдавать ее на норкинский комбинат. Да и простую мужицкую работу по дому, своему дому, никто не отменял. Но Саша не мог, не мог заставить себя делать это. Хотел, а не мог. Нужно было все и сразу. К Сашиному бы невероятному авантюризму, к его жажде славы еще немного везения – цены бы ему не было – именно так, из ничего казалось бы, и рождаются великие проекты своего времени, – только кто-то там, наверху, рассудил иначе. Заинтересовал, казалось, лошковских мужиков своими перспективами, но те быстро охладели. Остались, правда, кое-какие наметки в Норкине, на рынке…

И Машка тоже в последнее время сильно изменилась. Не спрашивает больше советов, не просит помощи, а тихо, молча делает все сама, сама решает. Плакать перестала по ерунде, как раньше, теперь больше молчит от обиды. Во взгляде ее почти исчезло то, прежнее выражение ожидания чуда, остались лишь деловитость и неведомая прежде деревенская бабья суровость. Как домовитая, запасливая белка, Машка исступленно обихаживает дом, запасает по сусекам пропитание на зиму: варенье варит, огурцы солит, крупы по баночкам ссыпает. Захотела – к тезке его пошла подработать, не спросила. Кстати, неплохо у нее выходило. Может, оттого, что Машка дура, а юродивым да пьяницам, как известно, везет, Бог хранит. Деньги к рукам сами липнут.

И ударить Машку Саша теперь тоже не мог. В глубине ее глаз словно бы загорался предупредительный красный огонек: не трожь! Прежнего страха не было в ней больше. Да и деревня не город, бездушный, закрытый на замки, застегнутый на все пуговицы. Это там, за металлической плотной дверью, делай что хочешь, верши правосудие, никто не заметит, слова не скажет. А тут все на общак. Здесь к Машке все хорошо относятся, жалеют ее. То огурцов дадут и ягод, то помощь предложат. И эти новые странные приятели: чудной опустившийся дядька, полубезумная староверская старуха в соседнем селе, пройдошистая Александра…

Определенно, все это не могло нравиться Македонскому.

А, с другой стороны, кому он нужен-то, кроме родной жены? Может быть, хорошо, что стала самостоятельной? Другая какая давно бы послала. Впрочем, и Машка уже не выдерживала, начинала тихо пока, но внятно давать понять, что время его, Македонского, единоначалия ушло. Но об этом Бешеный Муж думать решительно не хотел.

Вместо этого приоткрыл неслышно дверь в спальню, тихо, воришкой скользнул под одеяло, тесно прижал к себе Машку. Машка, со сна теплая и душистая, обвила за шею своими худенькими ручками и застыла покорно: то ли дальше спать, то ли наоборот, просыпаться. Муж пожелал, чтобы просыпаться. И она проснулась, была горяча и нежна, дарила себя целиком, щедро и бескорыстно.

Глава 10. Степаныч

Утром картина погрома была еще страшней, чем с вечера. Толстым слоем лежала везде цементная пыль, легко взлетающая в воздух при каждом движении, а на месте былой печи словно бельмо бросалась в глаза куча кирпичных обломков с покрытыми сажей краями.

Маша сняла с крючка перемазанное кем-то полотенце, вытерла им стол, табуретку, протерла чайник. Посуду нужно было всю мыть…

– За что мне все это? – задала себе вопрос и тут же упрекнула себя:—Ну что я такая никчемушная? У других и дом, и дети, и работа, а со всем справляются. Я же…

И тут Маша вспомнила, что за молоком не ездила целую неделю. Целую неделю она не была в Нозорове, не видела старухи Гавриловны.

Она вышла во двор. Посередине, на самой дороге высилась груда закопченных печных останков. Мария обошла кучу битого кирпича, вывела из сарая свою «Украину» и покатила в Нозорово.

Гавриловна копошилась в огороде, собирала огурцы, складывая их в подобранный гамаком передник. Заприметив Машу, разогнулась, заулыбалась, и лицо ее собралось от улыбки множеством мелких складочек.

– Пропащая душа! Я было решила, что надоела тебе старуха, – кокетливо радовалась Гавриловна, – думаю, что с молодежью-то интересней чай…

– Ладно вам, Гавриловна, здравствуйте. Работала я, подругу подменяла. Вы уж меня извините, Анна Гавриловна, но я сегодня не завтракала – в доме погром, печку кладут. Чаем меня не напоите?

Гавриловна засуетилась. Поспешила в погреб за яйцами, поставила перед Машей плошку с огурцами, краюху хлеба. Чайник водрузила на плиту.

Маша сидела, ела огурец с хлебом и не остужала старушечьего пыла. Ей было так приятно наблюдать за суетой, поднятой из-за нее, чувствовать на себе заботу.

Яйца Гавриловна сварила «в мешочек». Вкуснющие свежие деревенские яйца с желтками не бледно-анемичными, как в магазинах, а апельсиново-яркими, сочными, солнечными. И чай заварила духмяный, со смородиновым листом.

– А это вам, – Маша достала из кармана яркую пачку хорошего черного чая с цветочно-фруктовыми добавками, доставшегося ей от английских туристов. Все остальные ее безделушки Гавриловне не годились, были чересчур мирскими, даже шоколадки – сладости, Гавриловна их не употребляла, а против чая старуха ничего не имела.

Гавриловна с искренним детским интересом расспрашивала о заморских людях, о Машином рецепте теста, о Степаныче. Со Степанычем Гавриловна оказалась знакома. Не близко, шапочно, но судьбу его понаслышке знала и с Машей сплетнями делилась.

– Он очень хороший старик, добрый. – поделилась Маша своими наблюдениями.

– Ну ты, девка, даешь! – широко всплеснула руками Гавриловна. – Да какой же он тебе старик! Ему всего-то мало за пятьдесят будет, в соку мужик. Жизнь его только побила. Я тебе вот расскажу…

Оказалось, что родом Николай Степаныч из Ленинграда, из хорошей семьи. Пошел по стопам матери, довольно известной театральной художницы, закончил институт Репина, имел хорошие перспективы. Работы его, в основном пейзажи старого города, выставлялись на вернисажах и выставках, выезжали в страны социалистического лагеря. Вместе со своими работами выезжал иногда и их автор. Именно так в те времена не художник вывозил свои работы, а наоборот. Удачно женился на переводчице с немецкого, которая быстро и с удовольствием родила ему двоих мальчиков-погодков. И, казалось бы, живи да радуйся, но попутал черт связаться с дурной компанией продавцов икон. Иконы воровали в заброшенных церквях, приводили в порядок и продавали за границу. Николай, как человек, имеющий связи за границей, как раз таки и являлся непосредственным продавцом. Когда Коля в тюрьму сел, его мать горя и позора не пережила, умерла от инсульта сразу после суда. Из Ленинграда Николая выписали, из квартиры на Колокольной, окнами на Владимирский собор. Жена с ним развелась, чтобы замуж выйти за его друга, тоже, кстати, в подпольном иконном бизнесе участвующего. И получилось, что двое его сыновей чужого дядю теперь папой называют. Степаныч как вышел, так вернуться хотел, да денег на дорогу больно много надо было, да и не ждал его никто там, в Ленинграде. Он сначала в Норкине в школе работал. Изобразительное искусство преподавал, рисование по-простому, кружок вел рисовальный. Понятное дело, мужик один, ни тепла-уюта, ни женского пригляда, попивать начал, а потом с новым директором школы не поладил. Его и уволили за пьянку. Его Пурга пожалел – Пургинов сынок у Степаныча в кружке занимался, – пустил в Лошках жить.

И остался Коля-Николай на круг ни с чем.

Вот, в общем-то, и вся история.

Маша слушала рассказ старухи и плакала. Этот простой пересказ чужой жизни был обыденным до примитива, горьким до боли. Много человечней того, поведанного о Степаныче Александрой.

Гавриловна подлила Маше еще чаю.

– Гавриловна, но как же так, – недоверчиво спросила Мария, отщипывая от краюхи хрустящую корочку, – получается, что он интеллигентный человек, а выглядит как бомж. И говорит как… – Маше не сразу удалось подобрать слово, хотела сказать «как деревенский», но не решилась, постеснялась обидеть этим Гавриловну. – Как…

– Как из наших, из сельских говорят? – ничуть не обидевшись, подсказала Гавриловна. – А почем чужую душу разберешь, одно слово – потемки. Только ведь он, когда в школе служил, такие дитяткам истории рассказывал, что те со ртами раскрытыми слушали. А потом попивать начал, вот и скатился. Легшее ему так, словно бы незаметен, кто с такого много возьмет? А еще, может быть, это, как у вас нынче называется, протест, вот что. Но ты, если не веришь, попроси его рассказать о картинах или о памятниках – заслушаешься.

И Маша припомнила, как познавательно и интересно рассказывал ей Степаныч о раскольниках, когда впервые вел в Нозорово.

– Гавриловна, – не могла взять в толк Маша, – только я ни разу не видела, чтобы он рисовал? И в Лошках об этом мне никто не говорил.

– А кто в Лошках ваших из старых-то остался? Раньше приличная была деревня, культурная, а нынче вертеп. Все на продажу, все на потребу, напоказ… Срамота. Из нынешних никто и не знает поди ни о ком. А не рисует он, как из школы погнали. Сперва, видать, от обиды, а после уж так и не довелось. Может, денег нет на баловство, а может, боится теперь. Вдруг больше не получится, столько лет прошло? А так он мужик рукастый, мастерит справно и по дереву раньше резал хорошо.

Маша допила чай. Хорошо было сидеть с Гавриловной, но дома ждали дела. Обеда нет, в избе бардак, а она поехала за молоком и пропала – объяснила она Гавриловне. Понятливая Гавриловна не стала задерживать, хотя и жаль было отпускать такую хорошую слушательницу. Связала Маше в узелок крепеньких, пупырчатых огурчиков, положила в коробочку из-под старой елочной гирлянды свежих яиц, чтобы не побились дорогой, и вышла проводить Марию до калитки.

Но совсем недавно такая внимательная и разговорчивая Маша сделалась внезапно рассеянной и молчаливой, пришлось даже напоминать ей, чтобы за молоком зашла, ведь за ним вроде приехала.

У Зины Маша тоже не задержалась. Даже с велосипеда не слезла, Зина ей прямо на улицу бутылку вынесла, попеняла, что она неделю оставляет, а Маша не берет. Маша только коротко извинилась, поспешила домой.

Ей срочно было необходимо остаться одной. Для нее будто бы слишком велика и тяжела была мысль о том, что ее дружок Степаныч оказался носителем какой бы то ни было биографии. А тем более такой! Маша прежде относилась к нему как к забавному, беззлобному, суетливому существу неопределенного возраста, неопределенного занятия, неопределенной жизни. Местному юродивому в разных тапках. Жалела его за никому не нужность, какую-то его бессмысленность, была благодарна за постоянное желание помочь. А оказалось, что Степаныч вовсе и не существо, а человек. Человек со сложной, изломанной судьбой, со своим прошлым, которое запихнул, спрятал подальше от чужих глаз, чужих языков, чужих мнений. Впрочем, Маша и раньше ловила себя в общении со Степанычем на том, что что-то в нем не так, улавливала разницу между слыть и быть. Тем не менее к новости такой она оказалась не готова, новость захлестнула ее, спутала мысли и чувства, задела тоненькие ниточки души. И теперь они, эти ниточки, дрожали и вибрировали, мешали мыслям и рушили представления.

Где-то у Степаныча живут на белом свете двое детей, взрослых уже, в большом городе, а он семенит тапками, синим и коричневым, по пыльным Лошкам, мелькает линялой рубашонкой. И вовсе он не юродивый, просто гордый. Интересно, а его дети знают о нем, знают о том, где он и как? Если бы Маша вдруг узнала, что ее родители где-то живы, то бросилась бы сломя голову, ни на секунду не задумываясь о том, какие они. Лишь бы были.

Маша ехала по дорожке, устланной плотно сбитыми сосновыми иголками, пересеченной часто-часто четкими тенями разнокалиберных сосновых стволов и стволиков, бесстыдно выворотивших прямо под ноги свои корни, и из глаз ее ручьем лились слезы.

Лились слезы, путались мысли, крутились педали, на багажнике, в прикрученной Степанычем универсамовской корзине подавала голос пластиковая бутылка с молоком, постукивая на кочках.

– Че с лицом? Ревела, что ли? – встретил дома Македонский.

– Ничего. Мошка в глаз залетела, глаз заслезился.

Македонский обидно заржал:

– Мошка в глаз! А ворон ртом не пробовала ловить?

Мария рассердилась:

– По воронам ртом в нашей семье другие специалисты. Ты мне лучше скажи, мне мыть или вы дальше работать будете?

– А что работать? – невозмутимо ответил Бешеный Муж, проглотив «ворон». – Кирпича-то все равно нет.

Маша оторопела.

– Как нет? Зачем же вы погромили тогда все?

– Ну, ты даешь! То тебе печь вынь да положь, то не так сделали! Было времени немного, я и начал. Кстати, я, Маш, уеду.

– Надолго? – равнодушно уточнила Маша.

– Я, Маш, в Норкин поеду. Я там работу нашел.

Маша подняла на мужа глаза, вопросительно молча посмотрела.

– Здесь, сама видишь, ловить нечего. Не лес же мне валить. Пургин этот – ни рыба ни мясо. Толку нет. А в Норкине я рынок держать буду.

Маша не стала вставлять шпильки про то, что лес валить еще научиться нужно, про то, что рынок держать и без Македонского желающие найдутся. Настроения не было, не до Македонского. В конце концов, решил – пусть едет. Без него ей, может, еще и проще будет: готовить не нужно, ежедневно себя сдерживать, контролировать, как бы чего лишнего не сказала, не сделала, тоже не нужно, по ночам спать можно спокойно, безо всякого этого глупого секса. Что-то в последнее время, прежде охочая до интима, Мария как-то к ночным супружеским обязанностям охладела, принуждала себя. Сама себя убеждала, что по-другому дети не появляются. Ребеночка, своего, совсем маленького, Маша хотела очень. Именно слова мужа о том, что дети должны жить на природе, в экологически чистой среде тогда, в Питере, послужили для Марии решающим аргументом. Мария же с ее старорежимными морально-нравственными устоями ребенка могла родить только от родного мужа.

– Не боись, Машка, у других баб мужики вон моряками работают, полярниками, геологами. Я на выходные приезжать буду.

– А жить ты где станешь там, Саша?

– Манюня, попрошу без истерик! – дурашливо прикрикнул Македонский. – Ты, Машка, раньше такой нудной не была. Не замечала, что тебе теперь все не так?

– Я, Саша, не была нудной, пока все было так.

– Ах, вот оно что! То есть получается, что ты мне снова в лицо тычешь? Не нравится в деревне? Не привыкли? Белоручки мы?

Македонский начал издалека, но было ясно, что концерт неминуем, нужен для того, чтобы красивей выглядел его отъезд, бегство. Только пока было непонятно: будет душить или себе вены вскрывать. Маша сурово и пристально посмотрела в глаза лежащему на диване Македонскому и отрезала:

– Сцен мне не устраивать! Пальцем тронешь – возьму ружье и пристрелю, сам меня стрелять учил. А вены резать решишь – могу помочь. Я хоть и не доктор, но могу подсказать, как это технически грамотно сделать, чтоб долго не мучился.

– А ты, Машка, сука… – медленно, недоверчиво, нараспев произнес Македонский. – Какая же ты сука, оказывается. Чистенькая питерская девочка-ромашка. Признавайся, голову мне дурила, дурачка нашла?

– А то! – Маша даже не сочла нужным возражать и оправдываться. Хочет считать ее сукой, ну и отлично.

Буду сукой. Мерзкой, расчетливой сукой. Так проще.

Но сукой быть получалось плохо. Уже через три дня Маша потащилась в Норкин к Македонскому, повезла постельное белье, полотенца, убралась, полы вымыла.

На обратном пути, перед отъездом, зашла на рынок и купила пару мужских тапок, добротных, черных, с дырочками для вентиляции, с мягкой байковой подкладкой. А еще зашла в универмаг, там, долго советуясь с продавщицей и придирчиво выбирая, купила на честно заработанные деньги самые дорогие акварельные краски, набор кистей и бумагу для акварельных работ.

Глава 11. Тапки

Маша несколько дней не решалась отдать Степанычу свои подарки. С тапками было проще, а вот, как отдать краски с кистями, не могла придумать. Боялась обидеть Степаныча, боялась, вдруг рассердится. Человек принял решение, чем-то при этом руководствовался, а тут она, Маша: здрасте вам, я решила, что порисовать немного надо. Обижать же Степаныча Маша решительно не хотела.

Степаныч теперь приходил к Марии в дом запросто, Македонского не было. По-хозяйски оглядывал двор, искал себе занятие. Битый кирпич вывез, двор чисто вымел, траву заново выкосил.

Разговор у них вышел за обедом.

– Как думаешь, Степаныч, возьмется Никита нам печку класть? Я заплачу, у меня есть. – У Маши, кроме заработанных у Александры, были еще деньги из заначки, про них никто не знал.

Степаныч вздохнул:

– Не возьмется Никита. Бешеный твой сильно Никиту обидел. Я, Маш, так тебе скажу, ты не обессудь, за ваш дом никто из тутошних не возьмется. А почему, так это ты у мужа спроси, как он умудрился со всеми толковыми мужиками переругаться. Если кто и возьмется тут, то ты не соглашайся, значит, такие же пустозвоны, как твой, а такое дело уметь надо.

– Как это? – Маша отложила вилку, отодвинула от себя тарелочку с недоеденным омлетом, испуганно заглянула своему визави в лицо. – Что ты хочешь сказать? Мне Саша ничего не говорил, и печку уже разобрали. Может, ты что-то путаешь?

– Ничего я не путаю, – Степаныч заметно рассердился, как сердился всякий раз, когда речь заходила про Машиного мужа. – А что тебе говорить? Чем гордиться-то? В деревне жизнь как на ладони, а он все норовит людей лбами столкнуть. Столкнуть, и самому в белом остаться, только не бывает так.

– Что ж делать? А если я с Никитой сама поговорю? Скажу, что это я платить буду. Правда, я Никиту совсем не знаю…

– Поговори, конечно, если хочешь, только впустую разговор выйдет. Никита тебя как женщину обижать не станет, но и работать к вам не пойдет. А деньги у него у самого есть, не купишь.

На Машу словно бы разом легла часть непонятной вины. Степаныч и говорил с ней сейчас непривычно: строго, отрывисто, точно корил за неведомые проступки. Ну да, муж да жена одна сатана.

– А в городе печника найти можно?

– Можно. Печник же не космонавт. Даже хорошего можно найти, кто сделает на совесть и не обдерет как липку, только ж вернется из города твой мудила и человеку работать не даст. У него же все кругом дураки, один он умный. Человек не выдержит, плюнет и уйдет.

Маша сидела, низко наклонив над столом голову, сознавала правдивость слов, чуть не плакала. Почему-то именно здесь, в Лошках, пришлось открыть глаза на то, чего по молодости и неопытности никак не хотела замечать там, дома.

– Ладно, Мария, ты не плачь, я подумаю, что можно сделать. А, кстати, как там колдовка твоя поживает? Поправилась совсем?

– Кто? – изумленно переспросила Мария, не поняв о ком речь.

– Да Гавриловна, старуха. Не знаешь разве, ее многие в округе боятся, колдовкой называют – она будущее предсказывать умеет. Посмотрит на человека и будто насквозь видит, может сказать, что с ним дальше по жизни приключится, несчастья пророчит. В Средневековье ее точно бы на костре сожгли.

– Степаныч, что ты городишь такое? Она настоящая, православная, никакая она не ведьма. Она Богу молится каждый день, а ты говоришь «колдовка» какая-то. Что за чушь!

В благодарность за поддержку, после обеда Машка наконец-то решилась.

– Степаныч, – издалека зашла Мария, когда он, сидя на крыльце, точил ножи, – а почему ты все время в разных тапках ходишь?

– Хм, ну ты, мать, спросила! Это ж просто! Я, бывает, выпью, домой пока иду, тапок с ноги и потеряю. Один в реку уронил, другой сам не знаю где оставил. А они, знаешь, так удачно с разных ног потерялись. Вот и получилась у меня разная пара. А что, заметно?

Маша хохотала так, что Степаныч даже заволновался. Разве он что такое смешное сказал? Отсмеявшись, Мария сходила в дом, достала из шкафа пакет с тапками, вернулась обратно.

– Степаныч, ты не знаешь, какой у нас праздник ближайший?

– Ближайший? Так в это воскресенье будет. Забыл я только, то ли день строителя, то ли железнодорожника. Летом каждое воскресенье какой-то праздник.

– Ну я, Степаныч, не знаю, строитель ты там или железнодорожник, но я тебе подарок хочу сделать. На, Николай Степаныч.

И Маша протянула ему сверток.

Степаныч поднял на Машу глаза. Смотрел, а будто бы не видел, словно бы глядел вдаль, за нее и сквозь нее. О чем думал, непонятно. Смотрел и молчал. Лицо его при этом сделалось странно чужим и непривычным, будто мыслями он оказался далеко от этого места, где-то в другом измерении. И чувствовал он себя в том измерении хорошо, покойно и счастливо. И место его, Степаныча, настоящее место находилось именно там. Там он был уверенным в себе, серьезным, знающим свое дело и свое место. Там он был дома. Потом он словно очнулся, сконцентрировал взгляд на Маше, и лицо, к Машиной радости, стало вновь привычным, знакомым. Без имени, без фамилии, носитель одного-единственного отчества как отличительного признака, таким он был Маше ближе и роднее.

Степаныч повертел сверток в руках, помял, пытаясь определить через слой бумаги содержимое:

– А что там?

– Так ты посмотри. Ты только не сердись на меня, если что. Я хотела как лучше.

Степаныч осторожно развернул толстую бумагу, на свет вылезли черные мужские тапки, чуть не упали в траву.

– Это что ж такое? – растерянно, озадаченно спросил он Машу.

– Это я тебе купила.

Степаныч серьезно, не торопясь снял с ног старую обувь, отряхнул ладонью подошвы ветхих носков, надел тапки новые. Медленно, основательно покачал ступнями с пятки на носок, подумал.

– Красивые какие. Моднявые. Это куда же в таких ходить? Они ведь дорогие.

– А что, я тебе «сланцы» должна была купить?

Маша переживала. Ей казалось, что покупкой Степаныч недоволен. Ее подмывало поторопить его, спросить: ну как? Как?

– Куда угодно можешь ходить. Вот куда в старых ходил, туда и в этих можно. Они тебе как раз? Скажи?

– Да, хорошие тапки. Сколько я тебе должен? – Помолчал, прикидывая. – Только я сразу не отдам, через пару недель, я девчонкам веретена новые сделать обещал и так, по мелочи.

– Степаныч! – Маша даже топнула ногой. – Я тебе их дарю, и не вздумай мне ни про какие деньги! Я специально тебе купила.

– Да? – Было видно, что Степаныч растроган ее подарком. – Только зачем же вы, Мария Константиновна, тратились? У меня еще старые вполне хорошие были. Не нужно было…

– Нет, нужно. Мне, Степаныч, приятно будет, если ты их носить станешь.

– Ну, если приятно… – Ему давным-давно никто ничего специально не покупал. Отдавали старые вещи донашивать за ненадобностью, иногда, из жалости, бабы из гостиницы отдавали иностранное барахло, забытое хозяевами. Но специально для него… – Спасибо, Мария. Спасибо тебе.

С тапками прошло более или менее гладко.

Они пообедали, Маша привычно покормила и Незабудку – налила в миску борща, добавила макарон, покрошила черного хлеба, присовокупила кость с ошметками мяса. Степаныч после обеда подтянул цепь на Машином велосипеде. Уже уходил, отодвигал щеколду калитки, когда Маша решилась:

– Погоди, Степаныч!

Вынесла из дома еще один пакет, большой.

– Это еще подарок. Только ты здесь не смотри, ты дома посмотришь, хорошо? Вдруг он тебе не понравится, и ты ругаться станешь?

– Нет, ну зачем ты? У тебя что, деньги лишние, Маша? У меня все есть, мне не нужно ничего.

– Этого у тебя нет, я точно знаю.

Заинтригованный Степаныч хотел посмотреть в пакет прямо у калитки, но Маша не дала, одернула вниз его поднятую руку.

– Нет, пожалуйста, дома посмотришь.

Степаныч пожал плечами, на всякий случай еще раз поблагодарил и, хмыкая и бурча под нос, отправился к себе.

Вечером Степаныч не пришел. Не пришел он и на другое утро. Маша с болью в сердце поняла, что порыва ее старик не одобрил. Рассердился, что влезла она не в свое дело. От дурацкого чувства, что незаслуженно обидела человека, потеряла товарища, у Марии весь день все из рук валилось, настроение было хуже некуда, даже за молоком не поехала, даже всплакнула просто так, без видимой на то причины. Против привычки спать днем завалилась, и сны ей снились нехорошие, мутные. Проснулась под вечер уже, с дикой головной болью, вышла на двор, а там собственной персоной Степаныч. И Незабудка при нем.

Степаныч курил, привалившись спиной к стене дома, на ногах его были разные тапки, один синий, другой коричневый. Машу не видел, а Незабудка подбежала, завиляла хвостом, мягко потерлась о ноги теплой шерстью.

Маша замерла на пороге, не зная, что сказать: то ли гордиться сейчас придется, то ли оправдываться.

– Собирайся, Мария, завтра с утра за тобой приду, – деловито сообщил Степаныч как ни в чем не бывало, не поворачиваясь.

– Где тапки? – только и могла вымолвить Маша. – Потерял уже?

– Дома тапки, – степенно ответил Степаныч, глубоко затягиваясь. – Что их каждый день трепать, хорошие такие. Жалко. Я в этих еще похожу. А завтра будь готова, на этюды пойдем.

– Ну вот, – Мария вздохнула так облегченно, что он даже не понял, обернулся, удивленно пошевелил бровями, – где ж ты, Степаныч, был весь день? Я уж не знаю что и думать.

– А что тут тебе думать? Если правду за собой чувствуешь, то и ладно. А я с самого утра этюдник мастерил, нету ж у меня этюдника. А без него как? Никак.

Не поблагодарил, спасибо не сказал, но и не нужно было. Оба они понимали, что это такой подарок, за какой и всех спасибо мало. Не тапки какие-нибудь.

Глава 12. Этюды

Расположившись на пригорке, Степаныч рисовал. Маша в тени под деревом, в компании Незабудки лежала на траве, на рождающийся после долгого перерыва первый пейзаж не смотрела, терпеливо ждала окончания работы, только развлекала приятеля историями собственного детства. Она так давно не вспоминала всего этого, никому не рассказывала, что получала от этого монолога истинное удовольствие.

– А ты представляешь, моя прабабушка в молодости была влюблена в Шагала.

– Немудрено, – согласился занятый делом Степаныч, он на глазах буквально помолодел и приосанился, не похож нынче был на старика. – В Шагала влюбиться не грех.

– Нет, ты не понял, она по-настоящему в него влюблена была, в Витебске. Мне бабушка рассказывала.

Прабабушку Екатерину Маркеловну Маша помнила совсем плохо. В памяти смутно запечатлелась строгая худая старуха с прямой спиной, вся в темном, бессменно занимавшая место в кресле у окна. Она и умерла в том кресле, не переставая вглядываться практически слепыми глазами в бурую гладь Невы за окном, в нечеткий силуэт Адмиралтейства, истерзанный колкими, холодными, косыми струями осеннего дождя. В некогда тонких, подагрических руках со страшными узлами суставов она и после смерти сжимала кружевной батистовый платок с вышитым в углу вензелем.

Родилась Катя в Петербурге, в семье не слишком знатной, но богатой. Собственные пекарни, собственные булочные – не хуже филипповских, на минуточку, – собственный кинотеатр на Загородном проспекте, доходные дома, большая торговля в Витебске. Именно в Витебск, в черту еврейской оседлости Российской империи отправляли Катю с мамой и няней каждое ее детское лето. Витебск того времени был городом скорее еврейским, нежели белорусским: большую часть его населения составляли русские и евреи, причем последние превалировали.

Теплая Западная Двина, Успенский собор и ратуша, губернаторский дворец и духовная семинария – все это навсегда, до самой смерти осталось бессменным для Екатерины Маркеловны, даже тогда, когда от построенного итальянцами Успенского собора остались руины, когда перед ратушей выстроились в ряд гитлеровские виселицы.

Катя с раннего детства помнила взрослого, по ее понятиям, мальчишку, сына приказчика на сельдевом складе Мовшу Шагала, на ее памяти тех лет он как раз отметился тем, что всегда и везде рисовал. Он даже уговорил свою мать Фейгу, хозяйку мелочной лавочки, сходить вместе с ним к знаменитому витебскому художнику Юделю Пэну. Пэн творчество одобрил, но совершенно не одобрял его отец Мовши, резонно считавший, что мужчина должен заниматься делом серьезным, – как раз невольным свидетелем неприятного разговора старшего Шагала с женой и была малолетняя Катя. А Катю, наоборот, завораживал волшебный процесс рождения на листе бумаги чего-то знакомого, недавно ею виденного. Растения и животные, родные и соседи, уголки родной Покровской улицы… Именно под впечатлением этих детских фантастических, наглядных превращений чистого листа в историю начала рисовать и Катерина. Кстати, способности у нее определенно были, отмечали это все. Отмечал это и Марк, бывший Мовша, приехавший в Петербург серьезно продолжать обучение на выделенные отцом скромные средства. «Двадцать семь рублей бросил под стол», – рассказывал будущий художник Катиной маме, явившись к ним в петербургский дом передать гостинец от витебской родни. В отличие от родных Мовши Шагала, Катины родители увлечению дочери не препятствовали: что ж, рисование неплохое увлечение для образованной девушки, главное, чтобы не переросло в зависимость, страсть – ничего опасного, выйдет замуж, детей нарожает и будет не до пустяков, потом станет им козочек да домики рисовать. Катерине казалось, что именно тогда, в тот визит она, десятилетняя пигалица, и влюбилась в него. Хоть и страшно было до ужаса – он взрослый совсем, почти дядька, рассматривает Катины рисунки, что-то поправляет, объясняет, а она пытается спрятаться в углу, убежать в кухню, чтобы там, в одиночестве, робеть и переживать, наслаждаться новым для нее чувством.

А потом его долго не было видно – сначала Петербург, потом Париж, Берлин. Вернулся в Витебск Марк только в 1914-м, началась Первая мировая война. Сложившийся художник, со своим видением, собственным взглядом, несколькими персональными выставками, он по-прежнему наставлял и поучал сильно подросшую Екатерину, абсолютно не замечая ее тайной первой и сильной влюбленности. Настолько не замечал, а может быть, не хотел замечать, не считал нужным, что вскоре после возвращения женился на Белле, дочери знатного витебского ювелира Розенфельда, хорошего знакомого Катиного отца. Екатерина переживала это известие очень тяжело, впала в горячку посередине лета, до самой почти осени лежала в кровати, а потом вернулась в Петербург и дала слово никогда больше не возвращаться в Витебск. Категорически, решительно отказалась. И рисовать перестала, только, как и предсказывали, ради развлечения могла изобразить детям козу и домик.

– А только все равно прабабушка позже, после войны уже, ездила в Витебск к родне и там нашла свои старые рисунки. Они в шкафу валялись. Так вот, бабушка моя их сохранила, теперь они у меня.

Маша на мгновение смутилась: бесполезную коробку с рисунками, старыми кружевами, бусами из пожелтевшего жемчуга, доисторическими метриками и свидетельствами она оставила бабушкиной сестре, с собой на новое место не потащила.

– Знаешь, прабабушка действительно неплохо рисовала. Только как-то несамостоятельно, слишком чувствовалось влияние мастера, мало собственного. Те же летающие люди над городом, только души нет, это Шагал только мог.

– А дедушка? – не отрываясь от работы, рассеянно и добродушно спрашивал Степаныч для поддержания разговора. Машин неспешный рассказ настраивал его на особый лирический лад.

– Дедушка? – Маша хмыкнула, улыбнулась. – Дедушка, знаешь, это особая история, отдельная.

Главу семьи Маркела убили прямо на улице куражливые революционные солдаты. Закололи штыками на второй день новой власти, посередине Загородного проспекта. Жена его, Ольга, осталась одна с пятью детьми на руках. Все девочки, Машина прабабушка самая старшая. Знакомые и родня сами в полной растерянности, помощь никто предлагать не спешил – характер у Маркела был лютый, неуживчивый, таким помогают редко. Тогда Ольга, стараясь не паниковать, увязала в шелковый платок фамильные драгоценности и с узлом под мышкой пошла прямиком в Смольный, сдаваться. Видно, ангел-хранитель у Ольги был сильный: попались честные люди, драгоценности приняли под расписку, выдали бумажку о том, что гражданка такая-то добровольно сдала имеющееся имущество в пользу молодой советской власти. Этой бумажкой Ольга довольно долго прикрывалась от нашествий представителей этой самой власти, а дочерям своим строго велела замуж выходить за рабочих и крестьян.

– И что? – вскинул брови Степаныч. – В самом деле вышли за крестьян барышни?

Прабабушка, как и мать, к вопросу подошла трезво и разумно, вскорости замуж вышла за моряка торгового флота. Вроде бы и не рабочий, но в то же время работник флота молодой советской республики, механик, считай пролетарий. Механик подарил прабабушке на свадьбу «Капитал» Маркса, который прабабушка за многие годы осилила ровно до двадцать третьей страницы, и всю жизнь, любя, дразнил буржуйкой недорезанной, смеялся, что она бриллианты зажимает.

– А она зажимала?

– Ну что ты! Если у нее и оставалось что-то, то она в войну в эвакуации на еду выменяла. А последний бриллиант, наверно, потратила, когда мама маленькая была. У нас в доме, мама рассказывала, вдруг появились чеки внешпосылторга и бабушка ездила в специальный магазин на Макарова, покупала там продукты и вещи. Прабабушка, правда, перед смертью вдруг начала часто про драгоценности вспоминать, даже маме моей обещала, что умрет и все ей оставит. Только не было ничего, никаких бриллиантов.

– А ты чего ж? – не отвлекаясь от работы, спросил Степаныч. – У тебя ведь тоже способности могут быть к живописи, как у прабабушки.

– Я? – рассмеялась Мария. – Я, Степаныч, могу только сеятеля нарисовать. Помнишь у Ильфа и Петрова сеятеля? Так вот, это по моей части. А впрочем, я в девичестве, в школе, хорошо рисовала принцесс. Ну, знаешь, как все девочки рисуют – такие принцессы в длинных платьях, прически с локонами. И обязательно чтобы глаза большие-пребольшие, а ножка из-под платья совсем маленькая.

– А ты попробуй. Обязательно с тобой вместе попробуем. Вдруг да и будет толк. Погоди, непременно будешь рисовать, я чувствую.

Степаныч отошел на пару шагов назад от мольберта, прищурился, критически оценил созданное произведение. Подумал над ним, сравнил с натурой, бросив взгляд вдаль, вниз, что-то наскоро поправил.

– Ну, все, Мария, принимай работу. Для первого раза ничего получилось.

Маша резко вскочила с земли, бросилась смотреть. От ее резкого движения проснулась Незабудка, не разобрав спросонья что к чему, гулко залаяла на всякий случай, для порядка.

С мольберта на Машу смотрел очаровательный пейзаж акварелью. Чуть размытый, чуть в дымке, но абсолютно, до боли, до дрожи поджилок знакомый. Осень в Летнем саду, Санкт-Петербург…

Глава 13. Пурга и Незабудка

Степаныч вбежал во двор, запыхавшись и тяжело дыша, в глазах боль и растерянность. Бессмысленно вертел хрупкую деревянную щеколду, словно это был надежный, пудовый амбарный замок.

– Беда, Мария! – сообщил от калитки. – Беда. Пурга приказал Незабудку пристрелить.

Виновница переполоха стояла тут же, посередине двора, недоуменно поджимала хвост в тщетной попытке осмыслить, чем же провинилась, почему явилась причиной переполоха. Она со всеми в Лошках дружила, несмотря на жуткую внешность, – и с лайками Юраем и Диной, и с фокстерьером Чилей, и с дворнягами Барбосом и Кузькой. Она же ничего плохого делать не хотела. Она просто подошла и понюхала.

Маша всплеснула руками, уронила в тазик недомытые ложки с вилками, они печально звякнули о дно, маленькие тревожные набаты.

– Что случилось? Незабудка, ну-ка в дом!

На всякий пожарный Маша втолкнула в избу упирающуюся псину, заперла дверь.

– Пургин с мармышкой приехал, – сбивчиво рассказывал Степаныч, имея в виду очередную Пургинову пассию, – а у той собачка маленькая, брехливая такая, вся от страха трясется, под мышкой сидит. Так она у них на улицу выскочила, когда с рук спустили, а тут моя идет. Ну, та на мою бросилась, разлаялась, а моя и не сделала ничего, только подошла. Та, маленькая, на землю упала и давай выть, может быть, испугалась. А девица, что хозяйка ее, нажаловалась, что моя ее цапнула, порвать хотела, кричала что бешеная. А Пургин велел своим мою пристрелить.

– А ты?

– Да кто меня слушать станет, – горько протянул старик. – О, и здесь нашли, ироды!

Было слышно как с топотом, бегом приближаются к Машиному дому Пургиновы посланцы, торопятся исполнить приказ.

Маша решительно открыла дверь в дом.

– Иди, сиди с ней и не высовывайся, – скомандовала, снимая со стены ружье.

– Ты что? Ты что, девка? – испуганно попытался осадить Степаныч. – Ты не балуй с оружием, не игрушка. Ты что?

Не слушая, Маша силой втолкнула Степаныча в сени, заперла их обоих снаружи, села на крыльце, ружье положила на колени.

Сломав щеколду с легким треском – гладко выструганная деревяшка вместе с гвоздком пролетела с метр и мягко упала в траву, – во двор бесцеремонно ворвались два лишь однажды виденных Машей в Лошках бугая, Пургиновы братки.

– Где сука? – напустился тот, что постарше, бритый наголо, потрясая пистолетом. – Сука, я спрашиваю, где?

На крыльцо падала густая тень, и они не сразу разобрали, что на коленях Маша держит оружие. Понятно, что намерение они имели во что бы то ни стало собаку найти и пристрелить, а собака, по их сведениям, была именно здесь. Незабудка, закрытая в доме, на чужие, неприветливые голоса забухала лаем, нескладеха. Пыталась охранять.

Так как Маша молчала, оба решительно приближались к крыльцу. Маша спокойно подняла ружье, молча взвела курки. Темная, матовая сталь притягивала взгляд, гипнотизировала. Тут уж резко затормозили непрошеные гости, остановились на полпути от калитки.

– Ты что, с ума сошла? – Так можно было перевести на литературный русский их слова.

Маша упрямо молчала, но ружье взяла на изготовку, дерево приклада прочно уперлось в голое плечо.

Мужики в растерянности переглянулись, что делать дальше, так просто решить они не могли. Их отправили с простым делом – собаку догнать и порешить, а тут возникла прямо-таки неприятная неожиданность в виде полоумной девицы с ружьем. Чего она хочет, точно неясно – трудно себе представить, чтобы кто-то пошел против самого Пурги ради обыкновенной бездомной шавки. Шавка, кстати, заходилась лаем, бросаясь изнутри на дверь, дверь под ее тяжестью ходила ходуном.

Стоя на полпути от цели, они покрыли Машку матом, попытались объяснить, с кем она связалась, и чем именно ей это грозит, но Мария словно воды в рот набрала. Когда братишки сделали несколько решительных шагов, Маша выстрелила. Прикладом сильно ударило в плечо, так что дернулись руки, и ствол ушел вверх, но Маша из последних сил старалась не показывать, как ей больно. Звук выстрела, раздавшийся посередине безмятежного жаркого дня, посередине мирного двора обычного человеческого жилища, словно отрезвил всех участников сцены. Мария с ужасом осознала, что могла бы навести ружье чуть ниже, попасть, убить человека. Вот просто так взять и убить. Убить этого бритого накачанного придурка, у которого, может быть, дома семья, жена, дети… Мужики осознали, что простое с виду дело оборачивается непросто, поворачивается какой-то подлой своей стороной, таящей реальную угрозу.

– Да брось ты ее, – дернул за рукав бритого тот, что помоложе, – дура …, видишь, сдвинутая она. Пусть Пурга решает, …, наше дело доложить.

– … … … совсем, – отозвался напарник, не переставая коситься на ходящее ходуном ружье в Машиных руках. – Пошли отсюда.

Они покинули двор так же стремительно, как и появились.

Мария, расслабив руки, уронила двустволку так, что та уперлась концом стволов в землю, привалилась к балясине и начала медленно сползать вниз.

Дверь сотрясалась изнутри теперь уже под напором тела Степаныча, он, не переставая, повторял:

– Маша, Машенька, что с тобой, что ты молчишь, Маша, Машенька, почему ты молчишь…

Не получив никакого ответа, перепуганный Степаныч бросился в кухню, смел с подоконника аккуратно расставленные вазочки, дрожащими руками долго пытаясь открыть неудобный шпингалет, в один присест перемахнул через подоконник и коршуном подлетел к Маше. Маша была даже не в обмороке, в абсолютном ступоре она сидела, уперев взгляд в одну точку, на концы стволов, взрывшие землю, на ползущую по гладкому металлу яркую божью коровку.

– Зачем ты сюда, маленькая, это ж тебе не цветочек? – бесцветным голосом вопрошала Машка у насекомого.

Степаныч резко вырвал из Машиных рук ружье.

– Что наделала? – спросил зло, отрывисто. – Что делать теперь? Это всего лишь собака, как ты не понимаешь. Зачем только я, старый пень, к тебе пошел? Совсем мне мозги отшибло. Нет, кто мог подумать, что ты так! Ох, что делать теперь?

Степаныч, в отличие от Маши, прекрасно понимал ужас сложившейся ситуации. В Лошках слово Пургина – закон. Первый и единственный закон. Ни милиция, ни губернатор, ни президент даже, а Пургин. Идти против Пурги было даже много хуже, чем против ветра с… пардон, плевать. А чтобы на его людей да с ружьем, такого Степаныч даже и припомнить не мог. Хорошего теперь ждать не приходилось. Ох-ох-ох, а все он, мудила старый.

Степаныч, приведя Машу в чувство и успокоившись за ее здоровье, пошел в разведку – узнать, что творится в гостинице, Пургиновой вотчине, где останавливался тот всегда в собственных, хозяйских апартаментах. Пошел, оставив Машу на попечение неудачливой Незабудки. Или наоборот, поди разбери в такой ситуации.

Пургин не заставил себя долго ждать, пришел один, без охраны. По-хозяйски открыл калитку, зашел без спроса во двор, с нескрываемым интересом оглядел с ног до головы Машу.

– Это ты, что ли, тут с оружием шалишь?

Выпущенная на свободу Незабудка, собака определенно неглупая, даже не попыталась рычать, лишь напряглась, вышла на открытую прямую, загородила Машу. Маша так и не вставала с крыльца – ноги подкашивались до сих пор – сидела, отодвинув от себя ненавистное ружье, но в любой момент могла и снова за него схватиться.

– Чего молчишь-то, вояка?

Пургина Мария видела впервые, ее размеренная жизнь, сосредоточенная больше на домашних хлопотах, исключала всякое их пересечение. Да и Пургин в последнее время наведывался в Лошки нечасто.

Обыкновенный дядька, с абсолютно русским, крестьянским лицом, кряжистый и основательный, в старых джинсах, поблекшей от стирок гавайской рубахе навыпуск. На ногах шлепанцы на босу ногу – наружу торчат анемичные пальцы с кривыми пожелтевшими ногтями. Лет пятьдесят на вид. Ничуть не страшный, совершенно не похожий на хозяина жизни. Разве ж могут быть у хозяина жизни ноги с грибками!

Он протянул руку, небрежно потрепал Незабудку по уху, как-то так, что она почтительно отошла, уступила дорогу, и уселся рядом с Марией на теплые, нагретые солнцем доски.

– Жарко сегодня, – обращаясь в никуда, сообщил Пургин. – Так что молчишь-то?

Маша бесцветным голосом ответила:

– Да идите вы… Я из-за вас только что чуть человека не убила.

– Переживаешь, значит? – Его голос тоже не искрился красками. – Это понятно, первый раз всегда так бывает.

Маша бросила на него недоверчивый взгляд.

– Не-е, ты не подумай, я теперь мирный, – помолчав, добавил:—А раньше довелось. В Афгане, знаешь как бывало? Или ты, или тебя.

И не было в его голосе ни бравады, ни попытки запугать, поставить на место. Будто просто успокоить хотел. Спросил уже по-другому, как и самый первый вопрос задал, с интересом и скрытым смешком:

– Как звать? Мужа твоего я успел узнать, а с тобой пока не знаком. Ты что, такая же психованная?

– Маша. Будешь тут психованная…

– Так ты смотри, Маша, у меня с такими как ты разговор короткий. Ружье отберу, ремень сниму и выпорю, чтобы знала в другой раз что делаешь. А потом твой вернется и тебе еще навешает, за потерю оружия.

– Григорий Палыч, вы извините меня, – повинилась Маша, – только вы первый начали. Зачем вы так с Незабудкой?

– Ну, ты сравнила! – Псина, услышав свое имя, повернула голову, задела Пургина по ноге. – Не тряси тут блох своих на меня!

– Уйди, Незабудка, полежи в сторонке, – спокойно попросила Маша, словно человека, и собака послушно встала, перелегла в тень, под яблоню. Чудеса дрессировки!

– Слушается тебя?

– Вроде да.

– Это ты, я смотрю, ее вымыла?

– И причесала. – Маша понимала, что нужно заискивать, упрашивать, взывать к чувствам, но отчего-то не могла. – Я не хочу, чтобы ее застрелили.

– Да ну? – изумился Пургин. – Что, и ружье снова схватишь?

– Я надеюсь, что больше не понадобится ружье, – дипломатично ответила Мария.

– А чего ты тогда хочешь?

Маша задумалась. Понятно было, что вопрос этот не несет никакой смысловой нагрузки, что Машины желания не имеют в данном случае никакого значения, что относится вопрос… Да ни к чему конкретному он не относится.

Уже скоро три месяца, как она в этих чертовых Лошках. С ужасом сознает, что эта жизнь, от одного вида которой она впервые в жизни напилась до потери памяти в день приезда, больше не вызывает у нее неприятия. Движения ее доведены до автоматизма, все мысли в голове работают в одну сторону. Она на слух, по скрипу ворота может определить, сколько воды тащит в ведре Степаныч из ее колодца. Она с закрытыми глазами может начисто перемыть посуду в щербатом алюминиевом тазу с холодной водой. Она во сне видит, как мелькают спицы в переднем колесе ее велосипеда, переваливающегося по ухабам в Нозорово. Ей снятся кочки, усыпанные маленькими ажурными кустиками с мелкими пупочками зрелых черничин, а раньше, раньше ей снились Монмартр и Мойка, прогулочные катера на Фонтанке, Лувр. Ее манерная, щипаная короткая стрижка, тщательно выполненная самим Данечкой-красавчиком, превратилась в настоящее безобразие – полгода после тифа – и ее это мало волнует. Сапоги на высоченной шпильке пылятся на чердаке вместе с таким же никчемным барахлом. Она забыла даже слово «маникюр». Ее муж живет непонятно где, и это тоже больше не приводит ее в замешательство. У нее, в конце концов, печки нет, а по ночам становится холодно. И еще, только что она чуть было не убила человека.

– Я хочу работу, – честно и прямо ответила Маша на вопрос, которого ей, в общем-то, никто и не задавал.

От неожиданности Пургин даже поднял брови, только Маша этого не заметила. Он повернул к ней свое простецкое лицо, вернул брови на место и поинтересовался, как ни в чем не бывало:

– Что делать можешь?

– Все что нужно, – твердо ответила Маша. Она поняла вдруг, что если упустит этот шанс, то другого может не быть еще долго. А к тому времени, когда он случится, она может совершенно опуститься, превратиться в ничем не интересующуюся, бесполезную клуху с одной извилиной в голове, способной только и определять, что количество воды в скрипящем на вороте ведре.

– На заимку пойдешь работать? Мне там в баню человечек нужен.

О том, что творится в бане на заимке, в Лошках ходили определенного рода легенды. Нравы на заимке царили более чем свободные.

– Пойду, – заявила Маша мрачно и добавила:—Но спать с клиентами не буду. Только работать.

Пургин не ожидал от нее такого ответа, выразительно хмыкнул.

– Там другой работы нет. Ладно, ты мне и здесь сгодишься. Мне здесь тоже человек свой нужен. У меня сейчас нет времени постоянно тут торчать, а без присмотра все разворуют, сволочи. Ты же, как я погляжу, честная, и стержень имеется. В понедельник утром приходи в контору, поговорим предметно.

– Во сколько? – Маша решила, что необходимо сразу же оговорить время, как бы получить подтверждение того, что Пурга не передумает.

– Рано не приходи. Часов в одиннадцать. Менты из Норкина едут в бане париться, рыбу ловить, так я занят буду два дня, водочки попью, оттянусь, в понедельник рано не встану.

Когда-то давно, дома, в Питере, одиннадцать утра было для Маши несусветной ранью.

Уходя, Пургин достал из кармана деньги, отсчитал сто рублей и протянул Маше, кивнув на Незабудку, заснувшую под деревом.

– В городе будешь, купи ей ошейник и поводок. И еще этот купи, шампунь от блох. Повезло ей сегодня, бывает так иногда. Мне мать моя рассказывала, они в войну под Псковом с партизанами прятались, а их фашисты выловили. Уже в ряд поставили на расстрел, стариков отдельно, баб отдельно, детей отдельно. Но кто-то из офицеров вспомнил, что день рождения Гитлера сегодня, и стрелять не стали, на завтра отложили, а ночью их партизаны обратно отбили. Мать до смерти праздновала двадцатое апреля, день рождения Гитлера – ее собственный второй день рождения. – Пургин помолчал, что-то вспоминая свое, хорошее, потом добавил хрипло, будто запершило в горле:—Хорошая собака, я в детстве о такой мечтал.

– Что же вы тогда, Григорий Палыч, ее застрелить велели? – не сдержалась Маша, съязвила.

Пургин почесал короткостриженую круглую голову, чуть виновато ответил:

– Да-а, – махнул рукой, – свяжешься с вами, с бабами… Поверь моему слову, все неприятности в жизни от баб случаются. Как пойдешь у вас на поводу, ну так точно в дерьме будешь.

Но он не стал развивать при Маше эту тему, строго добавил, давая понять, что дистанция между ними имеется, и дистанция эта велика:

– В общем, так порешим: ты с сегодняшнего дня за собаку отвечаешь. Не приведи если кого-нибудь покусает, с тебя конкретно спрошу как с понимающей. Если кто-нибудь пожалуется, сама понимаешь, что сделаю, и ты не поможешь ей больше. Бывай, Мария, в понедельник жду.

С тем и отбыл.

После его ухода принесся на всех парах Степаныч, прознавший, что собственной персоной Пурга пошел к Марии отношения выяснять. Но опоздал, видать, и к лучшему. Вскидывал руки, испуганный голос его доходил порой до визга – Степаныч видел издали, как Пурга из двора выходит, – но внятного ответа от Маши так и не добился.

Мария была удивительно спокойна и только один раз ответила на его вопросы:

– Я, Степаныч, на работу к нему устроилась.

Глава 14. Божий человек

Следующее утро принесло Марии очередной сюрприз. И снова приятный.

На крыльце у Зинаиды-молочницы поджидал Машу сам Никодим. Как и в прошлый раз, был он весь в черном, борода лопатой аккуратно расчесана на обе стороны. Старообрядный вид его портила только елозившая у него на коленях девчонка лет четырех, растрепанная и в пижаме. Она бесцеремонно морщила в пухлых ручках лицо старца и, преданно заглядывая в глаза, клялась в любви:

– Дедушка, дедушка, я так тебя люблю, так люблю, почти как Боженьку. – Отвесив подобным признанием щедрый аванс, она тут же лукаво добавила:—Я проснулась и трусы где-то потеряла, помоги поискать.

– На кровати у тебя платье висит, а под ним трусы, я сам повесил, иди, посмотри хорошо, – отвечал не чуждый мирского Никодим, бережно спуская правнучку с колен.

– Доброе утро, Никодим Акимович, – улыбнулась Маша, живо представив, что через несколько лет и у нее, может быть, вырастет такая беленькая, нежная и озорная кровиночка.

– Ну, ступай, ступай, малинка, – Никодим ласково подтолкнул девчушку к дверям, поприветствовал Машу.

Они поговорили минутку о погоде, о том, что утренники выдаются холодные, и внезапно Никодим спросил:

– Тебе, я слышал, печник нужен?

Никому в Нозорове Маша о своих печных проблемах не рассказывала, даже Гавриловне. Выходит, постарался Степаныч-друг.

– Да, – вздохнула Маша, – нужен, только, понимаете, у нас не каждый работать согласится.

Ей не хотелось рассказывать, что всему виной особенности характера ее мужа, который, хоть и живет сейчас далеко, но крови все равно попортит любому.

И Никодим тоже в подробности вдаваться не стал, только коротко сказал:

– Завтра дома будь с утра, придет печник к тебе.

Не успела Маша как следует поблагодарить, он встал и ушел в избу.

После разговора со Степанычем Машу каждый раз так и подмывало спросить у Гавриловны, что же ждет ее, Марию, дальше. Вроде бы чушь собачья, дремучие домыслы думать, будто бы Гавриловна что-то дальше сегодняшнего дня видит, а все равно интересно. Это как девчоночьи гадания на картах – сами же не верят, а все равно гадают друг другу. Плохо выходит, так снова раскладывают, пока не сойдется в конце, что червовый валет – Витька из параллельного класса – на сердце окажется.

Все-таки не выдержала, спросила вроде как бы мельком:

– Анна Гавриловна, а правду про вас говорят, будто вы предсказывать можете? Поворожите мне.

Гавриловна рассердилась даже.

– Зачем ерунду городишь? Поворожить ей! Я что тебе, екстрасенс, что ли? Все своим чередом в жизни пойдет, если Бог в сердце, и никакие ворожения тут не нужны.

Повернулась к старой, потемневшей от времени иконе, долго крестилась и шептала чуть слышно.

Разбудил Машу резкий и высокий звук. В унисон этому звуку гулко бухала лаем Незабудка – ее, несмотря на договоренности с Пургиным, решили пока от греха подальше по деревне не водить, оставили ночевать у Маши во дворе. Незабудке это не слишком понравилось, у нее все ж таки собственная будка имелась, но никто с ней особенно не советовался, спать устроили на крыльце, на расстеленном старом тулупе.

Резкий звук повторился – на улице нетерпеливо сигналила машина. Часы показывали половину восьмого утра. За окном было серо и неприветливо, сквозь не рассеявшийся туман сплошным темным задником стояли ели. Те самые ели, что еще по первости, в начале лета заглядывали утром в окошко четко прорисованными отдельными лапами. На живительной зелени проглядывали даже гроздья ладных длинненьких шишек. Маша тогда радовалась пейзажу и представляла себе каждое утро, как чудесно и празднично будет зимой, словно в гостях у Деда Мороза. И до зимы еще далеко, а елки будто сменили настроение, надвинувшись на дом темной сырой массой.

Вылезать из-под теплого одеяла совершенно не хотелось. Маша высунула наружу одну руку, и теплую кожу сразу покрыло пупырышками до самого плеча, холод побежал по руке внутрь. Самое полезное было сейчас зарыться снова под одеяло, перевернуться на другой бок и закрыть глаза, но Незабудка во дворе не умолкала. Маша глубоко вдохнула, резко откинула одеяло, вскочила и принялась поспешно одеваться. Об утреннем бодрящем душе здесь не было и речи: быстренько натянуть носки, впрыгнуть в джинсы, сдернуть спальную майку и, покуда не заледенели спина и грудь, скорее накрыть их футболкой и свитером.

За воротами у старенькой «буханки»—в детстве у них на даче такая же служила «скорой помощью»—топтался субтильный дядька в стареньких чистых джинсах, рубашке в полоску, с ухоженной бородой, стриженный в скобку.

– Доброе утро. Бог в помощь, – говорил он приятным мягким голосом, окая и округляя слова, словно перекатывал во рту кругленькие камушки. – Василий я. Можно Вася.

Вася протянул Маше небольшую, белую, похожую на женскую ладонь.

Ежась от холода, Мария сообразила, что это и есть печник. Здорово, только что ж его в такую рань принесло?

Маша вежливо ответила на приветствие. Рукопожатие его оказалось неожиданно крепким, а ладонь мозолистой и шероховатой.

Вася без лишних слов осмотрел дом, останавливаясь в тех местах, где печи были когда-то. Внимательно выглядывал что-то, приседал, смотрел в потолок, выходил на улицу и глядел на крышу. Закончив осмотр, он задал Маше первый с начала визита вопрос:

– Что бы вы хотели?

Голос его показался Маше более подходящим для детского врача, обращающегося к матери тяжело заболевшего ребенка.

– Не знаю, – растерялась Маша, – скоро зима, а у нас печки нет. Нам бы печку какую-нибудь…

– Зачем какую-нибудь? Вы скажите, что вам нравится.

– Я ничего не понимаю в этом, может быть, на ваш вкус?

– Я сделаю на свой вкус, а вам не понравится. Вам здесь жить, вы уж подскажите. Я так привык, – прошелестел он на одной ноте.

Маша догадалась, что так каши не сваришь. Она собралась с мыслями и попыталась объяснить:

– Я думаю, что к этой зиме нужно что-то самое необходимое. Зимой нам вполне хватит кухни, спальни и одной комнаты, их и нужно отапливать. Можно для этого обойтись одной печкой?

Василий помолчал, еще раз обошел помещения, планируемые Машей к зиме, постучал в стену костяшками бледных пальцев, осмотрел пол.

– При желании все можно с Божьей помощью. Я вам сделаю одну печь с двумя топками, а топить ее вы сможете с кухни или из комнаты, по желанию. Так и тепло сможете регулировать в помещениях, и дрова сэкономите. И духовку сделаю на кухне. Вы ведь, я полагаю, русскую печь не хотите?

Маша плохо понимала, о чем речь, но на всякий случай подтвердила и, осмелев, спросила:

– А камин нельзя? Так уютно зимой сидеть у зажженного камина.

Вася снова обошел комнаты, снова стучал костяшками.

– Можно. Если хотите, то можно и камин в комнате. С Божьей помощью.

– Вы скажите, что мне купить нужно. Да, сколько я вам должна буду за работу?

– Вы не волнуйтесь, если вам понравится, то вы сами решите.

Подобные разговоры Маше не нравились, она знала, что так всегда обходится дороже. Она считала, что цена должна быть названа заранее, а то потом можно будет без штанов остаться. Недовольно возразила:

– А если не понравится?

– А почему не понравится, если все будет сделано как вы хотите? – мягко удивился блаженный Вася. – А если уж не понравится совсем, то переделаем.

Маша пожалела, что связалась с этим Василием, но никого другого у нее на примете не было. Да к тому же его сам Никодим прислал, выгонять его Маше было боязно.

«Черт с ними, с обоими, – богохульно решила Маша, – выбирать не приходится».

– Только скажите, сколько мне кирпича купить. Я была в Норкине на базе, там есть. И всякие дверцы печные есть…

– Дрянной на их базе материал, я был, – бесцветно возразил Василий. – Мы с вами, голубушка, лучше в другое место поедем. С Божьей помощью там подберем.

– Ну, если с Божьей помощью, то конечно… – скептически подтвердила Маша. Ей начинало действовать на нервы ежеминутное упоминание Господа в таком мирском деле, как кладка печи. Но Вася будто и не замечал иронии.

– Утречком будьте готовы, я заеду за вами.

Маше привычнее было оперировать часами и минутами, а не «утречками» и «вечерочками», попросила назвать время поточнее.

– У меня часов-то нет, я больше по солнышку. Так давайте как сегодня. Не рано вам? – Поинтересовался Вася, от которого не могло не укрыться, что Маша поминутно зевает.

– Не рано. Да, кстати, меня Машей зовут.

– Машей. Да, я знаю. Красивое имя, Божьей матери, – монотонно одобрил Вася тихим голосом. – До завтра, Мария. Храни вас Господь.

Наутро Василий явился еще раньше, чем вчера, но Маша уже с постели поднялась, завтракала.

– Вы извините меня, я не совсем готова, проходите в дом, холодно во дворе.

– Ничего-ничего, я подожду. – Василий был ласков и приветлив, несмотря на несусветную рань. Но все же прошел в кухню, разувшись в сенях, зашел в одних сереньких вязанных крючком носках. Поджав ноги, уселся на табуретку прямым столбиком и принялся с тихим умилением наблюдать, как Маша ест.

– Чаю вам, или кофе?

– Нет-нет, я так посижу.

Маша догадалась, что Вася, хоть и водит автомобиль, носит джинсы, но традиции по возможности чтит, в чужих домах пищу не вкушает. Маша поспешила побыстрей запихнуть в себя бутерброд, проглотить горячий кофе и встала. На переодевания и макияж времени не было.

– Я готова.

Вася помялся, тихонько, еле слышно, попросил:

– Вы бы, если не затруднит, юбку надели.

С юбками у Маши нынче были явные проблемы. Она везде ходила в джинсах и шортах, юбки за ненадобностью лежали сложенными в шкафу. Пришлось срочно что-то выдумывать, искать наименее мятую. Наконец, подхватив сумочку с деньгами, обозначила готовность.

– Поедемте, поедемте, Бог нам в помощь.

Маше показалось, что в старенькой, чистенькой «буханке» пахнет не бензином и не маслом, а ладаном, церковью. На приборной доске прикреплена иконка, с зеркала заднего вида свисала штучка наподобие лампадки.

Ехали долго, часа два. Печник больше молчал, даже радио не включал, рулил аккуратно, без лихости. Но по трассе они, тем не менее, шли хорошо, наравне с торопящимися по делам профессиональными водилами, местными бизнесменами, суетливыми частниками. Маша отвыкла уже от такого обилия машин – в Лошках пропылит за день мимо дома две-три машиненки, и ладно. А тут, на трассе, она словно опять окунулась в прошлое, недавнее прошлое в мощном, жадном, энергичном мегаполисе с такими же жадными и стремительными трассами, лучами расходящимися во все стороны вглубь области, перекачивающими моторами-насосами из пункта А в пункты Б, В, Г транспорт, грузы, судьбы. И на Машу забыто пьяняще действовали шумы двигателей, шуршание шин по асфальту, дымные плевки выхлопных газов. Все это неясно, штрихами и пунктирами напоминало ей о детских летних поездках на соседском «москвиче» на дачу, о самой хлипкой садоводческой даче с грядками и парниками, о бабушке, помешивающей деревянной ложкой клубничное варенье в медном тазу, о тишине институтской библиотеки, об остановке, на которой она встретила когда-то своего будущего мужа. То ли на радость, то ли на беду…

А вдоль дороги мелькали и мелькали красоты и пейзажи Восточной России: деревеньки с темного дерева, исхлестанного дождями и снегами, рублеными домами вдоль дороги, с покосившимися сараями и грязными хлевами, с чахлыми палисадниками. Редко где попадались ухоженные, ровные, со вкусом цветники, в основном у крепких хозяев, где и коровник не валится, и дом с резными ставенками, с геранью и фиалками на белеющих занавесочками окошках. Селяне брели серо-сине-коричневые одеждами, посеревшее белье трепало на натянутых через дворы веревках, на побитых ветрами и непогодами заборах сушились тряпки. «Рассея, ты моя Рассея, от Волги и до Енисея…»—пропела тоскливо внутри себя Маша.

Деревни сменялись роскошными, темной зелени нетронутыми цивилизацией кедровниками, сказочными елями, начинавшими слегка желтеть березняками. Поля уходили охристыми просторами к горизонту, частично сжатые; лужки топорщились пирамидками стогов; мелькнуло среди зелени болотистое озерцо; чистое, белесое небо надежно распростерлось над головой.

Спать Маше больше не хотелось, она с интересом смотрела вперед себя на дорогу, на сменяющие друг друга словно в калейдоскопе панорамы в боковом стекле, и мыслей в голове не было, была только звенящая, прозрачная чистота, такая же, как небо.

Наконец они въехали в какое-то селение, подъехали к ровному, белым крашенному бетонному забору. У ворот небольшая табличка с мелкими буковками: какие-то мастерские какой-то епархии. «Маленький свечной заводик»—назвала Маша то диковинное производство. Василий пояснил, что здесь делают кирпич специально для мощно развернувшегося в последние годы церковного строительства. Специальный кирпич для построек, для печей, черепицу для крыш. На каждом кирпичике, как встарь, вензель с крестом по центру и логотипом, указывающим на Всевышнего.

Ясное дело, куда же еще божий человек мог за кирпичами податься, за семь верст киселя хлебать. Но оказалось, что печник – малый не промах – брал здесь по знакомству кирпичный брак по сходной цене. А брак вроде и не брак, на Машин взгляд, кирпич как кирпич, может, кое-где углы отбиты, вензель нечеткий. Но Василий успокоил, что для печи подойдет. Выходило недорого, много дешевле, чем в Норкине. Здесь же купили гладкие изразцы, печную фурнитуру. Изразцы и фурнитура по деньгам потянули прилично, но Маше было не жаль, мысль о том, что скоро будет у нее печка-красавица, уже пленила. Рассчитывалась Маша заначкой, сунутой еще в Питере бабушкиной сестрой. Божьим людям было без разницы, в какой валюте платили, доллары так доллары, тоже не грех, а коммерция. Маша рассчитывалась и в душе благодарила неуживчивую угрюмую старуху родственницу.

На сдачу взяла Маша витую кованую кочергу, совочек для золы и кованую корзинку для растопки. Чтобы красота была вокруг камина!

Дорогой обратно Василий серьезно и неспешно рассказал, что это старообрядческий заводик и специальный, старообрядческий кирпич идет отсюда по восстанавливаемым тут и там раскольничьим церквам, даже за границу идет.

«Ну и хорошо, может, снизойдет и на мой дом Божья благодать», – лениво подумала сквозь дрему утомившаяся Маша.

Глава 15. На работу

В понедельник Мария ровно в одиннадцать стояла на крыльце администрации.

Все утро она решала, что бы такое надеть приличное и красивое – она же на собеседование шла, на работу устраиваться. Маша еще на первом курсе института начала читать всякие полезные статьи о том, как правильно положено приходить на собеседование, что там нужно говорить, как себя вести, как выглядеть. Думала тогда, что закончит учиться, выйдет на работу в фирму…

Сборы закончились тем, что пришла она на встречу в привычных выбеленных стирками джинсах и трикотажной майке. Словно нутром почувствовала, что здесь ей советы, почерпнутые из статей, не понадобятся. Опять же, может, и передумал Пургин, скорее всего передумал, не возьмет.

Пургин, несмотря на буйно проведенные выходные в компании норкинских милицейских начальников, сидел за столом и, отпиваясь морсом, просматривал бумаги.

– Заходи, Мария, – велел, не поднимая головы от бумаг, спросил после долгой паузы:—Ты на компьютере можешь?

Маша пожала плечами.

– В режиме продвинутого пользователя.

Пургин поднял от бумаг глаза, пояснил:

– Я спрашиваю, можешь или нет.

Мария сообразила, что с компом Пургин не в ладах, про режимы пользования ничего не знает.

– Могу хорошо.

– Ну-ну, – он снова углубился в бумаги, снова отвлекся только через несколько минут, Мария исправно подпирала косяк. – Бухгалтерию понимаешь?

– Нет. – Вздохнула: в бухгалтерии она, увы, как свинья в апельсинах, не возьмет ее Пурга.

– Плохо. Что ж ты так? Ведь, говорят, училась в Питере.

– Я на фармацевта училась, – сделала Маша попытку оправдаться.

– Ладно. Скажи мне лучше, что ты так одета по-босяцки? Ко мне, когда на работу приходят наниматься, бабы как в театр выряжаются. Не уважаешь, выходит?

Было понятно, что Пургин просто смеется над ней, шутит. Как раз таки ему нравится и ее манера держаться, и внешний вид, и сама она в целом.

– Григорий Павлович, у вас же не модельное агентство. Если нужно будет, я тоже могу как в театр, только мне кажется, что не этим рабочие качества определяются…

Пургин строго перебил:

– Не трынди. Короче, компьютер тебе поставлю, бухгалтера на несколько дней пришлю, чтобы научила. У меня бухгалтер – зверь, самому нужна, я ее надолго отпускать сюда не могу. Телефон здесь есть, будем связь держать. Сотовой связи нет, но обещают, что к будущему году сделают. Потом документы посмотришь – все понятно будет. Раньше документы Скворчиха вела, которая до тебя в вашем доме жила. Но, зараза, в последнее время зарываться начала, на себя одеяло тянуть. Ее счастье, что уехала. Ты смотри, я воровства не прощаю.

Стало понятно, что на работу ее вроде бы берут, но вот кем? Бухгалтером, что ли?

– Григорий Павлович, а что конкретно будет входить в мои обязанности?

– Я разве не сказал? Все. Что скажу, то и будет входить. Администратором здесь будешь. Все вопросы в твоем ведении.

Маша чуть не съехала вниз по косяку. Администратор туристского комплекса, в котором она была от силы несколько раз, в основном в музее у Александры. Она же не справится!

Пургин словно прочитал ее мысли, подбодрил:

– Не дрейфь! У тебя получится. Просьбы, пожелания есть?

– Есть. – Маша немного помялась, просьба ее была очень серьезная. Решилась: в конце концов, он сам спросил. – Раз я администратор, то дайте, пожалуйста, распоряжение, чтобы меня в гостинице в душ пускали мыться.

Пургин ожидал чего угодно, только не такого. Ожидал, что денег попросит, что попросит дом ей отремонтировать, дров привезти, в магазин отвезти…

– С ума сошла? Ты – администратор! Приходишь в гостиницу и говоришь, чтобы к такому-то часу сауна была готова. В назначенное время идешь и моешься. Я-то что просить буду? Сама давай, сама. Вот прямо сейчас иди и со всеми знакомься, представляйся всем. Будут проблемы – приходи обратно, я еще часа три пробуду.

То есть сам он ее представлять персоналу не собирался. Маше больше всего хотелось отказаться от хлебного места, уйти домой и привычно затеять уборку или стирку, но понимала, что другого шанса Пургин не даст. Работа же была очень нужна.

Только выйдя от Пургина, медленно передвигая ноги в сторону гостиницы, Маша вспомнила, что словом не обмолвилась о зарплате, да и Пургин ничего не сказал. Но обратно возвращаться не стала. Будь что будет! Назвался груздем – полезай в кузов.

Глава 16. Клад

Василий приходил каждый день очень рано, доезжал до Лошков на велосипеде. Работал неспешно, без ухарского мужского надрыва, будто благостно, что ли. Движения его были легки и скупы, плавны, но работа спорилась. В помощь ему нарисовался Степаныч, держался в подмастерьях. Степаныч последнее время у Маши меньше бывал – она же на работе – все ходил рисовать, будто, утомленный долгой жаждой, припал к воде и не мог никак напиться.

После того как выложили дымоход, Маше пришлось-таки разобрать вещи на чердаке – все равно грязь выносить.

Чердак, сухой и просторный, пах пылью и старыми травами, пучками свисавшими с потолка. Должно быть, прежняя еще хозяйка, Скворчиха, запасала, сушила на зиму. Травы тоже густо покрылись пылью, шелестели от прикосновения, обильно роняли на дощатый пол семена, шматочки, травинки. Здесь же нашлось выдолбленное деревянное корыто, корыто оцинкованное, ведра, старинная деревянная колыбель, а в углу, у маленького мутного окошка, – окованный металлом сундук. Пока старый дымоход не разобрали, его и не видно было, и не вытащить. К сундуку были привалены мешки с сеном, старые велосипеды, ящик со ржавыми гвоздями.

В сундук были ровными рядами сложены старые одежды, полуизношенные шерстяные платки – все темное, мрачное, – а в середине на мягких тряпках покоился сверток, нечто тяжелое, туго спеленутое в кусок старинного сафьяна. Маша развернула сафьян – три толстые книги в переплетах из черной кожи, совсем старые на вид. Книги были церковные, напечатанные на старославянском с параллельным переводом. Но и перевод, выполненный старым русским языком, тоже был непонятен Маше. Отдельные слова складывались во фразы, но смысл их был плохо уловим. Датировались книги началом девятнадцатого века.

Маша неудобно сидела на уголке сундука и силилась в скудном свете, льющемся через грязное окно, понять что-то о прежних хозяевах дома, владельцах этой одежды, книг, представить себе их быт, уклад жизни. Вот хозяйка в коричневой складчатой юбке, в кофте в мелкий цветочек садится вечером у теплой печки, принимается прясть мягкую козью шерсть. Мерно жужжит прялка, наматывается на веретено тонкая, ровная нить, а хозяин в синей рубахе с косым воротом, водрузив на нос тяжелые круглые очки в металлической оправе с витыми дужками, читает ей из церковной книги подходящие к настроению места…

Внизу раздался знакомый голос, приехал драгоценный Македонский. А у нее Вася работает! Уж не до книг теперь…

Маша пробежала через чердак, осыпая после себя траву, проворно слетела по лестнице, на бегу ловя себя на мысли, что, может, и та, далекая, неизвестная женщина так же бежала встречать своего мужа, заслышав тележный скрип под окном.

Бешеный Муж хмурил брови, передергивал плечами, недовольный произошедшими в его отсутствие несанкционированными переменами: кругом кирпич, мешки с цементом, куча песка посередине двора, грязные ведра, лопаты. Да ладно грязь, самое главное, самое страшное, что его позволения никто не спросил. Не посчитала нужным опять?

Пока Маша птицей летела навстречу, он успел шугануть подвернувшегося под руку Степаныча, ногой опрокинуть полведра воды. Мария приготовилась давать отпор.

– Сашенька, здравствуй, а я и не знала, когда ты вернешься.

– Лучше бы и не возвращался, – резко перебил Македонский. – Что ты здесь развела?

– Печку кладут, Саша. Я думала, может, к твоему приезду успеют закончить. Все равно, скажи, я молодец?

– Молодец? – нежно переспросил Македонский, словно ослышавшись. – Молодец? – А потом уже нормальным голосом, набирая обороты;—Ты что, совсем? Ты где взяла? Это… Это… Что тебе могут положить? Да тебя ж только разведут на два счета. Кто потом переделывать будет? Я? Скажи, я?

Маша решила не обращать внимания. Понятно же, что кричит так от буйного нрава, от усталости, сам же еще в дом не входил и ничего не видел. А печь получалась мировая, они с Василием не просто так голову ломали, все по уму должно быть. И Вася уже изразцы начал класть. А порушенную часть стены Степаныч почти зашил доской.

– Саша, ты зайди и посмотри, там печник, его Василием зовут. А я пока тебе поесть приготовлю. Устал? – миролюбиво попыталась сгладить ситуацию Маша.

Македонский большими шагами рванул в дом, приготовился к встрече с неизвестным Василием, был на взводе, не пытался даже вникнуть в смысл придуманной конструкции, не оценил качества крепкой, на совесть работы. Вдруг увидел перед собой сидящего на корточках Василия и не закричал. Кричать на лучащегося внутренним светом тихого, хрупкого с виду печника было несерьезно как-то. Вася встал, невысокий и худой, волосики жиденькие, тоненькие, шейка немощная, плечики узкие. Только руки у Васи были сильными и умелыми, но рук Бешеный Муж не разглядел.

– Здравствуйте. Василий, – прошелестел печник умиротворенно, вытер об рубашку руку, протянул Бешеному. Ладошка была узенькой, почти детской.

Македонский руки не принял, а Вася, посчитав, что свою задачу выполнил, спокойно вернулся к оставленным изразцам.

Ситуация складывалась неправильная, словно бы этот цыплюк доходяжный и в расчет хозяина не принимал.

– Сколько денег отдала? – грозно повернулся Македонский к жене.

Маша спокойно назвала цифру, и всем троим было понятно, что сумма-то совсем невелика для этой работы.

– Где взяла? Если заняла, то сама и отдавать будешь.

– У меня были. Мне бабушкина сестра перед отъездом дала.

– Та-а-ак. Значит, у тебя денежки водятся. Та-а-ак. Значит, когда мне нужно было, то не было, а на ветер бросать у тебя есть.

– Не на ветер, Саша. Не на ветер. На тепло. – Маша тоже начинала сердиться. Она точно знала, что сама, без посторонней помощи провернула важное и ответственное дело, а ей вместо похвалы одни необоснованные претензии. – Мне, Саша, иногда кажется, что ты сюда на один день приехал. Зима на носу, холодно спать по ночам. А денег ты у меня и не просил никогда.

– Не хватало еще мне у тебя денег просить! Кто б подумал, что ты у нас миллионерша. Тайком все, молчком. Признавайся сразу, что еще таишь? Может, завела себе кого, пока меня нет, а я и не знаю? Хотя приятели у тебя старые да хлипкие, не стоит, наверно, ничего. Миллионщица!

Маше надоело слушать его бред, надоело терпеть оскорбления в присутствии чужих людей. Она решила достать его окончательно, тем более что сам попросил признаваться. Она выпрямила спину, подняла голову и сообщила:

– Я устроилась на работу. – Не успел муж осмеять эту ее очередную новость, добавила:—Я работаю у Пургина администратором туристического комплекса.

Это был удар ниже пояса. Даже не удар, а пострашнее. Он, Македонский, столько раз добивался встречи с Пургой, его даже на порог не пустили, а она спокойно заявляет, что, видишь ли, администратор. Лучше Саши Македонского Пургин бы администратора в жизни не нашел, у Саши бы все по струнке ходили и темы бы были реальные… Или пошутил Пургин, а она за чистую монету приняла, дуреха? Хотя нет, по глазам ее видно, что не пошутил. Да она только и может, что на стол подавать. Кофе там, чай, как это секретарши делают. Только ведь секретарши еще с боссами… Нет, это исключено. Машка на такое никогда не пойдет, пока Македонский есть, у нее принципы. А может, напрасно он в Норкин уехал, может, упустил контроль? Пургин – это тебе не придурочный Степаныч, не печник-подросток.

Македонский почувствовал, как злость его сменяется обидой. Обидели Македонского, почти что оскорбили.

«Это мы еще посмотрим, – приговаривал про себя оскорбленный Македонский. – Это мы поглядим еще, какой ты, блин, администратор хренов! Это мы подождем, когда тебя, фифу такую, Пургин под зад коленом турнет. Приползешь обратно, эх, приползешь…»

Только ближе к вечеру, когда немного остыл обиженный Саша, Мария вспомнила, что бросила на чердаке свои находки.

– Саша, посмотри, что я на чердаке нашла! – Маша спустилась, прижимая к груди неловко завернутые в старый сафьян книги.

Развернула узорчатую ткань, высвободила фолианты.

– Смотрите, они же старинные? Чьи они могут быть? – радостно обратилась к присутствовавшим рядом Саше, Степанычу, Василию.

Мужчины подошли поближе, с интересом и удивлением рассматривали находки. Македонский по-хозяйски взял одну за другой в руки, переворачивал страницы. Василий словно еще больше просветлел, на лице его появилось новое, благоговейное выражение. Степаныч только громко крякнул.

– Не пойму, они, что ли? – непонятно спросил он Васю.

Вася приблизил глаза к самым страницам, прошелестевшим из рук Македонского прямо по носу, кивнул:

– Пресвятая Богородица! Они, как есть они. Я их, правда, никогда в руках не держал, но точно они. Вот подарок-то, вот праздник!

Македонский плохо понимал, о чем речь, но на всякий случай книги притянул ближе к груди.

– Голову-то убери, какой это тебе подарок! Ты, что ли, нашел?

– Фартовая ты, Мария! – только и вымолвил озадаченный Степаныч. Он-то хорошо себе представлял ценность находки в отличие от темного Македонского.

Вася поедал книги глазами, боролся с собой, чтобы не протянуть к ним руку, не дотронуться. Но не решался, боялся спугнуть.

– Да что вы в самом деле? – Маша топнула ногой. – Объясните же мне кто-нибудь!

Степаныч пояснил, голос его сел от напряжения:

– Это, Маш, старинные старообрядческие книги. Драгоценность настоящая. В них тексты молитв, правильные тексты. Таких книг почти не осталось уже, поэтому молитвы раскольники долгое время из уст в уста передавали, от руки переписывали. Отчего, как ты думаешь, твоя Гавриловна с Никодимом из-за молитв ссорятся? Из-за того, что книг почти не осталось. Эти раньше в Нозорове у Федосия хранились, но их лет уж пятнадцать как у него украли. Я тоже их не видел никогда, но слышал эту историю…

– Погоди, погоди! – Македонскому никакие посягатели на его добро были не нужны. – Это, может быть, совсем и не те книги, это, может быть, вообще ерунда какая-то. Может быть, они вообще современные. Никакого Федосия я не знаю.

– И не узнаешь, нет давно Федосия.

– Тем более. А вы оба их первый раз в жизни видите!

Василий почувствовал, что сейчас хозяин дома уберет реликвии, а их со Степанычем точно выгонят. Он набрался мужества и тихо попросил:

– Дайте мне, пожалуйста, в руках подержать. Только одну, если можно. Я осторожно, Пресвятая Богородица.

Он принялся рьяно вытирать руки о штаны.

Македонский не собирался всяким тут в руки давать клад, но Маша не позволила убрать.

– Разумеется, Василий, разумеется, возьмите. Саша, что тебе, жалко, что ли? Боишься, что отнимут?

Македонскому пришлось под нажимом жены уступить. Степаныч с Васей долго и с удовольствием рассматривали книги, тихо переговаривались между собой.

Македонскому это решительно не нравилось.

Поздно вечером, когда они остались одни, он напустился на Машу:

– Зачем ты им-то показала? Совсем дурочка? Это ж продать можно. Иностранцы за них бабосов отвалят, сможем вернуться в Питер. Ты же сама хотела. А они, друзья-то твои, теперь своего не упустят. Вон, Федосия какого-то приплели сразу. Жди теперь, завтра с утра к тебе из Нозорова придут права качать. Запаришься доказывать, что это теперь твое. Молчать надо было.

– Если бы я молчала, то мы бы с тобой никогда не узнали их истинной ценности, – резонно возразила Маша. – И я, знаешь, не считаю, что они твои или мои. Они общине принадлежали и дальше должны принадлежать.

Македонский аж дар речи потерял. Даже закашлялся. Долго кашлял, прежде чем смог выговорить:

– Уж не хочешь ли ты их сумасшедшим староверам отдать? Маш, только за деньги. За большие деньги. Или они пусть выкупают, или покупателей я найду.

Но Маша уже твердо знала, решила, что книги продавать не будет ни при каких условиях. Завтра же после работы поедет в Нозорово и покажет их Гавриловне и Никодиму. Может, прав муж, может, они в самом деле не те. Ошибся Степаныч.

Полночи Маша ворочалась. Не спалось. Думала о том, что волей случая в ее руках оказалось целое состояние. Состояние, если послушать Македонского, найти покупателей и продать книги. Тогда, возможно, можно будет сразу же вернуться в Питер, купить квартиру, начать нормальную, цивилизованную жизнь. Не носиться с ведрами и тазами, не мыться нагретой солнцем водой в уличной выгородке, не думать о печке, о дровах, о работе на Пургина. Ни о чем таком не думать. Но решение это, такое с виду реальное, разумное, выгодное отчего-то не нравилось Маше, что-то сильно противилось ему в ее душе. Дело было даже не в том, что шила в мешке не утаишь, – действительно, уже завтра утром в Нозорове будет все известно про находку, Василий не умолчит, потом и Никодим, и Гавриловна узнают про продажу книг, общаться с Машей не будут больше, на порог не пустят – хоть нашла-то их она, Маша, но ей они, стало быть, и принадлежат. Это ведь даже не найденный в земле клад, когда по закону требуется сдать государству, это всего лишь книги, и она, Маша, на сегодняшний день их хозяйка. Но что-то внутри нее всерьез противилось идее строить коммерцию на святых вещах. Что-то сильно изменилось в ней со времени переезда сюда, в эти странные места, на странную землю, населенную непонятными людьми.

Размышляя, Маша даже не отдала себе отчет в том, что, как раньше, не соединяла больше себя с мужем в единое целое. Наоборот, противопоставляла себя Македонскому, отделяла себя от него.

Отправляясь рано утром на работу, Мария воспользовалась тем, что Македонский еще спит, взяла книги с собой и заперла в сейф в кабинете. От греха подальше. Ему же долго размышлять не потребуется, заберет книги – и в Норкин.

Македонский нашел Машу в конторе, она сидела за компьютером, оформляла бумаги для «бухгалтера-зверя» Ольги Антоновны. Влетел Македонский без стука, взлохмаченный и злой.

– Где книги?

– Я взяла. – Маша решила не ругаться и косить под дурочку. – Сам говорил, теперь все знать будут. Я днем на работе, дверь на один хлипкий замок запирается. Один раз украли и другой украдут. Я их в сейф положила.

Македонский принялся уговаривать, чтобы отдала. Увещевал, объяснял, говорил, что знающим людям покажет, в область отвезет, но Маша стояла насмерть. Не отдала. Сказала, что знающим людям сама покажет, а продавать пока все равно некому.

Македонский, громко хлопнув дверью, пошел восвояси несолоно хлебавши. Уехал в Норкин.

Как ни странно, но Никодим с Гавриловной, обрадовавшиеся книгам несказанно, их тоже не взяли. Гавриловна, по большому счету, в данном случае и в расчет не принималась, а Никодим долго держал их в руках, бережно листал страницы, попутно пытаясь разрешить их с Гавриловной вечный спор о том, как правильно читать молитву на урожай, а потом вернул их Маше.

– Бог, он все видит, – пояснил он. – Тебе в руки дал, тебе и владеть. Ты теперь их хозяйка. Только подумай хорошенько, если по-своему распорядиться решишь. Поперек Бога не ходи.

Показала их наведавшемуся в Лошки Пургину. Пургин тоже долго вертел в руках, пытался читать и вернул:

– Про них, если не знаешь, много слухов здесь ходит. Они, как индийские алмазы, только если по собственной воле в руки приходят, то успокоение несут. Сколько раз их ни пытались воровать, продавать, ничего хорошего не выходило.

– Откуда вы знаете, Григорий Павлович? Или шутите надо мной опять?

– Какие шутки. Я же, Маша, местный. В этих краях родился, вырос, мне ли не знать. Я хорошо помню, как их в последний раз украли. Вор недолго на белом свете задержался, хороший пловец был, а утонул в мелкой речушке, в хорошую погоду. А я маленьким был, так их, помню, продали, тоже плохо все закончилось. Так что, пока их не было, спокойнее было…

Вконец озадаченная Маша вернула книги в сейф, дома хранить не решилась.

Бешеный Муж, однако, развил бурную деятельность – несколько раз пытался выудить у Маши книги под предлогом, что нашел стоящего покупателя, два раза привозил с собой каких-то людей, желавших на книги посмотреть, но Маша, помня предостережения старших товарищей, быстро все попытки мужа реализовать находки пресекла, даже показывать приезжим отказалась. По этому поводу вышел у них с Македонским очередной скандал, ну да уж ладно, одним больше, одним меньше…

Глава 17. Обыденность

Мария очень старалась приладиться к местному быту, местным порядкам, устоям. Что ж делать, если так довелось жизни повернуться.

Все в лес за ягодами – и Маша улучала время, шагала в лес с корзинкой вместе с другими бабами. Покупала сахар целым мешком, варила варенье, крутила компоты.

Все по грибы – и Мария туда же, хоть и леса поначалу боялась, и грибов не знала. Да невелика наука, быстро научилась, здесь брали только боровики, рыжики и лисички, остальными брезговали. Леса в здешних местах богатые, красивые, только глухие, бесконечные. Ошибешься, пойдешь не в ту сторону – и будешь плутать хоть несколько дней, пока не вывернешь случайно на какую-нибудь деревню или на вышки зоновские «Стой, стреляю!». Каждый год почти ищут в тайге грибников. Но Незабудка-подруга всегда рядом, скажешь ей тихонько: «Домой, Незабудка», – она из лесу и выведет, знай следом иди. Придет Мария домой, попьет молочка, вытянет гудящие от усталости ноги, посидит немного и принимается грибы перебирать, чистить. Варит, солит, сушит в печи, суп наваристый из белых сварит, вкуснотища, даже Пургин хвалит.

На смену лету незаметно пришла осень. Зарядила дождями, забарабанила ветками яблони в кухонное окно, завалила ароматными тугими яблоками. Елки за домом, будто мокрая собака, отряхивались на ветру, разбрасывали холодные капли. Небо опустилось низко, нависло над Лошками чугунными тяжелыми тучами, средоточием муторных, затяжных дождей. Туристов почти не было, сезон подходил к концу. Теплая летняя дорожная пыль превратилась в чавкающую непролазную грязь, когда ходить можно только в резиновых сапогах. Дождевик с капюшоном не успевал высыхать, постоянно ронял с вешалки на пол грязные слезы.

Жизнь переместилась со двора в дом, под крышу. Белье теперь сушилось на чердаке, посудный тазик примостился в углу у печки, за корзинкой с растопкой.

Утро теперь начиналось с разжигания печи. Мятая газета на донышко топки, поверх несколько кусков ссохшейся березовой коры, наколотые предварительно щепки, а сверху уже поленца со смешным названием швырок. Чирк спичкой – готово дело, тяга отличная. Да не забывать подкладывать дрова, а то прогорит, и все заново начинай.

Умывальник тоже переехал в сени. Сени холодные, вода спросонья кажется не просто студеной, а обжигающей. Зубы ломит, мурашки бегут по рукам вверх, по шее вниз.

Привычный завтрак – бутерброд да чашка кофе – и вперед в контору. Отзвониться Пургину, поговорить с Ольгой Антоновной, решить возникшие вопросы. Стильные одежки, которые Маша достала из чемоданов после устройства на работу, очень скоро вернулись на прежние места, Маше удобнее и привычней было в шортах, джинсах и брюках. Пургин даже шутил:

– Ты, Мария, прямо как аргентинка. Мне дружок рассказывал, что в Аргентине круглый год в шортах ходят. Летом шорты короткие, из тонкой материи, осенью подлиннее и потолще, а зимой ниже колена и на теплой подкладке. Так и ты, смотри сама, конец сентября, а у тебя сверху свитер с курткой, а снизу голые ноги ниже коленей торчат.

– Вы на что намекаете? Я, между прочим, приличия всегда соблюдаю, шорты по самое некуда не ношу, все пристойно.

– Да я не про то, в наших местах нормально. Только смешно мне, Мария.

Мария же в долгу не оставалась:

– У вас, товарищ Пургин, между прочим, тоже с гардеробчиком как-то странно. Что вы круглый год в гавайских рубахах ходите? Зима на дворе, лето, осень – все одно, как на вас посмотришь, так сплошные тропики кругом. У нас, кстати, народ ставки собирается делать на то, сколько у вас этих самых рубах разных имеется.

– Да ты че? – Пургин растерялся от известия о том, что его внешний вид обсуждаем, оказывается, всеми Лошками. – Нормальные рубахи, красивые ведь, яркие. Мне, например, нравятся. Я везде, где вижу, новые покупаю, у меня их штук двадцать, наверно…

Но тут же взял себя в руки. Сказал нарочито сердито, отводя глаза:

– Много себе позволять стала, Мария! Не твоего ума это дело. Работай давай лучше, за народом бди, а не мое исподнее считай.

Вот ведь нахалка! Что себе позволяет? Да с ним, с Пургиным, сроду здесь никто так не разговаривал. Мармулетка столичная. Но!.. Но работает хорошо, отлично работает. И нравится она Пургину, в самом деле нравится. Не так нравится даже, чтобы в койку тащить, а так, что почти до уважения к ней доходит.

Несмотря на Машины опасения, что как закончится сезон, то уволит ее Пургин, Пургин вроде бы увольнять не собирался. Кстати, зарплату Пургин положил ей вполне приличную. Конечно, когда-то Маша только рассмеялась бы, предложи ей кто поработать за такие деньги – есть ли смысл, если их хватило бы только на парикмахерскую, солярий и косметику? Но теперь она совершенно точно знала, что месяц на них прожить вполне даже можно. И мясо можно покупать, и творог, и вкусности в Норкине. На Македонского надежда небольшая, когда привезет денег, а когда и так приедет, голяком, у Маши отъедаться. Маша привыкла, мало на него рассчитывала.

Степаныч, помятуя о том, что Мария не терпит критики в адрес мужа, впрямую его никогда не критиковал, но пел. Как только речь заходила о Македонском, Степаныч начинал петь:

Я его слепила из того, что было,

А потом, что было, то и полюбила…—

выводил он старательно:

Но зато лучше всех на свете

Он поет песни про любовь…

А позже еще и эту:

Тебя забыть невозможно,

Тебя понять нереально,

Тебя любить очень сложно,

Ведь ты ненормальный…

На песни эти Мария сердиться не могла, как ни старалась, даже смеялась над хитрой выдумкой Степаныча.

Туристов меньше – и приятельница ее Александра тоже стала посвободнее, иногда вдвоем шли они в лес за грибами, на болото за клюквой, ездили в Норкин по хозяйственным делам. Александра снова собиралась к мужу, Маша обещала снова помочь с музеем.

Только в отношениях со Степанычем ничего не менялось, он регулярно навещал, помогал, приносил показать наиболее удачные рисунки. У него в душе тоже что-то отпустило, неизменные виды старого Питера сменились местными пейзажами, по-осеннему яркими, с багряно-охристой листвой, или же унылыми, темной сосновой зелени с нависшими тучами, с оголившимися стволами деревьев. Некоторые картины, которые Степаныч щедро ей дарил как особенно получившиеся, Маша вставила в рамы и развесила по стенам в доме и в конторе. А те, которые вышли похуже, без души, Степаныч продавал туристам, они охотно брали. Денежки у Степаныча в кармане завелись, и он на несколько дней уехал в облцентр, а, вернувшись, всем сообщил, что «проходил процедуры».

– Мне в голову, Мария, такую штуковину вживили, что я теперь – как выпью, так с копыт сразу, и брык. Надо мной сам профессор руками водил, пассы делал. Как Кашпировский по телевизору делает, видела раньше? Так вот, и мне так же делали. Я теперь ни-ни, даже и не предлагай.

Справедливости ради надо сказать, что Мария и не предлагала никогда, но он и вправду не пил больше, говорил, что тяги нет к выпивке. Иногда Мария выбирала время, шла с ним на этюды, брала с собой термос горячего чая, несколько яблок по карманам, немного конфет.

Даже Незабудка словно готовилась к зиме, обросла густой длинной шерстью, округлилась боками. Маша часто брала ее с собой в контору, доводила до границы жилой зоны с комплексом и брала на поводок. Незабудка, поначалу сильно удивлявшаяся такой смешной процедуре – что толку, если захочет, то может так дернуть, здоровый мужик не удержит, – привыкла, не сопротивлялась. В комплексе она теперь была не бесхозной тварью, а собакой администратора – кто колбаски кусочек даст, кто печенье. Даже Нюся специально для нее оставляла сахарные кости со щедрыми обрывками мяса. Незабудка, со своей стороны, тоже правила игры соблюдала, милостиво позволяла погладить себя по голове, почесать за ухом. Все-таки, по ее разумению, Мария была много главней, чем Степаныч, много. Всесильная почти. Но все равно приходилось все чаще оставаться с ней ночевать – волки начали подходить близко, выли ночью за домом. Странно, Маша такая могущественная, а волков боялась, приходилось вскакивать с крыльца, с нагретого боками тулупа, лаять в темную пустоту.

И за молоком теперь Маша ходила вместе с Незабудкой – опять же волки. И ходить приходилось пешком, колеса велосипеда увязали в грязи. Но эти прогулки в деревню вместе с Машей Незабудка почему-то особенно любила: как видела, что появляется на столе белый эмалированный бидон, начинала припадать на задние лапы, подтявкивать как щенок, торопить.

У Гавриловны выкопали последнюю картошку, просушили, сложили в сухой погреб, срезали сочные, плотные вилки капусты.

Утренние заморозки прочно сковывали раскисшую почву, схватывали тонкой хрусткой пленкой мелкие лужицы.

Неожиданно выпал первый снег, ночью одел землю белым, явив утром миру сказочную чистоту и непорочность. Лошковцы, хоть и понимали, что настает долгая и унылая, тяжелая пора, радовались снегу как дети, со счастливыми улыбками весело поздравляли друг друга с началом зимы. И все знали, что никакая это еще не зима, между первым, приветливым и легким снегом и снегом настоящим, колючим и скрипучим, наваливающимся сугробами, закручивающимся метелями, дистанция большого размера. А впрочем, не так чтобы и слишком большого. Зима идет. Зима.

Зима. Весна. Снова лето. День за днем, шаг за шагом.

Легкий скрип входной двери, и если поздно вечером выйти на крыльцо, то прямо перед домом висит на незаметной ниточке ковшик Большой Медведицы. Слегка сдвигается вправо-влево, вверх-вниз ручкой – в зависимости от времени. Семь звездочек, шесть ярких и одна потускнее. Чуть раньше выйдешь – ковшик слева от крыльца ручкой кверху, а если бессонница и среди ночи на крыльцо, то ковшик правее крыльца и ручка вниз. Маша научилась по одному взгляду на ночное небо определять, который час. Тоже ей не сидится на месте, Большой Медведице, да только далеко ниточка не пускает. У каждого в жизни своя ниточка.

Год прошел.

Все у Маши, казалось бы, складывалось неплохо по здешним меркам.

Дом подлатали, подправили. Баню ей срубили прямо за домом, хорошую такую баньку, жаркую, русскую. Работа у нее отличная, важная и значительная. Опять же при первой возможности можно в языке попрактиковаться. Пургин как прознал, что Маша языками владеет, очень обрадовался. Два раза присылал в Лошки особо ценных гостей – одного французского профессора, что интересовался историей раскольничества, и одного американца, любителя экстремальной рыбалки. Приставлена к ним была Мария самолично, удовольствие получила от общения на полную катушку.

Все неплохо, только одна беда – детей не получалось. Маша уже волноваться начала.

Глава 18. Новость

Теплым осенним днем – картошку копали – сидела Мария во дворе у Гавриловны, пила молоко из своей чашки, ела намазанную деревенской сметаной булку и мечтала. Сама мечта ее вроде бы была ни о чем, не сформулированная мечта, но ощущение того, что все будет хорошо, мягко освещало загорелое, пополневшее лицо.

Гавриловна в разговоре глянула на нее мельком, потом внимательно так посмотрела Маше куда-то за ухо и просто сказала:

– Да ты беременная.

И было непонятно, вопрос это или же утверждение.

Маша дожевала кусок булки, сощурилась, глядя на прохладное осеннее солнце, что-то прикинула в голове и так же просто ответила:

– Да, беременная.

И будто бы сама себе изумилась. И попыталась почувствовать внутри себя что-то особенное, новое, что превратится впоследствии в человечка, в ее долгожданного ребенка. Но, кроме тяжести в желудке от булки со сметаной, ничего не почувствовала. Не было даже воплей радости, подпрыгиваний на одной ноге, кружения вокруг себя – как она это умела, – не было, потому что ничего нового вроде бы не случилось, просто ждала и дождалась. Она всегда знала, что это непременно будет, несколько минут назад точно чувствовала, что все будет хорошо.

Интересно, подумала Маша, а есть ли у него ручки и ножки? Она задумалась, пытаясь определить срок своей беременности, потом попыталась вспомнить полузабытые институтские знания, и вышло, что ручки и ножки уже наметились, а еще есть головка, мозг, закладываются основные органы. То есть внутри нее, Маши, спрятан настоящий человек, которому Маше до поры до времени нужно быть и домом, и кормом, и утешением. Словно враз переменилась, перевернулась вся ее жизнь – до сих пор она отвечала в этой жизни только за себя, а теперь все ее время, привычки, повадки подчинены кому-то другому, и будут подчинены долго, очень долго. Как странно. Как прекрасно. Как здорово.

Только Гавриловна будто бы не очень обрадовалась. Перекрестила Машу двумя пальцами, руку ей на голову положила и промолвила:

– Господь даст, о чем задумала. Жди только. Жди, далека дорога.

И принялась собирать для Маши «витамины»: длинную рыжую морковь, тупоносенькую, с тоненьким мышиным хвостиком, тускло-желтую позднюю репку, багровые сердечки свеклы. Хотела дать яркую сплюснутую тыкву, но тыква не поместилась в универсамовскую велосипедную корзинку.

Маша ехала домой медленно, старательно объезжая каждую ямку, каждую кочку. Ехала и вполголоса рассказывала своему ребеночку про то, как красиво в осеннем лесу, как пахнет прелой листвой, грибами, как хорошо, что живет она нынче на свежем воздухе, на приволье. Экология здесь хорошая, не то что в продымленном, прокуренном городе.

– А в Петербург мы с тобой обязательно поедем, когда подрастешь немножко. Учиться там будешь, в театры тебя буду водить, в музеи, в цирк.

Маша все прислушивалась и прислушивалась к себе, пыталась ощутить какую-либо новизну, свою новую, особую емкость, свою значительность. Но никаких объективных симптомов беременности, теоретически знакомых каждому третьекурснику, хоть и бывшему, хоть и фармацевту, все же не находила.

Должно тошнить? Не тошнит. Приступы рвоты по утрам? Нет никакой рвоты. Извращенные желания, например мела пожевать или бензина понюхать? Совершенно не хочется мела. И бензина не хочется. Солененьких огурчиков? Съела один с удовольствием – хрусткий, плотный, с темным пупырчатым тельцем, сочный от холодного рассола, – съела еще один, третий – маленький – уже через силу. Нет, охоты до огурцов тоже не было.

Может, никакая это не беременность? Но как же, когда самый главный признак налицо – месячных нет уже почти два месяца. Как только сама-то не заметила, Гавриловна подсказала? И так хочется, так до умопомрачения хочется, чтобы это не какая-нибудь «задержка», а именно беременность, самая главная человеческая тайна. Да и Гавриловна на глаз определила, а она, говорят же, будущее предсказывать умеет.

Так здорово, замечательно двигаться как океанский лайнер, животом вперед, неповоротливо, важно. Так чудесно, должно быть, носить широченные смешные пестрые платья с оборками, туфли на низких каблуках, мужнины свитера – потому что свои вещи на живот не налезают. Так хочется, остро, до боли хочется, чтобы кто-то настойчиво и упрямо барабанил по тебе изнутри маленькой твердой пяткой.

Она расскажет ему все на свете сказки еще до того, как он родится, а потом расскажет еще раз и еще раз. Она будет петь ему песни, советоваться с ним и смотреть будет только на красивое, чтобы ребенок лицом был красивый.

Интересно, а мальчик или девочка? Лучше бы девочка… Но мальчик тоже хорошо. Македонский наверняка захочет, чтобы мальчик. Теперь и с Македонским у них наладится, не может теперь быть плохо.

Македонский же, похоже, не хотел ни мальчиков, ни девочек. От гипотетической вероятности того, что скоро может стать отцом, он как-то поскучнел, как утопающий за соломинку ухватился за мысль о том, что еще все не окончательно, точно не ясно. Может быть, пронесет.

Не пронесло.

Маша подошла к делу цивилизованно – поехала в Норкин и купила в аптеке тест на беременность. Полоска бумаги словно оракул подтвердила: будет ребенок, уже есть.

– Вот видишь, видишь, Саша! – Мария чуть ли не совала ему в нос описанную бумажку.

Саша же брезгливо уворачивался, отодвигал лицо.

– Маша, Машенька! – взывал Бешеный Муж, ставший сразу тихим и неуверенным, словно сдувшийся воздушный шарик. – Маша, ты только не подумай, я очень рад. Ты так давно этого хотела…

Почувствовал, что проговорился, не то ляпнул: нужно было говорить, что это ОНИ хотели.

– Но, Маша, сама подумай, здесь рожать – это же немыслимо. Тут даже приличной клиники нет. Вдруг что-нибудь не заладится, ну я не знаю там, что в таких случаях бывает… Я вот недавно про детскую смертность в нашей стране читал – жуткое дело, как в Центральной Африке.

Маша решила, что ослышалась. Потом решила, что это Саша от радости, от избытка чувств, от того, что волнуется за нее. Кто же в здравом уме и твердой памяти начнет рассказывать беременной женщине про детскую смертность!

– Ну что ты, не бойся, я чувствую, что все будет хорошо. Ты в Норкине видел, сколько детей живет? Они же не в супер-пупер клиниках, они в норкинской больнице все родились, и ничего. Мы с тобой молодые, здоровые, все пройдет хорошо, я чувствую.

– Нет, Маша, мы не можем сейчас, мы не готовы. На что мы ребенка будем растить? Ему столько всего нужно. Он же плачет все время.

– Саш, ничего он не плачет. У меня работа есть, я с Пургиным поговорю, что буду все успевать. Пургин пойдет навстречу, я знаю, он меня ценит. У тебя тоже, может быть, с работой скоро наладится. – Последнее Маша добавила не слишком уверенно, с работой у мужа налаживалось уже почти три года. – Все молодые семьи так начинают, все справляются, и мы справимся.

– Ну, Маша, послушай меня…

– Нет, Саша, это ты меня послушай. Может быть, ты и не хочешь трудностей, но ты еще передумаешь. Ты подумаешь хорошо и поймешь, что ребенок – это счастье. И, в самом деле, он же уже есть. Я же не могу сделать так, чтобы он рассосался.

– Маш, но женщины ведь как-то решают это. – Добавил совсем несмело, чувствовал, что этим только усугубит:—Ну, там, операции делают, аборты. Ведь еще срок небольшой, это пока не ребенок даже, это пока там сгусток какой-то…

Мария читала, что многие мужчины сначала пугаются известия о ребенке, не готовы принять позитивную новость, но потом это проходит, это не страшно.

– Я, Саш, никаких абортов делать не буду, – категорично отрезала Мария. – Я буду рожать, а ты решай сам. Если мы тебе не нужны, то и не надо, никто держать не собирается.

Саша действительно подумал-подумал и пришел к выводу, что ничего страшного в ребенке и нет. Возиться с ним все равно не ему, а Машке. Раз ей так хочется… На том и порешили. И Саша даже начал проявлять несвойственную ему заботу о жене, стал чаще приезжать, больше бывать дома. От нечего делать слонялся по поселку, пил пиво, судачил с мужиками и бабами. Благодаря его стараниям очень скоро все Лошки узнали о том, что Мария беременна.

Узнал и Пургин.

– Мария, что ж ты меня без ножа режешь?!—Пурга был недоволен и смущен одновременно: понятное дело, пристало разве мужику женские дела обсуждать, тем более такие интимные. Но больше все ж таки недоволен, словно его по-крупному подставили.

– Григорий Палыч, вы о чем? – насторожилась Маша, вроде бы ничего супротив хозяйской воли она не совершала.

– О чем, о чем… – передразнил Пурга, – все Лошки обсуждают, вот я о чем. Все, значит, в курсе, один я ни сном ни духом, а ты мне такую свинью.

– Да что случилось-то? – Маша даже рассердилась.

– Не случилось. Но непременно случится, как я погляжу. Ты моя правая рука, Мария, а ты рожать вздумала.

Понятно, правая рука вздумала рожать.

– Ты же прекрасно знаешь, что мне сейчас не разорваться, не до Лошков. – Пургин активно занялся жилищным строительством в облцентре, новое дело требовало постоянного внимания и присутствия именно там. – И в самый сезон ты будешь рожать, нате, приплыли! Ты что, не могла как-то подгадать, что ли, чтобы в межсезонье это все произошло у тебя.

Господи, неглупый ведь человек, а несет бред какой-то! Не будешь же ему сейчас объяснять, что она почти три года этого момента ждала, не до подгадываний уж.

Пургин продолжал сердиться:

– Я на тебя, Мария, положился, как на самого себя, я всему тебя выучил, чтобы ты могла полностью меня здесь заменить… – остановился, немного поразмыслил, – в пределах своей компетенции, разумеется, а ты меня попросту кидаешь. Что прикажешь мне делать теперь?

– Григорий Палыч, – Маша состояние Пургина прекрасно понимала, – я справлюсь. Не нервничайте так. Вы западные фильмы смотрите? Там женщина рожает и через две недели выходит на работу. И я смогу. Я все налажу и смогу. Вот увидите, все будет хорошо.

– Хорошо если хорошо. А если у тебя какие-нибудь болезни начнутся или у ребенка?

– Да что вы каркаете-то раньше времени? – в сердцах прикрикнула Маша.

Пургин даже на повышенный на него голос не отреагировал, только глубоко вздохнул, крепко потер ладонями лицо, взъерошил волосы. Нет, последнее дело баб на работу брать, с мужиками надо работать, с мужиками, они таких подлянок не подбрасывают. Но Машка, надо отдать ей должное, работала замечательно, на совесть, пример любому мужику.

Пургин успел изучить Машкин характер, но на всякий случай, имея малюсенькую надежду, печально спросил:

– А может, можно еще что-то сделать? Ты ж молодая, будут у тебя дети… Ты вот работать совсем научишься, я тебя в область возьму, квартиру куплю…

Как у них, у мужиков, все просто: не этот ребенок, так другой, не сейчас, так потом. И еще квартирой в области соблазняет, гад такой. Маша даже задохнулась от возмущения.

– Я, Григорий Павлович, этого ребенка вымучила, выстрадала и долго ждала. Я, чтобы с вами не поссориться, лучше даже сделаю вид, что последних ваших слов и не слышала. Вы мне работу поручили, я за нее отвечаю, сказала все сделаю, значит, сделаю. Вам ведь результат главное? Будет вам результат.

– Ну ладно, ладно, – сдался он под ее бешеным напором. – Может и правда все хорошо будет…

У Маши в конторе произошла неприятная сцена.

С самого утра заявилась завпрод Нюся, присела, для виду порешала с Машей несколько мелких вопросов, а потом безо всякого перехода огорошила:

– Мария, я считаю, что ты что-то делать должна, меры принимать. У тебя скоро ребенок родится, а ты спокойно смотришь, как твой мерин мою Светку обхаживает. Он же, подлец, поматросит и бросит, а девке страдать! Девке нужно думать, как замуж выходить, а она днями с твоим Сашкой хороводится. Люди уже и в Норкине их вместе видели. Я тебя, Мария, по-хорошему предупреждаю, уйми кобеля своего, а то я сама за дело возьмусь.

Маша давно уже знала, что Македонский гуляет. Невозможно об этом не знать. Можно не хотеть видеть, можно закрывать глаза, можно обманывать себя, но не знать нельзя. Не чувствовать невозможно. Мария спасалась тем, что просто-напросто гнала от себя эту мысль, гнала словно назойливую муху. Странно, но Мария не ревновала, никогда не ревновала и ни к кому. Ни к хозяйке, у которой снимал Македонский полдома в Норкине, ни к рыночным норкинским торговкам, ни к неизвестным ей дамам и дамочкам. Противно, да, было. Брезгливо было. Словно приходится пить грязную воду, когда мучит жажда, а другой воды напиться взять неоткуда. А жаль не было, и обидно не было. Она и сама с ним спала, дети же иначе не родятся, она хоть и Мария, но в непорочное зачатие не верила. Но вплотную, глаза в глаза, она столкнулась с изменой мужа только сейчас, в Нюсином лице.

От абсурдности ситуации Мария даже рассмеялась.

– Нюся, ты в своем уме? Твоя дочка путается с чужим законным мужем, и ты же еще приходишь права качать? Ты бы объяснила девочке своей, что нехорошо с женатыми дяденьками дружить. Рассказала бы, что женатый дяденька – это чужой каравай, а чужое брать некрасиво.

Хотела присовокупить, что девке нужно учиться и книжки читать, а не думать, как замуж выйти поскорее. Да ладно, не Машино это дело.

Завпрод Нюся такой реакции на свои слова не ожидала. Она Машу на людях всегда привечала, разговаривала почтительно, но не любила, потому как Маша периодически с Нюсиным воровством боролась не на шутку. И сейчас она хотела доставить Маше побольше боли, заставить ее страдать и мучиться, толкнуть на семейную сцену, на конфликт, может быть, на слезы на Нюсином плече. Только Маша была уже не та, что приехала в Лошки какое-то время назад, совсем не та, держать удар научилась. Мария ни на какой конфликт идти не собиралась, как не собиралась и слезы при Нюсе распускать. Выпроводила Нюсю жестко и решительно.

Но с Македонским вечером решила все же поговорить.

Не успела пережить это, как в дверь несмело постучались.

Кто еще? Неужели очередная обиженная Македонским дева? Или, того хуже, ее мамаша? Нет, с мамашей у них в Лошках только Светка, остальные самостоятельные.

– Войдите.

Дверь наполовинку приоткрылась, и на пороге возник мальчишка лет пяти.

– Здравствуйте, тетя. Я к тебе в гости пришел.

– Проходи, раз пришел, – засмеялась Маша, обрадовалась. По понятным причинам маленькие дети в последнее время волновали ее особенно сильно, притягивали к себе. Только вот незадача, детей в Лошках не было, потому что не было школы. Дети приезжали к родителям только на каникулы, остальное время жили в городах с бабушками и дедушками. А совсем маленьких детей, дошколят, и вовсе не было – Лошки место непутевое, больше неустроенные живут, не до детей. Маше же постоянно хотелось с кем-нибудь нянчиться, целовать, вдыхать запах тонких детских волос, сжимать в ладони ручку с маленькими горячими пальчиками.

– Мне дядя сказал, что у тебя есть собачка, и ты мне разрешишь с ней поиграть. – Парнишка деловито расставил точки над «и»: не по пустякам пришел, а с серьезным делом – на собачку посмотреть.

Собачку Маша сегодня оставила дома. Незабудка к старости утратила былую лихость и шустрость, больше хотела лежать, особенно в плохую погоду – суставы ломило. Конечно, беспрекословно шла, когда звали с собой, но Маша все понимала и Незабудку берегла, в дождь просто так ее в контору не таскала.

– Хорошо, сходим с тобой к собачке в гости. Только посиди, подожди немножко, я сейчас закончу дела. Ты пока мне расскажи, кто ты такой хороший будешь. Я, например, Мария.

– Я Колька, тети-Валин племянник. Тетя Валя в город уехала по делам, а мне велела хорошо себя вести и к людям не приставать. Я ведь к тебе не приставаю?

– Не пристаешь, – согласилась Маша, проворно вбивая цифры в таблицу. – А как же ты один? Ты же, наверно, есть хочешь. Ты обедал сегодня?

– Мне тетя Валя оставила молоко и булку с колбасой, а еще прянички мои любимые. Она мне из города еще привезет, потому что я эти все уже съел.

– Давай мы с тобой сейчас пойдем ко мне в гости, пообедаем по-настоящему, а потом с собакой поиграем. Ты разве не знаешь, что мальчики обязательно должны суп есть, чтобы вырасти большими?

Сказки про суп Колька слышал много раз, а в сказки он не верил. Суп, считал Колька, – это такой вид наказания, легкая его разновидность, а за что наказывать всегда найдется. Попытался выторговать бонус.

– Я суп съем, а ты мне что? Прянички у тебя хоть есть?

– У меня есть пирог с яблоками, он не хуже пряников. – Маша закрыла все окна, вышла из программы, выключила компьютер. – Пойдем.

Они пообедали, немножко помучили вяло сопротивляющуюся Незабудку, заставляя ее непонятно зачем приносить обратно кидаемую к забору палку, сходили погулять – посмотреть, как рисует расположившийся на пригорке Степаныч очередной свой пейзаж. И уже возвращались обратно, когда навстречу им выбежала из-за поворота всклокоченная Валентина.

– Колька, бесов сын, ты что тут делаешь? Убью сейчас на месте! Я что тебе сказала делать?…

Вид у Валентины был испуганный и отчаявшийся, она тяжело дышала, прижимала руку к животу под грудью, словно пыталась удержать рвущееся наружу сердце.

– Валя, Валюша, зачем ты так? – попыталась успокоить Маша. – Это я виновата, я его увела. Ты, наверно, волнуешься, что мальчик пропал, только я не знала, что ты уже вернулась.

– Машенька, да у него же краснуха. – В голосе Валентины звучала тревога. – Тебе ни в коем случае нельзя с ним рядом, особенно если ты сама не болела. Его из города сестра ко мне специально отправила, потому что еще двое детей и соседка по дому на шестом месяце. Он же заразный, гад такой! Убью!!!

Последняя угроза относилась к маленькому Кольке.

– А че я? Я ниче… – плаксиво заныл Колька. – У меня уже прыщики почти прошли, только на попе остались.

– Прыщики! Я тебе что сказала делать? Я тебе сказала дома во дворе сидеть и ни к кому не приставать, так ты ж, холера, именно к ней прицепился! Медом тебе у нее намазано?

– У нее пирог с яблоками, вкусный, ы-ы-ы… Я не виноватый, мне дяденька сказал, что она играть любит и что у нее собачка есть. Ы-ы-ы…

Валентина деловито уточнила:

– Ты давно с ним?

– Полдня. – Маша и сама перепугалась. Она знала, что при краснухе матери у плода возникают необратимые уродства и патологии, иногда несовместимые с жизнью. Проходила в институте.

– Целовалась с ним?

– Да, – тихо и обреченно ответила Маша. – И одно яблоко с ним ела.

– Ну, помогай тебе Господь, девочка. – Валентина глубоко вздохнула, крепко притянула к себе горемычного Кольку, прижала к бедру. – Ладно, может быть, еще все обойдется, не переживай раньше времени…

Маша возвращалась домой и силилась вспомнить все, что она знала про краснуху.

Краснуха раньше всегда считалась одной из самых легких детских инфекций и не требовала никакого специального лечения. В последние десятилетия внимание к этой болезни значительно возросло именно в связи с выявлением ее роли в возникновении врожденных пороков развития у детей. При заболевании краснухой беременных женщин, особенно на ранних сроках беременности вероятность развития внутриутробных пороков очень высока. Могут развиться микроцефальная гидроцефалия, глухота, катаракта, ретинопатия, глаукома, пороки сердца и других органов.

И, что самое неприятное, краснухой сама Маша в детстве не болела, иммунитета против краснухи у нее не было.

Только вечером выкристаллизовалась в Машиной голове мысль, которая не давала покоя после Колькиного ухода, вертелась и вертелась в голове будто фигурная заставка в ее компьютере. «Дядя сказал, что у тебя собачка есть… Я не виноватый, мне дяденька сказал… дяденька сказал, что она играть любит…» По всему выходило, что Кольку к Маше кто-то специально отправил. Только кто?

Ох, как же он мог? Зачем же так? Зачем так жестоко, безжалостно? Она ему верой и правдой, а он с ней так… Ну да, конечно, утром Пургин был еще в Лошках. Но теперь бежать, добиваться правды было бесполезно, Пургин прямо из Лошков двинулся в область. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

Может быть, все еще и обойдется. Ох, не нужно было Саше по всем Лошкам трепаться, что жена беременная, не нужно было раньше времени.

На другое утро вместо конторы Мария направилась в Нозорово к Гавриловне. Упрашивала и плакала, молила рассказать «что на роду написано». Гавриловна хмурилась, отмахивалась, сердилась, что она не ведьма и не гадалка, чтобы предсказания предсказывать, притискивала к груди Машину голову, мелко гладила по отросшим до плеч волосам, отгоняя слезу из уголка глаза, приговаривая:

– Ничего, девонька, ничего… Будут дети, будут, куда ж без детей… Ничего, подожди, ласочка моя, только подожди, все будет, и счастье будет, и дети будут, все будет у тебя…

Постепенно Маша успокоилась. Дни шли, а она не заболевала. Через две недели совсем было успокоилась, что пронесло, – инкубационный период, как она помнила, у краснухи две недели.

Пришли в гости Колька с Валентиной. Колька, окончательно поправившийся, отправлялся обратно к матери, зашел попрощаться. Попил чаю, со вкусом умял все пряники и сухари, весело болтал под столом ногами, трепал за уши и смачно целовал Незабудку, был совершенно рад жизни, о чем и сообщал:

– Я, тетя Маша, теперь к мамке поеду. Я без мамки совсем тут чуть не зачах. Знаешь, у меня мамулечка какая мировая! Ты, конечно, тоже хорошая, и пироги у тебя вкусные, только мамка моя все равно лучше. И у тети Поли, соседки, скоро дитеночек народится, знаешь, как нам весело будет?

Маша с Валентиной только смеялись, поощряли Кольку к дальнейшим рассуждениям.

– А мне в школу нужно, а я тут застрял. Я пока в садик хожу, в среднюю группу, а уже скоро в школу пойду. Читать и писать научусь – и в школу. А то в школу берут только тех, кто читать и писать умеет, и еще считать. Я считать уже совсем умею, могу все буквы сосчитать…

Колька с Машей крепко расцеловались на прощание и, подгоняемый Валентиной, потенциальный школьник отправился на улицу.

Маша не успела убрать посуду после чаепития, как взволнованный Колька ворвался обратно в дом:

– Маша, тетя Маша! Я же говорил тебе, что я не виноватый, я говорил, что это меня дяденька, а ты не верила, и тетя Валя на меня ругалась! Вон он, дяденька, во дворе ходит! Посмотри же!

Во дворе, в раскрытом настежь сарае, копался Александр Македонский, Бешеный Муж, что-то искал.

Выйдя на крыльцо, Маша медленно и тяжело оперлась спиной о стену, о старые, почерневшие от времени и непогоды бревна. В груди что-то щелкнуло и тут же оборвалось тонкой ниточкой, и воздуха перестало хватать. Да он и не нужен был больше, этот воздух, зачем воздух, если Маша просто-напросто умерла.

Высоко и часто подскакивал на одной ножке реабилитировавшийся Колька: он же сразу им так и сказал, что дяденька научил пойти играть, а они все не верили, ругались.

Только вот тетка Валя все равно осталась недовольна, сердито зашептала:

– Что же ты, паскудник маленький, делаешь?! Язык бы тебе вырвать! Счастье твое, что малец, не понимаешь пока… – и уже громче, Маше:—Ты прости его, девочка, ребенок, он и есть ребенок. Не слушай его, он поди и перепутал все. Прости… Может быть, все еще и обойдется…

И Колька не стал настаивать, не стал объяснять им, что ничего он не перепутал и никакой он не ребенок – в школу скоро идти, и все буквы он уже знает, а считает прямо до ста без ошибки, – только уцепился крепко за тети-валину руку, потащил к калитке. Так ведь они и на автобус опоздают, который в город, к мамке…

Глава 19. Болезнь

Не обошлось. Ничего не обошлось.

Возможно, развитие болезни подтолкнул сильный стресс, известие о том, что именно родной муж, в церкви с ней венчанный, поступил с ней наиболее жестоко.

– Ну да, я, – инфантильно бубнил прижатый к стенке Македонский, – а что ты все сама да сама. Я для тебя теперь так, пустое место. Нашла себе быка-производителя и рада-радешенька. А я, может быть, не хочу! Я молодой еще, я хочу для себя пожить! Нам с тобой детей заводить рано еще.

– Саша, это котят в доме заводят, а еще коз и коров в хозяйстве, а детей не заводят, они родятся, – в сердцах, зло бросила Маша. – Я же от тебя ничего не просила, никакой помощи, я бы сама справилась, зачем ты так с нами?

– Маш, – пошел Македонский на попятный, – ну ты погоди, еще образуется все, ты ведь не заболела. Я же не всерьез, я так, пошутить хотел. Мне, Маш, кстати, в Норкине верное дело предложили, скоро переедем, собирайся. Переедем отсюда…

– Да катись ты в свой Норкин!

В горе и в радости, пока смерть не разлучит вас…

К обеду Мария почувствовала себя нехорошо. Болела голова, знобило, работа не клеилась, и все валилось из рук. Хотелось лечь и лежать словно в мягком коконе, укрывшись с головой теплым одеялом.

– Ты, Мария, простыла, – констатировал Степаныч, – ты ноги надысь промочила? Промочила. Вот и получай фашист гранату. Тебе нонеча беречься надо, штаны теплые надевать, как все бабы делают. Видал я твои штаны, на веревке сушились, не штаны, а срамота, кусочек кружев. Мой платок носовой теплее будет. Ты должна в такую погоду дома сидеть, а ты скачешь как лошадь на свадьбе – голова в цветах, а задница в мыле. Давай, Мария, ложись, а я тебе сейчас печь затоплю да чаю сделаю с малиной. Твой-то в Норкине?

– Там, – односложно призналась Мария. Говорить не хотелось, сил не было, а тем более говорить о Македонском.

– Ну и слава богу. Так и тебе, и мне спокойнее. Давай, давай, сейчас одеяло под ноги подпихну. Носки-то шерстяные, собачьи, где у тебя?

Став полноправной хозяйкой Незабудки, Мария освоила починенную Степанычем старинную прялку, пряла мягкую собачью шерсть, вязала носки и рукавицы. Получалось у Марии не слишком ровно, не так как у мастерицы Валентины, но для носков и рукавиц в самый раз.

– Ты мне еще предложи штаны собачьи связать, – вяло пошутила Маша.

– А что, и предложу, – суровился не склонный шутить Степаныч, – хорошая мысль, между прочим. Связала бы себе эти, ну… рейтузы, вот как называется. Благо шерсть дармовая по двору бегает. Ладно уж, спи, не отвлекайся на глупости всякие. И думать, думать о плохом не смей! Тебе теперь только о хорошем думать полагается.

Как же думать о хорошем, если к утру Маша покрылась типичной краснушной сыпью. С лица и шеи она за несколько часов стекла ниже, обсыпала спину, локти, ягодицы. Припухли лимфатические узлы. Температура поднялась.

Совершенно удрученный Степаныч варил в кухне клюквенный морс и сквозь зубы бормотал бессвязные воззвания к Господу-Нашему-Иисусу-Христу, тут же обещался голыми руками придушить Македонского и снова взывал ко Всевышнему.

Незабудка, будто чуя беду, упрямо лежала на домотканом коврике у Машиной кровати, отказывалась убираться на улицу и на все попытки Степаныча выпинать негромко предостерегающе рычала.

Из города вызвали врача, и врач поставил неутешительный диагноз: краснуха.

– Что делать, доктор? – умоляюще заглядывала в глаза усталому, плохо выбритому мужчине Мария. – Что можно сделать?

Доктор только вздыхал:

– Голубушка моя, будь мы с вами в большом городе, можно было бы гамма-глобулин ввести, а здесь где же его взять? Нам гамма-глобулин не дают, нам вообще ничего нынче не дают, лечи как знаешь. И в области его сейчас нету, я узнавал. Вы поправляйтесь, а там видно будет, что с вами дальше делать.

В голосе же доктора, при всей заботливости тона, ничего оптимистического не определялось.

Никакого оптимизма не добавила и гинеколог, которую Маша посетила сразу после выздоровления. В консультацию норкинскую сама не пошла, чтобы никого не заразить, ждала врача на скамеечке на улице.

Заболевание женщины краснухой в первые месяцы беременности является абсолютным показанием к искусственному ее прерыванию, сиречь к аборту, академично и бездушно вынесла вердикт гинеколог.

– Вы у нас на учете по беременности не состоите, так что это даже лучше. Я дам направление, в нашей больнице все вам сделают. Не волнуйтесь.

Но Маша волновалась, Маша волновалась так сильно, что срывался голос, переходил с визга на шепот:

– Доктор, а может быть, обойдется? Все нормально будет?

– Да вы в своем уме? Что же тут нормального? Через шесть месяцев вы родите уродца и сами же от него откажетесь, государству на руки сбросите. Вы ж молодая еще, а за тяжелым инвалидом знаете какой уход требуется, какое это дело неблагодарное? А если и не бросите, то всю жизнь свою под ноги ему положите, а он даже оценить этого не сможет. Да зачем, зачем вам нужен бесчувственный микроцефал, он же даже не улыбнется никогда вам в ответ, я имею в виду, осознанно не улыбнется, а так-то всю жизнь свою только и будет делать, что улыбаться. Короче, придете ко мне в понедельник за направлением, и в больницу. Вы молодая, будут у вас нормальные, здоровые дети, поверьте моему опыту.

Аборт сделали нормально, ни хорошо ни плохо. Маша ничего не чувствовала под наркозом, только потом сильно болело внизу живота. Доктор сказал, что это так и должно быть, пройдет.

Маша вернулась домой, но боль все не проходила. Открылось кровотечение, температура поднялась выше прежнего. Теперь уже Александра варила морс и укутывала Машу одеялом, ей было все равно. Наведавшийся в Лошки Пургин, навестив Марию, отдал распоряжение срочно вести в больницу, не ждать.

Выходя, столкнулся в дверях с приехавшим Македонским, безжалостно прошипел:

– Я тебе, паскудник, вот что скажу: если наметил дело какое, то делай его чисто, чтобы комар носу не подточил, а не так, как ты это привык. Своими руками башку бы открутил да собакам бросил… Мараться не хочется.

Мария лежала в кровати безучастная ко всему и ко всем.

Лечение быстрых положительных результатов не давало, несмотря на то что Пургин привез из облцентра все необходимые лекарства.

Приезжала Гавриловна, ради такого дела впервые за много лет покинувшая Нозорово. Сидела подолгу у Машиной кровати, маленькая-премаленькая старушка-ребенок в белом платочке, перебирала в руках старинные четки, шептала молитвы.

– Крепись, девонька, Бог, он каждому крест по его росту отмеряет, больше чем можешь вынести, не дает. Потерпи, ясочка моя, все образуется у тебя, все наладится.

– Да как вы все не понимаете! – вяло спорила Маша. – Как вы все не можете меня понять…

Совсем забыла, что и Гавриловна потеряла единственного своего взрослого сына. Несправедлива была к Гавриловне, но не замечала этого.

Приходил регулярно Степаныч, все покушать приносил домашнего, сам готовил, старался. Миски и плошки полными так и копились на тумбочке и в ней, еда портилась.

Александра приезжала. Валентина, считавшая себя виноватой в происшедшем. Приезжали другие лошковцы. Даже целлюлитная завпрод Нюся приходила, приносила редкие деликатесы, икру и ананас.

Маше было безразлично. На Македонского с сетчатой авоськой тугих красных осенних яблок отреагировала вяло, тихо прошептала:

– Уйди, Саша. Уйди, очень тебя прошу.

Никого не хотелось видеть, ничего слышать.

Бессонными ночами Маша подолгу стояла у окна, вглядываясь в темное звездное небо, в напряжении ожидая, когда же упадет хоть одна, хоть самая маленькая звездочка. Желание у Маши было припасено заранее, надо только успеть загадать. Одно-единственное желание. Не быть, не существовать больше, уйти. Но и небо было неласково к Маше – не августовское, глубокое, звездопадное – все звезды прочно держались на своих гвоздиках, отказывались падать.

Все чаще во сне приходили мама и бабушка, и очень хотелось к ним, туда, где все хорошо, где нет ни зла, ни подлости, ни предательства. Хотелось обратно в детство, где все они еще вместе, где папа с мамой вытряхивают из пропахших дымом линялых рюкзаков большие кедровые шишки – подарок Маше, или настоящее перекати-поле, а бабушка ворчит, что навезли в квартиру всяких букашек, ползают кругом. Где Мишка, долго и упорно уговариваемый Машей, согласился наконец поиграть в фигурное катание, раскрутил ее за руку и за ногу, но не удержал и уронил головой об пол – «тодес» не получился. Где бабушкина сестра заставляет Машу говорить за столом по-французски и где кукла – это «ля пупе».

Устала. Ужасно, чертовски, смертельно устала. Устала подставлять тело под холодную проспиртованную ватку, тут же сменяющуюся колкой острой иглой, устала чувствовать кожей живота пытливые, мнущие пальцы врача, устала от пытающихся казаться веселыми и оптимистичными посетителей, от разговоров соседок по палате, от молитв Гавриловны… От всего устала. От жизни, в которой нет и не может быть ничего хорошего.

Ночью Маша прокралась на пост и, пользуясь тем, что спит дежурная сестра, вынула из шкафчика целый пузырек таблеток феназепама и старательно проглотила их все, запивая противно теплой кипяченой водой из общего бачка.

Ничего не вышло, мама с бабушкой не приняли Машу. Ее, странно спящую, заметила соседка по палате, подняла шум. Машу откачали, перевели в одноместную палату, Пургин установил возле нее дежурство.

На гневные вспышки Пурги по поводу некачественного лечения Машин доктор зло огрызался:

– Да не нужно ничего больше, все есть, вы все привезли. Я вам русским языком говорю, ничего больше не требуется. Из лекарств не требуется. Как вы, мил-человек, не понимаете, она же не борется совсем. Она жить не хочет, какие лекарства ей помочь могут, если она сама для себя решила, что ей нужно умереть? И она же не истеричка какая-нибудь. С истеричкой как раз было бы проще, а она совершенно разумно решила умереть. Что, ну что я могу поделать? Душа, видите ли, не наш профиль, это в церковь пожалуйте.

Гавриловна теперь сидела при ней бессменно, на ночь менялась со Степанычем, Пургинову сиделку прогнала. По-прежнему молилась, перебирая темные четки, насильно кормила с ложки, поила травяными отварами.

– Я так тебе скажу, Мариюшка, ничего не выйдет у тебя. Тебе на роду жить написано, жить и детей рожать, а не помирать раньше срока. У тебя на плече ангел сидит, он не даст беде случиться.

Как не безразлична ко всему была Мария, но на эти слова глаза себе на плечо скосила. Скосила, но никого не увидела, никакого ангела.

Ничего не было, ни бабушки, ни мамы, ни ангела, ни ребенка, ни семьи. Так ради чего жить? Ради чего стараться, пытаться что-то сделать, если все только уходят от нее, если никому она не нужна? Никому, кроме старухи и художника. Еще Незабудки. Если все постоянное на поверку оказывается временным, а временное постоянным? И Лошки, ненавистные и нелепые поначалу Лошки, превратились в родной дом и другого нет и не предвидится. И совсем не снятся больше ни тесные поездки в метро, ни металлически блестящая гладь Невы, ни собственные ноги, ступающие по фигурному паркету Эрмитажа…

Выздоравливала Маша тяжело и долго. С гинекологии перевели ее на терапевтическое отделение, на лечение к невропатологу. Но только и невропатолог был Маше не помощник. Новый год она встречала в больнице, и Рождество тоже. Не радовалась привезенным подаркам, даже отлично написанному Степанычем Машиному портрету не обрадовалась.

Спас положение Пургин. Явился в палату после Рождества, крепкий, холодный, румяный с мороза, и прямо заявил:

– Собирайся, Мария, поехали.

– Куда? – вяло поинтересовалась Маша. Наверно, с терапии ее опять куда-то переводят, пусть даже в психиатрическую лечебницу, все равно.

– Куда-куда? – ехидно передразнил Пургин. – В Лошки, куда ж еще! Если ты, моя милая, забыла, то у тебя работа имеется. Через десять дней твой любимый мсье Даниэль приезжает, на кого я, скажи на милость, его оставлю, если он по-нашему ни бельмеса? Будет какое-то время в Лошках жить, научную работу писать. Давай, не стой столбом, вот я вещи тебе привез какие-то, Александра собрала.

Маша хотела было сказать, что никуда не поедет, что не может сейчас дорогих гостей развлекать, но Пургин додавливал:

– Я уже договорился, лекаришка твой тебя сегодняшним днем выписывает, так что здесь тебя оставлять никому никакого резона нет. Собирайся скорее, я тебе говорю, не до вечера же мне здесь в шубе париться!

Маше он не сказал, что французский профессор мсье Даниель вообще-то собирался в Лошки летом, сдался, только когда пообещали бесплатное проживание и полный пансион, что с «лекаришкой» пришлось тоже долго общаться, выписали Машу под расписку и за щедрую благодарность.

Выйдя на улицу после долгого лежания в палатах, Маша сразу же почувствовала резкое головокружение – легкие заполнились свежим и острым морозным воздухом, толстый и ровный белый снег слепил глаза, лицо непривычно холодило, и на глаза навернулись слезы. Мария крепко ухватилась за рукав Пургиновой длинной шубы, колени дрожали.

– Во до чего довели, эскулапы, на ногах уже не стоишь. Погляди, вполовину себя стала. Меня уже к тебе даже жена не ревнует, вот какое ты нынче чучело. Ничего-ничего, сейчас доедем, а там я велел баню вытопить, Александра тебя напарит хорошенько, вся хворь из тебя и выйдет. Александра, она париться мастерица. А потом прошу пожаловать на работу, дел невпроворот.

Дома Марию ждал беспорядок и запустение. Македонский где-то слонялся, может, в Норкине, Маше было все равно. На чайных чашках в сушилке плохо отмытые следы губной помады, под кроватью чужая заколка для волос. Заколка была приметная, местной работы, единственная в своем роде. Александрина заколка. Но Маше и тут было все равно. Так, немного неприятно, словно бы в ее, Машино, отсутствие зашла в дом Александра и взяла без спроса, например, утюг.

Хоть и слабая, она за два дня заново вымыла и выскребла весь дом, переехала из их с мужем спальни в отдельную комнату. Поровну поделила, разложила по разным шкафам постельное белье, занавески, полотенца. На кухне поделила посуду, себе купила новый чайник, а старый оставила Македонскому, передвинула мебель так, чтобы влез второй стол. Ни дать ни взять питерская коммунальная квартира.

Так и зажила.

Македонский приезжал нечасто, наездами. То на пару дней, а то и на пару недель. Вел себя тихо, к Марии не приставал. Баб не водил. Вены себе вскрывать больше не пытался, ушло то время, с клятвами не лез, знал, что не простит. Может, боялся чего. Или кого.

Мария с людьми старалась не общаться без особой надобности, не тянуло. Не хотелось ни разговоров по душам, ни острой жалости к себе, ни неизбежных причитаний о том, как же она, бедненькая, теперь дальше. Жила без цели, без эмоций, без желаний. Просто жила.

Проще других было общаться с приехавшим мсье Даниэлем – во-первых, это была ее работа, а во-вторых, по душам можно говорить только тогда, когда на этом языке думаешь, а думать по-французски Маша все же не умела.

Отчего-то потянуло Машу к рисованию, отвлекало это и оттягивало, давало отдых душе. Так как художник из Маши был тот еще, то Степаныч обучил ее искусству батика – росписи по шелковой ткани акварельными красками. Можно было, не имея никаких особенных навыков и знаний в рисовании, расписывать бессмысленными абстрактными узорами большие платки и маленькие картинки. У запасливого Степаныча в хозяйстве нашелся даже большой рулон старого шелка, подъеденного с одного краю вездесущей мышью. Объеденный край Степаныч аккуратно срезал, деревянную раму для натягивания шелка легко сколотил. У Маши, кстати, со временем вполне неплохо стало получаться, она даже на продажу свои платки стала отдавать.

Легко общаться могла только с Незабудкой. Незабудка при Машином возвращении выявила такой вихрь эмоций, что свалила Марию прямо в снег, долго вылизывала ей лицо горячим шершавым языком, громко, с подвывом лаяла прямо в ухо, порвала когтями куртку. Даже в баню пришлось тащить ее с собой, Незабудка легла у самой двери и внимательно следила за тем, чтобы Маша снова никуда от нее не улизнула.

Они вдвоем частенько подолгу сидели на крыльце, старая собака и молодая женщина, плотно прижимались друг к другу боками и молчали, ни о чем не думали, так…

Прошел еще один год.

Глава 20. Домой

В середине лета Маша сидела в конторе, привычно просматривала бумаги.

Постучав, забежала в кабинет художница Оленька:

– Мария, там тебя какая-то женщина разыскивает, из туристов.

– Какая женщина? – Маша удивилась, никого из туристов она особо не привечала.

– Да мы точно не знаем, может быть и не тебя, она просто спрашивает, нет ли Маши. В общем, ты бы вышла, сама глянула.

Маша пожала плечами, но на всякий случай, взяв с собой Незабудку, пошла разузнать, кто ж может ее здесь искать.

Бабушкина сестра с их последней встречи заметно сдала, постарела и похудела. Глубокие морщины изрезали ее лицо, и она, похоже, перестала с этим бороться, пышная прежде грудь обвисла и словно бы сдулась. Но все равно, это была она, бабушкина сестра.

При виде ее Маша вдруг резко почувствовала, что перед ней практически единственный оставшийся в живых по-настоящему родной человек, родная кровь, и в носу у нее предательски запершило. Пришлось даже взять себя за нос, прижать, поводить из стороны в сторону, чтобы не брызнуло из глаз, – Маша боялась, что «Кабаниха» осмеет ее за проявление сентиментальности. Они крепко обнялись, и Маша с болью почувствовала, как мелко задрожали под ее руками плечи старой женщины. Им очень хотелось, им нужно было поговорить, много всего рассказать друг другу, но времени было в обрез – экскурсионный автобус, привезший бабушкину сестру, отходил через несколько часов, а желания остаться та не выказала. Кругом сновали туристы, шумно велись экскурсии и они устроились за комплексом, на высоком берегу над рекой. Быстрая речка искрилась и играла на солнце, желтела узкая полоска песка над водой, зеленели холмы, поднимаясь на другом берегу ввысь, к сплошной стене кедровника.

– Красиво у вас, – отметила бабушкина сестра и без паузы спросила:—Домой не хочешь?

– Мой дом здесь, – привычно и не слишком убедительно ответила Мария.

– А-а. Как муж?

– Нормально, он в Норкине работает. – Хотя хвастаться было и нечем, но врать Маше не хотелось. Она не была уверена в том, что бабушкина сестра не успела выведать все про ее жизнь.

– Машенька, поедем домой. Поедем, хватит уже. – В голосе одновременно звучали и печаль, и просьба, горечь от того, что нельзя, как встарь, взять Машу за руку, силой, упирающуюся, отвести домой. – Я одна, квартира большая, нам хватит с тобой. Мишка тебе работу найдет хорошую.

– Как он? – поспешила увести разговор Маша.

Про Мишу, лучшего своего друга детства, Маша в последнее время отчего-то вспоминала часто. Вспоминала, как водили их во Дворец пионеров на елку, и Мишка отдал Маше все конфеты из своего подарка, как по секрету Мишка научил ее плохим словам, а она, наплевав на секрет, гордо поделилась полученными знаниями за ужином, за общим столом. Вспоминала, как в семь лет он пришел к ней на день рождения вместе с мамой, бабушкиной сестрой, и Маше захотелось похвастаться им перед подружками. Она кокетливо сообщила присутствующим, что, когда вырастет, непременно выйдет за Мишку замуж, – пусть завидуют! Но Михаил ее порыва не одобрил, резонно возразил, что родственникам жениться нельзя, дети уродами будут. Откуда он это знал в свои одиннадцать, неясно, но для Маши день рождения был безнадежно испорчен. Она же привыкла считать, что Мишка никогда и никуда не денется, всегда-всегда будет рядом, а для этого непременно нужно было жениться.

– Хорошо. Женился, сын у него родился, знаешь, смешной такой, совсем как Мишка в детстве.

Ну вот, оказывается, и Михаил женился.

– У Миши свое дело, живет не тужит, квартиру себе купил большущую, за границей все время отдыхает.

Все хорошо, но произнесено это было как-то с натугой, без особого тепла и сердечности.

«Какой она все-таки тяжелый человек, – подумала Маша, – трудно с ней Мишке. Немудрено, что квартиру купил и уехал. Ей же, разумеется, одной скучно, вот и зовет меня к себе, как прежде в компаньонки нанимали».

– Ну что, поедешь?

– Спасибо, но я не могу.

– Почему? Да почему? Ты посмотри вокруг, это ж ужас, а не жизнь. Кто у тебя здесь, что тебя тут держит?

Что ответить? Действительно, кто здесь у нее? Ответить, что приятель-художник возрастом под шестьдесят, в недалеком прошлом местный пропойца? Несерьезно. Старуха в соседнем селе, умеющая предсказывать будущее, по религиозным соображениям отвергающая сахар и традиционное лечение? Смешно. Пургин с женой, детьми, внуками, извечными молодыми любовницами? Еще смешнее. Большая Медведица, как и Маша, привязанная к месту крепкой ниточкой? Так ведь ответит, что со звездами и в Питере дружить можно.

– Я не могу, у меня здесь Незабудка, – бездумно ответила Маша и осеклась, прикусила язык, сама испугалась. Испугалась, что бабушкина сестра поднимет ее сейчас на смех, развенчает последнее оставшееся.

Но бабушкина сестра только вздохнула, понимающе кивнула:

– Да, Незабудка. Понимаю.

На звук своего имени подслеповатая Незабудка, дремавшая у Машиных ног – она всегда теперь дремала, – подняла голову, внимательно поглядела на хозяйку вновь поголубевшими к старости глазами – ничего не поделаешь, катаракта. Шерсть ее давно уже не блестела на солнце, была тусклой и клочковатой, чеши не чеши. Незабудка сильно похудела, когда Маша мыла ее в реке, мокрая, с прилипшей к коже шерстью становилась похожей на стиральную доску с выпирающими в стороны ребрами. Зубы пожелтели и стерлись, из полураскрытой пасти плохо пахло.

Незабудка помогла Маше выжить в самые трудные дни после возвращения домой. Она заставляла подниматься с постели по утрам, когда больше всего хотелось, чтобы не начинался новый день, – старый мочевой пузырь не выдерживал, Незабудка просилась на улицу. Мария, накинув на плечи пуховый платок, выходила в холодные сени, открывала входную дверь и выпускала собаку. Ложиться обратно было нельзя – через десять минут Незабудку нужно было пустить обратно, не сидеть же ей, старой, на морозе. За десять минут Маша окончательно просыпалась, нехотя шла навстречу новому дню. Приходилось варить суп для собаки – мясные обрезки, крупа, мелкокрошеные овощи – не морить же голодом. Заодно готовила что-то и себе, хотя аппетита не было, но ела. И ни в коем случае нельзя было плакать – старая, верная подруга начинала истошно выть, бросалась вылизывать лицо, сильно и жестко слизывала соленые слезы.

– Все в порядке, – ласково успокоила Маша, – спи, подружка моя.

– Подружка – зеленая лягушка, – эхом повторила грустно бабушкина сестра.

Начал накрапывать дождик, и с обрыва они ушли, зашли в музей к Александре, посидели за чашкой кофе. Музей был, на счастье, пуст, и они смогли спокойно поговорить. Так, ни о чем и обо всем…

Попрощались они как-то вскользь, невнятно, словно обе боялись этого расставания. Маша проплакала всю ночь.

Осенью умерла Гавриловна. Легко умерла, как и жила. Выкопала последнюю картошку, легла с вечера спать, да утром не встала. После ее смерти сразу же появились в доме годы отсутствовавшие внук с невесткой, глядели на Машу как на агрессора. Маше ничего и не нужно было, взяла лишь на память свою чашку с ложкой.

А после похорон, мрачных и тяжелых, промозглых и сырых, еще одних в короткой Машиной жизни, старик Никодим вручил ей старые четки.

– На, возьми, Мария. Нюся просила тебе отдать.

Традиционные староверские четки-лестовки, каменные, отлакированные до блеска пальцами, оказались на удивление теплыми, словно только что вышли из старухиных рук.

– Это не просто так сувенир, чтоб ты знала, это старинная вещь, с историей. Картину помнишь, «Боярыня Морозова» называется? Так вот эта Морозова реальный человек, раскольница известная, а четки это ее сестры, княгини Урусовой. Евдокию Урусову за веру заточили в земляную тюрьму в Боровске, родные ее сюда, к нам бежали, в здешние края, а четки эти за какую-то помощь Нюсиным предкам подарили. Береги их.

Маша четки взяла и тут же воспользовалась случаем, сделала то, что давно собиралась, – попросила Никодима забрать себе ее книги.

– Созрела, значит? – удовлетворенно уточнил Никодим. – Приноси, теперь возьму. Их только от чистого сердца брать можно, иначе добра не жди. Приноси.

Пургин, увидев четки, загорелся – продай и продай.

– Маш, я ведь книги у тебя не просил? Не просил, а эту вещь очень прошу. Продай, хорошие деньги дам, очень хорошие. Домой вернуться сможешь, жилье купить.

– Мой дом здесь, Григорий Палыч, – отрезала Маша, – мне их на память оставили.

И не продала, как ни просил.

– Маш, – как бы между прочим спросил Степаныч, с аппетитом наворачивая любимой своей деревянной ложкой наваристые, густые щи – варить щи в печи Мария была теперь мастерицей, – как ты считаешь, я красивый?

Маша чуть не выронила из рук половник, решила даже что ослышалась: с чего это вдруг Степанычу интересоваться собственной красотой? Но сдержалась, вместо этого по-быстрому, по-женски прикинула что к чему, что могло ускользнуть от ее внимания в последнее время.

Все в Лошках по-прежнему, в жизни Степаныча тоже вроде бы никаких перемен. Стоп! К Нюсе приехала сестра с Украины, говорит, что зажимать совсем начали русских, захотелось на родину, в Россию. Приятная женщина предпенсионного возраста, учительница русского языка и литературы. В отличие от неустанно набиравшей килограммы Нюси, худенькая, подвижная. Из тех, что «маленькая собачка до старости щенок», улыбчивая хохотушка. Маша вспомнила, как Степаныч рассказывал, что она приходила недавно посмотреть, как он работает на любимом своем пригорке, как пишет. Вроде бы что-то там рассказывал про то, что она ему вареников пообещала с картошкой и салом, настоящих, украинских. Не из-за прекрасной ли варенишницы заинтересовался Степаныч вдруг своей внешностью?

А и правда, а красив ли Степаныч? Маша никогда об этом не задумывалась, как не задумывалась она о красоте бабушки, мамы – любила таких, как есть, любила больше всех на свете, маленькая в драку бы полезла, посмей только кто сказать, что они нехороши. И Степаныча искренне любила всей душой, даже внезапно почувствовала легкий укол ревности от одной только возможности того, что в жизни Степаныча, в его сердце найдется место и для другой женщины, кого-то кроме нее. И все-таки, какой он из себя, Степаныч? Маша смутно припомнила их первую встречу, его, замызганного и неухоженного, с тяжелого похмелья, небритого, с цветастой наволочкой в руках. Да, у него еще тапки были тряпочные, разного цвета. Но об этом Степаныче Клавдии Михайловне, Нюсиной украинской сестре, лучше не знать. Хотя наверняка Нюся уже успела расписать во всей красе. Сейчас-то Степаныч абсолютно другой, не пьет, правильно и регулярно питается, поправился даже в меру, животик наметился и второй подбородок, деньги у него завелись, а руки всегда были золотыми. И опять же, а красивый ли он?

– Маш, чего молчишь? – Степаныч после долгой паузы спросил смущенно. Видно, черт за язык дернул, кто ж такое спрашивает. Да и ответ напрашивался сам собой, не зря Степаныч по утрам на себя в зеркало смотрит, самому все ясно, нечего спрашивать, Бога гневить. – И не отвечай, если не хочешь, только не смейся.

– Да ну что ты, Степаныч! Это я так, о своем задумалась, не бери в голову. Ты у нас орел!

– Ладно тебе, орел. Я ж сурьезно спрашиваю, а ты шуточки…

– Я и не думаю даже, – Маша с трудом сдерживала смех. – Ты, Степаныч, как Карлсон – упитанный мужчина в полном расцвете сил, очень даже симпатичный. У тебя волосы на голове есть почти все, ноги не кривые, зубы на месте…

Мамочка моя, чем же еще его обрадовать?

– Маш, я ж всерьез, а ты смеешься.

– Да и не думаю я смеяться! Что ты всякие глупости спрашиваешь? Дожил до таких лет, а будто бы сам не знаешь, что для мужчины красота не главное. Вот бабушка всегда говорила, что мужчина должен быть чуть-чуть получше обезьяны…

Ох, что такое она говорит, сейчас он точно обидится. Зачастила дальше, без передышки:

– Ты, Степаныч, на все руки мастер, ты безотказный, всегда помочь наровишь. Ты самостоятельный, независимый. Сам смотри, один живешь и сам себя на все сто обслуживаешь: сам готовишь, сам стираешь, сам в избе убираешь. А как ты рисовать умеешь, Степаныч!

– Сколько раз я тебе говорил, что я не рисую, а пишу. Это в детском саду рисуют.

– Ох, прости, прости, конечно же пишешь. Пишешь. Это я рисую, а ты пишешь.

– Не зли меня, ты тоже пишешь. Я хвалить тебя не буду, но я видел последние платки, вполне, вполне.

Степаныч ушел домой, а Маше стало невообразимо грустно – еще один немногочисленный друг не то чтобы уходил, а переставал полностью ей принадлежать. Разумеется, по-хорошему она была за него рада – сколько ж можно бобылем одиноким жить, если нашлась на его век половинка, то и замечательно, но все равно, все равно…

Если так и дальше пойдет, то очень скоро вдвоем с Незабудкой они и останутся.

Зимой Маше пришла из Питербурга ценная бандероль. В маленьком свертке лежали ключи от квартиры и завещание. Она, Мария Македонская, в соответствии с последней волей гражданки Коллер Екатерины Семеновны, являлась отныне обладательницей квартиры по адресу: Санкт-Петербург, Мытнинская набережная… Старинной, большой квартиры бабушкиной сестры, где в детстве Мария была так счастлива.

Дыхание от неожиданности, от радости у Маши перехватило – это была возможность наконец-то вернуться домой, настоящая, реальная возможность, без всяких отягчающих обстоятельств в виде чьего-то дурного характера. Это был праздник – из Лошков дорога обратно была много труднее, чем туда. Это только казалось, что все в руках каждого из здешних жителей, что, как приехали, так в любой момент легко и уехать можно, только вот уехать почти ни у кого не выходило. Ехать было некуда или незачем. Или место это такое странное, Лошки, затягивало, не отпускало от себя. Будто омут.

Маша до самого утра не ложилась спать, пила чай на кухне, курила, снова и снова вспоминала свое детство с регулярными поездками к Мишке на Мытнинскую, самого Мишку, молодую еще бабушкину сестру – Мишкину маму, древнюю старуху с неестественно прямой спиной, в черном у окна – прабабушку.

Да вот только утром убрала ключи вместе с завещанием в шкаф, под стопку постельного белья, привычно потрепала по ушам подошедшую потереться лохматым боком собаку, налила им обеим теплого молока и пошла одеваться на работу.

К весне и Незабудка совершенно сдала. Она приволакивала задние лапы, почти оглохла и совсем плохо видела. Не замечала стоящую во дворе Машу, реагировала только на движущиеся предметы. Уйдя в глубь двора, иногда она умудрялась там заблудиться и вместо крыльца выходила к калитке. На лапах у нее появились незаживающие язвы, которые Маша безуспешно смазывала приготовленным по рецепту Гавриловны снадобьем.

Степаныч сошелся наконец с Клавдией Михайловной, и она переехала к нему в избу. Маше было отчасти смешно, что два таких немолодых и некрасивых, по ее понятиям, человека так нежно воркуют друг с другом, так ласково заботятся друг о друге. Маша невесело усмехалась: вот ведь, жизнь не заканчивается в такие годы, и только у нее, у Маши, молодой и красивой, на личном фронте ни войны, ни мира. Ничего нет.

Степаныч, несмотря на нежданно свалившееся на голову семейное счастье, Марию одну не бросал. Они с Клавой, Клавунькой заходили, звали к себе в гости. Они же и помогали хоронить собаку. Маша с Клавой заворачивали в старую плащ-палатку то, что осталось от роскошной некогда кавказской овчарки, Степаныч отогревал паяльной лампой не оттаявшую до конца землю, рыл яму.

От Незабудки у Маши остались только пушистые носки да память рук, готовых в любую минуту по привычке потрепать, похлопать, прижать к своему боку, почувствовав ладонями мягкость и живое тепло шерсти, ощутив сердцем податливость и преданность последнего безраздельно принадлежащего ей существа.

На дворе стоял апрель.

– Григорий Павлович, я уезжаю, – объявила после майских Маша.

– Ну вот, опять. Куда в это раз? Снова в больницу?

– Нет, я в Питер еду, домой. – Впервые за годы Маша назвала Питер домом. Пургин поднял голову от бумаг, внимательно поглядел в глаза.

– Решилась, значит? Что ж. Где жить собираешься? Снимать будешь?

– Нет, у меня там квартира есть, мне бабушкина сестра оставила. Я просто не говорила никому. Она умерла перед Новым годом, а мне оставила квартиру. Я не хотела ехать, у меня Незабудка… а теперь меня ничто не держит. Григорий Палыч, отпустите меня, пожалуйста.

Пургин растерялся, почесал седой ежик волос, сердито забубнил:

– Да что я, изверг, что ли, какой! Я тебя держать и не собираюсь, и прав у меня таких на тебя нет. Я разве не понимаю, что Питер с Лошками сравнивать нельзя? Ты молодая, у тебя все впереди, нечего тебе тут делать.

Пургин еще помассировал череп, пошуршал короткострижеными волосами, потер руками лицо. Напрягшись, через силу выдавил из себя:

– Я, Маш, по тебе скучать буду. Мне тебя будет не хватать… Вот, блин, будто и в самом деле мне правую руку отхватили.

– Григорий Палыч, ну что вы! Я же так, мелкая сошка, это вам спасибо за науку, я от вас многому научилась.

– Хоть хорошему? – усмехнулся Пургин и, чтобы не рассиропиться перед ней окончательно, по-деловому спросил:—Родственница твоя умерла перед Новым годом, так? Ты в курсе, что в течение шести месяцев должна заявить о своих правах на наследство? Не тяни здесь, торопиться тебе надо.

– Ой, правда? Я и не знала, хорошо, что вы сказали. Я потороплюсь, только мне же выписаться нужно. Это долго, вы не знаете?

– Позвони завтра днем, напомни мне. Я буду в Норкине, дам там команду, подъедешь, и тебя сразу выпишут. – Пургин быстро перешел на деловой тон. – Наши ведь, лошковские, в норкинской ментуре прописываются.

Пургин, чуть подумав, добавил:

– Вот еще что, я в твои дела не лезу, сама знаешь, но тебе бы развестись, пока здесь прописана. Я скажу, проблем не будет. Ты слышала про совместно нажитое в браке имущество? Как бы твой претендовать не начал.

Македонский, прознав о счастливо свалившемся на голову наследстве, приободрился. Он снова обосновался в Лошках, ходил по поселку, прихлебывая из банки дорогое немецкое пиво, вещал о том, что пожили, хватит, пора и честь знать. Развеялись, значит, они, развлеклись на природе, пора и обратно в город, к большим делам. В Лошках-то, ха-ха, одним лохам место.

Услышав, что его в город Питер никто не берет, Македонский воспринял известие как шутку, долго не хотел верить. Сперва отшучивался в ответ, затем, начиная осознавать, что дело для него пахнет керосином, принялся увещевать жену:

– Маша, Манюнечка! Как же ты можешь так говорить? Маленькая, сама подумай, ведь мы ж семья с тобой, муж да жена – одна сатана, как говорится. Маша, скажи мне честно, ты ведь меня любишь? Что было, то было, Маша. Маша, я ведь тебя люблю…

Перед глазами у Маши пронеслась вся ее семейная жизнь. Веселье и праздники первого времени, потери, печали, скандалы с последующими бурными примирениями, одиночество, снова потери… Как ни нивелирует время все негативное, а на круг выходило, что и счастлива-то Маша в замужестве была недолго. Может быть, сама виновата…

Маша долго и печально посмотрела мужу в глаза, склонила голову, грустно ответила:

– Тяжелое это дело, Саша, тебя любить. Тяжелое и неблагодарное. Прости.

Но Македонский присутствия духа не терял, тоже, должно быть, помнил про совместно нажитое имущество.

Мария поехала в Норкин и быстро развелась с Александром Македонским. Здесь же ей, с помощью того же Пургина, наскоро выправили новый паспорт на имя Марии Константиновны Мурашкиной.

Пургин, кстати, подал еще одну хорошую идею: Клавдия Михайловна со Степанычем переселились в Машин дом, а Македонского отселили в старый, маленький домик Степаныча.

– Мария, – посоветовал между делом Пургин, – ты меня извини, конечно, но ты купила б себе одежду приличную, в большой город едешь. Съезди в Норкин, сходи в универмаг, на рынок зайди. Ты денег не жалей, билет я сам тебе куплю на самолет.

Маша провела ревизию старых своих, еще питерских вещей, снятых с чердака, и обнаружила, что ехать ей в самом деле не в чем: из старых она просто-напросто выросла, пришлось все отдать Нюсиной Светке. В гардеробе ее были теперь в основном джинсы, свитера, футболки, возвращаться в таком виде домой не хотелось. Подошли только кожаные туфли-лодочки, качественные, вне моды. Маша поехала в Норкин, обошла все магазины, но ничего подходящего не нашла. Все предлагающееся не соответствовало Машиному представлению об облике большого города. Она сходила в парикмахерскую, ровно подстригла сильно отросшие волосы, выкрасила голову французской краской, а на обратном пути набрела на рынке на развал раскладушек «секонд-хенд». Именно здесь нашла неприметный с виду, тонкого полотна костюм изысканно серого цвета и, не задумываясь, купила. Костюм сел как влитой, выгодно подчеркивал ранний загар, стройную фигуру, налившуюся после беременности грудь. Ну и пусть он с чужого плеча, в детстве ведь Мария всегда донашивала вещи после внучки бабушкиной подруги.

Говорят, что вещи несут на себе отпечаток своего хозяина, вбирают в себя часть его энергетики. Оставалось надеяться, что неизвестная прежняя хозяйка костюма была в этой жизни более удачлива, чем она, Маша.

Часть вторая

Мария Мурашкина

Он придет, как только позовешь…

Может быть не белый, словно снег,

Но внезапно, будто летний дождь

Явится…Все будет как во сне.

Он присядет рядом, помолчит,

Заведет с тобою разговор,

Пластилинового ежика вручит

И останется навечно с этих пор.

Если рядом он – не страшно ни чуть-чуть,

Cтрашно только вдруг соскучится, уйдет.

Есть у каждого свой ангел, как-нибудь

Он объявится, найдет тебя… найдет.

Меден Аган

Моему ангелу.

Глава 1. Долгожданная встреча

Маша отдыхала во дворе, привычно устроившись прямо на нагретых солнцем ступенях крыльца, а над головой, в гуще яблоневой листвы выводила рулады старательная, незаметная с крыльца пичуга. Пичуга пела переливчато, красиво и тонко, музыкально, будто по нотам. Свой незатейливый мотив она повторяла снова и снова – ненадолго замолкала передохнуть и принималась с самого начала. Голос ее звучал над двором все громче и громче. Маше казалось, что маленькой птахе и самой уже надоели эти без изменений повторяющиеся голосовые упражнения, птица начала раздражаться, из хрустального горлышка вырывалась уже не мелодия, а самая настоящая сирена. Сирена била по ушам, заползала внутрь головы и грохотала там набатным колоколом.

Маша открыла глаза, не сразу поняла, где находится. Показалось, что наоборот, именно не проснулась, а провалилась в какой-то причудливый сон, и в этом сне она в чьей-то чужой квартире лежит, свернувшись калачиком, на краю огромной, вычурной кровати, а кругом звенит и звенит колокол. Захотелось побыстрей проснуться, вновь почувствовать под собой нагретые солнцем щербатые доски.

Входной звонок, казалось, вот-вот охрипнет. Кто-то упорно снова и снова нажимал на кнопку, не уходил. Это мог быть только старик-консьерж с бутербродом, больше Маша никого в этом доме не знала, не ждала.

Мария неловко поднялась: нога во сне затекла, ее прошило множеством острых иголок, и пришлось, прихрамывая, босиком ковылять до входной двери. Она немного повозилась с чужим замком, не желающим подчиняться незнакомым рукам, открыла дверь.

На пороге квартиры вместо ожидаемого одышливого, рыхлого старика вырос молодой мужчина в отличном легком сером костюме, не очень высокий, но плотный, с намечающимся животиком, представительный. За спиной у него Мария разглядела еще одного крепыша, попроще.

– Почему открываешь и не спрашиваешь кто?

Действительно, ведь постоянно же по телевизору показывают, что в крупных городах очень сложная криминогенная обстановка. Особенно летом, когда все на дачах да в отпусках. А в этой квартире сейчас никого быть не должно…

Маша хотела проворно захлопнуть дверь прямо перед носом непрошеных гостей, но первый, в костюме, ловко оттеснил ее, навалившись животом, и беспрепятственно проник внутрь. Более того, он крепко ухватил Марию двумя руками за плечи, уверенно прижал к себе и не собирался отпускать.

– Мурашка! Наконец-то! Сколько тебя ждать можно? Я собирался уже сам за тобой ехать, да только, извини, сейчас сезон, время такое горячее, все откладывал.

Тесно и неудобно прижатая грудью к нагрудному карману пиджака Мария могла лишь слабо пискнуть. Сзади, за спиной, раздался голос:

– Михал Юрич, я внизу подожду?

– Да, Валера, подожди в машине.

Мамочка, ведь это же Мишка! Кроме него, ее никто не называл Муркой и Мурашкой. Мишка-друг, Мишка-дядя, которого она никогда, собственно, как дядю не воспринимала, Мишка – «М+М=Д». Маша плюс Миша равно Дружба.

Только никакой это не Мишка. Мишка всегда был на голову выше нее, безо всякого живота и с копной курчавых, темных волос, а этот гражданин имел приличные залысины, по всему видно упорно боролся с лишним весом и ростом был почти вровень с Машей. Если ему сейчас предложить поиграть с ней в фигурное катание, то он не то что уронит головой об пол, он вообще не сможет поднять и раскрутить. Нет, не Мишка, это теперь был чужак, и никаких теплых чувств у Марии к нему не возникало, несмотря на абсолютную близость и «Мурашку». Стильные очки в тонкой позолоченной оправе придавали его взгляду строгости и серьезности, аккуратная стрижка – волосок к волоску – добавляла респектабельности. И запах от него исходил не прежний, Мишкин, а индифферентный букет незнакомого тела и хорошего парфюма.

Машка отлично помнила всех своих близких по запаху. Помнила, как пахнет бабушка цветочным мылом и лекарствами, с кислинкой, помнила мамин запах полевых трав, крепкого кофе, крема для рук, запах простора и весеннего ветра, папа пах сигаретами «Ява», шерстью колких свитеров и длинными романтическими сказками перед сном, даже как пах Македонский, Мария помнила. И Мишка всегда пах зеленкой коленок, акварельными красками, порохом расстрелянных пистонов, влажностью вечно разгоряченной головы вперемешку с польским шампунем «Кася», ирисками в кармане, событиями и приключениями.

А этот? Никаких тебе ирисок и зеленки. Никаких тебе «М» и «Д».

И, самое главное, зачем он явился? Нарисовался сразу же, словно подкарауливал. Ну да, сам же проговорился, что ждал. Зачем?

Этот вопрос можно было бы себе и не задавать. Машка все прекрасно понимала. Она чувствовала себя агрессоршей, вторженкой, незваной приживалкой. «Была у зайчика избушка лубяная, а у лисы ледяная…» Машка оказалась той самой лисой. С какого такого перепуга она решила, что может быть хозяйкой большущей квартиры в центре Питера, с окнами на Неву? Квартиры, на которую если кто и имеет право, то это Мишка? Здесь он родился, вырос, большая часть его жизни прошла здесь, как раз таки в той комнате, что окна на Неву.

– Здравствуй, Миша, – деревянным голосом смогла выдавить из себя пристыженная Мария.

– Устала? – спросил Мишка, отпуская ее от себя на длину вытянутых рук, заботливо заглядывая в глаза. – Спала, что ли? Мурка ты моя, Мурка…

Маша, перед тем как прилечь, сняла жакет, осталась в тончайшем шелковом топе на голое тело (остатки прежней роскоши, чудом уцелевшие на лошковском чердаке), который не то что ничего не скрывал, а наоборот, только все заманчиво подчеркивал. Раньше Машка любила именно такие вещи, а теперь бессознательно прикрывала руками грудь и плечи. Безуспешно прикрывала, помня еще и о том, что именно этот легкомысленный топик наиболее ярко подчеркивает особенности ее сельскохозяйственного загара – темные, загорелые руки, потемневшую шею с мыском темной кожи и белющие, с ровным резким контуром плечи и грудь. Словно клоун.

– Слушай, я не подумал, что ты с дороги, я сразу к тебе, как только Гаврила позвонил.

– Гаврила?

– Внизу сидит, консьержка. Гавриил Мефодьевич, представляешь себе, вот имечко! Он мне обещал сразу же отзвониться, как только ты приедешь. Я ж не могу тебя здесь караулить целыми днями.

Разумеется. Разумеется, Михал Юрич. Вы не можете караулить, для этого есть специально обученные люди, вроде наймита Гаврилы. А вы, Михал Юрич, так мелко не плаваете, у вас время дороже золота.

Яппи. Young Urban Professional, молодой городской профессионал. Представитель отдельной субкультуры, в дорогой консервативной одежде, дорогих очках известной марки, дорогих ботинках. Его внешний вид – его витрина. Правила игры требуют выглядеть бодрым, здоровым, энергичным и успешным; любимая тема – нехватка времени. Неприлично любое проявление ненависти и зависти, удела лузеров, все дружелюбно и вежливо. Удары судьбы и неприятности тщательно скрываются. Кухня предпочтительна низкокалорийная, хороша японская, музыка этно – чтобы не отвлекала от работы. Увлечения: фитнес, личностный рост, чтение модной литературы, просмотр модных новинок и так далее и тому подобное…

Словно в ответ на эту мысль, в кармане у Михаила зазвонил телефон. Миша достал из нагрудного кармана маленький плоский аппаратик, нажал кнопку. Свой любимый старенький телефон, верой и правдой служивший ей все эти годы, Маша перед отъездом из Лошков отдала Степанычу – тот не хотел брать, отказывался, говорил, что блажь, но Мария настояла, сказала, что обязательно будет звонить. И хорошо, что отдала, подумала она – сейчас, по сравнению с Мишкиным, ее старенькая «Нокия» выглядела бы как небольшой кирпич рядом с фарфоровой статуэткой.

Было слышно, как в трубке кто-то истошно верещал. Михал Юрич послушал, посуровел лицом и спокойно выговорил собеседнику:

– И зачем ты мне звонишь? Что ты от меня хочешь? Между крановщиком и тобой существует целая цепь специалистов, с них и спрашивай, а ты зачем-то мне звонишь. Чтобы я тебе посочувствовал? Так я тебе сочувствовать не буду, я вас всех денег лишу. И прорабу скажи, что он вместе с крановщиком за такие фокусы будет без зарплаты работать, за еду, до тех пор пока все не исправят. Пусть они сколько угодно кричат про рабство, пусть в Страсбургский суд жалуются, но работать будут, сколько я скажу. Все-таки, Жора, я не понимаю, почему я должен этим заниматься? Все, я занят.

Михаил сердито выключил телефон, а Маша почему-то пожалела не его вовсе, а бедолагу Жору, прораба и крановщика.

– Прости, Маш. Ну, рассказывай…

О чем? О чем она должна была рассказывать? Что вообще нужно отвечать человеку, которого не видела столько лет, на призыв «Рассказывай!»?

Маша пожала худыми загорелыми плечами:

– Все хорошо, Миша, спасибо.

Телефон в Мишкином кармане запиликал снова. Михал Юрич недовольно послушал собеседника, произнес единственную фразу «Я занят» и отключился.

– Выглядишь классно! Мурашка, ты просто красавица стала! Загорелая, румяная, вот что значит жизнь на свежем воздухе!

– Спасибо, Миша.

При упоминании загара Мария только еще тщательней принялась прикрывать себя руками.

Несмотря на Мишкино воодушевление, Маша его радости не разделяла, отвечала вяло и невнятно, ждала, когда он заведет тот самый разговор, ради которого пожаловал. Очевидно, разговор предстоял серьезный, потому что друг детства форсировать события не стал.

– Маш, я смотрю, ты в самом деле устала.

Телефон не заставил себя долго ждать. Маше было слышно, как в мобильнике недовольно, на высоких нотах вопрошал женский голос:

– Михаил, я хочу знать, ты что, забыл, что у твоего сына сегодня день рождения? – верещало в трубке.

– Нет, я не забыл, – спокойно и выдержанно отвечал жене Михаил.

– Мы тебя ждем. Мы ждем уже полдня, мы можем поехать без тебя, если тебе совершенно нет до нас дела!

– Не надо без меня, передай Даньке, что папа уже едет. Я буду в течение часа.

И дал отбой.

Маше захотелось расспросить Мишку про сына, у которого, оказывается сегодня день рождения, поздравить, но ничего такого она не сделала, ничего не сказала, и Миша промолчал, не стал рассказывать о семье. Кто такая нынче Мария в его жизни, чтобы посвящать ее в семейные дела?

– Ладно, ты отдыхай, у нас еще будет время пообщаться. Если честно, я тоже сегодня в цейтноте. Я там тебе купил кое-чего пожевать, в холодильнике лежит. Йогурты всякие, сыр, рыба.

– Спасибо, Миша. – Маша повторяла одну и ту же фразу как заведенная.

Миша достал телефон, нажал кнопку.

– Валера, что ты там сидишь? Я же забыл все взять, неси давай и поедем.

Он успел только вручить Маше свою визитку:

– Звони мне, лучше по тому телефону, который на обороте, от руки – это личный. Если какие проблемы, сразу звони.

Маша хотела поинтересоваться, а можно ли звонить Михал Юричу, если нет проблем, просто так, но в дверь позвонили. Впрочем, Маша все равно не спросила бы. На пороге стоял Валера с каким-то неимоверным букетом цветов и тортом. Миша забрал цветы:

– Это я тебе вез, только забыл.

В грудь Маше уперся чудо-букет. Таких букетов она никогда живьем не видела. Он состоял из какой-то жесткой сетки, нарезанных квадратами холщевых салфеток, желтой пакли, подсолнухов, спиральных зеленых стеблей и искусственных пчел. В Машины времена таких букетов не делали, их заворачивали в пластик с золотой каемочкой, не приклеивали искусственных насекомых и не засовывали туда зеленые палки. Букет был удивительно хорош, но бездушен и ненатурален, как, впрочем, и ее бывший друг. Маше гораздо милее был бы пучок ромашек вперемешку с травой, как дарил приятель Степаныч.

– Спасибо, Миша.

Миша посмотрел пристально, хотел что-то сказать, но не сказал. И еще раз спасибо, ни на какие серьезные темы говорить у Маши не было сил.

– Все, я пошел, ешь торт. – Он наклонился и клюнул в щеку, и Машка почувствовала исключительную неловкость, сродни той, что охватила ее когда-то, когда Мишка пришел к ней на седьмой день рождения и, вручая букет чахлых гвоздичек, поцеловал.

Маша повертела в руках плотный кусочек картона, тоже строгий и выдержанный, ровные черные буквы на чуть сероватом фоне. Строительная корпорация «ГородСтрой», генеральный директор. Поня-я-ятно. А Маше-то раньше чудилось, что Мишка – компьютерный гений. Между прочим, ему больше подошли бы длинные волосы с хвостиком на макушке, широкий свитер грубой вязки и джинсы. Именно каким-нибудь сисадмином он больше был бы ей по душе, а так…

Короче, хорошего от бывшего друга не жди. «М+М» больше не равнялись «Д», стояли далеко друг от друга, сами по себе.

В холодильнике действительно обнаружилась еда. В кухонном шкафчике непочатая коробка чая, закрытая банка кофе, сахар, пакет с печеньем. В целом же почти все шкафы и полки в квартире были пусты, вещи бабушкиной сестры исчезли, исчезло и все то, что сопутствует обжитому человеческому жилью, – альбомы с фотографиями, дорогие сердцу мелочи и безделушки, зубные щетки и мочалки, старые газеты, пригодные, чтобы куда-то подстелить при случае, запасы круп и специй в баночках, цветы в горшках. Кто-то избавил Машу от мороки с рассортировыванием и выбрасыванием чужого нижнего белья, ношеных чулок, пропахших другим человеком вещей, старой обуви, не успевших пригодиться лекарств. В огромной гардеробной было заботливо оставлено в углу только немного того, что может пригодиться, что вполне прилично оставить молодой женщине от женщины старой. Почти новая норковая шуба классического фасона, хорошая куртка «Лухта», пара неношеных кожаных сапог на низком каблуке, теплый шарф в упаковке.

Было в квартире неуютно и пусто, стерильно.

Старую квартиру Маша тоже с трудом узнавала. Тщательно выполненный евроремонт уничтожил все то, что хранила она в памяти долгие годы, лишал жилище души. Тяжелые плюшевые шторы с бахромой и кистями сменились легкими занавесками из цветной органзы, вместо вышитой льняной скатерти – блестящее, навощенное дерево стола, репродукции картин русских художников в толстых золоченых рамах уступили место легкомысленным, бессмысленным постерам, обрамленным тоненькими ленточками металла. Из того, прежнего, из ее детства остались только старинное зеркало в темной резной раме, круглый столик на витой ноге да шкатулка, одиноко ютящаяся на новом, светлом комоде. В шкатулке бабушкина сестра хранила раньше квитанции за квартиру, билетики подписок на газеты и журналы, прочую важную мишуру вроде бумажек из сапожной мастерской и талончиков к врачу. Маша бережно погладила пальцем рифленую крышку с отбитым краем – это тоже они с Мишкой постарались, играли в рыцарей и мечом смахнули шкатулку на пол – осторожно, любовно приоткрыла старенькую крышку. Внутри, как ни странно, по-прежнему лежали оплаченные счета за свет, телефон, коммунальные услуги, разные квартирные документы, запасные ключи и деньги. Рубли, доллары и евро, не так чтобы очень много, но и немало. Первой ее мыслью было позвонить Михаилу, сказать, но, подумав, Мария сообразила, что деньги тоже оставлены ей – слишком тщательно были вылизаны все углы, чтобы пропустить деньги на видном месте.

В шкафу нашлась и большая коробка из «Британского дома», та самая, что отдала Маша перед отъездом. Она села по-турецки на полу, разложила вокруг себя реликвии. Пожелтевшие от времени бабушкины бусы из речного жемчуга, посеревшее кружево от маминого платья, Машина детская косичка с голубым бантиком, завернутая в листы старого журнала «Огонек», значок «Ударник коммунистического труда», документы, аттестаты, дипломы, свидетельства о смерти, фотографии…

В отдельной папке с тесемками сохранились и прабабушкины рисунки. Маша принялась с интересом разглядывать. Теперь, после Лошков, она чувствовала себя почти специалистом в том, что касалось живописи. Раньше она всегда считала, что прабабушка рисовала неплохо, но не более того, а теперь, вглядываясь в легкие, невесомые мазки, штрихи, наброски, словно ощутила идущее от листов бумаги тепло, свет и любовь к ней, Маше. Маша подумала, что обязательно нужно будет вставить рисунки в рамки и повесить над кроватью вместо идиотской картины подражания Кандинскому, с жирными, будто хохочущими кляксами по всему полю.

Еда из холодильника была на удивление вкусной, непривычной. У себя в Лошках она не покупала йогурты и расфасованные по коробочкам творожные массы – зачем, если прекрасно можно самой наделать творога из Зининого молока, перемешать его с вареньем. И коробочки все были непривычные, раньше таких не продавали. Некоторые из них Маша видела в рекламах по телевизору. Подкачало только молоко из картонной пачки – это было не молоко, совсем не молоко, какая-то бело-голубая водичка без вкуса и запаха. Хм, чем же нужно корову кормить, чтобы она такое молоко давала, поразилась деревенская Маша.

Маша включила телевизор, пощелкала кнопками пульта. Она щелкала и щелкала, а каналы все не заканчивались, перевалило уже за сорок. Вихрем проносились куски музыкальных клипов, реклам, новостей, каких-то викторин, сериалов. Вот это да! И телевизор был не совсем телевизором, а стоящим прямо на полу, на толстых слоновьих ногах одним тоненьким экраном, без выпирающей далеко назад трубки кинескопа. Таких плазменных панелей в Лошках было всего три, да и появились они совсем недавно – две в гостинице и одна в ресторане, Пургин привез. В домах же таких телевизоров не было ни у кого, у Степаныча, у того вообще старый-престарый, чиненый-перечиненый «Горизонт» стоял, из полированного дерева. Это ж как здорово, когда столько каналов в телевизоре, всегда можно выбрать что-нибудь хорошенькое, для души.

И стиральная машина-автомат у Маши теперь была, и посудомоечная машина, и микроволновая печь с грилем, и моющий пылесос, и даже ноутбук.

Живи и радуйся!

Проснулась Маша на новом месте, как и привыкла, рано. Да и как сказать проснулась, если почти не спала. Дышать в квартире было совершенно нечем, а стоило раскрыть окна, как от сквозняка, от холодной воды реки за окном сразу стыли голые руки. Раскрытое окно, впрочем, от духоты тоже не спасало, наоборот, сразу влетал в спальню гул не засыпающего ни на минуту города. На набережной чихали и шелестели шинами машины, кричали люди, лаяли собаки, гремела музыка с проплывающих под окнами прогулочных пароходов, отчаянно выла сигнализация. Город провожал белые ночи. Непривычная серая хмарь, ни ночь ни день, тоже мешала спать.

И никаких тебе утренних птиц за окном, бесшабашных и рьяных в своем пении, просто музыка и крики сменились какофонией звуков от быстро уплотняющегося потока машин, солнце грело асфальт, выхлопы поднимались вверх, заползали в раскрытое окно как зарин-замановая газовая атака.

Неужели раньше, в той, долошковой жизни, Маша спокойно могла все это воспринимать? Ее не будили голоса и сирены под окнами, не мешали не прекращающие ни на минуту ездить автомобили, не мучила духота?

Совершенно разбитая Маша приняла душ – пожалуй, есть все-таки своя прелесть в жизни в большом городе, централизованный водопровод с избытком холодной и даже горячей воды – это великое достижение цивилизации, – позавтракала и принялась собираться на кладбище.

Кладбище было маленьким и старым, по воле обстоятельств оно затесалось в черте города, фатально соседствуя с жилыми домами. Просто город вырос, раздался вширь, а кладбище осталось на своем месте. На нем давно уже почти не хоронили, только подхоранивали в уже имеющиеся могилы.

Старые тополя и липы щедро делились густой тенью, худенькая речка несла свои грязные воды мимо покосившихся крестов, новеньких мраморных плит, гранитных памятников.

Странно, но именно здесь, на кладбище, Маша впервые после приезда почувствовала себя почти что счастливой.

После долгой разлуки город не произвел на нее сильного впечатления. Может быть, она слишком много возлагала на эту встречу. Как в детстве, летом, когда бабушка, поддавшись уговорам, изредка брала Машу с дачи в город. Маша ехала в электричке и предвкушала какие-то большие перемены, сердечные встречи, счастливые события. Но оказывалось, что ничего не изменилось с начала июня, только подросла трава во дворе, зацвели космеи на клумбе. Никого из друзей не было в городе, только на заборе детского сада сидели как деревенские куры Нинка с Веркой из соседней школы, но с ними Маша не дружила. Да еще они были и на два года младше, малявки.

И снова город, живший своей собственной жизнью, никак не отреагировал на Машин приезд. Толчея метро чуть не свела с ума, стерильная бездушность супермаркета наводила на мысли о полной здесь Машиной ненужности. А еще Маша отчего-то испугалась турникета в метро, ей казалось, что сейчас она без привычки не справится с ним, не сможет пройти, и тогда станет абсолютно ясно не только ей, но и окружающим, какая она тут чужая, как ее никто не ждет.

Огромный букет, вчерашний Мишкин подарок, оттягивал руки, мешал в толпе. Все отчего-то таращились на цветы, потом на Машу, и ей становилось совсем уж неудобно.

Дома, в Лошках, ей казалось, что в большом городе все люди какие-то удивительные, исключительно красивые, хорошо одетые. Поэтому она и на кладбище вырядилась в единственном своем костюме, на каблуках. Каблуки мешали ходьбе, ноги периодически подворачивались, в костюме было жарко, а кругом сновали комфортно одетые в джинсы и сандалии девушки.

И только на тихой кладбищенской аллее, пустой и прохладной, Маша почувствовала, что точно знает, куда и к кому идет. Она шла туда, где всегда нужна и любима.

Бабушкина сестра сдержала слово – могилы содержались в порядке даже после ее смерти. Большой цветник бабушкиного памятника украшали толстенькие цветущие маргаритки. У родителей были обновлены фотографии, по новой обведены золотом буквы. Без Маши установили и деревянную скамеечку.

Маша присела, помолчала. Никак не могла подобрать слов для начала разговора.

– Здравствуйте, вот я и вернулась, – сказала совсем тихо после долгой паузы.

Дальше разговор пошел легче. Маша выметала метелочкой, хранившейся испокон века за гранитной плитой, листочки и соринки, вытирала мокрой тряпкой памятники и рассказывала, рассказывала. Бессвязно, невпопад, вперемешку со слезами, но все ведь и так было понятно – они же всегда все видели, они всегда были с ней рядом.

– А еще Гавриловна сказала, что все у меня будет хорошо… надо только подождать. У меня на плече ангел сидит, он поможет…

Словно в ответ на это в плечо что-то мягко и легко стукнуло. Это упала маленькая сухая тополиная веточка. Мария подняла голову – на старом тополе, крепко уцепившись лапами, сидела жирная городская ворона. Сидела и, наклонив голову, пристально наблюдала за Машей.

– Это что ж вы такое делаете? – раздался с дорожки чужой, высокий голос. Невзрачная женщина в широком плаще, неопределенного возраста и неопределенных намерений подошла совсем близко.

Мария растерялась.

– Я? Я тут убираю…

– И без тебя уберут. Уходи, нечего по чужим могилам сидеть.

– Это не чужая… Это моя могила. То есть не моя, а… Короче, что вам нужно?

Женщина прищурилась, задумалась, кивнула в сторону могил:

– Твои? Вернулась, значит? Долго тебя не было. А я тут часто бываю, заодно и за могилами приглядываю. Мне Екатерина Семеновна про тебя рассказывала… Иду, смотрю, чужая девка у могилы трется, а тут, сама знаешь, сколько охотников до того, что плохо лежит…

Маша не знала. Не знала и даже не представляла, что может плохо лежать на кладбище. На кладбище, по определению, все лежало хорошо и прочно.

– Ох, боже ж ты мой, ну как только в голову пришло! – странная женщина проворно вытащила из цветника принесенный Машей букет, коротко обломала стебли, растрепала и надорвала обертку, поясняя:—Упрут же ж красоту такую, украдут и продадут. Жалко. А так мы сейчас его растреплем, чтобы никому не нужен был…

Роскошный Мишкин букет под ее ловкими руками на глазах превращался в веник. Маше хотелось плакать до слез. Не то чтобы она не могла сама купить цветов, нет. Просто так хотелось сделать бабушке приятное, доставить радость. Тем более что это связано с Мишкой, бабушке приятно должно быть.

– А это я, если не возражаешь, себе возьму. – Тетенька сняла с цветов пчел. – Дома же ж на столетник посажу, красиво будет же ж…

Маша поняла, что свидание окончено, спокойно посидеть тетка ей не даст, и пошла домой.

Глава 2. Поиски работы

На обратном пути Мария зашла в салон сотовой связи и купила себе телефон.

Телефонных аппаратов было великое множество, уйма телефонных аппаратов. Привычно черных и цветных, слайдерами и раскладушками, всевозможных фирм и названий. Безумно хотелось примерно такой, как у Мишки, со всевозможными наворотами, ненужными функциями, блестящими кнопочками, продвинутый и стильный. Такие аппараты назывались имиджевыми и были призваны безмолвно, издалека сообщать о платежеспособности и благосостоянии хозяина. И деньги теперь были, бабушкина сестра оставила. Однако, переборов желания, купила Мария самую простенькую модель безо всяких выкрутасов. Купила, подключила к самому экономичному тарифу и даже обрадовалась еще больше, чем если бы стала вдруг обладательницей супер-пупер трубы.

«Ввожу режим жесткой экономии, – решила Мария, – и срочно необходимо искать какую-то работу».

Насчет работы легче всего было бы обратиться к Мишке. Легче всего и правильнее, но Мария решила для начала попробовать сама. Обращаться к Мишке за помощью ужасно не хотелось. Только в крайнем случае.

Домой уставшая Мария брела медленно, с трудом переставляя ноги на высоких тонких каблуках. Ей казалось, что в один день она превратилась в героиню сказки про русалочку: «…и каждый шаг будет причинять тебе боль!»

Так брела она, брела от метро мимо Петропавловки. Очень хотелось зайти внутрь, погулять, посмотреть, но силы и мужество совершенно ее покинули, еще больше хотелось добраться наконец-то до дома, скинуть туфли и вытянуться на диване.

У входа в крепость дружными рядами выстроились лотки коробейников. Расписные платки, матрешки, разрисованные под Палех и Хохлому доски и плошки, пузатая Гжель. Настенные тарелочки, ручки и магниты. Шапки-ушанки, балалайки, кружева и косоворотки…

Все это было так хорошо известно, очень знакомо. Так остро, до боли, до спазма в горле напомнило дорогие сердцу Лошки.

Маша шла мимо и краем наметанного глаза отмечала, что действительно интересно, а что так, пошло, примитивно и старо как мир. Пару раз останавливалась, с любопытством рассматривала и шла дальше, ничего, разумеется, не покупая. Смешно было бы вдруг взять и купить то, чем практически сама торговала последние годы. А, впрочем, почему это смешно? Разве не может она, Маша, вот так просто взять и купить? Может, конечно же может! Даже не просто может, а должна, непременно обязана.

Она купила себе два магнита хорошей, качественной работы, керамических, с видами Питера. Купила для того, чтобы точно убедиться в том, что и ей, Маше, принадлежат и доступны отныне маленькие блага, кусочки праздника.

Внезапно глаз ее задержался на ярком, пестром лотке. Все свободное пространство было тесно завешано платками из батика. Легкий шелк свободно колыхался на ветру, струился под руками, переливался красками. Машу потянуло к платкам словно магнитом. Она придирчиво рассматривала, аккуратно перебирала ткань руками. Что-то нравилось, что-то хотелось подправить и переделать. Некоторые работы вызывали восхищение, некоторые были откровенной халтурой. Мария быстро уловила несколько свежих для нее идей. Но в целом батики были ненамного лучше тех, что лежали у нее дома в чемодане.

Там, в Лошках, оставшись совершенно одна, нервничая и терзаясь сомнениями перед отъездом, Маша только и делала, что рисовала. Неистово, жадно рисовала, спасаясь от одиночества и тревоги. Лучшие свои работы перед отъездом раздарила на память друзьям и знакомым, а десяток самых любимых взяла с собой.

Продавщица батиков, разомлевшая от жары женщина, уставшая не меньше Маши, долго и терпеливо наблюдала за тем, как Мария пристально изучает ее товар. Не выдержала, с надеждой произнесла:

– Вы берите. Если решили что-то купить, то лучше платков здесь не найдете.

Маша хорошо знала эту интонацию в голосе, когда за видимым, кажущимся безразличием скрывалась тайная надежда поскорее продать. Ведь заработок, скорее всего, шел у продавщицы от продажи.

На упоминание о том, что «лучше не найдете», Мария вопросительно изогнула брови, выразительно поглядела на один из платков.

– А что вы хотите, – спокойно отреагировала женщина, – шедевров на всех не напасешься. Этот не берите, раз разбираетесь, выберите другое что-нибудь. Вы ж сами видите, что у нас есть классные работы. А этот, кстати, что вам не понравился, купят, обязательно купят, это я вам говорю. Он вон какой яркий, а яркие хорошо берут…

Съевшая на сувенирах собаку, Маша точно знала, что женщина эта сама не расписывает, только продает, разговор с ней результата не даст, поэтому спросила:

– А хозяин когда будет? Я бы хотела поговорить с хозяином.

– Да зачем с хозяином? Я сама скидочку сделаю, мне можно.

– Нет, я покупать не буду, – огорчила Маша, – я хочу поговорить насчет работы. Я тоже расписываю платки, могли бы договориться.

– О, ну это я не знаю… – разочарованно протянула женщина, – добра-то такого завались…

– Знаете, давайте я телефон свой оставлю, пусть ваш хозяин мне позвонит, если захочет.

Мария нашла в сумочке вчерашний билет на самолет и записала свой номер телефона. Первый шаг в поисках работы был сделан.

Маша успела дойти до дома, выпить холодной минералки, поплескаться в душе и даже разлечься на диване перед телевизором, когда зазвонил телефон. В полной уверенности, что это хозяин платочного бизнеса – больше некому, – Мария радостно схватила трубку.

– Привет. Ну, как ты там? – В трубке рокотал непривычный пока голос. – Осваиваешься?

– Да, спасибо, все хорошо.

Это дурацкое постоянное «спасибо» в разговоре с Мишкой, казалось, начало входить в плохую привычку. Видимо, Михаил тоже понял это и вздохнул.

– Я хотел узнать, ты когда на кладбище собираешься? Я тебе Валеру пришлю.

– Зачем? – пискнула Маша, испугавшись вчерашнего Валеры еще больше, чем самого Михаила Юрьевича.

– Как зачем? В помощь. Он тебя довезет, поможет прибрать там, а на обратном пути, если захочешь, можешь с ним покататься по городу, по магазинам пройтись.

Мысль о том, что непрошеным свидетелем ее встречи с бабушкой мог бы быть какой-то там чужой Валера, показалась Маше совершенно кощунственной. Точно такой же показалась и мысль о том, что она будет ходить по магазинам, а чужой мужик в это время станет маячить у нее за спиной. Маша будет торопиться, смущаться, точно не сможет ничего примерить, и вообще…

– Спасибо. Спасибо большое, но я уже была сегодня на кладбище.

– Блин, не успел. Я думал, ты отсыпаться с дороги будешь, не хотел тебя рано будить, а ты уже съездила. Что ж ты не позвонила?

В голосе друга детства звучало искреннее сожаление. Но Мария не сдавалась:

– Спасибо. Я сама.

Михаил снова вздохнул.

– Ладно, Маш. Я, знаешь, завтра утром с сыном в Испанию улетаю, вернусь через полтора месяца. Мы с ним решили попутешествовать по Европе. Сначала юг Европы, потом постепенно на север до Англии. Так что ты давай, тоже пока отдыхай, а когда вернусь, что-нибудь с тобой придумаем.

– Спасибо. Я сама.

– Сама, конечно, сама… Там в шкатулке бабосиков тебе на первое время оставил, нашла?

– Спасибо.

– Если не хватит или что нужно будет, ты звони Валере, запиши его телефон… Я ему сказал, чтобы помогал тебе. И мне звони, если что, у меня телефон всегда включен.

– Не волнуйся, Миша, – Мария с трудом выдавила из себя имя друга детства, совершенно не уверенная, что ей не нужно называть его по отчеству. – Не волнуйся, отдыхай хорошо и спасибо тебе. До встречи.

Итак, можно было временно передохнуть, серьезный разговор, предметом которого должна была стать злополучная квартира в центре города, откладывался по меньшей мере на полтора месяца.

Хотя, кто знает, может быть, проще было бы сразу все решить одним махом. Машка не собиралась качать права и обещать судиться. Она была готова оставить жилье настоящему наследнику, считала это справедливым. Вот, только если бы он согласился найти для Машки какое-нибудь другое пристанище, пусть даже маленькую однушку на окраине… Нет, что значит «пусть однушку»? Не пусть, а это было бы лучшим вариантом, только вот согласится ли на это Михаил Юрьевич?

Ладно, ничего не попишешь, утро вечера мудренее.

Потенциальный работодатель, хозяин платочного бизнеса, в тот день так и не позвонил. А Машка ждала. Сначала она уговаривала себя, что еще не вечер, занят человек, потом объясняла сама себе, что вечер, но не очень поздно, ведь всем известно, что в большом городе вечер заканчивается не раньше одиннадцати, потом…

Короче, никто не позвонил. А Мария между тем достала из чемодана собственные платки, попыталась взглянуть на них придирчиво, по-новому, и пришла к выводу, что и она в этом бизнесе кое-что может. У нее есть чувство цвета, работы ее выполнены аккуратно, детали прописаны старательно и четко. Конечно, настоящих художественных способностей недостает. Когда Маше хотелось перенести на шелк по-настоящему сложный рисунок, то на помощь обычно приходил Степаныч – набрасывал картинку прямо на ткани тонкими штрихами простого карандаша, но все равно и сама Маша сможет, если придется.

Человек от платков все-таки позвонил. Через неделю, когда Маша сидела в кафе на Невском и с восторженным замиранием в душе пила настоящий, отлично сваренный кофе, именно такой, какой любила когда-то, какого не хватало ей все последние годы. В кафе, несмотря на стремительную суету за окном, было малолюдно и тихо, только негромко наигрывал из стереосистемы старомодный классический блюз.

Человек в телефонной трубке вяло поинтересовался, что Мария хотела ему предложить. Маша, как ей казалось, четко и внятно изложила свое предложение, рассказала о том, какой техникой владеет, что может делать и в каком количестве, предложила посмотреть свои работы, выбрать то, что понравится.

Не заинтересовала. Человек в трубке так же вяло ответил, что, возможно, позвонит попозже, как-нибудь в другой раз, и попрощался.

Ловя ложечкой пышную пенку капучино, Маша невозмутимо уговаривала себя, что ничего не делается с первого раза, что стоит попытать счастья в других местах, что…

– Извините, вы позволите? – На изящный стульчик напротив Маши приземлился средних лет мужчина.

Он изнывал от жары внутри своего делового костюма, пот мелкими обильными капельками усеивал лоб, и Маша плохо себе представляла, какая может быть тяга в такую жару, с таким озабоченным лицом с девушками знакомиться. Пил бы себе тихонечко холодную минералку и собирался с духом, чтобы выпрыгнуть из прохлады кафе на горячий асфальт Невского.

Да и, на Машин взгляд, дядечка был как-то староват.

– Вы меня извините, что я вот так, без приглашения, – с хорошей, открытой улыбкой обратился незнакомец, и, странное дело, эта улыбка разом изменила его лицо, сделала моложе, бодрее и определенно симпатичнее. – Я, знаете, подслушал ваш разговор. Это, конечно, нехорошо, но зато у меня есть к вам деловое предложение.

Маша аккуратно положила ложечку на блюдечко, выжидающе смотрела, ждала продолжения.

– Меня зовут Николай Борисович Дольников, у меня совместный бизнес с японскими партнерами. – Николай Борисович ловко слазил во внутренний карман пиджака и протянул Маше визитную карточку.

Маша уловила, что бизнес Дольникова как-то связан с оздоровлением организма. Ну и что? При чем же тут она, Маша. Ладно, если бы он еще работал с французскими партнерами, тут она могла бы хотя бы знанием языка пригодиться.

Ага, понятно, сейчас этот Дольников будет ей предлагать немедленно оздоровиться, воспользовавшись передовыми японскими методиками…

– Так вот, о чем я… Я как раз сидел и думал о том, что надо в Японию лететь, а значит, нужно готовить какие-то презенты партнерам. Так принято. А я, знаете, все уже туда перевозил. Матрешек возил, хохлому возил, тарелки с видами Питера возил … все возил. Так вот, давайте вы мне нарисуете таких платков, про которые рассказывали. А я их в Японию возьму, платков я еще не возил.

Маша засмеялась.

– А вы, Николай Борисович, уверены, что представляете себе, о чем речь? Может быть, вам совершенно не понравится. Кстати, меня Машей зовут. Мария Мурашкина.

Маше было удивительно, что такой неуклюжий, потный, медведеподобный гражданин занимается таким тонким, эфемерным делом, как японские оздоровительные процедуры. Ему бы лучше лесом торговать, кругляком.

– Нет, Маша, я не уверен, – решительно ответил собеседник, подумав. – И мне, вполне возможно, не понравится. Но мне и не должно нравиться. Мне, например, матрешки не нравятся и хохлома, а японцы в восторг приходят. Там, куда я езжу, в основном женщины работают, так вот, нужно, чтобы им понравилось, а мне совершенно необязательно. Ну так что скажете?

Такой утилитарный подход к творчеству немного смущал, но, с другой стороны, это было честно. И честность такая подсказывала Марии, что со странным субъектом можно иметь дело.

– Ладно, давайте попробуем. Но, может быть, вы все-таки взглянете на то, что заказываете. Мне бы не хотелось, чтобы я трудилась, а вы потом сказали бы, что представляли себе это совсем не так и вам не нравится…

– Маша? Да, Маша… Маша, я человек простой, мне эта Япония хуже горькой редьки. Я, понимаете, картошечку жареную люблю, борщ, который жена варит, а приходится там суши есть, рыбу сырую. Я, нет, я вам не жалуюсь… А к чему я это начал?.. Да к тому, что я простой русский мужик, но я знаю, что такое батик. У моей жены есть такой шарфик, и он ей очень нравится. Ничего такой, озорной… Я ведь что думаю? Я думаю, раз в Японии сильные традиции росписи по шелку, то им должно быть интересно, как это делают в России.

– Николай Борисович, – осторожно заметила Маша, – но ведь батик не русское искусство.

– Тем более, тем более, должно интересно получиться. А, кстати, туда можно привнести что-нибудь русское?

– Русское? Если вы имеете в виду расписать шелк под гжель, то, мне кажется, это будет неуместно. Но можно попробовать какие-то символы города. – Маша задумалась. – Можно, например, показать символически разведенные мосты над Невой или элементы Летнего сада. Надо подумать… Можно надпись некрупно «Санкт-Петербург», можно на английском…

– Вот-вот, это очень хорошо. Элементы нашего города и надпись, это должно понравиться. Вы, Маша, молодец.

Молодец-то молодец, да воплотить все это в реальность не языком молоть. Трындеть – не мешки ворочать, так Степаныч говорит. Маша, уже почти согласившаяся, сдрейфила. А вдруг не сможет?

– А вам сколько нужно и к какому сроку?

– Мне нужно пять… нет, шесть, через две недели. Нет, давайте семь на всякий случай. Да, вот еще что, только шелк пусть будет самого хорошего качества. Сможете?

Да-а-а… Ничего себе, семь хороших платков, на качественном шелке, за две недели. Маша сейчас плохо себе представляла даже то, какой шелк продают нынче в магазинах. А краски? В Лошках, за неимением лучшего, Маша рисовала акварельными, ей Пургин из области привозил самые лучшие акварельные краски. Но точно знала, что вообще-то, по-хорошему, это все делают специальными красками, Степаныч рассказывал. А где их взять? И рамы для шелка у нее нет. И есть разница: в свое удовольствие работать, от души, когда рукой твоей словно бы сердце ведет, или на заказ, загоняя эту самую руку в рамки темы и сроков…

– Я попробую, – решительно ответила она.

– Нет, вы уж сделайте, я на вас, Маша, рассчитываю. Сколько я вам буду должен?

Сколько должен? Господи помилуй, откуда же она знает, сколько он должен? Но и не ответить на этот вопрос было невозможно. Самое глупое, что она могла сейчас сделать, это спросить «А сколько дадите?». Это Маша понимала хорошо, не зря в сувенирном бизнесе крутилась. Она быстренько прикинула цену в Лошках, сопоставила с ценой у Петропавловки, прибавила за качественный материал и за срочность, скинула, чтобы не отпугнуть клиента, и твердо назвала цену.

– Ох ты! – крякнул Дольников. – Дорого. Боком мне каждый раз выходит эта Страна восходящего солнца.

– Можно сделать дешевле, если взять недорогой материал, например искусственный шелк…

– Нет-нет, только натуральный. Делайте уж по высшему разряду. Знаете, Маша, эти чертовы сувениры, они всегда дорого обходятся, я только привыкнуть никак не могу. Вам как, аванс нужен?

До чего все-таки он был смешной, этот простецкий Дольников, ведущий в Японии свой бизнес. Первый раз в глаза видит, фамилии-адреса не знает, а предлагает деньги.

– А вы не боитесь, что я возьму сейчас деньги – и поминай как звали?

– Нет. Не боюсь. Я в таких делах никогда не ошибаюсь.

К вечеру Маша вернулась домой без задних ног. Хоть и велел ей Михал Юрич «отдыхать пока», а успела сделать много.

Во-первых, прямо рядом с кафе, на пятачке, где вольные художники продавали свои работы, разузнала, где найти магазин художественных красок.

– Здесь недалеко, буквально в соседнем дворе, за церковью магазин. Только выбор не очень большой, хотя… смотря что нужно, – радушно объяснил один из художников. – Но я там не беру, дорого больно, я на завод прямо еду, на заводе свой магазин, без наценки. Адресок дать?

Во-вторых, заехала в «Дом тканей» и купила там отличного натурального шелка.

В-третьих, поехала в магазин при фабрике художественных красок.

Там, и вправду, оказалось все, что нужно. Действительно продавали специальные краски для батика, разлитые в пластмассовые флакончики с носиками. Цвета и оттенки в изобилии. Продавались специальные резервы, разделители, кисти, калька, специальные карандаши без графита и даже аппараты для нанесения контуров и емкости для смешивания красок. Глаза разбегались. Но Маша купила только самое необходимое, а краски смешивать можно и в пластмассовых луночках из-под печенья. Аппарат же она себе потом когда-нибудь купит, когда разбогатеет.

Нагруженная покупками, Маша почти возле самого дома обнаружила столярную мастерскую и уговорила одного из рабочих смастерить для нее к завтрашнему дню две рамы – квадратную для платков и длинную для шарфов. Можно было бы и раму в магазине купить, суперскую, раздвижную, но больно дорого показалось. Вдруг на один раз это, больше не пригодится.

Дома Мария наскоро приняла душ и села набрасывать эскизы, подглядывая в старую книгу с видами еще Ленинграда. Работа пошла сразу, из-под карандаша легко и ловко выходили рисунки, голова была переполнена идеями. Немного коряво, в духе примитивизма – как учил ее, не слишком-то хорошо рисующую, Степаныч, – но абсолютно похоже, ни с чем не спутаешь: контуры разведенных над Невой мостов, шпиль Петропавловки с ангелом, силуэт Исаакия, Летний сад…

Вдохновение закончилось только под утро, когда от выпитого кофе и выкуренных сигарет начало мутить, зашумело в голове.

Маша прилегла всего на три часа, резво вскочила по будильнику и понеслась в мастерскую за рамами.

Работала Маша с удовольствием, с азартом, в охотку. Оттого и работа спорилась, и вышло хорошо. Подпортили настроение только последние дни, когда нужно было тупо, вручную подшивать края платков. Работа мелкая, кропотливая, требующая особой аккуратности и совершенно неинтересная.

К сроку Мария успела.

Дольников молча, придирчиво рассматривал Машину работу, все по одному платки разложил по кабинету, по всем поверхностям. На рабочем столе платок, и на столе для посетителей, на журнальном столике, на диване целых два, по одному пристроил на дверцы шкафа – не кабинет, а цветник, шатер фокусника.

– М-да, – озадаченно протянул он наконец, когда Маша уже пережила все возможные и невозможные страхи, – красивый, черт возьми, у нас город, как я погляжу. Мария… Как вас по отчеству?

– Константиновна, – тихо сообщила Мария, не полностью понимая данной оценки.

Она была морально готова к тому, что в ее личной коллекции платков и шарфиков появятся еще семь экземпляров.

– Мария Константиновна, вы молодец. Я, прямо скажем, впечатлен, хоть, как я уже говорил, ничего в этих делах не понимаю.

Дольников расплатился, не торгуясь, и Маша облегченно вздохнула, поверив вдруг в собственные силы. Ничего, без куска хлеба не останется. На худой конец, есть ведь еще и французский…

До французского дело не дошло. Еще больше, чем Дольников, оказалась впечатленной жена Дольникова, заказавшая Маше для поездки в Грецию два расписных парео. Потом была шаль ко дню рождения тещи Дольникова, потом в ход пошли знакомые и знакомые знакомых четы Дольниковых. Пошло-поехало…

Маше не приходилось больше спешить так, как с первым заказом, и роспись от этого приносила ей еще больше радости. Иногда выпадали свободные от работы дни, в перерывах между заказами, и Маша ходила гулять, бесцельно слоняться по городу, читать книгу на пляже Петропавловки. Немного обновила гардероб, прикупив самое необходимое. Часто наведывалась на кладбище, но уже не так часто, не каждый день. Жизнь входила в свою колею…

Он снова объявился внезапно, когда Маша совсем не ждала, застал врасплох. Позвонил где-то между шалью для сестры Дольникова и шелковой накидкой для какой-то малоизвестной телеведущей, Маша как раз работала – расписывала свадебное платье.

Молодая невеста, купившая платье в самой Италии у известного кутюрье, вдруг решила, что недостаточно в нем хороша, что свадебное платье ее бледнит, что изюминки не хватает. Захотелось ей, видишь ли, каких-то нюансов, штрихов каких-то. Творчества захотелось в пику известному кутюрье.

Маша при виде этого роскошного платья из тончайшего шелка, изысканного и элегантного в своей простоте, чуть было снова не захотела замуж, но тут же одумалась – хватит, постояла и она один раз в таком платье. Постояла и будет с нее. Платье, как оказалось, – это еще даже не начало, это так, суета и гламур, малостоящие фантики. Но за работу взялась. Взялась, а у самой душа в пятки: не простой кусочек шелка – испортила, ничего, новый купим, – а бесценная вещь, что случись, так никаких денег не хватит расплатиться.

В магазине «Все для шитья» она купила пяльцы и медленно, осторожно, по кусочкам, словно минер, принялась разрисовывать нежнейший шелк бледными розами на тонких стеблях. По счастью, как настоящая девочка, розы она освоила в совершенстве еще в детстве, вместе с удивительными большеглазыми принцессами. Для полного удобства Маша сходила в ателье и, честно объяснив проблему, выпросила под залог старый манекен.

Вот за этим занятием, за возней вокруг манекена он ее и застал.

Глава 3. Магазин

Сначала был звонок в дверь, долгий и нетерпеливый. И Маша опять оказалась не готовой к его визиту, снова приняла его за консьержку.

– Привет, Мурашка! – бодро затрубил он на всю прихожую, давно отвыкшую от шума и голосов. – Сердишься, да? Ну не сердись. Виноват, а повинную голову меч не сечет.

Он снова крепко обнимал и прижимал к себе, а Машка снова уворачивалась, пытаясь скукожиться в комок по причине, как ей казалось, неодетости – из-за жары только коротюсенькие шортики и подвернутая под грудь футболка. Да еще в этих дурацких объятиях ее шлепали по попе зажатые у него в руке многочисленные яркие пакеты, какой-то пластик неприятно холодил голую спину, острый угол упирался в поясницу.

Она выворачивалась и совершенно, абсолютно не понимала, почему она должна на него сердиться, чем он может быть перед ней виноват.

– Миша, – сердито сопела Мария, – да отпусти же меня немедленно. Миша, что ты делаешь?

Видимо, Миша задумался над тем, что он делает, не нашел подходящего ответа и выпустил ее из рук.

– Машка, понимаешь, я хотел сразу заехать, как вернулся, но столько всего сразу навалилось. Сначала думал, что на денек опоздаю, потом на два… Сама ведь знаешь, как оно бывает.

– Миша, ничего страшного, – Мария потихоньку приходила в себя, – подумаешь, не зашел…

Но Михал Юрич будто бы не верил в ее прощение, продолжал смешно и назойливо оправдываться. Ему это удивительно не шло.

– Я сначала хотел позвонить, а потом решил не звонить. Ведь лучше, когда без звонка, правда? Я думал, что приду сейчас и скажу тебе, что только вчера прилетел, совру… Только, знаешь, я, оказывается, тебе врать так и не научился, никогда я не мог тебе врать.

Он был таким чудесным, таким загорелым, с выгоревшими на солнце волосами, с белозубой улыбкой во весь рот, в тертых джинсах и распахнутой рубашке поло, что Маша залюбовалась им, мягко улыбаясь. Залюбовалась на одно мгновение и оборвала себя: все понятно, яппи на отдыхе, сплошной позитив.

– Проходи, Миша, как отдохнул? Чаю хочешь? – вежливо пригласила Мария, беря себя в руки.

Ежу понятно, что ничего общего у них больше нет и быть не может. И дело даже не в том, что он яппи, а в том, что она та самая сказочная лиса. Была у зайчика избушка лубяная, а у лисы ледяная…

– Машка, – не обращая внимания не изменившийся тон, взмолился Михаил, – да забери уже у меня пакеты. Это тебе, мы с Данькой везде тебе подарки покупали. Данила знаешь как старался, выбирал…

– Данила? Кто это? – Маша так удивилась, что даже забыла отказаться и привычно поблагодарить, пакеты благополучно переместились в Машины руки.

– Это мой сын. Я ему очень много про тебя рассказывал. Про нас с тобой…

Да нет никаких нас с тобой! Неужели ты не понимаешь? Были когда-то, да все вышли, были, да сплыли. Что, ну что можно рассказывать про нас с тобой? Это из другой жизни, даже не из предыдущей!

– …про то, как ты мне зуб выбила, и про то, как мы в границу играли, и я тебя целый день на поводке водил, потому что ты была служебной собакой, и про то, как мы в шкафу спрятались и чуть не задохнулись…

– А про фигурное катание рассказывал? Когда ты меня головой об пол уронил? – купилась Маша, не в силах больше сопротивляться воспоминаниям.

– Ох, а про это я забыл! Точно, ты тогда еще делала вид, что тебе совсем не больно, чтобы мне не попало… – Михаил замер на полуслове, проходя в комнату с манекеном. – Машка, ты что, замуж выходишь?

Маша, озабоченная тем, чтобы убрать с дороги пакеты, не сразу откликнулась. Она в это время суетливо размышляла, как будет правильнее – все сразу посмотреть и выразить немыслимые восторги или же посмотреть потом, а сначала выказать себя радушной хозяйкой. Сама же чай предложила…

– Машка, признавайся, что ты молчишь?! Я, может быть, сейчас ревновать начну. Мы, кстати, в детстве в Отелло не играли?

– К кому ревновать? – недоуменно спросила Маша, вырастая на пороге комнаты.

Вот ужас, в бывшей Мишкиной комнате Мария как раз и оборудовала себе мастерскую. А так как работала Мария иногда прямо-таки как стахановка с опережением графика, то и навести долгожданный порядок руки никак не доходили. Кругом краски, банки-склянки, грязные формочки с засохшими остатками туши, кастрюля с парафином, старые газеты, все этим самым парафином изгвазданные… Пол она, конечно, застелила полиэтиленом, но все равно… Сейчас он как разорется, что она из квартиры свинарник устроила. Вон лицо какое сделал!

– Да если б я знал, к кому… От тебя хочу услышать! Колись давай, девушка.

– Я не девушка… – совсем уж по-идиотски начала Маша и в этот самый момент сообразила наконец что к чему, – нет, это совсем не то, что ты подумал, это я работаю.

– Платье шьешь? – недоверчиво уточнил Михаил. – Уф, а я решил – замуж выходишь. У вас, у красавиц, это быстро…

Ну да, у красавиц… А еще говорил, что не врет.

– Без моего благословения, чтобы ни ногой! Я в этот раз сам твоим женихам смотрины устраивать буду. Я же тебе, если разобраться, родным дядей прихожусь!

Хм, не врет! Будто ему дело есть до Машкиных женихов!

Маша решила сменить тему:

– Двоюродным… Я не шью, я только расписываю.

Платье было готово ровно наполовину, как раз чтобы сравнить прежнее и получившееся.

– То есть ты вот эти цветы сама, что ли, нарисовала?

– Сама, – нехотя выдохнула Маша.

– Классно! Не, я, Маш, не знал, что ты так рисуешь. В самом деле здорово. А платье-то почему?

– Что значит почему? Что заказали, то и расписываю. Рисую, как ты говоришь.

Маша начала злиться. Какое, скажите на милость, ему дело до этого платья? Чаю же хотел вроде бы. Так пей свой чай и начинай разговор про выселение. Нет, наверно, она несправедлива. Человек с подарками приехал, а она…

Друг детства не отставал:

– Так ты за деньги, что ли?

– Миша, – как можно терпеливее, начала Мария, – я расписываю за деньги. Да. Что просят, то и расписываю. Могу платки, могу шарфы, могу занавески… Одежду могу.

– И много платят? – не переставал удивляться «близкий родственник».

– Мне на жизнь хватает.

– Машка, я же тебе оставил на первое время. А теперь я вернулся…

Ну уж нет. Нетушки, как говорили они в детстве. Пожила уже один раз за чужой спиной, чужим умом. Ничего хорошего не вышло. Хватит. В этой жизни только на себя можно рассчитывать, только на себя.

– И что? Ты решил взять меня на содержание? Спасибо, Миша, но я сама. Тем более что мне это нравится и у меня получается. И заказов, между прочим, у меня достаточно.

Мишка, как мог, пристраивал эту новость у себя в голове.

– Нет, это хорошо, что ты так здорово рисуешь… А покажи еще что-нибудь… Только, знаешь, платья на заказ… – протянул с сомнением, – ну я не знаю, это как портниха…

Да пошел он к черту! Можно подумать, что сам-то! Тоже мне, «Город Строй»! Бульдозерист на бетономешалке!

– Миша, Карл Лагерфельд тогда тоже портниха. – Мишка удивленно поднял брови, Карл Лагерфельд был вне его компетенции.

Разъяснять Маша не захотела. Из вредности. Просто развернулась и вышла на кухню, Михал Юрич поплелся следом, думая о чем-то своем.

Он думал, пока Маша заваривала и разливала чай, пил чай и думал, а Мария потихоньку, молча подготавливала себя к неприятному разговору. И чего хорошего ждать, ишь как насупился весь, жалеет небось, что в воспоминания детства ударился? Лишними они оказались, эти воспоминания, в их ситуации, как после них начнешь сугубо деловой разговор о праве на недвижимость?

– Миша, почему ты никогда меня не искал? – Маше не хотелось облегчать ему жизнь, да и вопрос этот ее чрезвычайно интересовал, всегда. – Ты же мог. Тогда, давно.

– Не искал? – Михаил удивился вопросу. Все ведь ясно. – Маша, ты ведь и не терялась. Что ты имеешь в виду? Когда мама поссорилась с тетей Галей, твоей бабушкой? Так мне было одиннадцать лет, я был взрослым крутым пацаном, а ты малявкой. У меня были, наверно, друзья, мальчишки, сейчас уже плохо помню. Ты, разумеется, была смешной девчушкой, из тебя классная собака получалась, – Миша рассмеялся собственным воспоминаниям, – и ты никогда со мной не спорила, но искать…

Михаилу хотелось сказать ей не это, совсем другое сказать, важное, но получилось как получилось.

Вот так, прямо и жестоко. Он был Щелкунчиком и прекрасным Принцем, а она всего лишь классной собакой. Она часто просила бабушку поехать к Мишке, даже плакала, а у него в это время были друзья, тоже взрослые и крутые пацаны.

Поставив на блюдце пустую чашку, он спросил:

– А с чем чай-то у тебя такой?

Да ладно, все понятно, ему тяжело начать, не совсем чужие ведь. Он пришел «квартирный вопрос» решать, а она в душу лезет. Самой ему, что ли, помочь?

– С чабрецом, я из Лошков привезла немного… Миша, ты не смущайся, пожалуйста, я все понимаю, давай сразу к делу.

Миша снял очки, повертел в красиво вылепленных пальцах, взглянул на нее как-то подслеповато и удивленно, словно увидел впервые в жизни:

– Ага, давай к делу. А ты магазин открыть не хочешь? – И безо всякого перехода:—Слушай, а налей еще.

Нет, точно он над ней издевается.

– Я к тому, что у меня помещение есть под магазин. Небольшое, но в хорошем месте, туристов там много. Моя жена когда-то хотела сувенирную лавку открыть, так, чтобы нескучно было, а потом раздумала. Хлопот много, а Данька маленький был. А я помещение уже купил. Оно все равно без дела стоит, жалко продавать, оно ведь только в цене растет. Так ты бери, если хочешь. Все-таки солиднее, чем дома на заказ шить. Прости, рисовать. Там и оборудование кое-какое есть, витрины всякие. Я давно там не был, но можем вместе съездить, посмотреть.

Ну уж нет, вот еще! Мало того что Мария и так чувствует себя приживалкой, так еще и магазин у него взять за здорово живешь! Нет, скажет тоже, магазин! Да на целый магазин ей сначала год расписывать нужно не покладая рук! Хм, магазин!

Казалось, Миша уловил ее настроение, потому что уточнил:

– Нет, ты не поняла, это не в пользу бедных разговор, реальный коммерческий проект. Представишь мне бизнес-план, и если я пойму, что дело выгодное, то ударим по рукам. Тем более, ты говорила, что в этом бизнесе варилась. Будешь мне ежемесячно арендную плату отстегивать, договор заключим. Должен же я когда-то начать прибыль получать с недвижимости в Центре.

Дело было не в прибыли. Михал Юричу совершенно не хотелось упускать Машу из поля зрения, а другого предлога никак не придумывалось. И безо всякого предлога не получалось, он видел, что Мария тщательно старается отдалиться, не хочет пускать его в собственную жизнь, не позволяет приблизиться.

Ох, разумеется! Разумеется, Михал Юрич! Господи, как она могла решить, что он способен сделать широкий жест и просто так отдать ей магазин? Мало того что в квартире живет, так еще и магазин ей подавай! Она ведь всего лишь классная собака, да и то в далеком прошлом.

Спасибо, барин, но мы уж как-нибудь обойдемся. Мы уж сами как-нибудь.

Следующее лето Мария Константиновна встречала в собственном «хозяйском» кресле, за собственным «шефским» столом.

Дождь за окном лил как из ведра, лил второй месяц с редкими перерывами. Чистый весенний грозовой ливень, после которого, отряхиваясь мокрыми кистями, так одуряюще пахнет черемуха, сменялся вялой, мелкой и затяжной моросью, переходил в холодный, обжигающий кожу, изводящий тоской дождь, подкрепляемый порывистым восточным ветром. Солнце затерялось в толстых серых тучах, совершенно не спешило снизойти на город. Любимые Машей цветки пионов на Стрелке свисали с кустов до самой земли неопрятными мокрыми клочьями. Газоны превратились в сплошные заливные луга с запущенной травой, косить их никто в такую непогоду даже не собирался.

Маленькая репетиция всемирного потопа, когда вода ниоткуда и отовсюду. Когда толстые, частые капли обрушиваются с деревьев при каждом порыве ветра, когда в лужах беспрестанно пенится и пузырится, когда по тотально мокрому асфальту резво бегут ручьи, закручивая потоки воды косичками, когда ниагары под ноги из водосточных труб и петергофские фонтаны в стороны от проезжающих мимо автомобилей, когда на износ работает ливневая канализация и автомобильные «дворники» на износ.

Маше казалось, что ноги никогда не согреются и не высохнут, хоть и передвигалась она большей частью на машине. Просто маленького отрезка от машины до двери как раз хватало, чтобы непременно ступить в воду. Эти злосчастные ноги не согревались даже дома, потому что отопление давно было отключено в связи с сезоном. Возвращаясь домой, Маша первым делом напяливала на себя толстые носки, еще из Незабудкиной шерсти.

Сидеть же на работе в вязаных носках было неудобно и Маша, наплевав на приличия, поминутно скидывала мокасины – мокрым носком об пятку, – под столом зажимала продрогшие пальцы ног в ладони, и в попытке согреться тщетно принималась дергать их из стороны в сторону.

Ну что за лето такое, прости господи!

– Мария Константиновна, вы так ногу себе оторвете. Я вам сейчас из зала обогреватель притараканю, подождите. Им не надо, у них кондер на обогрев работает.

– Не нужно мне ничего, – сердито отвечала Мария, не собираясь прерывать на полдороге процесс распекания сотрудника. Ивана, своей правой руки.

Вот ведь штука, совсем недавно она, Маша, была чьей-то правой рукой, а теперь и у нее есть своя правая рука. И вообще, все чаще ловила она себя на мысли, что становится в делах все больше похожей на Пургина. И, странное дело, то, что когда-то ее в Пурге сильно раздражало, злило или же смешило, теперь находило разумные и логичные объяснения, все больше нравилось.

Ей, например, очень нравилось иногда быть с Ванькой по-пургински строгой. Иван же, в свою очередь, эту строгость покорно принимал, хоть порой и демонстрировал ну оч-чень панибратское отношение. Как она сама когда-то…

Иван появился в ее жизни прошлым летом, когда она внезапно столкнулась с проблемой кадров.

Маша долго отнекивалась, отказывалась брать у Миши помещение, но он категорично заявил, что через неделю ждет от нее бизнес-план: посмотрим, мол, на что ты способна.

И тут уж, как в детстве, показаться перед Мишкой слабачкой было выше ее сил. Он что же, не верит, что Марию сам Пургин правой рукой называл? Да Пургин перед ней такие задачи ставил, что Михал Юричу не пожелаешь. Ни разу, кстати, не подвела. Он что, думает, что она бизнес-план не составит? Как миленькая составит, не хуже чем другие составляют. И это пустяк, что бизнес-планов она не составляла никогда. Тем же вечером она открыла ноутбук и набрала в поисковике «составить бизнес-план». Она же не представляла себе тогда, сколько может стоить аренда помещения в центре города, а Мишка воспользовался Машиным неведением и назвал смешную какую-то цифру, совсем пустяк по нынешним меркам. Для Марии же, привыкшей оперировать лошковскими ценами, и эта сумма показалась тогда высокой.

Через три дня бизнес-план был готов. Маше казалось, что она все в нем учла и отразила, а Мишка, прочитав, рассмеялся и назвал ее проект стремным.

– Да ладно, не обижайся, рациональное зерно здесь есть, а это главное. Пробуй, должно получиться. Я ведь тоже справки навел по рентабельности этого бизнеса. Озолотиться ты, конечно, не озолотишься, но на хлеб должно хватить. С маслом и колбасой. Я, так и быть, тебе ссуду дам, беспроцентную, так сказать, подъемные, на начало бизнеса. В течение года отдашь.

Они заключили договор, что гражданка Мурашкина арендует у гражданина Коллера помещение по адресу такому-то и обязуется выплачивать ежемесячно деньги в сумме такой-то.

– Ну что, Мурка, – довольно констатировал Михал Юрич, помахивая свежеподписанными бумагами, – у меня теперь есть законный повод встречаться с тобой хотя бы раз в месяц.

А с квартирой они так ничего и не решили. На Машино предложение как-то определиться с этой темой, она в очередной раз услышала, что дура:

– Дурочка ты, Мурашка, совсем. Зачем мне две квартиры? У меня своя есть, не хуже этой, нам на семью хватает. Живи, не парься, а там видно будет.

– Спасибо, Миша. Я постараюсь как-то побыстрей с жильем решить, денег накоплю…

– Ага, – улыбнулся Михаил, – деньги копи. Как только накопишь на квартиру, так сразу все вопросы и порешаем. А пока живи. Только не вздумай ради решения жилищного вопроса замуж выйти, хватит с тебя одного раза.

И еще как-то непонятно добавил:

– Это семьи Коллеров квартира, а ты где-то наполовину ведь тоже Коллер? Я здесь особенно счастлив-то и не был, разве только в детстве. Может быть, тебе здесь больше повезет…

Но тему развивать не стал про счастья-несчастья, а Маше неудобно было спросить. Впрочем, и так все понятно, Мишина мама – бабушкина сестра, была человеком тяжелым…

Бизнес-план Михал Юрич одобрил, но работать за нее не собирался. Да никто этого от него и не ждал. До Маши быстро дошло, что расписывать столько, чтобы хватило на магазин, она одна не в состоянии. А в магазине, на минуточку, нужно было и за прилавком стоять, бухгалтерию вести, отчеты разные сдавать. Машка, полная решимости работать, была точно так же полна решимости от всего отказаться, все бросить.

И поплакаться-то в этом городе некому, и посоветоваться не с кем.

Машка позвонила Степанычу.

– Вот что я тебе скажу, Мария, – протянул в трубку Степаныч, и Маша живо представила себе, как он в задумчивости мнет рукой лицо, – взялся за гуж, не говори, что не дюж. Не боги горшки обжигают, Машуля.

– Да знаю я, знаю, Степаныч! – в отчаянии кричала в трубку Маша: позвонить за тридевять земель, чтобы слушать пословицы с поговорками! – Я знаю, что не боги, но людей-то мне где взять? По мне сейчас, что боги, что люди, все одно.

– Ты не подумай, что я буду тебя утешать, всякие народные мудрости говорить. – Степаныч вздыхал и кряхтел. – Лады, Мария, слушай сюда. Я, конечно, мог бы сам тебе здесь делать и высылать, но это не выход. Это мы с тобой на крайний случай оставим. – Он снова посопел в трубку, помолчал и все-таки решился:—Ты вот что, ты разыщи в Питере Димку Заблоцкого. Тьфу, не Димку, конечно, а Дмитрия… Вроде бы, Маша, он Семенович.

– Степаныч, да как я разыщу в пятимиллионном городе человека, если ты даже отчества не знаешь!

– А ты не кипешуй, ты поищи и найдешь. Конечно, если он жив еще или за бугор не уехал.

– А он кто, твой вроде бы Семенович?

– Да не перебивай ты меня, сюда слушай, говорю же! Ты по справочному попробуй, в Академии художеств, может быть, в институте Репина…

– Степаныч, это же «поди туда, не знаю куда» называется! – сердилась Маша. – Какой-то вроде бы Семенович, который вроде бы и вовсе помер. Оно мне надо? У меня и так дел невпроворот.

– Оно тебе надо, – решительно отрезал Степаныч, – и не серди меня. Да не будь ты, Машка, бабой, не начинай: ох, где искать, ох, не хочу, ой, не могу… Короче, постарайся найти Заблоцкого, а когда найдешь, скажи ему, что я велел тебе помочь. Он должен в этих кругах вертеться, в художественных, он тебе что-нибудь придумает. К сожалению, Маша, это самое большое, что я могу сейчас для тебя сделать.

И то правда, чем Степаныч из Лошков мог помочь сейчас Маше? Да она и не помощи ждала, когда звонила, так, сочувствия. Разве же всерьез можно рассчитывать на помощь Степаныча, который много лет назад покинул Питер —тогда Ленинград еще, – осел в Богом забытой глубинке всеми прежними друзьями-приятелями благополучно позабытый.

Но, тем не менее, проходя по Невскому, Мария задержалась на пятачке, где художники продавали свои работы, рисовали портреты, выбрала одного, поприветливее, и задала вопрос:

– Извините, скажите, пожалуйста, вам знакомо имя такое – Дмитрий Семенович Заблоцкий? Хотя, может, не Семенович, может, я отчество путаю?

– Ничего ты не путаешь, Семеныч и есть.

– Ох, как хорошо, что я у вас спросила, – обрадовалась Маша.

Парень засмеялся:

– Да здесь кого ни спроси, кто ж Заблоцкого не знает?! Разумеется, из тех, кто учился… Он же нам всем историю искусства читал. Классный препод. На его лекции всегда народу набивалось – не протолкнуться. И двояков он на экзаменах не ставил никогда, хоть и профессор…

– А вы мне не скажете, где я могу его найти?

– А зачем тебе? – подозрительно взглянул на Машу парень, словно бы готовый защитить покой профессора Заблоцкого в память о том, что тот никогда не ставил двояков и вообще классный препод.

– Меня его старый товарищ просил привет передать…

– А, тогда ладно…

Так Мария легко и просто разжилась координатами неведомого Семеныча.

На успех предприятия не рассчитывала, но все же по указанному адресу поехала – Степаныч, он же въедливый как репей, обязательно позвонит и спросит, нашла или нет этого его Димку.

Профессора Заблоцкого Мария обнаружила одиноко строчившим что-то в ежедневнике за массивным столом в огромной аудитории.

– На пересдачу? Он там, в аудитории, иди скорее, а то он последний день сегодня, – пояснил Маше долговязый, выбритый наголо субъект в черном с черепами, радостно размахивающий зачеткой посередине длинного коридора. – Он ворчать будет, что все пересдачи на осень, но ты не уходи все равно, стой и молчи. Прокричится, пару вопросов задаст по теме и трояк поставит. Только стой до последнего, не уходи.

В светлой аудитории стоял невообразимый холод, но это не делало ее свежее, пыль, казалось, висела в воздухе и никогда не оседала. Едва притворив за собой дверь, Мария громко чихнула.

Профессор Заблоцкий, уютный такой толстячок в огромной шерстяной кофте, с намотанным на шею шарфом, споро строчил что-то в блокноте.

– Будьте здоровы! – радостно воскликнул профессор, вскидывая от бумаг круглый, очевидно лысеющий шарик головы – теннисный мячик, обедневший на ворс от длительного употребления. Мельком взглянул на Машу и так же резко опустил голову обратно к бумагам, сердито забурчал оттуда:—На пересдачу? Все пересдачи осенью. Все, все… Все экзамены давно закончены, у всех каникулы. Ка-ни-ку-лы. А я что? Имеет право старый профессор на заслуженный отпуск? Заметьте, законный отпуск, положенный ему государством. Государство нынче перед профессорско-преподовательским составом в сильном долгу, я вам скажу, так хоть отпуск законный не отнимайте! У меня самолет через несколько часов. Имеет право профессор провести свой отпуск раз в году в кругу семьи под пальмами?.. Молчите. А я вам отвечу, что имеет профессор такое право, так что все пересдачи осенью, осенью приходите.

Маша улыбнулась – развитие событий шло точнехонько так, как предсказывал бритый тип, черно-черепастый «ангел смерти».

Заблоцкий снова вскинул голову от бумаг, внимательно посмотрел на Марию.

– Я что, не русским языком выражаюсь? Все осенью… Кстати, мне отчего-то даже лицо ваше, девушка, незнакомо, а у меня, если вам это известно, фотографическая память на лица. Да, фотографическая.

Профессор глубоко и горестно вздохнул.

– Есть, знаете ли, такие особы, которые в течение семестра думают, что история искусства им совершенно ни к чему, и что лекции Заблоцкого им не нужны. Эти особы думают, что они великие творцы и таланты даже без истории искусства, а потом приходят как на именины и улыбаются. Да. А Заблоцкий тоже человек и хочет к морю, под пальмы, и чемодан у него еще не собран, заметьте.

Маше было невообразимо страшно идти к неизвестному профессору, которому как пароль требовалось передать привет от Степаныча. Этот Заблоцкий ведь может сказать, что никакого Степаныча он не помнит и в глаза никогда не видел. А, хуже того, если хорошо помнит все, что приключилось со Степанычем много лет назад, раскричится тогда и выгонит. Но сидящий перед ней человек, несмотря на ворчание, казался таким милягой, что страх моментально прошел. Маша заулыбалась еще шире, вдохнула пыли и снова громко чихнула.

– Будьте здоровы! Вы совершенно правы, холод нынче невозможный. Вот так простоите у меня над душой, замерзнете совсем и заболеете лихорадкой. И что потом скажете? Скажете, что Заблоцкий наслаждается теплом в тени магнолий, а вы из-за него простудились. Скажете ведь? Скажете!.. Ладно, расскажите мне быстро все, что знаете о прикладном искусстве Западного Междуречья и ступайте себе с миром.

Маша засмеялась в голос – стриженный под новобранца студент предсказал все как по нотам.

– И что смешного я спросил? Вы вообще знаете что-нибудь о прикладном искусстве Западного Междуречья?

– Нет, – искренне ответила Маша, – ничего не знаю.

– Замечательно. А вы хоть готовились к экзамену-то? А то я сейчас еще что-нибудь спрошу, а вы опять не знаете. Я вот тогда такому невежеству расстроюсь, а мне в отпуск улетать. И что, я, по-вашему, должен с таким настроением лететь к пальмам?.. Хорошо, может быть, вы что-нибудь можете мне поведать, так сказать, на свое усмотрение? В чем вы сильны? Какой раздел истории искусства вам лично ближе?

– Я могу рассказать о прикладном искусстве, укладе и традициях старообрядческой общины Восточной Сибири, – нашлась Маша.

– М-да? – Заблоцкий посмотрел недоверчиво, словно она только что призналась ему в том, что является членом секты. – Вообще-то я этого на курсе не читал. Впрочем, расскажите, я хоть что-то новое для себя узнаю. А я, видите ли, считаю, что если узнал что-то новое, полезное для себя, то день прожит не зря.

Об укладе и традициях староверческой общины Мария, и вправду, могла рассказывать долго. Долго и интересно, не зря же все-таки просидела пять лет в Лошках. Но профессор опаздывал на самолет, и вещи у него не сложены. Мария набрала в легкие побольше воздуха, собралась с духом:

– Я хочу передать вам привет от Николая Степановича Никифорова.

Заблоцкий еще немного пописал в своем блокноте, затем поднял на Машу голову, недоуменно переспросил:

– От кого, простите?

Гримасу при этом скорчил такую, словно бы Маша как щитом или как тараном прикрывалась неведомым господином Никифоровым, ради которого несчастный Заблоцкий вдруг все брось и поставь этой невежде оценку в зачетку. Вот прямо разбегись и пятерку ей поставь!

Хоть Мария была и готова к такому развитию событий, но сделалось ужасно неприятно. И как теперь поступить, она плохо себе представляла. Нет, напоминать и рассказывать она точно не станет. Просто отчитается перед Степанычем, что не нашла…

– От кого?.. Боже мой, от Кольки, что ли? – Профессор резко отодвинул стул, вскочил, радостно закричал. – От Кольки? Так бы сразу и сказали, а вы мне голову морочите. Так бы и сказали: Заблоцкий, тебе привет от Кольки Кифа!

Дмитрий Семенович в порыве радости то складывал ручки на кругленьком животе, то вскидывал их в стороны, то возвращал назад, на упругий ровненький животик:

– Где он? Как он? Столько лет ни слуху ни духу! Я же ему столько раз писал, а он как в воду канул. Я ему писал туда… ну… в общем, сами знаете, наверно, куда я ему писал. Я уж и не надеялся, что живой, гад такой! Вы ему прямо так и передайте, что он паразит! Нет, вы только подумайте! Мой друг Киф стал Николаем Степановичем! Годы, годы бегут… Сейчас же, сейчас же рассказывайте!

Он даже немного побегал взад-вперед по аудитории, не в силах сдержать радость, резко остановился:

– Нет, мы сделаем так! Я уже страшно опаздываю. Преступно, знаете ли, опаздываю! Вы можете меня проводить? Я вас довезу до метро «Озерки», и вы мне по дороге все расскажете, что успеете. Вы ведь, я так понял, с ним знакомы? Кстати, простите мою невежливость, как вас зовут?

– Меня зовут Мария Мурашкина, я, правда, хорошо знаю Николая Степановича. И я вас, конечно же, провожу.

Всю дорогу Маша рассказывала Заблоцкому о Степаныче, о Лошках. Разумеется, не все подробности – профессору Заблоцкому, на Машин взгляд, вовсе не нужно было знать, каким она впервые увидела Степаныча. Тем более, что деревенского пьяницы-шута, забулдыги больше и не существовало. Как завязал он несколько лет назад, так держался и поныне. Но все равно Маше было обидно за Степаныча. Особенно обидно, когда она видела, как этот профессор моложаво и вальяжно выглядит, какие у него гладкие ручки с чистыми, аккуратными ногтями – не в пример натруженным пальцам Степаныча, – какая у него хорошая, современная машина. И в отпуск профессор улетает сегодня с семьей под пальмы, а Степаныч много лет на самолете не летал…

Зато рассказала, как Степаныч после лагеря работал преподавателем рисования в Норкине, как переехал в Лошки – сам Пургин позвал! – как теперь живет, успешно продает свои работы туристам.

Они уже почти подъехали к «Озеркам», а Маша так и не решила того вопроса, с которым пришла, хоть и хорошо помнила о нем, всю дорогу помнила. Только не решалась никак перебить искренний интерес профессора к судьбе старого друга, не обращалась за помощью.

Заблоцкий сам спросил:

– Маша, я вот расспросами вас замучил, а что Киф еще просил передать? Если просто привет, то это не Киф, я же его хорошо знаю. Что-то кому-то нужно. Причем не ему самому, для себя он никогда ничего не просил… Говорите.

И Маша рассказала.

– Ох ты, не вовремя-то вы как, я же улетаю сейчас. Да я ведь вам уже говорил. А вы можете подождать, можно все это через месяц, когда я вернусь? Тогда что-нибудь и придумаем для вас.

– Разумеется, конечно можно, это не горит, – тактично ответила Маша, понимая, что снова оказалась в тупике. Пусть временно, на месяц, но в тупике. И никакого другого решения не предвиделось пока.

Заблоцкий высадил ее около метро, как и Мишка, наградил своей визиткой и пожеланием, чтобы непременно звонила, и удрученная Мария несолоно хлебавши поехала домой.

Глава 4. Иван

И не через месяц, а тем же вечером в ее жизни появился Иван.

– Здрасте, вы Мария? Профессор Заблоцкий велел мне вам помочь. Я его студент, меня Иваном зовут. Вы только расскажите, в чем дело, а то он сказал, что ему некогда. И в принципе я готов…

Для Марии Иван оказался прямо-таки счастливым подарком судьбы. Он сам нашел и организовал девчонок, что взялись расписывать на продажу. Он первое время сам раздавал задания, сколько, чего и на какую тему нужно нарисовать. Он сам искал, где подешевле взять шелк и краски. Он напечатал на цветном принтере рекламные листовки и лично раздавал их гидам иностранных групп: в листовках был разрекламирован их магазин и доходчиво написано, что гид, доставивший в магазин группу, будет материально поощрен.

Марии же осталось только приятное дело – придумать для магазина название.

Бутик «Каляка-маляка». Калякой-малякой тогда, в Лошках, называл Машино творчество Пургин. По первости называл, потом, когда каляка-маляка начала хорошо продаваться, перестал дразнить.

– Мария, что это у тебя тут за каляка-маляка такая? У меня младшая дочка лучше рисует!

В слове «бутик» буква У была демонстративно зачеркнута и переправлена на А: БАТИК «КАЛЯКА-МАЛЯКА», магазин батика.

Название это отчего-то очень смешило иностранных гостей, и переводчики с удовольствием разъясняли им смысл словосочетания. Слова перекатывались во множестве ртов радостно и старательно:

– Ка-ля… каля-ка-ма… калякама-ляка… каля-камаля… ка-ля-ка-ма-ля-ка… Каляка-маляка!!!

И еще Мария самостоятельно нашла того, кто вручную подшивал куски расписанного шелка, окончательно превращал их в изделия – работа тонкая и неблагодарная. Нашла случайно, друзей-то в Питере еще не было. Просто разговорилась на кладбище с Татьяной Петровной, той самой, что ухаживала в ее отсутствие за цветниками. Той самой, что чуть не прогнала Машу с могилы. Той самой, что распотрошила ее замечательный букет.

Оказалось, что у Татьяны Петровны тяжело больна дочь, после аварии передвигается только в инвалидной коляске. Денег мало, лекарства дорогие, полная депрессия, на улицу гулять выезжать отказывается… Ей, Лизе, Маша и предложила эту работу. И, странное дело, работа с батиком пришлась Лизе по вкусу, помогла вернуть интерес к жизни. Лиза молодая еще, глаза острые, ручки спорые. Лиза же привлекла к работе своих подруг по несчастью, с которыми лежала в больнице…

Но и тут со временем вмешался Ванька, решил, что скукота смертная молодой и красивой Лизе все дни напролет шелк подшивать. Принес ей домой рамку, краски, кисточки и научил батику. А у той сразу хорошо получилось, как у Маши когда-то. Так Маша потеряла швею, зато приобрела художника. Маша, кстати, ни разу не возразила, только огорчилась, что ей самой такая хорошая мысль в голову не пришла…

– Ничего мне не нужно от тебя, никакого обогревателя! – Мария сердилась не на шутку, даже согреваться начала. – Ты мне, голубчик, лучше объясни: во что ты опять вляпался? Ну где, где тебя так угораздило?

На чистом Ивановом лице, аккурат под правым глазом, гордо разливался свежий фиолетовый синяк.

Гордо реет над нами флаг Отчизны родной…

При всех своих неоценимых заслугах и деловых качествах, недостатками Иван тоже не был обижен. Главным же его недостатком Мария считала тягу к мутным компаниям, где могли и водочки попить без меры, и травку покурить… Поэтому Иван мог безо всякого предупреждения исчезнуть на пару-тройку дней, а то и на неделю, не отвечать на звонки. Раньше Маша волновалась, принималась его искать по больницам, кидалась в общежитие с расспросами, а теперь уже смирилась. Кстати, самые лучшие свои работы Иван приносил как раз после таких загулов. Это были написанные на шелке картины, совершенно безумные на Машин взгляд, но отчего-то пользующиеся неизменным успехом. Мог он, например, обкурившись, засунуть любимого своего крыса Васисуалия Лоханкина лапами в черную тушь и заставить бегать по куску белого шелка, оставляя маленькие, частые следы. Потом дорисовывал собственноручно дорожку следов покрупнее, изображал в уголке маленькую мышку – и готово дело! Или четкие птичьи следы дорожками по всему полю. Или голые, корявые зимние ветки деревьев. Отчего-то в «сложные периоды жизни» Ивана тянуло на предельный лаконизм и черно-белую гамму. Сам Ванька называл собственные работы концептуальными, а Марию ремесленницей. Мария даже и не спорила, тем более что ей на зависть уходили они «на ура» и в первый же день.

Последнее время, надо признать, Ванька не пропадал, вчера вечером они расстались с Марией на пороге магазина, попрощавшись до утра. И вот на тебе!

– Да что сразу угораздило-то? Сел в метро и в общагу поехал…

– Так это тебя так в метро или в общаге? – сурово и недоверчиво допытывалась Мария, оставив в покое ногу.

– Да и не в метро, и не в общаге. На улице. – Иван, казалось, никакой вины за собой не чувствовал и разговаривал с Марией как с вредной и нелюбимой учительницей. – Я из метро вышел, закурить захотел, а зажигалки нет. Ну, я смотрю, чел стоит и курит: такой, знаешь, из этих, придурков, которые панки. У него на башне такой ирокез торчит, да еще в розовый цвет крашенный. Ты представляешь себе: весь в черной коже с заклепками и ирокез розовый торчком? Не, ну ты представляешь? Ну, я подошел и говорю так спокойно: «Эй, гладиатор, закурить не найдется?»—а он мне в морду, собака бешеная!

– А ты? – Маша еще больше насупилась, чтобы не рассмеяться.

– А что я? А я ему в морду!

– Ну и дальше что?

– А что дальше? Дальше мне бы навешали, он, оказывается, там не один такой был, но менты прибежали и разняли.

– Вань, ты хоть понимаешь, что тебя могли в милицию забрать?

– А меня и забрали. В каморку нас всех притащили какую-то, стали выяснять подробности. Я им как есть все и рассказал. А они как давай ржать! Поржали и меня отпустили, а тех, ненормальных, оставили. Мария, ты видишь, меня даже не забрали, а ты ругаешься! Я же прав был…

– Ну, знаешь!.. Руки распускаешь в общественном месте – и прав! А сегодня-то что мне прикажешь делать? Ты же знаешь, что мне в аэропорт надо, а как я тебя в таком виде в магазине оставлю? – Продавцов у Марии было трое, все девочки из художников, но одна ушла в отпуск, и сегодня Ванькина очередь была стоять за прилавком. – Заходят люди, а у нас продавец с фингалом!

– Подумаешь! Что они, у себя на родине фингалов не видели? Прикольно даже. Но, если хочешь, я могу очки темные надеть.

– Еще лучше! На улице проливной дождь, а у нас продавец в солнечных очках. Как какой-нибудь мафиози! Я бы сама постояла, но мне же Светку провожать… Вот что теперь делать, магазин закрывать?

– А хочешь, я отвезу в аэропорт твою Светку? Она ничего такая, прикольная… Я таких давно не встречал…

У Марии уже две недели гостила Светка из Лошков, Нюсина дочка.

И вот тут уж Иван был абсолютно прав, что прикольная, и что не каждый день такую встретишь.

Светка ведь годами была ненамного помладше Маши, полнотелая, аппетитная, что называется «русская красавица», загляденье, а не девка. Только в умственном развитии так и застряла где-то на старших классах школы. Да что там говорить, порой и школьницы не в пример башковитей оказывались.

Как искала себе Светка шесть лет назад, когда Маша только приехала в Лошки, олигарха по переписке, так искала его и поныне. Единственная разница, что теперь по Интернету искала, не таскала больше конверты на почту. А олигарх все попадался мелкий, никудышный совсем олигарх. Не олигарх вовсе – так, шелупонь одна. Но Светка все равно верила в свое счастье, верила, что и на ее улице рано или поздно перевернется грузовик с пряниками. Оттого-то на месте не сидела и активно ездила по городам и весям знакомиться с претендентами на ее руку и сердце. Ездила и верила в большую и светлую любовь с первого взгляда, в принца на белом коне.

И в Питер Светка приехала на смотрины. За семь верст киселя хлебать. Хорошо хоть Клава Степаныча попросила загодя позвонить Маше, чтобы присмотрела за дурехой, ежели что не так. Ведь всеми Лошками уговаривали не ехать в такую даль, неизвестно к кому, а она уперлась как коза: еду – и все тут, может быть, это мое счастье, твердит. Фотографию показывала – лет тридцати пяти такой, на Ричарда Гира очень похож. Маша сразу заподозрила неладное: с чего бы вдруг киношному красавцу, владельцу заводов-газет-пароходов, понадобилась Светка из деревни Лошки?

Смотрины Светке были назначены в дешевом сетевом бистро, несмотря на всю принадлежность жениха к олигархам. Маша, у которой Светка остановилась на постой, подумала-подумала и решительно пошла вместе с потенциальной невестой. За столиком, с банками энергетического напитка в руках, их, суетно хихикая, ожидали два великовозрастных прыщавых балбеса, лет так по шестнадцать каждому.

Светка потом весь вечер ревела, проклинала бедовую свою долю, жалела денег, потраченных на дорогу, а Маша, терпеливо дожидавшаяся от нее обещания завязать с поиском женихов – наука-то хорошая вышла, – так ничего в тот вечер и не дождалась. Не дождалась, впрочем, и потом. Чтобы как-то скрасить Светкин неудачный визит в Питер, Маша водила ее на экскурсии по городу, в Эрмитаж водила и в Русский музей, но в деле просветительства не преуспела. Светке хотелось не в Эрмитаж, где одни приезжие, а туда, где роем вьются местные женихи. Пусть даже не олигархи, а просто бизнесмены. Маша сама такие места не посещала, уговорила Ивана составить Светке компанию и потусить вместе с ней.

Иван остался в полном восторге. За проведенные вместе с гостьей три дня он переполнился эмоциями настолько, что долго потом рисовал что-то невообразимо яркое, чудовищных розово-сиренево-фиолетовых тонов, напоминающее сполохи в праздничном небе и фейерверки.

– Не, Мария Константиновна, ты мне скажи, она откуда такая? Там, в Лошках этих, что, все такие живут? Лохи, одним словом? Тогда я срочно туда! Она, знаешь, «гостья из будущего», вот она кто. Лет через двадцать, когда все окончательно отупеют от компов, таким каждый второй будет, а пока Светка твоя просто уникум какой-то. Я ее в Казанский собор завел, думал, торкнет. Не, не торкнуло, сказала только, что у них в Лошках тоже церковь построили. А на обратном пути увидела, на Невском собачек плюшевых продают с дистанционным управлением – ты идешь, а они прямо на дороге под ногами шныряют и тявкают, – так от счастья чуть в обморок не упала, пришлось купить. И еще в цирк попросила ее отвести, мы завтра в цирк с ней идем. И в зоопарк. Она, знаешь, на американцев похожа, те тоже в душе как дети, недоразвитые в общей массе. Только америкосы с жиру такие наивные, а эта твоя с чего?

Маша грудью вставала на защиту Лошков и лошковцев, кипятилась, пыталась оправдать Светку, к которой нынче не испытывала прежней нелюбви, объясняла Ваньке про особенности жизни в провинции и все такое прочее…

– И что, с фонарем под глазом в аэропорт поедешь? – с сомнением спросила Мария. – А если тебя там в милицию заберут?

– Маш, а за что меня забирать-то? У меня же это, как его… ушиб глазницы, обширная гематома, вот! Это, Мария Константиновна, диагноз, а не преступление. И очки темные надену. Там, в аэропорту, полно отдыхающих из жарких стран, все в очках.

– Ладно, уговорил… Я сейчас Светке позвоню, предупрежу, чтобы не пугалась. На тебе ключи от машины и документы, только не гони, одноглазый ты мой.

Маша думала, что он уже уехал, когда Иван просунул в дверь лохматую голову и радостно произнес:

– Я понял! Она – страус!

Маша только недоуменно сощурилась.

– У страуса мозг весит в два раза меньше, чем глаз: мозг сорок граммов, а один глаз девяносто. Так эта Светка, она – страус, глазастая и без мозгов. И такая же экзотическая!

– Да поезжай ты уже, – смеясь, отмахнулась Маша, – сам-то адмирал Нельсон!

Маша любила сама стоять за прилавком. Любила, когда к ней в магазин шумно вваливались туристы целой группой, во главе с гидом. И пусть она платила многим из этих гидов за то, что завозили к ней группы, все равно хорошо. И прибыль стабильная, и удовольствие. Мария, как и прежде, больше всего любила франкоязычные группы. Давно уже не терялась в общении, болтала с удовольствием. Вот и сегодня ей повезло, наговорилась вдоволь. И продала тоже много.

Иван вернулся ближе к вечеру, Маша уже волноваться начала. Несколько раз звонила Ваньке на мобильный, но тот упорно был «вне зоны действия сети или выключен».

– Как ты тут, Мария Константиновна? Туристы не достали?

– Ты меня скорее достанешь, а не туристы! Самолет уже, наверное, до места долетел, а ты пропал, бог знает куда. Я тебе обзвонилась. Случилось что?

– Да нет, что может случиться. Забрал твою драгоценную подругу из дома, довез до аэропорта, посадил в самолет, помахал рукой. Все в порядке, машина перед магазином, я даже бензина тебе налил.

– Да? – Народу в зале почти не было, и Мария смогла немного поболтать с Ванькой. – И бензина налил? С чего бы это? Что-то ты какой-то странный сегодня, Вань. Может быть, тебе к врачу сходить? Может, у тебя сотрясение мозга?

– А что тебе не нравится? – насторожился Иван.

– Ну, ты какой-то не такой. У тебя глаза какие-то необычные, блестят как-то… Слушай, друг ситный, а ты по дороге никуда не заворачивал?

– Куда? – Глаза у Ивана и правда бегали. Бегали и влажно блестели. А эта совершенно идиотская улыбка во весь рот! – Ты что имеешь в виду? Сама же знаешь, какие в это время пробки, пятница же, дачники на фазенды ломанулись помидоры поливать!

Маша готова была озвучить предположение: не накурился ли в очередной раз ее сотрудник, но и обижать Ивана беспочвенными обвинениями не хотелось. Да и голова у него на плечах имелась, вряд ли он бы после этого за руль сел. А впрочем, всегда что-то случается в первый раз…

– Ну, ты просто довольный какой-то, необычный…

– О! Чувствуется слово хозяина! Раз работник довольный, значит, с ним что-то не так. Рабочая сила должна быть изнуренной тяжким трудом, бледной и понурой.

Иван поболтался по магазину, поприставал к покупателям с советами и расспросами, пока Мария его не шуганула:

– Шел бы ты отсюда, только народ пугаешь.

– Знаешь, да, я поеду сейчас. – Помялся. – Маш, а можно я несколько дней поотсутствую?

Кажется, Машины подозрения сбывались. Только раньше Иван никогда заранее не предупреждал, что пропадет, выходных не просил.

– Вань, у нас же Ольга в отпуске… Тебе очень надо? Что делать собираешься? Опять в крутое пике уйдешь?

– Как ты любишь, Мария Константиновна, во всем плохое видеть! Ни в какое пике, я просто… ну, мне надо, короче. Я на телефоне все время буду, в зоне доступа. У нас же сейчас ничего срочного нет, а отчетный период только в следующем месяце. – Все налоговые отчеты Маша готовила и сдавала сама и требовала, чтобы в это время ее никто не трогал. – У меня, кажется, новый проект в голове оформился. Так я пойду, порисую?

– А, ладно, иди. От тебя сейчас все равно пользы никакой, тебя с таким лицом даже в зал не выпустишь. И учти, я звонить буду, проверять…

Глава 5. Гости

На другой день, вечером, когда Мария уже вернулась домой, раздался нежданный звонок.

– Машка, привет! Узнаешь?

Не узнать Александру было трудно, голос ее, низкий, грудной, певучий, услышанный один раз, запоминался надолго.

– Как поживаешь? Добра наживаешь?

– Сашенька, как я рада тебя слышать! Какая неожиданность приятная! Ты откуда звонишь, из Лошков?

– Бери выше, подруга! Я в Москве сейчас, Пургин послал по делам. Если хочешь, то я к тебе заеду. Поездом одну ночь всего. Посидим, поболтаем…

– Саш, ну конечно же хочу! Я так рада буду! Я тебя на вокзале встречу, ты только сообщи поезд и номер вагона.

– Вот это дело! А я и звонить не решалась, думала, загордилась подруга городская, может, и знаться не пожелает.

Дело тут было не в гордости, просто последнее время в Лошках их отношения как-то охладели. Охладели после того, как Мария догадалась, что в ее отсутствие, пока она по больницам болталась, Александра частенько наведывалась в ее дом, к Македонскому, согревала по ночам чужого одинокого мужа. Не жалко было Македонского, не смылится, тем более что и мужем его уже называть было нельзя, но неприятно, противно. Впрочем, не зря же говорят, что женская дружба – миф. Маша, и до этого подругами не богатая, с тех пор такой дружбы просто сторонилась, в тесные отношения ни с кем из девчонок не вступала. Так, поболтать о пустяках, в кафе посидеть…

А, стоя под дверью запертого магазина, поняла вдруг, что действительно будет очень рада видеть Сашку, что время прошло, и обида прошла. Все-таки не один пуд соли съели вместе за пять лет, не один килограмм ягод вместе собрали, не один таз варенья сварили, не одну долгую зиму скоротали.

Александра все ей обстоятельно расскажет, про всех расскажет и обо всем. Она ж не Светка-инопланетянка, у той под пыткой ничего не разузнаешь.

– Как там Степаныч, Света?

– Норма-а-ально…

– Как Клава, тетка твоя?

– Какая тетка, Клавка, что ли? Норма-а-ально…

– Как Пургин?

– А че ему будет? Норма-а-ально…

– Как мама, Света?

– Мама? Мама норма-а-ально…

Свои «нормально» Светка растягивала лениво, сопровождала недоуменным пожатием красивых, полных плеч: по ее разумению, в Лошках и случиться-то ничего не могло из того, о чем стоит говорить.

Все живы, сделала из бесед со Светкой единственный вывод Мария.

Надо к Сашкиному приезду генеральную уборку в квартире сделать, обед приготовить. Что-нибудь вкусненькое такое, чего они в Лошках никогда не делали. Так вроде бы все готовили, чем и удивить-то, непонятно. Или не готовить, а отвести в японский ресторан, суши, кажется, до Лошков пока не доползли?

Одинокая жизнь Машке нравилась и совершенно ее расслабила. Можно было полы мыть не каждый день, а от случая к случаю, когда перед самой собой становилось неудобно, пыль можно было вытирать, когда захочется, а не в ожидании, что кто-нибудь придет и увидит или, хуже того, демонстративно проведет пальцем по гладкой поверхности. И готовить ни для кого не нужно было, а сама Маша вполне обходилась вечером булкой и кефиром. Утром кофе с бутербродом, в обед бизнес-ланч, вечером кефир. Да и не то чтобы лень-матушка, просто не могла Мария есть одна, и все тут. Сколько раз такое случалось: натушит себе мяса с черносливом, рыбу запечет, а есть не ест. Не хочется одной. И перестала готовить, держала в морозилке дежурные котлеты с пельменями – вдруг Иван заскочит вечером с очередным прожектом или Миша заедет.

Друг Миша, впрочем, Машины пельмени не ел, да и не заходил почти никогда. Приглашал Машу в ресторан, каждый раз в новый, чтобы ей, Маше, удовольствие доставить. Но Маше эти совместные походы были не в радость, она никак не могла уловить правильного стиля поведения с ним, умирала от неловкости и какой-то вроде бы перед ним обязанности. И ведь все вопросы они решили – и с квартирой, и с арендой, и так, со старой дружбой, – а у Маши все равно не получалось быть с ним открытой и доверчивой, как в детстве, совсем не получалось. Миша пытался предлагать ей свою помощь, но Маша закрывалась от него, как устрица в своей раковине, никуда не пускала, ни в один уголочек собственной жизни. Боялась, наверно: один раз впустила уже одного такого, до сих пор тяжело вспоминать. Тяжело и не хочется. Хотя, что ж Мишку-то бояться, у него своя семья, он на Машку и не претендует.

Да, что-то она сбилась с мысли. Итак, обед приготовить и уборку сделать. А еще белье поменять и Александре комнату приготовить. Александре постелить зелененькое и зеленые полотенца положить, а себе…

Маша с усилием открыла дверь в квартиру, лихорадочно выдернула ключ из замка. Последнее время замок заедало, один раз даже пришлось Гаврилу-консьержа на помощь звать. Гаврила дверь открыть помог, долго разглядывал замочную скважину, влажно дыша в нее чесноком, и вынес вердикт:

– Такое, Мария Константиновна, чувство, что замок-то поломан у вас. Вы в него, случайно, другим ключом не лазали, от другого замка? Случайно, может быть? Может, ошиблись? Или кто другой не тем ключом открывал? Может быть, этот ваш, волосатик, что к вам ходит?

Имелся в виду, ясное дело, Иван. Но Маша ключей ему никогда не давала, да и вообще какое кому дело, кто к ней ходит! Живет себе одна, никого не трогает, а Гаврила… Ух, соглядатай! Ведь непременно настучит при случае Мишке, что к Марии приходит по вечерам волосатик. Нет, ночевать не остается, домой уходит поздно, но долго в квартире бывает, долго…

Кому какое дело!

Но слесаря надо бы вызвать, а то в один прекрасный день придется под дверью ночевать.

Мария скинула сырые мокасины, прошлепала босиком в спальню, переоделась. Механически переоделась и механически двинулась на кухню за вечерним кефиром.

Нет, все-таки бесхозяйственная она стала, совсем распустилась. Даже цветок в горшке себе купить не хочет, потому что лень поливать. Возвращается каждый вечер в квартиру, а дома даже ничем не пахнет. У каждого жилья обязательно должен быть свой запах, а у Машиной квартиры никакого запаха нет: ни табаком не пахнет (в этой квартире Маша даже курить не решалась, позволяла себе сигаретку только на работе или в кафе), ни едой, ни цветами, даже аромакристалл не помогает, не делает Машину квартиру более обжитой. Когда они с бабушкой жили, то в их квартире постоянно витал слабый аромат цитрусов – бабушка боялась моли и всюду раскладывала сушеные апельсиновые корочки, – дом в Лошках пах травами, в изобилии развешенными на чердаке, дом Степаныча насквозь пропах скипидаром, машинным маслом, древесными стружками. Вон ниже этажом армянская семья живет, так они как только дверь открывают, вся лестница наполняется невообразимой смесью жареного мяса, кинзы, рейхана, трубочного табака, терпких цветочных духов, и даже кошачьей мочи. Вместе с ароматами на лестницу выплескивается гул множества голосов, женский смех, детский плач… А что, если котенка себе завести? Собаку Маше не потянуть, с собакой гулять надо и на целый день одну бросать жалко – это тебе не Лошки, где можно было Незабудку с собой на службу таскать, – а котенка можно, все будет не одна…

Проходя мимо комода в прихожей, Маша остановилась, внимательно пригляделась к светлой поверхности. На столешнице, если посмотреть сбоку, четко просматривались следы – скопившаяся пресловутая пыль, о которой думала недавно, лежала не ровным тонким слоем, а сбилась в кучки, словно по поверхности водили руками. И четкие чистые контуры прямоугольничком – шкатулка немного сдвинута с привычного места.

Мария хорошо помнила, что шкатулку в последние дни не открывала.

Это, наверно, любопытная Светка рылась в одиночестве в чужих вещах. Маша на всякий случай приоткрыла шкатулку: все на месте. Квитанции за квартплату, за телефон, ненужная симка, парочка дисконтных карт, брошка… Ничего интересного.

Нет, сообразила вдруг Маша, Светка не могла. Только сегодня утром Маша, собираясь на работу, глядела на пыльный комод и дала себе слово вечером начать наводить порядок. Сегодня утром, а Светка улетела вчера.

На душе стало тревожно. Кто мог в ее отсутствие водить руками по комоду, копаться в шкатулке? Или это только кажется? Или это она сама водила? Водила и забыла?

А вдруг воры забрались? Аккуратные такие воры, что она сразу и не заметила? Маше стало совсем страшно, а вдруг они еще в квартире? Надо, наверно, сразу выбегать и звать на помощь. Распахнуть дверь на лестницу и заорать, чтобы все услышали и прибежали на помощь. Но за год Маша так и не познакомилась ни с кем из соседей, так, привет-привет, здравствуйте – доброе утро.

Вместо того чтобы выскочить, Маша на цыпочках покралась по квартире. Осторожно приоткрывала двери, осторожно заглядывала внутрь. Даже в шкафах посмотрела. Никого.

Но легче от этого не стало. При внимательном рассмотрении оказалось, что подозрения ее не напрасны. Немного в сторону сдвинуты вешалки в шкафу, банка с кофе стоит за банкой с чаем, а должна стоять перед ней, дверца стиральной машины плотно закрыта, а Маша всегда держит ее приоткрытой. Но ведь и Светка только вчера улетела, могла и она. Маша же не проверяла вчера, что там со стиральной машиной, что в шкафу творится. Одно точно: все вещи на месте, ничего не пропало. Но сознание того, что все в наличии, не успокоило. Сбившаяся пыль на комоде перевешивала все аргументы.

Закончив неутешительную ревизию, Маша задумалась, все-таки вышла из квартиры, спустилась на первый этаж.

Из консьержей дежурила Любаша, говорливая и хлопотливая мать большого семейства, она работала в их доме недавно. Любаша прочно сидела на положенном месте, вязала крючком что-то такое маленькое и голубенькое, у нее совсем недавно внук родился.

– Люба, добрый вечер еще раз. Скажите, пожалуйста, ко мне сегодня никто не приходил, пока меня не было?

– Ой, Машенька, как же я забыла-то! Приходил к тебе, приходил. Мужчина заходил к тебе сегодня днем, а я забыла ведь совсем сказать! Я имени-то его не знаю, но тот, который тебя на красивой машине иногда привозит. День сегодня такой суматошный выдался, у Васильевых детский день рождения праздновали, так дети целый день туды-сюды бегали, потом бабушке Платоновых опять плохо стало, «скорую» ей вызывали.

На красивой машине был только Мишка, он несколько раз подвозил Машу до дома. Странно. Очень даже странно. Миша никогда не заходил без звонка, не предупредив. Что заходить, когда Маши может дома не быть? Время свое Михал Юрич исключительно ценил. Да и, насколько Маше было известно, никаких общих дел у них сегодня не было, деньги за аренду она на прошлой неделе только отдала.

– А что он говорил?

– Машенька, ничего не говорил. Как раз к Платоновым «скорую» вызывали, так он ничего не говорил, сразу к лифту пошел.

– А почему вы тогда решили, что это ко мне?

– Да как же, как же, он же всегда из машины выходит и тебе дверь открывает. Такой видный мужчина! В светлом костюме и в золотых таких очках.

Да, светлые костюмы Мишка любил.

– Люба, а долго он наверху был?

– Вот не знаю, Маша, честно тебе скажу. «Скорая» приезжала, я платоновской невестке на работу звонила, потом в квартиру к ним поднималась, потом они бабушку в больницу забирали. Суетились тут все, я и не заметила, когда он обратно-то вышел. А что, что-то важное? Не свиделись? Так ты позвони ему, телефон-то есть у тебя?

Телефон Мишин у Марии был, но звонить ему она не торопилась. Не знала, что сказать. По всему выходило, что у Мишки остались ключи от ее квартиры. Только зачем они ему и почему не сказал ни разу, что ключи себе оставил? И зачем пришел тайком, когда ее дома не было, что хотел найти? Ничего Мишкиного в ее квартире не осталось, она точно знала. Или не знала она ничего? Или напрасно она успокоилась, получалось, что и квартиру она полностью своей считать не может, раз от нее ключи еще у кого-то имеются?

Может быть, она просто не знает, а он периодически захаживает в ее отсутствие? Машка, она же невнимательная до ужаса, вот недавно девчонки ей в кабинет картину повесили, прямо над столом, а Маша только на второй день заметила. Может быть, поэтому и замок заедать стало, Гаврила же сказал, что это от других ключей? Только зачем, зачем он к ней ходит?

Или все-таки привиделось? Только показалось? И мужчина этот, что приходил, вовсе и не Мишка – как-никак десять квартир в подъезде. И пыль она, скорее всего, сама рукой смахнула. И банки в шкаф сама наоборот поставила.

Ох, скорее бы уже Александра приехала, вдвоем как-то полегче будет. Все не одна. А там Машка что-нибудь придумает…

О, уже придумала! Следует завтра же замки новые купить и слесаря вызвать. И нечего огород городить, никто больше не зайдет без разрешения. Никто.

Но ночью Маша спала плохо, совсем почти не спала. Лежала, прислушивалась к каждому шороху, ждала, что откроется входная дверь, что войдут чужие люди, боялась заснуть. Несколько раз вставала, проверяла, закрыта ли дверь, цепочку накинула, чего отродясь не делала, а потом снова лежала и боялась, уговаривала себя, что все ж таки почудилось.

Глава 6. Другие гости

Приехавшая Александра действительно заняла все Машины мысли и время. Днем они бродили по городу, гуляли, смотрели, болтали без умолку. И погода им на удачу в один день наладилась, настоящее лето пришло. И лужи враз высохли. И можно было гулять, гулять до дрожи в ногах. Петергоф, Царское Село, Репино…

Как и Маша год назад, Александра задыхалась в душном городе, не могла спать по ночам.

– Как вы здесь жить можете? Всю ночь под окнами что-то грохочет, дышать нечем. Только засыпать начала, какие-то придурки заорали, сигнализация все время вопит, – жаловалась среди ночи подруга, мрачно куря посередине кухни в сикось-накось надетом ситцевом халате. – Весь день носитесь как угорелые, так что же вам ночью не спится?

– Сашуля, просто лето у нас такое короткое! Молодежи хочется погулять, белые ведь ночи. Мосты разводят, люди специально посмотреть приходят. Хочешь, пойдем и мы мосты смотреть?

– Ни за что, я сегодня так находилась, что у меня ноги в ласты превратились. И расстояния у вас тут, я тебе скажу!

– Сашуля, это тебе с непривычки так кажется. Я тоже первое время совсем здесь спать не могла, и ноги у меня болели. У нас город необыкновенный, мы с тобой еще так мало посмотреть успели…

– Да ладно, не защищай ты так свой город. Это я от зависти. Классно у вас тут, не то что наша дыра, да ты и сама прекрасно знаешь. Кстати, в Москве еще хуже, там вообще никто просто так не ходит, только бегом. Но спать я расхотела, так что давай со мной чай пить, а то мне скучно одной. Поболтаем, что ли?

И они болтали еще и ночь напролет. Маша расспрашивала о Лошках, Александра рассказывала.

Степаныч собрался с Клавой расписываться, совсем семейный стал. Машин лошковский дом просто в хоромы превратил, даже сам Пургин заходил посмотреть. Пургин в облцентре какой-то тендер выиграл, дома строит, денег вообще куры не клюют. Наезжает в Лошки с личным водителем, даже в костюме один раз приезжал и с галстуком. Македонский в Норкине вроде бы, наконец, к какому-то делу пристроился, только точно Сашка не знает – Македонский же и наврет с три короба, не дорого возьмет. Вроде бы за службу безопасности какую-то отвечает, а вроде бы у местного депутата в помощниках. А у Александры муж, слава тебе господи, весной освободился. И Пургин его в Лошках на строительство определил. Сашка хотела его с собой взять в Москву, а потом сюда, только Пургин мужа не отпустил – сезон. Да ничего, похолостякует пока недельку, крепче любить станет.

– А у тебя-то, Маш, как на личном фронте? Есть кто?

– Нету. Некогда мне, Саш, я работать должна. У меня кредит за машину, и еще я откладываю… – Маша прикусила язык, не хотелось рассказывать Александре, что с жильем у нее не все так просто, что квартира, которой Сашка так восхищалась, может быть в обозримом будущем сменяна на что-то значительно скромнее. – Я же весь день в магазине или в бегах по всяким организациям, мне бы вечером только до дома добраться. А еще и самой порисовать хочется, знаешь как мне нравится!..

– И кто бы мог подумать, что из тебя прямо настоящий художник получится? Это твои картинки в спальне у тебя висят в рамочках?

Маша весело расхохоталась:

– Нет, что ты, это прабабушка моя рисовала, я так не могу. Красивые, правда? Я на них когда смотрю, у меня даже на сердце теплее становится.

– Это у вас семейное. А что, твоя прабабка известной художницей была?

– Какой там известной, просто училась у настоящего художника, у знаменитого…

Маша собиралась уже было рассказать Саше историю знакомства прабабушки с самим Шагалом, но подруга перебила:

– Слушай, а у вас в семье фамильные реликвии есть? Как в старых семьях, которые по наследству передаются? Там ложки какие-нибудь или серьги, например? Во, бриллианты!

– Бриллианты! – рассмеялась Маша. – Наши фамильные бриллианты сразу после революции были отнесены в Совет народных комиссаров и сданы большевикам. Мне бабушка рассказывала.

– Неужели ничего себе не оставили? – не поверила Саша. – Всегда же оставляют самое дорогое, на черный день.

– Да не знаю точно, может быть, и оставили что-то по мелочи, но в войну все на продукты поменяли. А я, когда старенькая стану, буду внукам прабабушкины рисунки передавать, лет сто пройдет, и их можно будет фамильными реликвиями называть.

И Саша снова оседлала любимого конька:

– Так что, ты так за целый год никого себе не нашла? Машка, ты ж молодая, а живешь как бабка старая. Такая девка, при квартире, при машине, бизнес свой, они что, мужики, совсем у вас тут малахольные? Что им надо-то? Ну хоть кто-нибудь-то у тебя есть? Хотя бы так, для здоровья?

– Ой, знаешь, привязался тут один, просто прохода не дает. В магазине познакомились.

– А ты?

– Я? Не знаю. Он, наверно, хороший. Красивый такой, и ухаживает так красиво, и обеспеченный. Но он мне, понимаешь, очень Македонского напоминает. Мы когда с Македонским познакомились, точно так же все начиналось. Он даже внешне на него похож. Брр! Нет, не могу.

– А какого тебе надо тогда?

– Какого? – Мария задумалась, мечтательно выдала:—Я бы хотела такого, чтобы полная противоположность Македонскому была. Чтобы не верста коломенская, а нормального среднего роста, не спортсмен накачанный, а наоборот, чтобы не блондин, как Саша был… Да это все не главное, а главное, чтобы никаких «тем» у него не было, ничего бы не «замучивал», чтобы обычным, нормальным делом занимался. Вот какого я хочу.

– А этот твой, друг детства?

– Саш, да у него же жена и сын. Он мне просто друг, и все. Даже не друг, так…

– Да, жена… Нет, женатый – это не вариант, с женатыми не связывайся. Наобещает с три короба, а от жены не уйдет никогда. А если и уйдет, это нехорошо чужую семью разбивать.

Слышать от Александры такие высокоморальные поучения было Маше странно, слишком хорошо она изучила ту за пять лет, но и напоминать о былых грехах подруги не хотелось.

– И еще, знаешь, мне же придется, если я с кем-то познакомлюсь, Мише его показывать, а я не хочу…

– Понятно. Значит, друг детства наш «сам не гам и другому не дам»? Ты что, Машка, с дуба рухнула? Кто тебе сказал, что ты должна кого-то кому-то там показывать?

– Я Мише обещала…

– Больная на всю голову, – поставила диагноз подруга. – Мало ли кто кому чего обещал! Обещать не жениться! Ты, моя милая, не вздумай даже ему никого показать! Наперед скажу, что ему никто не понравится. Что-то подозрителен мне твой дружок. Или ты что-то темнишь.

Маша не темнила. И самой ей дружок последнее время казался подозрительным. Маша решила все же встретиться с ним, поговорить про ключи и странные тайные визиты, но, когда позвонила, услышала, что Михал Юрич в Черногории на яхте катается. Неделю уже катается, а из Черногории сразу в Прагу. В общем, когда вернется, то обязательно позвонит. Получалось, что врет Михал Юрич и встречаться не хочет. Действительно, права Сашка, ничего Мария ему не должна и отчитываться не обязана.

– Кстати, Саша, хочешь на этого посмотреть, который в магазин приходит? Мне на работу завтра нужно, поехали со мной, может быть, и он зайдет. А потом я поработаю немножко, а ты погуляешь одна. Не обидишься? А вечерком можем куда-нибудь пойти посидеть. А то ты скоро уедешь, и я опять одна останусь, никуда уже не выберусь.

На работу они съездили, только никого не встретили. А вечером, сидя в кафе, Александра сладко потянулась, разводя в стороны руки, и предложила:

– А знаешь, хорошо все-таки у вас в городе. Культур-мультур всякий, рестораны, магазины, вода из крана горячая течет, даже уезжать не хочется… А давай я у тебя недельку еще погощу, я ведь в отпуске сто лет не была? Или даже десять дней? Я сегодня днем Пургину позвонила. Так вот, он разрешил. Не умрет без меня никто, а когда я еще к тебе выберусь? Ты можешь ходить на свою работу, а я тебе днем готовить буду, могу квартиру тебе убирать, постирать. У тебя это не сложно, даже одно удовольствие: водопровод есть, горячая вода есть, вся техника бытовая в квартире.

– Ура! – Машка даже не рассчитывала на такое счастье, с Александрой было намного лучше, веселей, чем одной. И по ночам она с ее приездом ничего не пугалась, не прислушивалась к скрипам и шорохам. – Ура! Я тогда тоже беру отпуск! Сейчас только Ивану позвоню, скажу, чтобы он завтра же на работу выходил. Он и так долго гуляет, пора и честь знать. Ура! Отпуск!

– Маша, – попыталась охладить ее пыл Александра, – зачем из-за меня отпуск тебе брать? Нужно работать, так работай, я же понимаю, что такое сезон. Я прекрасно днем одна тебя ждать буду, хозяйство вести…

– Нет! Не каждый день ко мне подруга приезжает! Сказано отпуск, значит, отпуск. Я ведь за год и сама почти нигде не была, только собиралась. Все кажется, что никуда теперь от меня это не уйдет, не сегодня, так завтра могу посмотреть, каждый день могу. Вот и получается, что приезжие за неделю успевают в сто раз больше увидеть, чем мы, местные, за год. Ты что думаешь, если бы ты не приехала, я бы одна в Царское Село поехала? Да я там последний раз с бабушкой была. Так что начинаем культурную декаду под лозунгом «Знай и люби свой город»! А еще можем куда-нибудь поехать, не очень далеко. В Великий Новгород, например, я давно мечтала, или в Выборг.

– Не «Знай и люби свой город», а передача «Давай поженимся». Беру на себя повышенные обязательства: за неделю познакомить тебя с приличным мужиком. А то так и закиснешь тут в одиночестве. Не по музеям ходить надо, а по клубам. По клубешникам! Не в Новгород по экскурсиям ноги снашивать, а ноги снашивать на танцах. Ты сериалы по телику смотришь? Так вот там всегда в клубах знакомятся.

– Нет, я сериалы не смотрю, редко совсем. «Ликвидацию» только смотрела и еще один, про войну. Я люблю фильмы про войну, бабушка их всегда смотрела, и Степаныч тоже любил…

– Завела свою шарманку: бабушка, Степаныч! Ты в клубе-то была хоть?

Маша даже возмутилась, не такая уж она и отсталая, в самом-то деле:

– Разумеется, была. Сто раз была, с Сашей еще, мы очень часто ходили.

– Это с Македонским, что ли? Ты, мать, вспомнила! Нет Македонского твоего, поминай как звали. Ни к ночи будь помянут твой Македонский. Все, новая жизнь начинается! Так о чем я говорила? Да, в тех современных фильмах, которые из жизни столицы, в тех всегда знакомятся в клубах. А рекламы? Там классно клубы показывают, так сразу и хочется… Маша, надеваешь завтра юбчонку покороче, сверху все оголить, в руки берешь коктейль такой красивый в бокале, садишься за столик, удочку закидываешь и ловишь.

– Что ловишь?

– Не что, а кого, дурында! Парней ловишь, красивых и с тугим кошельком. Завтра же и узнаешь! Пошли домой, будем тебе юбки резать, уверена, в твоем гардеробе ни одной короткой не найдешь.

И ведь слово свое сдержала, потащила Марию следующим вечером в клуб, потащила и на второй день. Юбки Маша резать не дала, надела джинсы, но это ничуть не испортило впечатления.

Танцевала Маша хорошо, стильно, еще до замужества научилась: Македонскому нравилось смотреть, как она танцует. И теперь старые навыки быстро вернулись, а чувство ритма у Машки всегда было превосходным. И какое это было удовольствие – ни о чем не думать, плыть по волнам мелодий, покачивать бедрами, разводить в стороны руки и улыбаться.

То ли Маша с Александрой выгодно дополняли друг друга, то ли по какой другой причине, но от кавалеров не было отбоя. Маше даже не пришлось томно сидеть с коктейлем в руках, она почти и не садилась.

И тут Александра вдруг проявила редкую разборчивость, ни один из претендентов, ни один из новых знакомых ей решительно не нравился. Машка, осознавшая вдруг, что готова к каким-то новым отношениям, к мужскому вниманию, давно бы уже сделала выбор и остановилась, но Александре все были нехороши.

А что, Маша хочет себе в спутники жизни штурмана дальнего плавания? Будет, как раньше одна сидела, так и дальше сидеть. Он же русским языком сказал, что последний раз девять месяцев плавал. И Маше улыбается ждать его по девять месяцев? За это время родить можно!

А может быть, Маша фамилию того парня не расслышала? Он же Коля Тепленький! Тепленький, как Маша себе это представляет? Не Теплый даже, а Тепленький! Чуть тепленький, как будто при смерти. Что, очень хочется ей быть Машей Тепленькой?

А третий вообще уникум, неужели Маша не понимает? Этот не вариант, он же как сонная рыба, да к тому еще сам из провинции, квартиру снимает. А танцует он как? Будто шпалы укладывает…

Маша, казалось, ничего не имела против штурмана, да и Николай Тепленький был нормальным парнем, но подруга была непреклонна:

– Я, Мария, должна быть уверена, что оставляю тебя в надежных руках, а эти все! Несерьезный народ. Нет, я думала, что у вас в городе мужики, как в кино показывают, а у вас просто даже глаз положить не на кого.

Александры хватило «клубиться» только на три дня, признала свое поражение:

– Не пойду сегодня никуда, скоро оглохну в этих ваших клубах. Давай, Маш, лучше просто вечером по городу погуляем. Помнишь, мы с тобой на кораблике катались по речкам? Мне понравилось, давай еще раз покатаемся.

– По каналам? Давай покатаемся, только давай по Неве, там тоже здорово, и мы там не были.

Но Александра была непреклонна, хотела «как в прошлый раз» и все тут.

Теплоходик «Людмила», называемый в народе речным трамвайчиком, был чистеньким и светлым, с уютными маленькими столиками вдоль больших пластиковых окон, с полом из нового ламината, с занавесками в нарисованных якорях. Маша хорошо помнила, что, когда они катались по каналам с бабушкой, давно, никаких столиков не было, в салоне ровными рядами, один за другим, стояли коричневые дерматиновые кресла с откидывающимися сиденьями, а полы были покрыты протертым до дыр унылым бурым линолеумом – маленькая Маша спотыкалась о торчащие куски и норовила разбить себе нос, – и окна замутненные, в крашеных металлических рамах со странными гайками. А еще на теплоходике работал теперь буфет, и можно было взять себе сока, бутербродов и даже вина.

Людей на теплоходике набралось много, все столики оказались занятыми, и Маша с Александрой не остались сидеть в салоне, поднялись на палубу, где были расставлены легкие пластиковые кресла. Мягкий свежий ветер приятно холодил плечи, развевал непослушные волосы, серебрилась на солнце вода, слепя глаза, вдоль борта, сменяя друг друга, неспешно проплывали сплетенные в сплошную косу дворцы, дома, памятники. Александра была непривычно молчалива, тоже, наверно, наслаждалась.

Маша в задумчивости вспоминала прожитый год.

Всего только год назад она сама стояла на мосту, а внизу, под ней, проплывали цветные лоскутки теплоходов, и музыка с них разносилась над водой, и голоса экскурсоводов доносились. «Памятник эпохи позднего барокко был возведен архитектором…» И Маша до смерти боялась и этого города, где родилась и выросла когда-то, и людей вокруг, и туманного своего будущего. Не раз за прошедший год Маше чудилось, что ничего у нее здесь не получится, не выйдет. Казалось, что затея с возвращением – пустая затея. Казалось, что никогда она больше не сможет почувствовать сердцем ритм большого города. Вспоминались слова Гавриловны, что на плече у Маши сидит ангел. Так вот, ни разу за прошедший год не почувствовала его Мария на своем плече, казалось, он упорхнул на следующий день после возвращения, тогда, на кладбище, когда упала на плечо сухая тополиная веточка.

Оно и понятно, ангел, он охранять должен, а Марию больше не нужно было охранять. На всех ангелов-то не напасешься. Ангелы, они, видать, как доктора в больнице – каждый сразу нескольких больных ведет. Или как инспектора в пенсионном фонде – один инспектор на несколько фирм и предпринимателей. Видно, кому-то все это время ангел был нужней, чем ей, Маше, она не в обиде, она справится.

На плечо словно бы мягко что-то опустилось – непокорные волосы ветром забросило на шею.

– Девушки дорогие, вы не могли бы меня сфотографировать?

Мужчина навис над подругами, настойчиво протягивая фотоаппарат.

Среднего роста, плотный, темноволосый, с коричневым загаром и словно дубленой кожей на лице. Одет в джинсы и рубашку в клеточку, совершенно обыкновенный. Самый-самый обыкновенный молодой мужчина лет тридцати с хвостиком. И фотоаппарат у него самый простой, даже не цифровой.

Мужчина широко улыбнулся:

– Я сейчас вот так сюда присяду, а вы меня щелкните, чтобы на заднем плане вон тот дом было видно, с колоннами, хорошо?

Не переставая улыбаться, он вложил Маше в руки свою «мыльницу». Мария встала, подождала, пока он пристроится в кресле, поймала в объектив и мужчину, и «дом с колоннами», нажала на кнопку.

– Давайте я еще раз сфотографирую, в другом ракурсе, – предложила она, мужчина Маше понравился, он очень напоминал ей Мишу. Только у Мишки стрижка всегда волосок к волоску, а у этого обыкновенная, волосы дыбом, у Мишки золоченые очки, а у этого просто мелкие морщинки вокруг глаз, у Мишки рубашки из Европы, а у этого с рынка. И руки: у Михал Юрича руки красиво вылепленные, с тонкими пальцами и гладкими ногтями – он на работе ничего тяжелее мобильного в руках не держал, а у хозяина фотоаппарата рабочие мужские руки с трещинами на пальцах и намертво въевшейся в них чернотой. Маша успела разглядеть, когда он фотоаппарат протягивал. Но улыбка зато замечательная, легкая и открытая, озаряющая лицо, в одно мгновение превращающая его из обыкновенного в совершенно особенного.

Маша тоскливо представила, как Александра сейчас потащит ее вниз, в салон, и там в очередной раз начнет вправлять мозги, рассуждая о том, что «приезжие нам не нужны». А кто из питерцев в одиночку станет кататься на речном трамвайчике и фотографироваться на фоне достопримечательностей? Да к тому же называть домом с колоннами Шереметевский дворец.

Но Александра вдруг проявила несказанную милость.

– А хотите мы вместе с вами сфотографируемся?

– Ох, очень хочу, девчонки! Всячески! – обрадовался мужчина и снова заулыбался. Он улыбнулся, и Маша поняла, что и Саша купилась на его улыбку, такую улыбку невозможно оставить незамеченной. – Буду всем показывать, какие в Питере красивые девушки живут.

– А жена по голове не настучит за красивых девушек? – полюбопытствовала Саша, поплотнее придвигаясь, засовывая руку ему под локоть.

Маша снова щелкнула кнопкой фотоаппарата.

– Нет, не настучит. В прошлом осталась жена, я теперь абсолютно неженатый и всячески свободный. Как кот, который гуляет сам по себе.

– А имя есть у котика? – не унималась Саша.

– Ох, девчонки, простите, я сразу должен был представиться. Меня зовут Вадим.

– Я Александра, а это Маша.

– Машенька, а можно я с вами тоже сфотографируюсь?

Они еще поснимались на фоне памятников, в основном Маша снимала Вадима. Отчего-то ей очень приятно было разглядывать его в видоискателе.

– Ну до чего красиво, до чего же красиво у нас! Чистая Венеция! – с чувством воскликнул Вадим.

По каналу взад и вперед сновали катера и теплоходики, образовывая поминутно заторы, вспенивая позади себя остро пахнущую водорослями воду. Почти с каждой посудины неслась громкая музыка, чем меньше лодчонка, тем музыка громче, – отчего-то одна попса, – она перемешивалась с мелодиями многочисленных плавучих кафешек, болтавшихся на воде на приткнувшихся к причалам понтонах. Солнце слепило глаза, отражаясь от воды бесконечными серебристыми бликами. Яркие, разноцветные толпы народа украшали собой набережные. Да, красота!

– А вы, Вадим, наш, местный? – обрадовалась Маша.

– Да, теперь местный, – чуть задумавшись, уверенно ответил тот. – А если совсем точно, то стану местным уже совсем скоро. Я, девчонки, здесь теперь служить буду.

– А где вы работаете? – хором воскликнули подружки.

– Я, девушки, военный. Я не работаю, я служу. Всячески, – строго поправил Вадим.

– А где служите? – снова хором.

И здесь Вадим сник, улыбка ушла с лица, тяжело вздохнул.

– Я, девушки, понимаете, в таком месте служу… В общем, когда я женщинам говорю, то они большей частью пугаются. Ладно, что уж там… я во внутренних войсках служу, в системе исполнения наказаний.

Александра выпучила глаза и громко фыркнула. Понятно, в Лошках многие прямо или косвенно прошли через эту систему – кто изнутри повидал, а кто снаружи, через окно передач, – любить ее представителей у лошковцев было не принято, отзывались о них большей частью нелицеприятно.

– Вот видите, вы, девушки, даже не знаете, что это такое.

Маша решила срочно сгладить ситуацию. Что же поделаешь, если у человека работа такая, что же, его на позорном столбе за это повесить?

– Мы знаем, Вадим, знаем, – поспешила успокоить она. – И не боимся.

– Тогда разрешите представиться, майор внутренней службы Кузнецов Вадим Сергеевич.

Тут Александра фыркнула еще раз, громче:

– Пф! Так вы, получается, полный тезка моего мужа, он тоже Вадим Кузнецов. А я Александра Кузнецова.

– Вот это да! Вот какое совпадение, это, девушки, судьба. Это надо отметить. Смотрите, мы к берегу причаливаем, давайте в ресторан пойдем, посидим. Выпьем за такое знакомство.

Маша снова подумала, что Сашка сейчас даст новому знакомому от ворот поворот, но та легко согласилась выпить за знакомство.

Они зашли в первое же попавшееся кафе, устроились за единственным свободным столиком в углу.

Вадим рассказывал о себе:

– Меня, девчонки, в Питер переводят, в Управление. Буду я теперь в кабинете сидеть и бумажки писать. А так-то я в колонии работал, заместителем начальника по оперативной работе и безопасности. Есть, девчонки, такое место на карте… Да что я вру, нет такого места на картах, только на самых подробных есть. В сибирской тайге, как в песне: только самолетом можно долететь. Талое называется. А от Талого еще сорок километров, вот где я последнее время дни коротал…

– Талое? – недоверчиво воскликнула Маша, а Александра в очередной раз только неприлично зафырчала, словно больная лошадь. – Талое? Так от нас, из Норкина, автобус рейсовый до Талого ходил, четыре часа – и в Талом…

– Нет, такого не может быть! – обрадовался Вадим, как радуются обычно, повстречав на чужбине нежданно-негаданно земляков. – Девчонки, да таких совпадений не бывает! Это вы меня обманываете. Правда, что ли, из Норкина сами?

– Мы не из Норкина, мы из Лошков, слыхали сами-то?

– У, Лошки! Я не только слыхал, даже бывать доводилось. Всячески. У нас экскурсию прошлой осенью делали в Лошки, я ездил. Только как же я таких девушек там не запомнил? Машенька, не может быть, чтобы я вас, такую красивую, встретил где-то и забыл?

Маше стало удивительно приятно, так приятно, будто кто-то провел по сердцу пушистой мягкой лапой. И вдвойне приятнее от того, что он именно про нее сказал, а не про Сашу, а то Маше начало было казаться, что Вадим больше как-то тянется к Саше, к ней в основном обращается. И Александра тоже так легко с ним обходится, по-свойски, как со старым приятелем, у Маши так не выходит. Ну да Александра, она такая, она вообще с людьми быстро сближается, не то что Маша.

– А вы, Вадим, меня прошлой осенью и не могли видеть, – закокетничала она вдруг, – я прошлой осенью уже здесь жила. Я раньше жила в Лошках, а теперь я тоже в Питере. Я и родилась здесь, и почти всю жизнь прожила. А Саша и сейчас в Лошках, она ко мне в отпуск приехала, скоро уезжает.

И этим сказанным будто бы подвела невидимую черту: вы в Питере и я в Питере, а Александре домой пора, туда, куда мы с вами больше не вернемся.

То ли Вадим понял ее именно так, правильно понял, то ли еще отчего, только весь оставшийся вечер оказывал Марии явные знаки внимания. И танцевать ее приглашал чаще, чем Сашу.

Маша выпила заказанного Вадимом вина, терпкого, рубиново-красного, и в голове приятно зашумело, хотелось глядеть на этого мужчину, сидящего напротив, глядеть, не переставая, не отводя глаз, глядеть долго-долго. Хотелось, чтобы он не выпускал из своей руки ее руку, чувствовать тонкими пальцами его шершавую ладонь, хотелось, чтобы он крепче сжал ее пальцы, до самой боли.

Где-то умом Маша понимала, что завтра утром она протрезвеет, наваждение растает, близкий и родной сегодня, завтра Вадим вновь окажется всего лишь малознакомым мужчиной с чудесной улыбкой, но то будет завтра, а сейчас ей больше всего на свете хотелось, чтобы малознакомый мужчина ее поцеловал.

Но он так и не поцеловал.

– Как он тебе? – задала Александра сакраментальный вопрос, когда Вадим, проводив их до дома, поехал к себе в гостиницу.

– Кто? – Трезвеющая Маша сделала вид, что не поняла, не хотелось так сразу признаваться подруге, что Вадим ей очень понравился. Вдруг он завтра передумает и не придет, как договорились, с утра с ними в Петергоф ехать. Да и Александра запросто могла его сейчас раскритиковать и сказать свое «нам такой не нужен».

– Кто! Вадик, кто! Как он тебе, спрашиваю?

Мария поняла, что подруга так просто не отстанет.

– Не знаю… – нерешительно протянула Маша. – Мне он понравился, а тебе?

– А я-то тут при чем? – рассердилась вдруг Александра. – Он вокруг тебя хороводился. Весь вечер глаз не сводил: Машенька то, да Машенька се! Ты, Машка, присмотрись к нему, мой тебе совет. Он вроде мужик правильный, хоть и мент.

– Правда? – У Маши отлегло от сердца. – Он, правда, тебе понравился? Саш, он же хороший, правда?

– Правда-правда… Все они хорошие, особенно когда спят носом к стенке. Но ты на него внимание обрати, обрати.

И Маша обратила.

Так обратила, что, запершись в спальне, чтобы не видела Саша и не начала насмехаться, два часа примеряла вещи из своего небогатого гардероба. Выяснилось, что к джинсам не подходит зеленый жакет, льняное платье оттопыривается в пройме, ни одна из футболок не придает элегантности, а серый костюм за год заносился до блеска.

И как она так живет: захочешь мужчине понравиться, так и надеть нечего. Нужно в самое ближайшее время поехать в магазин и серьезно заняться собственной одеждой. В том случае, разумеется, если Вадим завтра придет. При мысли о том, что она может Вадима никогда больше не увидеть, настроение у Маши упало и в магазин сразу расхотелось.

Она бултыхнулась на кровать и моментально заснула.

– Маша! Машка же! Вставай, кому говорят! – трубила нал ухом Александра.

Маша разлепила глаза и нашла взглядом будильник, будильник стыдливо показывал двенадцатый час. Так долго спать Мария не позволяла себе ни разу за прошедший год. Но и такие приятные сны ей тоже ни разу за год не снились.

– Маша, – с досадой вскричала Саша, стаскивая одеяло, – судьбу свою продрыхнешь! Если ты сейчас же не встанешь, мы опоздаем. Ты что, забыла, нас Вадим ждать будет!

Маша ухватилась за край одеяла и с силой потянула обратно. Вчерашнее знакомство сегодня с утра уже не казалось ей таким необыкновенным. В жизни не бывает как во сне. Точнее, в жизни бывает только как в страшном сне. С Македонским тоже все очень красиво начиналось, а дальше… Чем дальше в лес, тем толще партизаны!

Никуда она не пойдет!

Как бы не так, Александра заставила ее таки принять вертикальное положение, умыться и привести себя в порядок. Все Машины аргументы, что Вадим тоже вчера хватил лишнего, спит у себя в номере и помнить про них забыл, Александра решительно отмела, как отвергла и довод, что Маша «в этом платье похожа на сироту».

– Ага, сиротка с трехкомнатной квартиркой! Маша, ему совершенно наплевать на твое платье, поверь мне, он его даже не заметит.

– А ты откуда знаешь? – изумилась Мария.

– Поживи с мое, и ты узнаешь. Не все как твой Македонский, большинство мужиков под страхом пистолета не вспомнят, какое на тебе вчера было платье.

Александра проявила волю и характер и доставила все-таки Машу на свидание. Вопреки Машиному опасению, Вадим тоже себя доставил и ничем не оправдал худших Машиных ожиданий. Был он, конечно, простоват в общении, не слишком эрудирован, из всей литературы предпочитал газету «Спорт экспресс», а балет видел только по телевизору и только в дни государственной скорби, то есть в последний раз давно. Но Маша входила в положение: с семнадцати лет военное училище – не пажеский корпус, после училища направление в Талое – тоже не институт благородных девиц, ежу понятно. Зато по дому все умеет делать своими руками, в бытовых проблемах разбирается, да и любознательный, всю экскурсию выдержал от начала до конца, вопросы задавал. Хороший он, Вадим, хороший.

– А я послезавтра улетаю домой, – сообщила Вадику Александра на обратном пути, – отпуск заканчивается.

– Ой, девчонки, давайте это дело мы отметим! – радостно воскликнул Вадим. – Вы давайте, выбирайте, что мы завтра вечером делать будем. Днем мне в Управлении появиться нужно, а вечером я целиком и полностью ваш. Всячески.

– В ресторан поедемте, в какой-нибудь шикарный, – моментально откликнулась на призыв Александра, – Машка, какой тут у вас есть ресторан, чтобы по высшему разряду?

Маша даже задохнулась от возмущения: разве же так можно! Вадику ведь, как порядочному мужчине, платить придется, а откуда такие шальные деньги у офицера? Он и так почти все время за них платит. Вон, по телевизору только и говорят о необходимости повысить материальное обеспечение военнослужащих, о том, как им тяжело живется в наше время. Александра хоть представляет себе цены в лучших питерских ресторанах? Маша, когда с Мишкой в ресторан ходит, всегда старается заказывать что-нибудь подешевле, и то страшно на цену смотреть. А Мишка не Вадик, он может позволить себе ни в чем не отказывать.

– Саша, ну что там хорошего? Ты же сама говорила, что у тебя от музыки голова болеть начинает и по ушам бьет. Давай, Вадим, мы тебя к себе завтра пригласим, посидим тихо, по-домашнему.

– Машенька, какая же ты прелесть! – Вадик осторожно приобнял Марию и нежно поцеловал в щечку. Маша растаяла. – Я и сам хотел напроситься в гости, только неудобно. Я, девчонки, так устал в общепите харчеваться! У меня уже изжога скоро начнется. Около гостиницы моей «Макдоналдс» есть. Я, когда его в первый раз увидел, обрадовался: я же в «Макдоналдсе» только в Омске был и в Москве один раз. А теперь я эти бигмаки с чизбургерами с трудом проглатываю, заставлять себя приходится. Мне бы картошечки жареной, только настоящей, домашней, а не этой их…

– Вот и договорились, приходи завтра к нам, картошку жареную я тебе обещаю.

Глава 7. Вадим Кузнецов

– Ничего себе! – обескураженно воскликнул Вадим, стоя посередине просторной прихожей и оглядываясь вокруг. – Хорошая квартира! Теперь я понимаю, почему мне внизу дядька такой допрос устроил: куда иду, зачем иду, кем прихожусь…

Вадим, такой красивый, в светлом летнем костюме, с букетом цветов, казалось, заполнил собой всю большую прихожую.

Маша замахала руками:

– Да не обращай ты на него внимания, это Гаврила Мефодьевич, он со всеми так. Он, понимаешь, очень ответственный. Вот Любаша, она совсем другая, она никогда ничего не спрашивает, и Тамара Васильевна не спрашивает, Тамара вообще больше во дворе на лавочке сидит. А Гаврила у нас умывальников начальник и мочалок командир. Но он тебя с первого раза запомнил и больше спрашивать не будет.

– Он случайно не из нашей системы?

– Нет, но он раньше на оборонном заводе служил, начальником охраны, кажется. Что же ты стоишь, Вадик, проходи в комнату. Нет-нет, обувь не снимай, вытри только.

Маша сообразила, что у нее дома нет ни одних мужских тапок. За ненадобностью. Ее раньше не волновал вопрос, в чем ходят по ее квартире Иван или Михал Юрич, а тут вдруг даже расстроилась из-за такого пустяка. Надо зайти в магазин и купить мужские тапки для гостей, побольше размером, у Вадима нога большая.

– Нет, Мария, раскулачивать тебя надо! Неужели ты одна здесь живешь?

– Одна. У меня родители погибли, когда я маленькая была. И бабушка тоже умерла.

– Не страшно? Одной в такой большой квартире не страшно?

– Не страшно, – соврала Маша, про странности прошедших дней рассказывать не стала, зачем человеку голову забивать.

– А Александру куда дела?

– Саша в магазин поехала, кое-чего купить с собой. У нас в центре есть свои плюсы, например вид на Неву, но с магазинами туго. Приходится раз в неделю на машине на окраину ехать, в гипермаркет, чтобы за один раз всего напокупать на целую неделю. Так многие делают. Вот и Саша поехала, а меня оставила на стол накрывать.

– Ух ты, и правда из окна Неву видно! Как тебя угораздило-то здесь поселиться?

– Не угораздило, это фамильная квартира Коллеров, а я наполовину Коллер, по маме. Наша семья в этой квартире еще до революции жила. Тогда она, правда, вдвое больше была, ее потом на две части разделили. И фамилия раньше была другая, до прадеда. Кириковы.

Маша деловито проверяла готовность мяса в духовке, Вадим рассматривал интерьер. Маша накрывала на стол, Вадик услужливо носил за ней тарелки.

– А у меня в гостинице, представляешь, тараканы как лошади огромные. Мне даже кажется, что слышно, как они лапами топают. И комаров тьма, по всем стенам раздавленные комары и тараканы налипли. Но это ненадолго, обещали до конца года квартиру дать, однокомнатную.

И вдруг спросил безо всякого перехода:

– Не страшно?.. Маша, а зачем ты замки в дверях недавно поменяла?

От неожиданности Маша уронила ложку, и та со звоном грохнулась в мойку.

– Откуда ты узнал?

– Маша, я же опер, у меня работа такая – все замечать. Я очень хороший опер, потому что плохих оперов в Питер не переводят. Так вот, замки во входной двери поменяны недавно, в верхнем только сердечник, нижний целиком. Поставлены аккуратно, но я заметил.

– Вадик, когда же ты успел? Ты двери не разглядывал, мне так показалось.

– А разглядывать и не надо, надо замечать.

Маше не хотелось сейчас портить себе настроение, рассказывать про странные визиты к ней в дом. Про ключи, оставленные Мишкой себе непонятно для каких целей, про кучки пыли на комоде, про внезапно вышедшие из строя замки. Но было приятно, что Вадим проявляет о ней заботу. Это была хорошая идея – поделиться с ним своими переживаниями, он ведь очень хороший опер, он что-нибудь придумает.

– Да ты успокойся, замки нормальные. Нижний особенно, его так просто не откроешь, только если вырезать. Правда, знаю я умельцев, которые его с завязанными глазами откроют. Но таких мастеров мало, высший эшелон среди домушников. Я, прикинь, у себя в Талом так развлекался: ставил в сейф бутылку водки и предлагал забрать. Предлагал тем, кто по кражам с проникновением. Так у меня за все время только один смог сейф вскрыть. А верхний замок, кстати, барахло, только против пацанов.

В это время раздался звонок в дверь, вернулась с покупками Александра.

– Ладно, потом расскажешь…

– О, сладкая парочка! – Александра натужно и неестественно рассмеялась с порога. – Прямо голубь с голубицей, оба с тарелочками. Хи-хи! Что, Машуня, золотая лестница без перил?

– Чего-о? – выпучив глаза, протянула Маша, удобнее подхватив тарелку с нарезанными овощами. Она даже не обратила внимания на явную пошлость, прозвучавшую из уст Александры. – Какая лестница, ты о чем, Саша? У нас на лестнице что-то, да?

– На лестнице у них? Ха! Просто песня такая, помнишь? – продолжала кривляться обвешанная пакетами Александра, фальшиво запела:—А любовь, а любовь, золотая лестница, золотая лестница без перил… Блин!

– Саша! Что с тобой? Что случилось?

– Без перил, блин, ты понимаешь? Держаться не за что! Высоко!

– Да не обращай ты на нее внимания, – внес коррективы Вадим, – она же пьяная совсем. Всячески. Ничего не соображает. Ну, вы даете, девчонки! Как маленькие, ни на минуту оставить нельзя. Давай, Маша, спать ее уложим, что ли.

– Как пьяная? – отказывалась признавать очевидное Мария. – Она же в магазин пошла. Мы же посидеть собирались все вместе, Саша, твой отъезд отметить.

– Да идите вы… – только и смогла вымолвить Александра, роняя на пол свои кульки, сама падая на руки Вадиму.

Вадим, кряхтя, потащил Сашку на кровать. Мария сняла с подруги туфли, накрыла одеялом. Александра даже не открыла глаз, только с протяжным стоном тяжело перевернулась на бок, уткнулась полураскрытым ртом в подушку. На подушке возле рта моментально образовалось влажное пятно.

– Готовальня, – констатировал Вадим. И, глядя на непонимающую Машу, пояснил:—Готовченко подруга твоя. Маша, я поеду, наверно? Не получится у нас сегодня посидеть.

Но Маша не отпустила, уговорила остаться. Вадим, он же не виноват, что так все получилось. Да и Мария тоже старалась, весь день готовила. Что ж, и вдвоем посидят, так даже лучше еще. Маше ведь, положа руку на сердце, последние дни, с появлением Вадика, все больше хотелось, чтобы Сашка побыстрей уже отгостила и катилась себе в свои Лошки.

– Маша, а что это с ней? Ну чего это она вдруг напилась? – спросил за столом озадаченный Вадим.

– Не знаю, Вадик. Она сегодня утром с мужем поругалась по телефону. Кажется, приревновала его к какой-то в Лошках. Саша думала, что я в ванной и ничего не слышу, а я слышала. Они так кричали друг на друга. Знаешь, мне так жалко ее стало… А может быть, ей просто уезжать не хочется, она каждый день мне говорит: как с вас тут хорошо, как в городе жить просто и удобно. А мне, знаешь, иногда так в Лошки хочется, просто взяла бы билет, все бросила и уехала…

– А я? – тихо спросил Вадим. – Как же я? Что я тут без тебя делать буду?

И снова стало так хорошо, так тепло на душе. И самооценка даже сразу повысилась. И в Лошки сразу расхотелось. А хотелось только, чтобы Александра уже уехала, а Вадик, наоборот, приехал, совсем приехал… А дальше все будет хорошо, будет как в сказке. Ведь Маша же заслужила?

– Ты, Маш, не переживай, я подругу твою завтра утром сам провожу на аэродром, ты с ней не справишься. Вдруг она еще что-нибудь выкинуть решит? Машенька, а положи мне еще мяса с картошечкой…

Машенька подложила, заботливо выбирая ложкой картофелины покруглее и поподжаристей, с румяной корочкой, куски мяса поровней и без жира. Господи, неужели дождалась? Вот как он сейчас сказал? «Не переживай, Маша, я сам…» Ей так давно никто не говорил «не переживай, я сам», а может быть, и никогда не говорили. Ну, то есть Степаныч, конечно, всегда говорил, но он же в данном случае не в счет. Даже сердечный друг Михал Юрич не говорил, всегда настаивал, чтобы Маша училась все делать самостоятельно. Нет, правда, неужели дождалась?..

Казалось, что погода смилостивилась над Александрой, а никак не над Машей. С Сашиным отъездом будто бы закончилось и лето, хотя на дворе стоял самый летний месяц – июль. Но июль существовал только на календаре, так сказать юридически, а фактически окружающая действительность больше напоминала конец августа с холодными, росными утренниками, низким, серым небом над головой. И небо это словно прохудилось наподобие старого ведра, не держало воду и протекало дождем на город. И казалось, что ничего этого не было: ни двух солнечных недель, ни приезда Александры, ни памятного катания на речном трамвайчике, ни Вадима.

Только три дня после Сашиного отъезда Вадим пробыл с ней рядом, только три дня. Зато каких дня! Маше казалось, что это лучшие три дня в ее жизни – нет, она была уверена в этом. И вроде бы ничего особенного не происходило: не было ни охапок цветов, ни рек шампанского, ни безумных совместных набегов на дорогие магазины, ни шумных ресторанов. Все было совершенно не так, как в той жизни, с Македонским. Как ни в чем не бывало каждое утро Маша отправлялась на работу, выполняла все свои обязанности, как и прежде в обед выбегала перекусить, возвращалась обратно в магазин. Вечером спешила домой готовить ужин. А потом приходил со службы Вадим. И тут начиналось самое настоящее счастье. Он включал телевизор, съедал приготовленный Машей ужин, мыл посуду и заваривал чай. Такого чая, как делал Вадим, Маша не пила никогда в жизни. Это было какое-то адское зелье, приготовленное в турке для кофе. Вадик кипятил в ней воду, засыпал туда заварку и ставил на огонь. Все походило на колдовские манипуляции, когда нужно было в определенный момент встряхнуть, снять с огня и вновь поставить, не дать убежать. Напиток получался сумасшедший, Маша не могла сделать ни одного глотка, и Вадик наливал ей в чашку буквально несколько ложек и разбавлял кипятком. А сам пил, обхватив двумя руками чашку, сев на корточки на кухне и прислонившись спиной к холодной батарее. Маша за столом со своим нормальным чаем, а он у батареи со своим зельем. И они болтали обо всем и ни о чем, и Маша рассказала ему обо всех своих злоключениях.

Вадим слушал внимательно, переспрашивал и уточнял, беспрестанно куря, задумчиво дергая кончик носа. И это было бы смешно, если бы взгляд его при этом не делался таким жестким и колючим.

– Маш, похоже, у тебя что-то ищут, если все так, как ты рассказываешь. Очень похоже. Ты никому дорогу не перебежала?

– Да ты что, Вадик! Я ни с кем даже не ссорилась. И я все налоги честно плачу.

– Можно налоги платить и не ссориться, но все равно мешать. Всячески. Напряги мозги.

И Маша напрягла, как он велел, и рассказала ему все про Михал Юрича и Машины птичьи права на квартиру.

– Ну, не такие уж они и птичьи, все по закону. Да и вряд ли ему сама квартира нужна. Может быть, что-то в квартире есть? Думай, вспоминай. Может быть, ты чего-то не знаешь? Многие наши беды, Маша, от недостатка информации. Ты бы встретилась с дружком своим, да повнимательней его послушала. Вдруг да всплывет какой мотив в разговоре. Ну ладно, с этим все ясно, но мне еще один фигурант сильно не нравится, Иван твой. Сама ведь говоришь, что он наркоман, а от этого брата всего можно ожидать…

– Вадик, да не наркоман он! – принималась защищать Ваньку Маша. – Я такого не говорила. Подумаешь, покурит иногда травы какой-то…

Вадим сердито перебивал:

– Маша, «покурит травы»—это и есть наркотическая зависимость. Это затягивает, как болото. Сначала трава, потом что покрепче, потом дальше. Знаю я хорошо этот народ. Кайф уже не тот, а доза растет. Он же к тебе не придет и не скажет: я, Маша, уже давно на коксе или на герыче. Кстати, ты имеешь представление, сколько вся эта байда стоит? Уж точно ему в твоем магазине столько не заработать.

Вадим задумчиво отхлебнул своего чая.

– Маша, точно у тебя ничего ценного нет?

– Да нет же, говорю тебе. У меня в Лошках были староверские книги, старинные, восемнадцатого века, но я их с собой не взяла.

– Почему?

Маша оживилась, рассказывать о Лошках она могла часами, с удовольствием рассказывать.

– Это интересная история, почти как легенда. Эти книги какой-то особой силой обладают. Их много раз у раскольников воровали, так вот, никто из воров долго на свете не прожил. А мне они по-хорошему достались, я их у себя в доме на чердаке нашла. Представляешь, там за печной трубой старинный сундук стоял, в нем одежда и эти книги. Их, по всей вероятности, воры там спрятали. Спрятали, а сами погибли, потому что эти книги насилия над собой не выносят. И, говорят, их от места отрывать нельзя, нельзя далеко перевозить, тоже беда случится. Да мне они, по большому счету, и не нужны были, я их Никодиму отнесла, старосте общины.

– А кто знал, что у тебя книги?

– Да все Лошки знали. Это же целое событие было, когда мы книги нашли, – об их существовании многие старожилы помнили, только последние пятнадцать лет никто не видел. И муж мой бывший все мечтал их выгодно продать, покупателей даже привозил, но я не отдала.

– А кто знал, что ты их с собой не забрала?

– Ой! Не знаю. Я же не ходила и не говорила всем, что книги отдала. Отдала и отдала, кому какое дело. Хотя нет, Пургин знал. Это он, кстати, мне рассказал, что на них заклятие лежит.

– Глупости все это, заклятия какие-то, сама-то веришь? Но только вот тебе и третий фигурант, пожалуйста.

– Кто? Пургин? – с испугом спросила Маша, чувствуя, как начинает ходить ходуном в руках чашка с чаем. Пургин – это тебе не безобидный Ванька, пусть даже он и наркоман, Пургин – это сила, Пургин – это серьезно.

– Пока не знаю, недостаточно информации, необязательно Пургин. Кто виды имел на книги? Да хоть бы и бывший твой. Сама думай.

– А еще, – решилась Мария, – мне кажется, что за мной следят. Глупость, да?

– Вот в этом месте поподробнее, – насторожился Вадим, вопреки Машиным опасениям он и не думал потешаться, – с чего ты это взяла?

– Я, Вадь, последние два дня возле себя все время машину вижу, одну и ту же. Утром она возле дома стояла, а днем в налоговую поехала, так эта машина там тоже была, возле налоговой. И с работы она за мной ехала. А еще вчера…

– Номер запомнила?

– Нет, – окончательно расстроилась Мария. – Синий «Форд».

– Синих «Фордов» много, ты уверена?

– Да, Вадик, это одна и та же машина. Я точно знаю: у нее на водительской двери вмятина, я потому и запомнила.

– Из машины кто-нибудь выходил? К тебе подходил?

– Нет, никто не подходил, а это что, еще хуже? У этой машины стекла все тонированные, не видно, кто внутри.

– Это, Маша, просто наружная слежка. В принципе, организовать ее несложно, хотя каждая слежка денег стоит. Вопрос зачем?

– Зачем?

– Не знаю пока. Вероятнее всего, чтобы отслеживать, когда ты дома, а когда тебя дома нет. В квартире, вероятно, пошуровать хотят в твое отсутствие. Но я тебе уже сказал, что замки у тебя надежные, здесь не переживай – один раз сунутся и поймут это. Я, Маш, сейчас вниз спущусь, посмотрю, что во дворе творится, где там твой «Форд».

– Вадик, нет! Вдруг они на тебя там нападут? – Маша крепко вцепилась ему в руку.

Вадим осторожно высвободил руку, поглядел на Машу, будто она только что отмочила удачную шутку, погладил по щеке:

– Замучаются нападать. Не пугайся, им это и не нужно, никто меня не тронет.

Он спустился вниз, на улицу, а напуганная Мария бросилась к окну. Наблюдала сверху сквозь слезы, как Вадим лениво ходит по двору, оглядывает припаркованные машины, вышел со двора на улицу, но быстро вернулся. Полная решимости броситься на помощь, Мария смотрела, как он постоял под липой, позвонил кому-то по телефону, недолго поговорил и вернулся в подъезд.

– У, сейчас весь подъезд слезами затопим! – Вадик осторожно стер слезы с Машиного лица, нежно поцеловал в каждый глаз. – Нет там твоего «Форда». Завтра утром еще раз вместе поглядим.

– А кому ты звонил?

– Звонил? – удивился Вадик. – Откуда знаешь?

– Я в окно видела. Я боялась, вдруг все-таки нападут, я в окно смотрела.

Вадим только рассмеялся.

– В Управление я звонил, парой слов с ребятами перекинулся. Номера, Маш, нужны, без них ничего не выяснишь. Я и забыл совсем про ваши белые ночи, двенадцать часов, а в окно все видно. Мой косяк, привыкать нужно. Я тебя завтра утром, раз ты такая пугливая, научу, как волосок к двери приклеивать, чтобы знать, если проникновение в квартиру было. Ладно, Маша, допивай чай и спать пошли.

И они шли спать. Тут все Машины беды и невзгоды заканчивались, начиналась та самая сказка. Сказка, в которой Маша совершенно ничего не боялась, чувствовала себя первопроходцем и первооткрывателем, хозяйкой несметных сокровищ и Василисой Прекрасной. То самое простое и обычное счастье, которого хватало на весь следующий день, до самого вечера, когда снова приходил со службы Вадим.

А через три дня Вадима вызвали в Талое, что-то у них там случилось. Да и в Питере все дела с переводом он уладил, нужно было возвращаться, дела сдавать да вещи паковать.

– Маша, ты уж держись тут без меня. Я скоро вернусь, обещаю тебе. И звонить буду по возможности. Сама ведь знаешь, какая там у нас связь: мобильник только в некоторых местах берет, а в кабинете я не сижу почти. Да, Маш, я вещи с собой обратно тащить не хочу, можно у тебя оставлю?

Он оставил сумку с одеждой, магнитофон и стопку дисков с коллекцией шансона. И отныне каждый вечер Маша, ничего прежде не понимавшая в шансоне, не любившая его, прилежно, словно романтические мелодии, слушала:

Владимирский централ, ветер северный…

или же

Что ж ты, фраер, сдал назад, не по масти я тебе…

– Вадя, а почему ты все время ЭТО слушаешь? – поинтересовалась как-то Маша. Спросила с сомнением:—Неужели тебе ЭТО нравится?

– ЭТО? – переспросил Вадим с усмешкой. – ЭТО?

Он вздохнул, повертел в руках один из дисков, бережно протер.

– Маша, я ведь, чтобы ты понимала, обычный мужик. У меня мать всю жизнь на фабрике работала, отец водила. Я эту твою классическую музыку не слушал никогда. А попсу не люблю. Всячески. Я, Маш, после военного училища сразу в Талое попал, а там свой мир. Ты даже себе не представляешь тот мир, в котором я работаю. Это же целое государство, со своими законами, своими порядками. И даже музыка там своя. Наш контингент только шансон и уважает. А я в этом мире столько лет кручусь, что и сам что-то перенял, не специально. Хоть мы с моим контингентом и по разные стороны баррикады. А настоящий шансон – это искусство, в нем тоже своя классика есть. Ты вот Круга послушай! Или «Лесоповал»! Лучшее из лучшего, за душу берет, не то что эти ваши «ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже…». Так что, если не устраиваю…

– Ну что ты, Вадичка, что ты! – Маше стало стыдно за свой выпад. Действительно, у него же не было такой бабушки, с которой можно Бунина вслух читать и в филармонию по абонементу ходить. Да у них в городке и филармонии не было. Бедный, бедный Вадик! – Что ты, мне иногда тоже нравится. Я послушаю и разберусь, может быть, и в самом деле искусство. Мне та, про звездочку, даже нравится…

И вот Маша приходила с работы, надевала китайскую клетчатую рубашку, оставленную Вадимом, брала в руки стакан кефира и слушала шансон.

Глава 8. Список

– Мария Константиновна!

Маша тряхнула головой, отгоняя воспоминания последних дней.

– Что, Иван?

Ванька мялся у дверей ее кабинета. Вид у помощника был неважнецкий, такое впечатление, что Ванька последнее время просто спал на ходу. И в магазине работал через пень-колоду, и работы его последние Маше решительно не нравились. Никакого творчества, сплошная халтура и повторение пройденного. Создавалось такое впечатление, что делал он их второпях и только чтобы побыстрей отделаться. Нет, качество было хорошее, на среднего покупателя, но не как прежде, душа отсутствовала.

Иван протиснул-таки себя в кабинет, прикрыл дверь и теперь мялся у стола.

– Мария Константиновна, а когда у нас зарплата будет?

– Вань, да неделю же назад была зарплата. Вроде бы все хорошо идет, если ничего непредвиденного не случится, то через неделю аванс будет и премия. А что?

Иван набрал воздуха в легкие, как перед прыжком в воду, и решительно произнес:

– Маша, а не могла бы ты мне аванс сейчас дать? Мне деньги до зарезу нужны.

И как бы в подтверждение этого попилил по шее ребром ладони.

Так, похоже, Вадим был прав относительно Ваньки. Прав, когда говорил, что Ванькины развлечения дорого стоят. Никогда прежде Иван не просил у Маши денег, довольствовался малым и жил себе от зарплаты до аванса, еще и маме посылал.

– Вань, что-нибудь случилось? – осторожно поинтересовалась Мария.

– Да нет, с чего ты взяла? – Иван отвел глаза. – Просто нужно немного, хочу за вещь одну заплатить.

– Вань, ты не темни. Еще раз спрашиваю: что-то случилось?

Ведь не спросишь же прямо, да он и не скажет. Не скажет, если только сам не захочет. Сам он не захотел. Наоборот, весь вздыбился вдруг, заершился, юношеское лицо его некрасиво перекосилось, заходил ходуном кадык на тонкой шее:

– Мария Константиновна, вы у нас, конечно, большой начальник, но только я перед вами отчитываться не обязан. Что по работе – пожалуйста, а остальное – это мое личное дело. Вы мне не мать родная, не жена, даже не теща любимая. Так что, извините… И еще… ничего мне от вас не нужно, я уж как-нибудь сам.

– Да нет, Вань, ты не подумай, – начала оправдываться Мария, – я не собираюсь в твою жизнь лезть, я, может быть, помочь тебе могу? У тебя же проблемы в последнее время, я же вижу…

– Вы мне помочь не можете! – жестко ответил Иван, совсем недавно такой близкий, удаляющийся на глазах. – Вот именно вы, Мария Константиновна, как раз и не можете. Кто-нибудь другой, может быть, и может, а вы нет. И, знаете, денег мне от вас не нужно, я без вас найду.

Решительно развернулся на сто восемьдесят градусов, вышел из кабинета и хлопнул дверью.

Маша тяжело вздохнула. Можно сказать, последний приятель только что хлопнул дверью у нее перед носом. Еще совсем недавно он запросто мог бросить Маше «Марь Константина, я вечерком к тебе забегу поболтать? Мороженого купить?», а последнее время и в гости не напрашивается, и противопоставил Машу всем остальным, прямо сказал, что в ее помощи не нуждается.

Почему, ну почему же уходят и уходят из ее жизни близкие и родные люди? Те, к кому успеваешь привязаться, о которых мечтаешь, чтобы они были рядом всегда? Об умерших речь не идет, здесь играет свою безжалостную роль суровый закон природы. Но Миша, Степаныч, Иван… Маше казалось, что она ничего не значащий, малозначительный элемент какой-то странной геометрии, она прямая, которая волею случая пересекается в некой точке с другими такими же прямыми, пересекается и вновь расходится, расходится дальше и дальше…

Маша утерла выкатившуюся из глаза непрошеную слезу, чтобы утешиться, позвонила в Талое, Вадиму, но трубку никто не взял. Опять Вадим не сидел в кабинете, ходил по своей колонии.

Тогда, чтобы хоть как-то себя к нему приблизить, Маша позвонила Александре в Лошки. Лошки, они ведь совсем близко от Талого, всего несколько часов автобусом. И Александра единственный человек, с кем можно было бы хоть чуть-чуть поговорить про Вадика. Но и Александра не отозвалась, длинные гудки сменились предложением оставить голосовое сообщение после сигнала. Сообщение Мария оставлять не стала, что проку? Набрала еще один номер, Клавы.

Клава ответила сразу же после первого гудка.

– Мариюшка, девочка моя! Я, как звонок услышала, такие гудки длинные, как межгород, сразу решила, что ты звонишь. Как ты, милая, все в порядке?

– Да, Клава, все хорошо, что мне сделается? – Не рассказывать же еще и Клаве за тридевять земель о своих проблемах? Что их со Степанычем волновать – помочь не помогут, только разнервничаются. Не молодые ведь уже, поберечь нужно. – Вы как?

– Ладно мы. Хорошо. Коля вот рисовать с утра с самого навострился, я в конторе сижу, баланс считаю. Туристов в этом году много, без продыха все работаем. Спасибо тебе, моя хорошая, за посылочку, что Александра от тебя привезла. Только что же ты деньги тратишь, себе бы лучше что купила. Со Светкой нам гостинцев прислала, с Александрой опять прислала, виданное ли дело! А Сашка, змея эта, ведь ни слова не сказала, что к тебе собирается, я б тебе вареньица передала нашего, прошлогоднего. В этом-то году земляничка только-только поспела у нас, тьма-тьмущая, а собирать некогда. Да я все равно выберусь, наберу.

Голос у Клавы был бодрый, словно она рапортовала на отчетной конференции. Ну и слава богу, хоть у кого-то все хорошо.

– Что там Александра?

– А что ей будет? Сегодня вот музей закрыла да с мужем в Норкин уехала. Вот узнает Пургин, покажет ей за такие художества! И муж ее не работник, навроде Македонского твоего, только с панталыку Сашку сбивает.

– А Светка как?

– У, Светка! Как приехала из вашего города, так прямо не узнать девку! Мы двадцать первого день рождения Нюси отмечали, матери ее, за столом все сидели, а тут и она как раз подъехала…

– Подожди, Клава, ты ничего не путаешь? – перебила Маша, она хорошо помнила, что билет у Светки был на шестнадцатое. Где ж ее носило пять дней-то? – Двадцать первого она прилетела? От нас, из Питера?

– Да что мне путать-то, Маша! Я же день рождения сестры своей помню еще. Приехала, торт с кремом привезла огромный, ваш, питерский, «Невские берега» называется. Вкусный такой, сочный! А сама такая загадочная, слова в простоте не скажет. Походила-походила по поселку – я ее к работе пристроить хотела, а она ни в какую, – а потом вещи собрала и опять куда-то укатила. Нюся говорит, что к очередному жениху поехала, знакомиться…

Да, торт с кремом пять дней за собой таскать не будешь, это точно. Но где же все-таки она была эти пять дней? Выходит, что в Питере? Ох, совсем непонятно. Лучше бы и не спрашивала, ломай вот теперь голову.

Маша отогнала тревожные мысли:

– Клава, ты мне про Степаныча расскажи. Я ему на мобильный несколько раз звонила, а он все время отключен. И сам он мне давно не звонил. Как поживаете-то?

– Хорошо поживаем, – радостно отозвалась Клавдия. – А мобильный у него, может быть, сломался? Он мне не говорил ничего. Я его вечером пропесочу, что не звонит.

Но была в Клавиной интонации какая-то неестественность, какой-то слишком уж неоправданный оптимизм. Маша немножко поднажала, почувствовав фальшь, но Клава стойко держалась своего, ловко перескочила на то, как-де там у Маши на личном фронте. Маша в долгу не осталась, привычно сослалась, что нажилась уже семейной жизнью, хватит с нее. Не хотелось ей торопить события, рассказывать, что наконец-то встретила и она хорошего человека.

Они поболтали еще немножко – о видах на ягоду в этом году, о том, что скоро грибы пойдут, что в Норкине наконец-то новую больницу достроили, оборудование все заграничное привезли, что Клаве удалось-таки дожать Пургина, чтобы в Лошках лавку продуктовую открыли, – и вдруг Клавдия не выдержала, захлюпала в трубку, завыла тонким голосом, на одной ноте:

– Машенька, беда у меня со Степанычем, не знаю что и делать-то мне! У-у-у!!!

– Что? Что случилось-то, Клава? – Маша перепугалась не на шутку. – Заболел? Запил? Что, Клава, что?

– Ох, Маша, я сама толком не понимаю ничего, – горько выдохнула Клавдия. – Я уже и к врачу его таскала! А как он упирался, как упирался, думала по дороге от меня сбежит, пока до Норкина доедем…

– Да не томи ты, – рассердилась Мария, – говори уже!

– С глазами у него что-то, Маша, совсем ведь почти не видит ничего. А мне не говорил долго, дурак старый, не хотел вроде как волновать. А я и смотрю, он вроде бы как под ноги не смотрит, все время спотыкается. И все время сердится, кричит: где, Клава, кисти мои, что в банке стояли, куда дела? А кисти как стояли, так и стоят, где сам поставил, на видном месте. Ложку под стол уронит, так шарит там руками до умопомрачения, пока на ощупь не возьмет.

– Клава, а что врач-то сказал вам? – теряла Маша терпение, в душу закрался леденящий холодок. Степаныч, он же в первую очередь художник! – И как он писать теперь, может?

– Да ничего я не понимаю! Он до последнего времени ходил еще на эти свои, на этюды. Только все ведь заметили, что не так у него теперь выходит, не так. У нас художники смеются, что Степаныч на старости лет технику сменил, но это они так, от зависти смеются, у него теперь так все выходит, как в дымке, нечетко так. Но все равно хорошо покупали, даже лучше еще, его все хвалили. А вот последнее время он и рисовать забросил, сидит, в одну точку смотрит и молчит все. Я, Маша, боюсь, как бы не запил-то с горя. Как бы не запил!

– А врач что, Клава? Что врач сказал?

– Что сказал! Сказал, что операцию надо делать на глаза, только ее у нас не делают. Такие операции только в очень больших городах делать умеют, в Москве, у вас да еще в Новосибирске и в Иркутске вроде бы. Направление ему давал, чтобы все бесплатно, а он ни в какую. Я уж уговаривала его в Иркутск поехать, хотя бы проконсультироваться у тамошних глазников, а он наотрез, наотрез. Я же, Маша, вижу, что он боится, что вдруг ему там приговор вынесут. Он же не переживет этого, ох! Что же делать мне, я и не знаю.

Маша чуть сама не заплакала от безысходности и обиды. Сколько сделал для нее Степаныч в свое время, сколько ей помогал, а она не удосужилась даже почаще звонить, не смогла выпытать, не вчера ведь это все началось у него. А ведь раньше не было у них друг от друга секретов. И Степаныч тоже хорош! Ведь на поверхности лежит самое разумное решение – позвонить Маше, все рассказать и поехать на операцию в Питер. Если бы начали своевременно, то сейчас, чем черт не шутит, уже все в прошлом бы осталось. А он тихушничает. Нет, всем давно известно, что лечиться мужики большие трусы, но надо же что-то делать!

– Клава! – Маша по-деловому взяла себя в руки. – Ты только не волнуйся. Ты мне по факсу скинь все, что доктор написал, а я завтра с утра попробую разузнать, где это у нас оперируют. И еще, если Степаныч со мной говорить не хочет, то и не надо. Ты ему скажи: я ему билет куплю и пришлю, а если не захочет, то я денег не пожалею, сама прилечу и насильно его заберу. Я с ним шутки шутить не буду. Как маленькие, честное слово!

Маша приняла решение, сразу успокоилась и стала строгой. Главное – это ведь принять решение, а дальше все становится проще, само собой становится…

И очень-очень вдруг самой захотелось, чтобы приехал Степаныч, чтобы был рядом, мял пальцами лицо в задумчивости, тоненько хихикал, пел свои дурацкие песни, когда не хотелось что-то говорить напрямую, – как раньше про Македонского всякую чушь пел, – чтобы самим своим присутствием, спокойствием и рассудительностью внес покой и в ее, Машину, жизнь. По крайней мере пока Вадик не вернется.

И сразу стало легче на душе, как-то уверенней стало. Все-таки Степаныч приедет, человек, который столько раз помогал, поддерживал, подставлял плечо, советовал. А то что же такое, все одна и одна…

Только сегодня утром Маша достала из почтового ящика записку – обыкновенный листок формата А4, сложенный пополам, с отпечатанными на принтере буквами «ЛУЧШЕ ОТДАЙ ПО-ХОРОШЕМУ». И хотя Маша понятия не имела, что и кому она должна отдать, но ноги подкосились, и дышать стало нечем. Собрав мужество в кулак, Мария насела на вездесущего Гаврилу и выяснила, что почтальон приходила «которая с почты», «девка крашеная рекламы в ящики пихать приходила», да к младшему Зайцеву из третьей квартиры «забегали пацаны, у ящиков крутились, может, они чего и забросили». Приятно было думать, что это всего лишь мальчишки, тем более что Маша и сама в детстве развлекалась тем, что бросала в почтовые ящики бумажки с черепом и костями, но шестым чувством Мария чувствовала, что ошибки никакой нет и записка предназначалась именно ей.

Вадим уехал и пропал, правда, звонил каждый день, чтобы узнать, как у нее дела, все ли в порядке. Маша не жаловалась – понятно ведь, что не на гулянку поехал, сдаст все дела и вернется, – старалась держаться веселее, говорить бодрым голосом. Расскажешь ему про записку – он только нервничать станет, а помочь из своего Талого все равно ничем не поможет.

Но так хотелось, чтобы кто-то был рядом, так хотелось… Хотелось, чтобы лежал вечером перед телевизором и смотрел свой ненаглядный футбол, чтобы заваривал неповторимый крепкий чай, чтобы курил на кухне под форточкой, присев на корточки и привалившись спиной к батарее. Про ночи, проведенные вдвоем, Маша старалась даже не вспоминать, была согласна, чтобы просто сидел, ходил, лежал. Одиночество, так ценимое ею прежде, невыносимо тяготило.

А тут еще и вокруг непонятно что творится. И синий «Форд», кстати, исчез, и Мария не могла решить, хорошо это или плохо. Что лучше: чтобы исчез или чтобы уж не исчезал, ездил себе следом и ездил?

Если против первой проблемы – отсутствия Вадика – Маша была бессильна, то со второй решила разобраться всерьез. Как в лучших детективных романах, она села и выписала на листок бумаги всех, кого могла причислить к потенциальным преступникам, «фигурантам», как называл их майор внутренней службы Вадим Сергеевич Кузнецов.

Список давался тяжело, ведь это совсем непросто – зачислить в преступники кого-то из знакомых тебе людей.

МИША. Только у Михал Юрича могли быть ключи от Машиной квартиры, и консьержка его опознала, сказала, что приходил в неурочное время. Вот только, что ему было нужно, Мария выяснить не могла, как ни пыталась, – Михаил упорно уклонялся от встреч, отговаривался занятостью, плохим самочувствием и прочей ерундой.

ИВАН. Зачем вдруг Ваньке потребовались срочно деньги и сколько именно ему нужно? Что происходит с бывшим приятелем, отчего он вдруг стал ершистым и вспыльчивым? А Иван ведь знал, что Мария откладывает деньги на квартиру, сама сказала. Мог он снять тайком слепки с ключей, заказать дубликаты и наведаться в ее отсутствие? Мог. Только вот денег не нашел, у Маши они так спрятаны, что даже домушник со стажем замучается искать.

МАКЕДОНСКИЙ. Саша попал в список без всяких видимых подозрений, просто несерьезно выглядело, когда в таком важном перечне всего два человека. А, с другой стороны, бывший Бешеный Муж очень даже мог решить поживиться за Машин счет. Правда, Клава ничего не говорила про то, что Македонский в Питер уехал, говорила только, что в Норкине большей частью живет, так ведь могла она и не знать.

Трех человек тоже было явно мало, в детективных романах всегда целый ворох подозреваемых, и Маша строго велела себе твердой рукой приписать тех, кто хотя бы гипотетически мог вызывать подозрения. Только вот твердости в руке не было, а на глаза тут же навернулись непрошеные слезы.

СВЕТКА. Именно после ее приезда началась вся эта неразбериха. И Македонский со Светкой был в свое время в теплых отношениях, легко мог по старой памяти девчонку с толку сбить. И где обреталась Светка целых пять дней после отъезда из Питера, тот еще вопрос.

НИКОДИМ. Не сам, разумеется, а кого-нибудь послал. Он же говорил, что одной книги не хватает, мог решить, что Мария себе ее оставила? Мог, хоть и верилось в это с большим трудом. Но тогда и синий «Форд» с неизвестным водителем хорошо вписывался в картину.

СТЕПАНЫЧ И КЛАВА. Думать о том, что Степаныч с Клавдией могли желать ей недоброе, Мария решительно отказывалась, но законы жанра требовали подозревать всех, и вычеркивать их Маша не стала.

АЛЕКСАНДРА. Но с приездом Сашки все вроде бы, наоборот, только успокоилось. И к тому же ведь именно Саша познакомила ее с отличным опером Вадимом, который скоро приедет и всю беду руками разведет.

ПУРГИН. От мысли о том, что она перешла дорогу самому Пургину, Маше стало совсем дурно, с Пургиным ей было не тягаться. Пургин – это даже на порядок круче Мишки будет.

Мог бы – убил…

От расширения списка лучше не стало, несмотря на соблюдение всех законов детективного расследования. Да к тому же и вычеркнуть Маша никого не решалась, а ведь именно для этого и писали списки все известные и неизвестные сыщики. Маша подумала немножко, приписала в самый конец ГАВРИЛОВНУ и НЕЗАБУДКУ. Приписала для того, чтобы тут же с удовольствием жирно их замарать, чтобы хоть с кого-то снять подозрения.

Легла спать, а в голове все вертелись растревоженные в памяти слова: «Мог бы – убил…»

Еще по зиме Мария звонила Клавдии – как обычно, на работу звонила, дома-то телефона у них нет, – и попала прямиком на Пургина.

– Мария Константиновна, а чего ж меня в гости не зовешь? – c деланой обидой спросил Пургин. – Я к тебе всегда по-хорошему был, а ты уехала, и знать не хочешь.

Мария смутилась. Хоть и шутил вроде бы Пурга, а был абсолютно прав. Она уехала и за полгода даже не позвонила ему ни разу, даже с Новым годом не поздравила, в голову не пришло.

Новая жизнь требовала от Маши всей ее сущности, ничего не оставляла прежнему, старому. Вроде бы вспоминала Лошки, часто ведь вспоминала, но ежедневная круговерть не позволяла сосредоточиться на прошлом, тянула вперед, обрывала нити. Мысли о тех, далеких близких людях упрямо перечеркивались в голове мыслями о людях новых, новых проблемах: своевременно выплатить зарплату, не забыть похвалить Лизу за последние работы, поругать Ваньку, позвонить Мишке и договориться о встрече, чтобы передать деньги за аренду, обязательно на этой неделе выбраться на кладбище, навести порядок на могилах… В крайнем случае на той неделе выбраться…

– Григорий Палыч, зачем вы так! Ну зачем вы так со мной? Я же рада буду, вы сами знаете, только приезжайте. У меня всегда можете остановиться, места много. Я же всем свой телефон оставила, и вам оставила. Только вы не приезжаете…

Голос дрожал от обиды, в горле стоял комок.

– Почему? Я приезжаю. Недавно был, на домостроительный комбинат ваш ездил, месяц назад был проездом, в Мурманск ехал. Хотел позвонить, да не стал беспокоить…

– Григорий Палыч! Как вы могли? Как вы могли приехать и даже не позвонить?

Пургин растерялся. Он хотел так, просто попенять немного, что забыла совсем, что могла бы и попочтительней к бывшему начальнику – к нему все с великим пиететом, только Мария и позволяла себе вольности, даже скучно без нее стало, – а она вдруг в слезы.

– Мария, ты чего там, плачешь, что ли? Маша? Да что ты в самом деле там, я же это так сказал, шутейно… Да перестань, вот же спасу с ней нет! Носом хлюпаешь, только с мыслей соплями своими сбиваешь. Испортил тебя город, раньше не была такой нюней. Короче, так, буду в Питере – сразу тебе звоню, и за базар мне ответишь, будешь по высшему разряду принимать, как дорогого гостя.

– Буду, буду, только приезжайте уже поскорее.

Григорий Павлович не обманул, не заставил себя долго ждать. Как раз между праздниками пожаловал: двадцать третье февраля прошло, женский день только на подходе.

На исходе жиденькой, нелепой и теплой зимы – почти без снега, с дождями и оттепелями, не прекращающейся моросью – явился из своей заснеженной Сибири. Но не как Маша привыкла его видеть в феврале – в меховых унтах, огромной меховой дохе, под которой неизменная гавайская рубаха, – а непривычно шикарный, прямо даже европейский какой-то. Черный костюм с иголочки, белая рубашка с галстуком, щегольские ботинки. Букет цветов в руках. Никакого тебе разбухшего чемодана, только массивный кожаный кейс.

– Ой, Григорий Палыч, какой вы красавец! Просто жених! – не сдержалась Мария, громко прыснула смехом.

Пургин зыркнул глазами, насупил густые, тяжелые брови и Маша тут же осеклась. Быстро припомнила, с кем имеет дело – шутить с ним не позволялось.

– Цветы вот на, тебе это, – сурово пробухтел и неуклюже ткнул в Машу букетом. Никаких тебе вывертов, никаких стрекоз и флористской пакли – с десяток бордовых крупных роз на длинных колючих ногах. – Это… у меня тут еще пакет…

Нырнул куда-то за дверь, появился с набитым пакетом из питерского супермаркета.

– Возьми, я тут покушать принес.

И это лакейское «покушать» снова насмешило, так не вязалось с его изысканным обликом.

– Боже мой, Григорий Палыч, зачем? У меня все есть. Я же вас ждала, обед приготовила…

– Возьми, я сказал.

И как-то сразу заполнил собой все пространство, вырос над Машей и словно бы оттеснил в угол. И квартира сразу как будто сделалась меньше, с трудом вмещала его всего, ежилась и опасалась.

Дубленка его оказалась мягкой, на удивление невесомой, только пахло от нее так же, как раньше от дохи, – дешевым и резким одеколоном с названием «Serenada», что не переводился в нозоровском универмаге. Степаныч утверждал, что никакая это не серенада, а старый как мир «Шипр».

– Ну что, хорошо живешь, молодец. Рад за тебя. Оно и правильно, оно и хорошо, здесь тебе место. Давай рассказывай…

– Ох, это вы рассказывайте, Григорий Палыч!

И они рассказывали друг другу. Говорили про Машину работу и про бизнес Пургина, про лошковцев и питерцев. Правда, про жизнь Лошков Пургин знал немного, последнее время все больше в Нозорове да в облцентре бывал. А впрочем, он и в лучшее время в быт лошковцев мало вникал – все в порядке по бизнесу, значит, все и у людей нормально. И даже еще проще: раз живой, не помер, не в больнице, работает, то все у него ништяк, потому как деньги за работу получает. Маша же развлекала Пургина рассказами о своем «маленьком свечном заводике», приглашала посмотреть магазин и даже вытащила его на улицу, к подъезду, чтобы похвастаться собственной машиной. Радушно предлагала прокатиться по городу, но Григорий Павлович уклонился, сказав, что в такой малявке он в три погибели сидеть не хочет.

Из принесенного Пургиным пакета Маша достала и выставила на стол литруху водки. Разложила по тарелочкам ломти осетрины, буженину, икру, соленья. Тоже все просто и незатейливо, никаких суши да карпаччо, естественный и натуральный продукт.

Разговор плавно тек за столом. Осоловевший от еды, уставший от долгого перелета Пургин говорил все медленнее, подливать себе в рюмку не забывал. Маша ради приличия тоже выпила с ним пару рюмок, каждую растягивала на несколько тостов. И все равно голова у нее приятно закружилась. Было вкусно, мило и радостно. Слегка странно и непривычно было: Пургин в Лошках за все годы только два раза у Маши обедал – случайно как-то получилось – и уж никогда с ней вместе водку не пил. Правило имел такое, не разводить панибратства с персоналом.

Маша слушала его и хохотала, резко запрокидывая голову, вытягивая шею так, что туго натягивалась кожа на ключицах. Пургин же все больше мрачнел, и глаза темнели все больше и больше – так перед грозой наливается свинцом тяжелая, хмурая туча. На тучу совсем низко нависли седые, насупленные брови. Пиджак он давно снял, белоснежная рубашка потеряла свежесть, галстук съехал набок и висел распущенным узлом где-то на плече.

Неожиданно Пургин выудил из кармана брюк что-то смутно знакомое, задумчиво завертел в руках. Марии, расслабившейся, не готовой к резкой смене темы, потребовалось время, чтобы узнать в руках у него свои четки. Четки Гавриловны.

Четки эти Маша повесила в салоне любимой «Микры» давно, как только купила машину. Так радовалась тогда, так ей хотелось сделать маленькой машинке что-нибудь приятное, вот и повесила. Вроде бы оберег. Оберег этот со временем стал таким привычным, что она и внимания на него перестала обращать.

– Без-де-лу-шка, – по слогам, нараспев произнес Пургин, – цацка…

– Это четки Гавриловны, это не цацка, – возмутилась Мария. Что он себе позволяет в конце-то концов! Взял без спроса чужую вещь, ценную, крутит перед ней…

– А если ценная, то какого хрена ты ее бросаешь? – свирепо заорал Пургин.

Мария на миг вжалась в стул:

– Да я не бросаю, Григорий Палыч! Я, знаете, на счастье повесила, когда купила машину… Я… Ну, понимаете, люди иконки вешают, а я …

– А что ты? Ты хоть отдаешь себе отчет, что вся твоя сраная машиненка бусины с них не стоит? Ты себе представляешь, что у тебя в машине висит? Или совсем мозги куриные?

– Григорий Палыч, да не кипятитесь вы! Они там давно уже висят, и ничего. Никто же не знает, что они ценные…

– Не, дура ты набитая! Да у тебя машину угонят, а их просто выкинут как барахло какое! Я их снял, а ты даже не заметила! Это, Мария, история наша, нашего отечества история… Родины нашей сраной! Эх, ё…

Пургин махом опрокинул в себя еще рюмку, Марии даже не предложил. Резко выдохнул, успокаиваясь.

– Я тебя как человека просил: продай, Маша! Деньги тебе давал большие, все по-честному, а ты как… как…

Приличное слово у него никак не хотело подбираться. Махнул рукой.

– Ну зачем они тебе? Зачем, если они в машине вместо картонной иконы висят? Это же настоящая редкость, Мария, это уникальная вещь!

Замолчал, прикидывая, переваривая в голове идею, и хитренько так выдал:

– А давай, я тебе в машину твою настоящий оберег куплю, маленькую иконку. Хорошей работы, ты не думай, давай? А ты мне их уступишь? За любые деньги.

Четок из рук Пургин не выпускал, неуклюжими огрубевшими пальцами ласково перебирал гладкие камни.

Деньги были нужны, очень нужны. Как Мария ни старалась, а на квартиру копилось очень медленно. Миша, ясное дело, не торопил, но она постоянно мучилась этой неопределенностью с жильем. Никому не говорила, но не чувствовала себя в этой квартире хозяйкой. Словно бы не на полных правах жила, а снимала.

– Григорий Палыч, спасибо вам за такое предложение. Только для меня они не музейная ценность, а память. О Гавриловне память, и они каждый день со мной.

Боялась, что Пургин примется уговаривать, набивать цену. А ведь может просто положить себе в карман – откуда их и вытащил, – ну не драться же с ним. Только Пургин отказ воспринял спокойно, четки протянул Марии в раскрытой ладони. Забирая их, Мария невольно коснулась пальцами шершавой, толстой кожи. Пургин резко отдернул руку, схватил вилку, подцепил с размаху маринованную чесночину с тарелки, с остервенением кинул в рот, захрустел.

Только что орал как ненормальный, а вдруг стал таким притихшим, потерянным, обиженным, что ли.

– А знаешь, Машка, – сказал задумчиво, – я ведь, как ты уехала, скучать стал. Не хватает мне тебя.

– Ой, ну что вы, Григорий Палыч, ладно вам! Да из меня работник-то был так себе, вы ж меня ругали. И бухгалтерию я толком не освоила…

– Погоди, Мария.

– Да, не освоила…

– Помолчи. Послушай меня.

Нетрезвый Пургин был в нерешительности, и это несвойственное ему состояние вконец обескуражило Машу, она покорно замолчала.

– Я, Маш, пока ты там была, рядом, сам не понимал, что ты для меня значишь. Мне казалось, что ты смешная, маленькая такая девчонка, а смелая. Ты ведь никогда со мной не заискивала, эти ваши бабские сюси-пуси не включала. И характер у тебя есть, коллектив можешь в руках держать. Только добрая ты, а люди пользуются, вот за это я тебя и ругал. Ты прости меня, если что не так.

– Григорий Палыч!..

– Молчи, я сказал. И слушай.

Он покряхтел немного, собираясь с мыслями, выпил для поддержания боеспособности.

– Короче, я без тебя, Машка, пропал. Я от тебя пропал. Ты уехала и знать забыла, а мне по ночам снишься. Я, Маш, даже баб всех своих послал куда подальше. Не нужны, не заводят больше.

Маше казалось, что она плохо понимает, о чем это он сейчас говорит. Или это она напилась? Напилась и ничего не соображает? Ведь не может же такого быть, чтобы… Ну, чтобы он ей серьезно о том самом… Ведь он же старый совсем, немножко только помоложе, чем Степаныч.

– Маш, я ведь все понимаю, я понимаю, что тебе в Лошках не место. Тебе здесь надо, в городе большом. Только я ведь все придумал, я сам приеду. Хочешь, дом купим на Карельском? Там у вас самые хорошие места? Или на берегу Ладоги, хочешь? Красивый, с башенками?

Маша непроизвольно замотала головой – эти многочисленные псевдозамки с башенками из красного кирпича, натыканные по всему побережью, наводили на нее уныние.

– Маш, я же серьезно. Ты не думай ничего плохого, я разведусь. Поженимся, ты мне ребеночка родишь. Я для вас все на свете сделаю.

Мысль о замужестве теперь уже не приводила Машу в ужас, как раньше, сразу после развода. Умом она понимала, что не век же ей одной куковать, но чтобы вот так… А ведь он, кажется, не врет. И ведь разведется, раз сказал, и переедет… И, действительно, все для нее сделает…

Только зачем ей?

Повисла мучительная для обоих пауза. Надо было что-то говорить, срочно надо было говорить. Но ничего ответить ему Маша не могла. Он старый, он хороший, он спас ее в трудную минуту, она ему многим обязана… У него гавайские рубахи и кривые желтые ногти на ногах, у него огромный бизнес и внуки… Он пришел тогда и силком выдернул ее из больницы, заставил жить… Видя его за версту, люди по стойке смирно становятся… Он добрый по-своему… У него в любовницах молодые красотки табуном ходят, а он сидит тут перед ней как школьник…

– Маша, весь мир с тобой объездим. Маша!

Грозный и всемогущий Пургин не подозревал, что совершил в этот момент роковую ошибку. До последней фразы все было как-то шатко и неопределенно, и все было возможно. А этими, последними словами враз перечеркивалась любая возможность. Маше казалось, что это было как в «Бесприданнице», когда старик Кнуров склонял Ларису: «Не угодно ли вам поехать со мной в Париж, на выставку? И полное обеспечение на всю жизнь?»

Маша вздохнула, подняла глаза и тихо, твердо ответила безо всяких экивоков – он заслуживал, чтобы без экивоков:

– Это невозможно.

И будто бы прошла гроза, и выглянуло солнце, и напряжение спало, и воздух наполнился свежим и острым, пьянящим озоном. Два слова, а как легко сразу стало.

И Пургин не стал разводить сантименты, не принялся метать молнии. С олимпийским спокойствием выпил водки, закусил огурчиком, еще ослабил узел несчастного галстука, качаясь, прошел к дивану и тривиально улегся спать. Взгляд Машин уперся в подошвы носков, чуть белесые от пыли. Смешной он все-таки: ботинки снял, а от тапок отказался, в носках ходил. Мишка, например, никогда не снимал ботинок – может быть, чтобы имидж не терять. Это ведь глупо – в костюме и в носках.

На подошве Пургина среди пылинок приклеилась коротенькая светлая нитка, заплелась кренделем. Маша аккуратно сняла ниточку, в задумчивости намотала на палец. Как в детстве считала: А, Б, В…

Маша убрала со стола, вымыла посуду, села в уголке с книжкой. Но чтение не шло, из головы никак не выходила мысль о том, почему же он так просто сдался и не расстроился совсем ее отказу.

Пургин проспал три часа, встал протрезвевший и бодрый, отказался от чая, сказав, что пора и честь знать.

И в прихожей, уже в дубленке, вдруг резко повернулся к ней, вперил тяжелый, хорошо знакомый взгляд и низким голосом спросил:

– Так что, надумала продать?

Четки Гавриловны лежали на комоде.

И Мария в очередной раз за день ответила:

– Это невозможно. Простите.

Второй раз за день отказала Пургину.

Пургин придвинулся чуть ближе, сильной рукой взял Машу за плечо, заглянул не в глаза даже, а в самое нутро. Ласково так, с улыбкой произнес:

– Мог бы, убил…

Эта ласковость была сродни приговору, а улыбка напоминала улыбку крокодила.

Сильно тряхнул Машу и вышел прочь.

Нужно было постараться успокоиться и заснуть, на работе предстоял тяжелый день, но заснуть никак не получалось.

Неужели так просто сложились два и два? Неужели она нашла?

Все же оказалось проще простого, проще пареной репы. Все разговоры про любовь, обещания жениться на самом деле ничего не стоили. Элементарный путь к желаемому, тонко рассчитанный ход. Ведь даже не сообразил ее за ручку взять, поцеловать не пытался. А она, дурочка, потом, после ухода Пургина, мучилась угрызениями совести, корила себя. Как же, он ее, можно сказать, спас, а она ему от ворот поворот, да еще такими ужасными словами: «Это невозможно». Да она ему и не нужна была сто лет, ему четки нужны были. А когда не получилось, не добился своего, выбрал другой способ достижения цели. Пургин, он ведь такой, он никогда от своего не отступится, это всем известно.

Но тут же все оказывалось не так уж и просто. Да, он жесткий, да, он всемогущий, но не подлый ведь, не подлый. Не мог он так поступить с ней, с Машей. Она же чувствовала всегда, что он к ней по-хорошему, что уважает.

Но Мишка однажды при ней сказал кому-то по телефону:

– О чем речь? О какой порядочности говоришь? Где ты в большом бизнесе порядочных видел, хоть одного покажи?

А Мишка умный, Маша всегда это знала, с самого детства.

Зачем же так с ней, зачем? Лучше бы просто отнял тогда четки, силой забрал бы. Ведь и теперь получается силой, только еще хуже.

Да пусть уж забирает, только оставит в покое.

И в пику самой себе тут же сама себе возражала. Ну вот еще! Ладно бы по-людски все было, по-честному. Пусть силой, но по-честному. А так… Да кто он такой, в самом деле, этот Пургин? Местечковый король? Барин-самодур? Так и Мария ему не крепостная девка. Сказала нет, значит, нет. Пускай девок своих длинноногих запугивает, слежки устраивает и записки пишет. Не на ту напал.

А про коротенькую светлую ниточку… Тогда получилось «В». Маша как сейчас помнила, что было «В», и эта буква ей тогда ни о чем не говорила. Господи! Ну конечно же «В»! Разумеется, «В»! А ничего другого и быть не может! Вадик! Вадим Кузнецов, майор внутренней службы! И никто больше не нужен, потому что скоро, совсем скоро он приедет, он с Пургиным разберется. А если тот слов не поймет, то по закону разберется.

Ох, не зря бабушка называла Машку упрямой козой. Говорила, что с ней только по-хорошему можно договориться. Ох, не зря.

Еще с вечера Мария Константиновна съездила на мойку отдраить до блеска маленькую красненькую «Нисан – Микру», пропылесосила квартиру, тщательно выгребая пыль изо всех закоулков, приготовила обед и даже напекла пирогов. Квартира ее от такого внимания словно бы обрадовалась, засияла лаком полок, заблестела полами, наполнилась сытными запахами выпечки и приправ.

А все оттого, что с утра Мария Константиновна ехала в аэропорт встречать долгожданного гостя – майора внутренней службы Вадима Сергеевича Кузнецова. По причине несусветной рани машин на дорогах было мало, жиденькое солнце упрямо пробивалось сквозь облака, прилежно старалось уничтожить следы вчерашнего дождя, напоенная листва выглядела сочной и чистой, и все в жизни было хорошо и удивительно. О том, что все сегодня у Марии Константиновны замечательно, красноречиво свидетельствовал кокетливо повязанный яркий шарфик, развевающийся на легком ветру. А впрочем, и без шарфика невозможно было скрыть очевидного: глаза блестели, ноги сами летели, спина распрямилась, так что нельзя было не провожать взглядом эту носившуюся по аэровокзалу красочную ракету, пытавшуюся определиться с залом прилета.

– Вадик! Вадичек! – Маша решительно растолкала толпу встречающих, подлетела и повисла. Руки крепко обхватили мускулистую шею, подбородок сильно уперся в твердое плечо, ноги вытянулись и смешно заелозили. Казалось, Мария Константиновна пытается забраться по этому самому долгожданному телу куда-то на самый верх, как по канату.

– Маша, Машенька! – немного даже смутился от такого вихря чувств майор внутренней службы. – Ну чего ты? Ну ты с ума сошла. Да здесь я, здесь… прилетел. Да успокойся же ты…

Какое там успокойся! Мария от счастья была уже совсем готова оросить ненаглядного слезами, боялась разжать руки и отпустить. Ей казалось, что она отпустит, а он исчезнет, а вместе с ним исчезнет ощущение праздника, счастья и того, что все теперь будет хорошо.

– Сумасшедшая, – решительно высвобождаясь из объятий, смеясь, констатировал Вадим, – чего ты в меня вцепилась? Приехал я, приехал, совсем приехал, понимаешь?..

Они уже ехали домой, а Маша все не могла угомониться:

– …а я совсем пала духом, мне даже иногда начинало казаться, что я тебя больше не увижу… Ну что ты мне сигналишь? Вадик, чего он хочет? Так вот, мне казалось…

– Маша, смотри за дорогой. Тебя из ряда в ряд кидает, ты даже поворотники не включаешь. Вот зачем ты сейчас его подрезала? Мы так с тобой далеко не уедем.

– Ладно-ладно, – моментально согласилась Маша, сбрасывая скорость и прочно закрепляясь в ряду, – только тогда ты мне рассказывай, как жил без меня все это время…

Вадим что-то там рассказывал, как сдавал дела, как собирал вещи и даже как скучал.

– А знаешь, ко мне скоро Степаныч приедет, – радостно сообщила Маша, – я обязательно вас познакомлю, вы друг другу понравитесь.

– Это кто? Тот художник из Лошков, про которого ты рассказывала? Это интересно… В гости едет?

– Да нет, какое там в гости! У него такое несчастье, он слепнуть начал, ему срочно операция нужна, а их, эти операции, делают только в Москве, Питере, Иркутске и Томске.

– Так поехал бы в Иркутск или Томск, ближе ведь гораздо…

– Ну что ты такое говоришь, Вадик! – возмутилась Маша. – Он для меня столько всего сделал, это я настояла, чтобы он у нас лечился. Мне Клава, жена его, по факсу прислала его медицинскую карту, и я здесь специально договаривалась, чтобы его взяли в больницу. Ты представляешь, приезжаю я в эту больницу, а там со мной даже разговаривать никто не хочет! Нам, говорят, не нужны чужие бумажки, мы человека должны видеть. Вот посмотрим, а потом на очередь поставим. А очередь у них на год вперед, я узнавала. Вышла я оттуда несолоно хлебавши, расстроилась и к Лизе нашей решила зайти, они как раз там рядом с больницей живут. Ну к Лизе, я тебе рассказывала, наша художница, которая без ног… Так вот, пришла я, поведала им, как меня в больнице никто даже слушать не стал, а у Лизиной мамы, ну я тебе рассказывала, которая за могилой бабушки все время смотрела, оказывается, свояк как раз профессор по глазам, он сам эти операции делает. Она тут же позвонила, профессор со мной встретился, и теперь Степаныч приедет на операцию. Здорово, да? Я обязательно, обязательно вас познакомлю!

– Очень интересно. Ладно, ты мне лучше расскажи о других своих делах. Оставили тебя в покое или все еще хотят чего-то?

И Маша как-то сразу успокоилась, как-то размягчилась, словно пластилин под горячими пальцами. Еще бы, вот он и приехал, ее защитник, ее надежда и опора. Теперь ей ничего-ничего не страшно, никто не угрожает, ведь он теперь быстренько все решит, всех победит.

Побеждать в этот день оказалось некого, и майор Кузнецов всего себя сосредоточил на победе над Марией Константиновной, в чем и преуспел многократно.

Глава 9. Покушение первое

– Вадик, ты что! Мы же опаздываем!

– Ничего… ничего, – сопел Вадик, приперев Марию к шкафу и старательно разыскивая губами что-то в районе ключицы. Там ничего интересного не нашлось, и губы уверенно заскользили ниже. – Ничего… начальство может и опоздать…

– С ума сошел! – Маша повернулась поудобнее, так, чтобы губам было сподручней. – У меня же утюг в руке… Ой!.. Ну, Вадик, перестань, я могу опоздать, а тебе на новое место надо вовремя являться. А то скажут, что майор Кузнецов воинскую дисциплину не соблюдает.

Вадим с трудом прервал свои изыскания, отдышался.

– Вадь, а почему ты в форме не ходишь? У вас что, это необязательно? – Маша вернулась к гладильной доске, игриво поинтересовалась:—Где твоя форма? Тебе форма должна быть к лицу, ты в ней, наверно, мужественный такой. А по вечерам, хочешь, я ее буду надевать, и мы с тобой будем в войну играть? Я тебя буду брать в плен.

– Да лето сейчас, пока можно и без формы. Да и форму я в Талом оставил, не хотел старую с собой тащить. А новую мне еще не выдали. Так, ты говоришь, в войну? В плен, говоришь?..

Лучше бы Мария ничего не говорила про войну и плен, потому что губы снова заскользили, на этот раз вниз по позвоночнику…

И вот теперь Мария Константиновна металась по кабинету, не находя себе места. Такая ерунда приключилась, что и не расскажешь никому. Что же делать-то?

С минуты на минуту должны были приехать в магазин из модного глянцевого журнала, а у нее проблема. Эти, из журнала которые, сами ее разыскали, предложили статью написать про магазин, с фотографиями, совершенно бесплатно. Такая удача для бизнеса, такая отличная реклама, три дня Маша готовилась к этой встрече, и в последний момент хоть ноги в руки хватай и беги!

– Мария Константиновна! Да не волнуйтесь вы так, подумаешь, журналисты! Они же просто люди, кушать девушек молодых не собираются. Расспросят по-быстренькому, фоток понащелкают и побегут своей дорогой, – увещевал, пытаясь утешить, Ванька. В последние дни отношения их снова улучшились, будто и не пробегала между ними кошка. – А если мы им кофе с печенюшками дадим, то еще и спасибо скажут. Я ведь видел, что вы печенюшки-то припасли, и сервиз из дома притараканили праздничный. Вы, я знаю, думаете, что Ванька-то дурак, а Ванька все замечает… Да что с вами, в самом деле?

И Маша решила признаться. С дрожью в голосе выговорила:

– Вань, мне срочно домой нужно.

– Здрасте, приехали! Конечно, собирайтесь прямо сейчас и домой. Они приедут, а мы им: «Извиняй, дядьку, взрослых нихто дома нет». Что за спешка-то такая? Пожар, что ли?

От этого последнего слова на Машины глаза навернулись слезы, приготовились просыпаться солеными горошинами.

– Я дома утюг не выключила.

– Не понял?!

– Да что тут непонятного! Я утром шарф гладила, а утюг не выключила.

На шее у Маши красовался собственной работы шелковый шарфик, один из самых любимых, неземной красоты.

– Да ладно вам! Это всегда так кажется, что утюг не выключен, а на самом деле он на автоматизме выключается, вы даже этого и не запомнили. По себе знаю. И любой вам это скажет, хотите, мы сейчас спросим?

Не рассказывать же ему, что ей утром было не до утюга вовсе.

– Еще чего! Не вздумай! Девчонки и так на взводе. А мне… мне домой надо. Я точно помню, не выключила. Вань, может, я еще успею?

– Что вы успеете? Они уже сейчас здесь будут. Вы слезы успейте вытереть.

Из торгового зала донеслась суета, быстрый топот двух пар каблучков, сдавленные возгласы. Приехали, видать.

– Вань, я не могу…

Самое время сейчас было бы начать объяснять, что пожара в ЭТОЙ квартире Маша допустить никак не могла. Она и так Мишке должна спасибо сказать, что не гонит раньше времени, а если пожар…

Мария Константиновна некрасиво всхлипнула, нос ее покраснел, губы задрожали и перекосились.

– Марь Константина, да вся проблема яйца выеденного не стоит. Но если вы так волнуетесь, то через полчасика и поедете себе домой. Вы что думаете, они до ночи здесь сидеть собираются? Они сейчас по-быстрому нащелкают, интервью за пять минут на диктофон запишут – и готово дело. Если их чаем не поить, то и полчаса много. И поедете вы себе спокойно домой… пожар тушить.

Последние слова были явно лишними, о них Иван тут же пожалел. Но слово, как известно, не воробей.

Кончиком шарфика Мария утерла уголки глаз. Нос покраснел еще больше, угрожающе даже покраснел. Рот она сложила корытцем, готовясь зареветь в голос:

– Хлюп… Там, может быть, уже горит… Хлюп… Вань, а если пожарных вызвать?

Иван не выдержал этого страдания.

– Ладно, пойду на поводу у женских капризов. Давайте сюда ключи от квартиры и ключи от машины, смотаюсь, проверю ваш утюг. Нечего пожарных беспокоить.

– Ой, Ванечка! Миленький! Счастье ты мое…

– Ванечка! Миленький! – ехидно передразнил невозможный Иван. – Всегда бы так, а то все Ванька-дурак. Мог бы и я на фотках в журнале красоваться, на самом развороте, как автор особо концептуальных работ…

Маша снова сделала страдальческое лицо, выкатила горошины слез на самые краешки глаз, выкатила и остановила.

– Все, все, поехал, привет журналюгам!

И все получилось как нельзя лучше. «Журналюги» действительно оказались милыми ребятами, одна совсем молоденькая девушка-корреспондент и веселый немолодой фотограф. Они споро сделали свое дело, девушка задала вопросы, записала все на диктофон, фотограф нащелкал множество снимков. И от чая они не отказались, и печенье все слопали, фотограф рассказал парочку смешных анекдотов. В общем, совсем оказалось не страшно давать интервью для модного журнала.

Журналисты уехали, Маша занялась неотложными делами и совсем упустила из виду, что давно бы пора Ивану вернуться, а его все нет и нет. Отметила для себя где-то в голове, что, раз не звонит, значит, и пожара никакого нет, успокоилась и забыла.

Напомнил ей о доме телефонный звонок.

– Мария Константиновна Мурашкина? Капитан Сергеев вас беспокоит, …отделение милиции. – Номер отделения Маша моментально забыла. – Вы не могли бы прямо сейчас приехать домой?

– Что-то случилось? – испугалась Маша. – Пожар?

Мысленно принялась рисовать картины пожирающего стены пламени, треска жаркого огня, запаха гари. Только один раз видела она подобную картину, еще в Лошках, когда горела старая изба от попавшей молнии.

– Почему пожар? – удивился капитан Сергеев. – Да нет, не пожар. Но вы все равно подъезжайте домой, желательно побыстрее.

И дал отбой, ничего не объяснив.

Побыстрее не вышло. Машину она отдала Ивану. Да в это время и на машине не получилось бы быстро, город под конец дня часто замирал в одной большой пробке. Пришлось бежать до метро, ехать, снова бежать, теперь уже от метро.

Влетела в свой двор, первым делом окинула взглядом собственные окна. Следов пожара действительно не наблюдалось. Во дворе было все как обычно, тихо, чисто и прохладно в тени деревьев. Только посередине расположился в ожидании милицейский «козлик». За «козликом», на привычном месте стояла ее красненькая «Микра», только вот ключей от нее у Маши не было. Маша вспомнила, что и ключей от квартиры у нее тоже нет. Да где же Иван? Тут из милиции приехали по Машину душу, а она домой попасть не может. Мария Константиновна достала телефон, принялась искать номер Ивана.

– Машенька! – Из дверей подъезда выбежала консьержка Тамара Васильевна. – Маша, давай скорее, у нас тут такое, у тебя…

Тамара хотела было броситься к Марии, распахнула глаза, раскрыла рот в предвкушении рассказа о чем-то необыкновенном, о событии, но была ловко перехвачена кем-то из милицейских, в форме. Этот дяденька крепко прихватил женщину под локоток, удержал, шепнул на ухо. И разом как по команде и рот захлопнулся, и глаза приняли нормальную форму. Тамара Васильевна притихла, развернулась и медленно побрела в подъезд, к себе за загородку.

– Мария Константиновна? Капитан Сергеев, – представился тот, что в форме. – Заждались мы вас.

– Простите, пожалуйста, пробки везде, пришлось на метро, – принялась оправдываться запыхавшаяся Мария.

– Да-да, пробки, – согласился с ней капитан как-то вяло, глубоко вдохнул, подставил легкому ветру сильно покрасневшее лицо.

По лицу выходило, что в выходные капитан не ловил преступников, а мирно загорал на солнышке, долго загорал. И это обгоревшее лицо, и то, как он нежился сейчас под ветерком, отчего-то успокаивало, было таким будничным и человечным, словно ничего и не случилось у них во дворе, не могло случиться.

Тогда зачем они здесь, которые в «козлике» приехали? Зачем им Маша понадобилась, если и пожара никакого нет? Неужели это Тамаре пришло в голову сдать в милицию Ивана? Тамара – это ведь тебе не Гаврила Мефодьевич, ей и дела ни до чего нет, сидит целый день на лавочке, семечки ест.

Капитан между тем вышел из кратковременной нирваны.

– Мария Константиновна, скажите, вы сегодня гостей ждете?

– Вы, наверно, имеете в виду молодого человека, такого длинноволосого, худенького? – сообразила Мария, улыбнувшись. – Это Иван, мой сотрудник, я сама дала ему ключи, чтобы он приехал и проверил квартиру. Все в порядке, капитан.

– Все в порядке? – озадаченно переспросил Сергеев. – А зачем вам понадобилось среди дня квартиру проверять, Мария Константиновна? Что-то не так было с ней? С квартирой?

– Все так. Только мне вдруг показалось, что я утюг не выключила утром. Гладила и не выключила. Я шарф гладила, вот этот… Я беспокоиться стала сильно, а сама не могла никак с работы отлучиться, вот и попросила Ивана. Точнее, не я попросила, а он сам предложил. Ну, когда я плакать начала…

Они так и стояли посередине двора. И ничего, оказывается, серьезного не произошло, но Маша беспричинно начала волноваться, от этого частила, сбивалась.

– Вы плакали? А он сам предложил? Зачем? – удивился капитан меланхолично, не переставая подставлять лицо легким порывам теплого ветра.

– Да как же? Я ведь думала, что утюг не выключила, и пожар может быть. А уйти с работы никак не могла, дел было много.

Не хотелось говорить капитану про журналистов, подумает еще, что она хвастается, цену себе набивает. Вот, мол, какая я вся из себя звезда, для глянцевых журналов снимаюсь.

– Хорошо. А больше вы никого сегодня в гости не ждали?

– Нет, не ждала. – Маша снова напряглась, еще больше. – А что случилось-то?

– Случилось, Мария Константиновна, – серьезно ответил капитан, и лицо его вдруг стало строгим, даже жестким. И стало понятно, что вся эта их идиллия на пленэре с лицом ветру была лишь короткой передышкой в трудном милицейском рабочем дне. – Пойдемте в квартиру, Мария Константиновна.

Только на пороге квартиры Маша вновь вспомнила, что ключей-то у нее и нет вовсе. Но ключи не понадобились. Милиционер Сергеев преспокойно распахнул дверь в квартиру и даже придержал дверь, пропуская хозяйку вперед.

Мария Константиновна хотела было возмутиться: что это он хозяйничает в чужом доме, но не успела. Картина открылась ей более чем странная. В прихожей еще было терпимо, если не считать пыли на комоде, а вот дальше…

Дальше, в комнате, все было перевернуто вверх дном. Дверцы шкафа открыты, все вещи выкинуты на пол, перевернуто белье на кровати, сбит в кучу ковер. Зачем-то сдернуты занавески, брошен на пол торшер, и стеклянный абажур его раскололся. И кругом вещи, вещи… На самом верху, как назло, очутилось нижнее белье, живописно блистало кружевами, и от этого стало совсем уж неловко. Можно было подумать, что сейчас, в этот момент, кто-то может заподозрить Машу в нерадивости и бесхозяйственности.

Когда-то, в прошлой жизни, похожее устраивал Бешеный Муж Македонский, когда что-то искал, но до такого даже он не доходил. Вадик? Вадик что-то искал? Не может быть, они утром вместе из дома выходили. Иван? Искал в ее квартире злополучный утюг? Абсурд.

Маша молча, вопросительно уставилась на капитана Сергеева. Может быть, это он?

Сергеев тоже молчал, внимательно наблюдал за Машей.

Маша отступила немного назад. Под ногами, прямо на светлом паркете прихожей – какое-то грязное, бурое пятно, лужа какая-то. Мария сразу ее и не заметила. В луже валялась деревянная статуэтка, стилизованный русский мужик, память о Лошках.

Дверь в кухню приоткрылась, и оттуда вышел неприметный дядечка, ничего особенного. Это дядечка ничего особенного, а погром на кухне очень впечатлял. Как это, такой невзрачный, а всю квартиру разгромил? Зачем? Но Мария быстро сообразила, что ошиблась, потому что Сергеев его появлению не удивился, только попросил позвать снизу консьержку. Это оказался еще один милицейский.

– Что вы на это скажете, Мария Константиновна? – не выдержал капитан Сергеев.

Мария наклонилась, хотела поднять статуэтку, но передумала. Только пригляделась к луже на полу. Даже ей, неискушенной в таких делах и далекой от криминала, было понятно что это такое.

– Это кровь, да?

– Да, Мария Константиновна, это кровь. И я хочу знать, что вы обо всем этом думаете?

– А Иван где? – Мария словно не слышала дважды повторенного вопроса. Да и что она могла думать? Ничего.

Сергеев только протяжно вздохнул.

– Гражданин, в кармане у которого найдены документы на имя Ивана Середы, в настоящее время находится в больнице, Мария Константиновна. Черепно-мозговая травма у него.

– Ой, так что я тут стою, – Маша в испуге закрыла лицо рукой, – мне же к нему, в больницу…

– Подождите, в больницу вам сейчас не нужно. К нему вас все равно сейчас не пустят. Так что соберитесь с мыслями и давайте вместе попробуем восстановить картину событий.

Попробовали вместе.

Маша оказалась так себе специалистом по восстановлению картины событий, никудышным. Ее просили посмотреть, а не пропало ли что из квартиры, но она только пожимала плечами: разве можно сразу что-то понять в хаосе и развале, да еще когда тебя просят руками ничего не трогать. Ее спрашивали, кто мог наведаться в квартиру в ее отсутствие, она опять пожимала плечами.

Но тут на помощь пришла Тамара Васильевна.

– Так, Маша, приходил этот… Ну, не тот, который теперь ночует, и не который последний пришел, длинноволосый, а тот… ну, который тебя подвозит иногда.

Сергеев посмотрел на Машу подозрительно. Имели место тот, который ночует, тот, что с волосами – по всему выходило, что его увезли в больницу, – и третий, который подвозит. Подозрительно посмотрел, но с уважением.

– Который прошлый раз приходил, в золотых очках, когда ты еще ко мне потом прибежала, выясняла, не был ли кто…

Сергеев потерял интерес. Все понятно. По всему выходило, что история тут давняя. «Любовь и ревность, две сестры…»—так, кажется, в песне поется. Хорошо еще, что третий до кучи не объявился. Была бы полная Кармен-сюита.

Машу же как обухом по голове ударили. Миша? Мишка снова приходил в ее отсутствие, Мишка ударил Ваньку статуэткой по голове, Мишка перевернул все вверх дном, Мишка…

Но ведь это же Мишка! «М+М=Д»! Да он не мог!

А кто тогда? Вадим с самого утра в Петрозаводск уехал с проверкой. Кто же Ваньку-то? Бедного Ваньку, который сам вызвался помочь? А может быть, это Ванька деньги у нее искал и все перевернул, а пришел Мишка и ему статуэткой по башке? Скорее всего. Но тогда где же Мишка? И зачем сразу бить? Маша плохо себе представляла, чтобы Мишка кого-то бил статуэткой.

И тут Маша оказалась неправа.

– Ну, я сидела себе у подъезда, воздухом дышала, – старательно восстанавливала картину событий консьержка. – У соседнего подъезда сидела, там Макаровна вышла покурить, их консьержка, так мы с ней вместе дышали. Ну, значит, она курит, стало быть, я дышу, а тут этот через двор идет, который подвозит. Я хотела сказать, что тебя дома нет, но тут Макаровна как пыхнет мне дымом своим в лицо, я чихнула, еще чихнула, а он поздоровался – и в подъезд. Не бежать же за ним…

– А когда он вышел, который подвозит? – поинтересовался Сергеев, прикидывая, что кража, судя по всему, превращается в бытовуху.

– Вышел? – Тамара задумалась. – А я и не знаю, когда он вышел. Как вошел, я видела, а как вышел… Мы на скамейке посидели, потом я отлучилась ненадолго…

Страж подъезда мучительно думала, как бы половчее объяснить свое отсутствие, но под пристальным взглядом Сергеева соврать побоялась:

– Я к Макаровне зашла в подъезд, она меня пирогом угощала. Но я недолго совсем там была. Выхожу, а во дворе твоя, Маша, машина стоит. Я и успокоилась. Это значит, что ты приехала, а он к тебе пришел. Все в порядке, стало быть, да?

Не рассказывать же, что она и забыла про того, который подвозит, в очках. По должности ей положено за посетителями следить, а она забыла. Да, вышла вскоре от Макаровны, но чтобы кружку свою взять и обратно вернуться. Чай они пили с пирогами.

– А дальше что было? – подстегнул Сергеев разговорчивую консьержку. Вот ведь хозяйка стоит ни бе, ни ме, ни кукареку, а тетка за нее отдувается.

– А что дальше? А дальше я потом цветы решила на площадках полить. Ведро с водой взяла, лейку и пошла. До верхнего этажа дошла, смотрю, а дверь входная приоткрыта. В твоей, Маша, квартире. А непорядок это, когда входная дверь не закрыта. Я, конечно, всегда на месте, чужого не пущу в подъезд, но мало ли что…

В этом месте капитан Сергеев не выдержал, громко прыснул. Но Тамара не обиделась, наоборот, зачастила как из пулемета:

– Так вот, непорядок это. Я лейку-то поставила и пошла проверять. Приоткрыла дверь, послушала. Тишина. «Маша!»—кричу. Тишина. Я тогда дверь-то приоткрыла и посмотрела. А там, батюшки светы, на полу лежит кто-то и не дышит. Вот ужасть-то!

– Это вы от дверей определили, что не дышит? – уточнил Сергеев.

– Та нет, – смутилась Тома, – я еще постояла, послушала, а потом только подошла. А он лежит весь белый и в крови. У меня отец-то фельдшером был, так я сразу поняла, что он помер.

Сергеев удивленно выставил брови домиком, связь между событиями в этом рассказе не всегда была ему ясна.

– Я вниз бегом, «скорую» вызвала да милицию.

– А почему, скажите, вы вызвали, если, по вашему мнению, хозяйка домой на машине приехала? Она бы и вызвала.

Тамара Васильевна в сердцах сплюнула. Что за люди! Хочешь сделать как лучше… Да, прошла по квартире, посмотрела, как люди живут… А сейчас еще скажут, что она взяла что!

– Пошла вниз и вызвала, – сердито ответила она. – Так «скорая» быстро приехала, а вы вот не расстарались поторопиться.

На Машин взгляд, выходило, что и здесь она ошиблась. Это не Мишка застукал Ивана на месте преступления, а совсем даже наоборот. Что же это получается? Что, наоборот, Мишка что-то искал, а Иван его застукал? Застукал и за это получил статуэткой…

Додумать ей не дали. Приехали криминалисты, еще трое мужчин. Они суетились в ее разгромленной квартире, снимали отпечатки пальцев, сыпали грязный порошок, размахивали кисточками. Капитан Сергеев и Маша устроились в той комнате, до которой разрушения не дошли. Сергеев записывал Машины показания, которых оказалось совсем мало. Потом он записывал Тамарины показания, а Маша тихо сидела в кресле, не зная куда себя деть. Хотелось позвонить Вадиму, все рассказать, но звонить при милиции Маша не решалась. Они ведь прицепятся сразу, кто и откуда, а доставлять Вадиму лишние проблемы ей не хотелось. Человек только что на работу вышел, а они приедут, начнут выяснять: а не вы ли, гражданин, вздумали ограбить квартиру своей сожительницы? А наверно, лучше и не говорить ему ничего до возвращения. Будет опять себя винить, что его рядом не оказалось, что не смог помочь ничем.

Глава 10. Парочка

Когда закончилось все то, что капитан Сергеев именовал «следственными действиями», и Машу наконец-то оставили одну, было уже довольно поздно. Но она все равно сразу же рванулась к Ваньке в больницу. Тем более что Вадим на суточном дежурстве каком-то.

– Ты посмотри, скоро ночь на дворе, – увещевала Тамара, встреченная на первом этаже, – кто же тебя пустит в больницу-то? Это ж не ночной клуб. Завтра с утра поедешь, а сейчас возвращайся и спать ложись. Виданное ли дело, стресс такой!

Но упрямая Маша не поддалась на уговоры, поехала.

Не то чтобы ее ждали с распростертыми объятиями, но и препятствий не чинили. В приемном покое ее просто не замечали, занятые своими делами. Кто-то сидел, лежал, стонал, охал от боли. Кто-то привычно и деловито заполнял необходимые бумаги, оказывал помощь, спасал. Только охранник равнодушно скользнул по ней взглядом.

– В реанимации он, второй этаж, – не сразу добилась Мария ответа на интересующий вопрос.

Двери в реанимационное отделение оказались закрыты на замок. Маша спиной съехала по стене, села на корточки под дверью и приготовилась ждать.

День выдался непростой. Она уткнулась лбом в высоко торчащие колени и закрыла глаза.

– И что это у нас тут за Аленушка у ручья? – раздался где-то над головой веселый голос. Веселый голос симпатичного веселого человека в зеленом хирургическом костюме и легкомысленной хирургической шапочке в яркий горох. Врач.

Маша резко вскочила на ноги, в ногах закололо миллионом острых иголок, и ей пришлось крепко ухватиться за его руку, чтобы не упасть.

– Да вы меня встречаете как Филлипа Киркорова поклонницы, – засмеялся реаниматолог. – Только сразу должен предупредить – петь не буду.

Не обращая внимания на шутки, не извинившись, Маша бросилась с места в карьер:

– К вам Ваньку привезли! Привезли, да? Ивана? Его у меня дома по голове ударили, да?

– Ну, раз вы утверждаете, значит, ударили, – согласился врач. – Вам виднее, где его по голове ударили. Вы, я так понимаю, пытаетесь узнать насчет больного Середы?

– Доктор, как он? Что с ним?

– Что с ним? – медленно переспросил доктор, вздохнул, стянул с головы свою нелепую шапочку, вытер ею лицо.

Маша ударилась в слезы. Они покатились крупными горошинами, затекая в рот, закапали с подбородка. Губы у Марии задрожали.

– Да что с вами? Иван Середа? Если вы про него спрашиваете, то все не так плохо. – Доктор смутился собственному веселью.

– Он что, жив, доктор? Жив?

– Тьфу ты, разумеется, жив…

– А что же вы тогда? Зачем вы шапочку сняли? Я в кино видела… если доктор шапочку снял, это значит, что больной умер… У-у-у…

– Да господь с вами! Жив ваш Иван Середа. А шапочка?.. Это плохой вы какой-то фильм смотрели, глупый. Просто жарко, голова в ней вспотела. Перестаньте реветь и слушайте меня. Состояние стабильно тяжелое, без сознания. Ушиб мозга, черепно-мозговая травма, целостность черепной коробки не нарушена, на мягкие ткани наложены швы…

– Мягкие ткани? – с испугом переспросила Маша, только-только начавшая успокаиваться. – Мягкие ткани – это мозг? Да?

Врач улыбнулся.

– Мягкие ткани – это кожа головы. Кожа, понимаете? Кожа головы у него рассечена, и мы наложили швы. Состояние больного соответствует тяжести полученной травмы. Будем надеяться, что завтра он придет в себя. Все необходимое лечение он получает, под постоянным наблюдением находится.

– А можно к нему?

– К нему сейчас нельзя. Да и незачем, он без сознания.

– Но я только посмотрю, можно? Он почувствует, что кто-то к нему пришел свой, родной, и быстрее придет в себя. У него же в Питере больше нет близких. Доктор, я не уйду, пока его не увижу.

– Девушка, я недавно другую молодую особу не пустил, которая тоже к нему рвалась, поэтому и вас не пущу. Из справедливости. И та особа, кстати, тоже говорила, что у этого Ивана, кроме нее, никого в Питере нет. А если серьезно, то мне сейчас совсем некогда, совершенно. Я должен на отделении больных смотреть, а я с вами разговоры разговариваю. Давайте договоримся: я всех осмотрю, а через пару часиков, если ничего экстренного не приключится, покажу вам вашего больного. Если хотите, то вон там, в нише, есть диванчик, можете пока на нем подождать, покемарить. Там, кстати, уже дожидается знакомая вашего Середы.

Доктор ушел, и Маше ничего не оставалось делать, как идти в полумрак, в нишу. На низком неудобном диване, забившись в самый уголок, действительно кто-то сидел. Мария пригляделась. Из темноты за ней наблюдала собственной персоной Светка.

– Света, что ты здесь делаешь?

– Маша! Маша, ты только не сердись! Ты только ничего плохого не подумай! – зашептала та из своего угла.

– Да что ты здесь делаешь? Что происходит? Как Иван?

– Ой, ты только не подумай!.. Он без сознания и состояние тяжелое, но живой, и доктор сказал, что все будет хорошо… Ты не сердись только! Мне кто-то позвонил и сказал, что Ванечку в больницу везут. Они по его телефону посмотрели, что он чаще всего мне звонит, и решили, что я жена. Вот и позвонили. А я говорю, не жена, а сама сразу сюда. А меня здесь не пускают. Они никого сюда не пускают и тебя тоже, да, Маша?

– Да, Маша, – машинально подтвердила Мария. – А в Питере ты что делаешь? Ты когда приехала? Где остановилась?

– Ты только не ругайся, Маша, – умоляюще пришепетывала заполошная Светка. – Я ведь никуда и не уезжала. Ну, то есть я уехала, съездила и опять приехала. Давно уже. Мы с Ваней квартиру сняли. Ты знаешь, я ведь его так люблю! И он меня тоже любит.

– Да слава богу, но почему такие тайны-то? – рассердилась Маша.

– Ты только не подумай ничего, это все я. Я боялась, что ты ему не разрешишь со мной… Ну, чтобы он со мной.

– Света, что ты за ерунду городишь? Как я могу ему что-то разрешать или запрещать? Он взрослый парень, самостоятельный.

– Ну, Маш, я же знаю, как ты ко мне относишься. Ты считаешь меня глупой и доступной. Как будто я за женихами бегаю и легкой жизни ищу. Ты ведь мне не можешь простить, что я тогда с твоим мужем… Ну, это самое… А у нас не было ничего, мы просто целовались…

– Светик, с чужими женатыми дяденьками даже целоваться не нужно, чтобы ты знала. – Маша еле сдерживала смех. – А вообще-то, я давно уже не сержусь, и учить тебя я не могу.

– Нет, ты не думай, у меня теперь все по-другому. Я ведь сразу в него влюбилась, с первого взгляда, и он тоже…

Ну да, влюбился и называл ее страусом – с глазами и без мозгов.

– …и я боялась, что ты ему не разрешишь. Ты прости, я ему наврала, что ты меня к своему мужу ревнуешь до сих пор. Ну, сказала, чтобы он тебе про меня не рассказывал, потому что ты и к нему ревновать будешь и жизни не дашь. Я ведь тогда домой не полетела, мы билет сдали…

– Да знаю я, ты через пять дней полетела.

– Откуда ты знаешь? Что, Ваня сказал?

– Да нет, – Маша пожала плечами, – просто ты через пять дней со свежим питерским тортом домой заявилась. Значит, что? Значит, эти пять дней ты была в Питере. А я тут голову ломаю…

– Здорово как ты догадалась! – восхитилась Светлана. – Ага. Я прилетела и все маме рассказала. Какой Ваня хороший и как он меня к себе зовет. Мама отпустила. Ты не думай, я на работу устроилась, а потом я учиться пойду. Ваня хочет, чтобы я училась.

– А ты чего хочешь?

– Я? Я хочу, чтобы Ваня был доволен. Вот мы с ним и решили, что я пока буду в магазине кассиршей работать, а зимой на подготовительные курсы пойду. А на будущий год в институт буду поступать. Ты не смейся, я знаешь как хорошо считаю, и по математике у меня всегда пятерка была.

– Горе ты мое, – Маша обняла Светку, прижала к себе. – Я ведь чувствовала, что с ним что-то происходит, я знала. Он после знакомства с тобой такой странный стал. Эйфоричный какой-то. Все время рот до ушей, глаза блестят. Я, правда, подумала, что он опять курит что-то… Ох!

Маша осеклась, совсем не была уверена, что о пагубных Ванькиных пристрастиях Светка должна узнавать от нее.

– Это ты про анашу? Не, он больше этим не балуется. Он мне сам все рассказал, что был такой грех, и слово дал, что завязал. А я с этим строго, так и сказала: узнаю про наркотики, сразу брошу.

– Он ведь ко мне приходил, денег просил, я и подумала…

– Не, это нам за квартиру нужно было вперед платить. Но мне мама прислала, все нормально. А глаза у него сверкали, потому что мы целыми днями из кровати не вылезали. Знаешь, какой он горячий! И фантазер…

Маше не хотелось выслушивать, какой Ванька горячий фантазер в кровати, неловко было.

– Света, я на самом деле очень рада за вас. Ты меня прости.

– Это ты меня прости. Я Ваньке, когда он очнется, сразу скажу, что ты хорошая и что я ему все наврала про тебя.

По коридору мимо ниши проспешили куда-то две медсестрички. Маша со Светкой услышали, как одна вполголоса шепнула другой:

– Ты этого Середу видела, которого днем привезли? Черепно-мозговая из пятой палаты? Ни кожи ни рожи, хлюпик такой, а к нему сразу две девчонки приехали. Вон, на диване обнимаются и плачут.

Маша только хмыкнула.

– Дуры, – обиженно отозвалась шепотом Светка, – сами они ни кожи, ни рожи.

Они сидели молча, обнявшись, пока в нишу к ним не наведался давешний веселый доктор в смешной шапочке.

– Ну что, девушки, пойдемте, покажу вам вашего Середу, как обещал. Пришел в себя ваш больной. Но я вас пускаю только на пять минут, посмотреть, а потом обе по домам и спать. Разговаривать с ним не разрешаю, только смотреть и улыбаться.

Бледный, но вполне живой Иван лежал на высокой кровати, весь опутанный проводами и шлангами. Голова его была перевязана. Но зато глаза открыты. Иван долго всматривался в них обеих, а потом тихо произнес:

– Девочки…

И закрыл глаза.

Вернувшись домой, Мария достала свой «черный список» и с радостью вычеркнула из него сразу двух подозреваемых – Светку и Ивана.

К возвращению с дежурства Вадика она успела кое-как навести порядок, тщательно отмыла кровь с пола. На работу не пошла, конечно, зато съездила в больницу к Ваньке. Ивана перевели в палату, к нему пускали. Верная влюбленная Светка сидела на краешке кровати, преданно смотрела пострадавшему в глаза и нежно держала за руку. Вся тумбочка была завалена фруктами, коробочками с соком, на подоконнике примостились кастрюльки. Маша почувствовала себя лишней. Лишней и виноватой.

– Ванечка, ты вспомни! У тебя от удара потеря памяти, наверно, случилась. Ты ведь видел его, видел, да? Того, который тебя ударил?

– Мария Константиновна, – негромко повторял Иван в который уже раз, – да не видел я никого. Нет у меня потери памяти. Я же вас, девчонки, помню? Помню. Меня из милиции сегодня уже спрашивали, приходили. Я дверь открыл, вошел, а кругом все перевернуто. Я еще подумал тогда – во Машка дает… Простите, то есть Мария Константиновна.

– Да что уж там, – только махнула рукой Мария.

– Во дает Мария Константиновна! Даже у меня такого бардака в общаге не бывает, думаю. Ну и все, собственно, больше ничего подумать не успел. Он меня по кумполу шандарахнул сзади.

– Ой, Вань, – запричитала Светка, – тебе же больно было…

– Да нет, – Иван пожал худыми плечами, – не было мне больно. Мне никак не было.

Визит в больницу ничего не дал. Ни Маше, ни капитану Сергееву. Как свидетель Ванька оказался абсолютно бесполезным. И, вообще, серьезно к происшествию не отнесся, просил дело закрыть. Не будет он, словно сутяга какой, по ментовкам болтаться. Не уважает он ментовку. И терпилой быть не желает, потому как пацаны засмеют. Подумаешь, по черепушке хлопнули, в первый раз, что ли. Зато девчонки помирились, а это много дороже. Светка пыталась, правда, при Сергееве права покачать, кричала, что в ихнем мегаполисе убить могут почем зря, никто зад от стула не оторвет. Правду ей мать говорила. Но под строгим Ванькиным взглядом митинговала недолго. Ведь главное – это чтобы Ваня был доволен.

Глава 11. Степаныч

– Видишь, Вадя, а ты говорил, что это он. А это не он совсем.

Маша пила на кухне чай в компании Вадима Кузнецова. Чай готовил Вадик, перестарался с заваркой, и от этого чая у Маши в горле стоял горький комок. Вадик же пил с удовольствием, обхватив двумя руками большую кружку, присев на корточки и прислонившись спиной к холодной батарее.

– Да, не угадал. А такой был удобный персонаж. – Вадик отчего-то называл его персо€наж, с ударением на О. – Что ж, вычеркиваем, будем дальше искать.

– А я уже вычеркнула и его, и Светку.

– Ты мой Нат Пинкертон! – умилился Вадим, затянулся сигаретой.

– Это ты мой Нат Пинкертон, а я могу быть твоей служебной собакой. Мы с Мишкой в детстве в пограничников играли, так он меня весь день на поводке водил, потому что я была собакой Джульбарсом.

– Вот-вот, Мишка. Еще один персо€наж конкретный. Машка, ты уж прости, что так выходит, мне все некогда твоими делами заняться. Сама же понимаешь, что такое первые дни на новой работе. Но клятвенно обещаю: займусь тобой прямо на той неделе. Всячески.

– Да что ты, Вадичек, не бери в голову, я ведь знаю, что ты рядом, если что. Кстати, капитан Сергеев просил, чтобы ты с ним созвонился и встретился, поговорить с тобой хочет.

– Поговорить? – Вадим был не слишком доволен, что нужно встречаться и говорить с каким-то мелким капитаном, но ничего не попишешь. – Ладно, давай телефон, позвоню, поговорю. Раз ты этого так хочешь.

– Зайка ты моя. Ох, а я ведь тебе самое главное забыла сказать, в субботу Степаныч прилетает. Здорово, да? Он тебе понравится, я знаю. Вы с ним подружитесь. Поедешь со мной в аэропорт встречать? Это суббота будет, нерабочий день.

– Поеду, раз ничего другого не могу, так хоть встречать с тобой поеду.

И глубоко печально вздохнул.

Но сбыться Машиным планам не удалось. В четверг вечером Вадим с прискорбием сообщил, что отправляют в командировку.

– Нет, ты только прикинь, Машунь, гады какие. Никому неохота ехать по зонам Северо-Запада комаров кормить, а я вроде как новенький, новобранец, салага. Проверка у них плановая, прикинь. Видал я их проверку в гробу в белых тапках. Суки они и падлы. После этой их проверки я месяц отчеты строчить буду, если выживу.

– Почему ты не выживешь? – перепугалась Маша. – Тебя там уголовники убить могут?

Вадим расхохотался.

– Ты что, уголовники мирные. Тихие они, уголовники. Меня же в каждой зоне будут водкой поить и в бане парить. Это порядок такой, сам принимал проверяющих миллион раз. Чем лучше стол, тем круче результат. Так что впереди у меня сплошной удар по печени. Но зато я могу быть за тебя спокоен, не одну тебя оставляю, а со Степанычем твоим. А ему можно тебя доверить, чувствую.

– Степаныч, миленький! – радостно завизжала Мария при виде старого приятеля.

Она застряла в пробке, битый час маялась в машине на кольцевой, не в силах съехать или развернуться, потом неслась как угорелая и все равно опоздала. Ненамного опоздала, но самолет уже приземлился, даже выдали багаж.

Степаныч скромно и терпеливо ожидал в уголке, смешной такой дядечка с чемоданчиком и хозяйственной сумкой. Тем временем приземлился следующий самолет, из Бургаса. Народ бодрый и загорелый, отдохнувший и веселый, в шортах и майках, солнечных очках вполовину лица, со стильными дорожными сумками, чемоданами на колесиках, обнимались со встречающими, катили тележки к заботливо поданным автомобилям, а Степаныч стойко ждал в стороне у окна, не сводя глаз со старенького чемоданчика и сумки. Воруют, говорят, в этих аэропортах.

Смешной, но такой родной, такой близкий.

Маша готовилась к этой встрече. Морально готовилась. Ей отчего-то казалось, что за прошедший год Степаныч окончательно состарился, сгорбился, стал меньше ростом. Ей казалось, что он совсем ничего не видит и будет стучать перед собой легкой такой белой тросточкой для слепых. А белой тросточки она могла и не выдержать. Она готовилась к тому, что ей придется его вести, бережно поддерживая под локоть. Вести, не в силах поднять на него глаза, чтобы не расплакаться.

А он просто стоял у окна с чемоданчиком и сумкой. Ждал и даже что-то насвистывал. И никакой тебе тросточки. Даже очков у него не было.

И Мария тут же разревелась. Оттого, что не оправдались опасения, оттого, что нет очков и тросточки, оттого, что ничуть он не постарел, даже совсем наоборот. За прошедший год Степаныч как-то округлился и выровнялся, чуть залоснился. И одет был вполне прилично, во все новое и светлое. И чемоданчик у него, хоть и потертый, но вполне приличный, и сумка ладная. Знамо дело, Клава постаралась.

– Маша, ну что ты, Машутка?..—Степаныч крепко прижимал ее к себе и морщился, не в силах видеть женских слез. Даже таких легких и пустячных, беспричинных. – Машуня, ну…

Маша, всхлипывая, отстранилась, улыбнулась, размазывая по лицу глупые свои, радостные слезы.

– Степаныч, миленький, голубчик ты мой! – И новый фонтан.

Она отчего-то решила, что за год он остался где-то в другой ее жизни, в другом измерении, куда нет возврата. Там, где остались Александра и Светка – приятные гости из прошлого, в которое нереально попасть. Нереально, да и незачем. Но Степаныч – это ведь совсем другое дело. Он стал чем-то большим, чем просто воспоминание. Он поселился в ее душе, стал частью ее. Как бабушка, как Гавриловна, как мама с папой.

Степаныч не ждал такого приема. Он и ехать-то не хотел, если честно. Это Клава – сначала все уши прожужжала, потом всех на уши подняла. А он не хотел. Что ехать, только людей беспокоить. Неудобно. Мария хорошая девчонка, но у нее теперь своя жизнь, другая, новая. Только обузой быть для занятого человека. А что Мария нынче человек деловой и занятой, это Степаныч знал. Шутка ли, свой магазин в центре Питера, это тебе не торговый лоток в Лошках, это даже не место на рынке в Норкине. Это, брат, да.

И вот стоит напротив этот деловой человек и ревмя ревет над своей обузой. Рот до ушей от радости, и ревет. Что ты будешь делать!

– Ну-ну, брось ты, мать! Что ты в самом деле! – Степаныч решил посердиться – раньше помогало. – Я же живой стою, а ты будто хоронить меня пришла.

От этой притворной суровости или, скорее, от давно не слышанного «мать» Маша и впрямь успокоилась. Размазала по счастливому лицу последние слезы и даже попыталась подхватить чемодан.

Чемодан Степаныч не отдал.

– Ты что, в самом деле? Я тебе старик немощный, что ли?

– Да ты не сердись на меня. Что ты сердишься? Я же встречать приехала. Так положено. Я помогу, и все тебе легче будет.

– Да убери же ты руки от чемодана! – Это он уже сердился по-настоящему. – Без сопливых обойдемся. Веди лучше, где-то здесь автобус должен ходить, я помню.

– Нам не надо на автобус, я на машине приехала. Я и опоздала оттого, что в пробке застряла. Слушай, а что бы ты делал, если бы я еще в ней стояла? У нас такое бывает, на два часа пробки.

– Как что? Ждал бы, – невозмутимо ответил Степаныч. – Ты же сказала, что встретишь, я бы подождал. Ну а если бы совсем не встретила, то у меня ведь адрес есть.

– Так позвонил бы. У тебя телефон с собой?

– С собой. Только не люблю я этих телефонов сотовых, не привыкну никак. Я бы сел в автобус, потом в метро и приехал. Всяко же может быть, дело молодое.

Он вроде и не удивился бы даже, если бы Маша не встретила. Подумаешь, эка невидаль! Что же он, в родном городе дороги не найдет, что ли?

Машину машину он оглядел со всех сторон с некоторым даже недоверием.

– И что, в самом деле твоя? У нас в Норкине у жены мэра такая, так то мэр! А ты и ездить на ней можешь?

– Ну знаешь что!

Степаныч сел в машину и затих, как только тронулись с места. Просто замолчал, как отрезали. В этом городе, своем родном, он не был много лет. Видал иногда по телевизору, но старался не вглядываться, не рассматривать. Словно боялся рану разбередить, чтобы не закровила. Знал, конечно, по слухам, что многое здесь изменилось, а теперь пытался почувствовать. Прочувствовать его, этот город.

Иногда он спрашивал: «А это что такое?», «А что тута теперь?», «А это когда построили?»—но больше молчал. А Маша не мешала, сама помнила, как год назад не смогла доехать до дома, вышла из машины и шла пешком.

Степаныч до дома дотерпел, из машины не вышел, хоть Мария и предлагала остановиться. И ей очень хотелось спросить, а хорошо ли он видит то, мимо чего они проезжают, но не решалась. Спросила об этом только дома.

– А чего мне разглядывать? Я все это наизусть знаю. Побрякушки ваши новые плохо вижу, не стану врать, а то, что нужно, я и с закрытыми глазами разгляжу.

Он умылся с дороги, переоделся в старенький тренировочный костюм, принялся доставать из чемодана соленья-варенья:

– На вот, Клава тебе собрала гостинца, как ты любишь все. Грибков тут разных, соленых, и сушеных, и маринованных. Вареньица, чернички сушеной на компот, орехов… Морошки вот свежей банка… А мужик-то твой когда придет?

Маша от неожиданности залилась пунцовой краской. Она и сама хотела рассказать Степанычу про Вадика, и непременно рассказала бы, только позже.

– Ой, а откуда ты узнал? – Она даже не поставила ему в укор дурацкое это сочетание «твой мужик».

– Дык не слепой. Плохо вижу, да, но не слепой. В ванной две щетки зубных, два полотенца. И ботинки мужские в прихожей, и тапочки. А раз щетка и тапочки имеются, стало быть, серьезное дело. Отношения. Ругаться-то не будет твой?

– Ты что, вы с ним обязательно подружитесь.

И Маша все ему рассказала. Сначала про Вадика, а потом и про все остальное. Про приезд Александры, про Светку с Иваном и даже про странные события, что происходили с ней в последнее время. Только про визит Пургина не стала рассказывать, не хотела Григория Палыча в нехорошем свете выставлять.

– Дела-а-а, – протянул Степаныч очередной раз, по привычке разминая в руках лицо. Шершавыми, узловатыми пальцами теребил нос, в горсть собирал щеку, растирал лоб. – Дела, Маша. Ты мне не говори, если не хочешь, но, может быть, у тебя и вправду что-то есть? То самое, что ищут.

– Да что ты, откуда? Да и что у меня может быть? План военных укреплений?

– Э-э, сама мне рассказывала про бабкины драгоценности.

– Ой, ерунда какая! Это же просто миф нашей семьи. Если что и было, то сплыло еще в прошлом веке. Я их в глаза даже не видела. Всячески.

Последнее Маша добавила для пущей убедительности.

Степаныч крякнул:

– Как? Не понял? Что всячески?

– Ой, не обращай внимания. – Маша смутилась. У Вадима как-то лучше получалось, как-то к месту. – Это так, выражение. Для связки слов.

– А-а, ну если для связки слов… А я бы на твоем месте хорошенько подумал. Ты, как мне рассказывала, так и другому кому могла рассказать, а человек за чистую монету принял.

Все так, только Маша никому больше про это не рассказывала. Глупость ведь. Мишка, разумеется, знал – сколько раз они в поиски сокровищ играли. Македонскому рассказывала так просто, чтобы повеселить. И все. Тогда что же это получается?

Ничего хорошего снова не получалось.

И Степаныч, по большому счету, оказался не помощник, потому что в понедельник, с самого утра поехали они в больницу, где Степаныча благополучно и оставили.

Глава 12. Неприятный визит

– Простите, вы Мария? – Это был даже не вопрос, скорее укор.

Сногсшибательной красоты открытое алое платье, алая помада, алый маникюр, струящиеся по плечам гладкие пряди волос оттенка «розовый жемчуг». На пороге квартиры возникла эффектная блондинка. Словно она снималась для обложки «Космополитена». Снималась-снималась, устала и к Маше зашла.

– Мария, – Маша энергично кивнула, – здравствуйте.

– Ну да, Мария, – подтвердила блондинка, пристально осматривая Машу с головы до ног. Она сделала какое-то неуловимое движение, плавное и грациозное, и оказалась в прихожей. Легко провела рукой по волосам. В искусственном свете заиграл всеми гранями бриллиант ее перстня, в такт ему заискрились бриллианты сережек.

Странно, Маше казалось, что бриллианты среди бела дня – это моветон.

– Здравствуйте, – упрямо повторила Мария, подтягивая повыше мешающие рукава клетчатой Вадиковой рубашки.

– Я Карина, – объявила блондинка таким тоном, будто это все объясняло. – Карина Коллер.

Карина Коллер? Какое красивое сочетание – Карина Коллер. Не то что Маша Мурашкина. Красивое и неуловимо знакомое…

– Я жена Михаила, – с расстановкой произнесла она, досадуя на непонятливость этой девчонки.

Так вот она какая, эта сто раз треклятая Маша. Подруга детства. Мышка, бесцветная и серенькая. Коломенская верста. Тощая дылда во фланелевой рубахе с чужого плеча. Машка-мышка. Нет, он называет ее Муркой. Выходит, Машка-кошка? А впрочем, если быть честной с самой собой, то она ничего, вполне. Высокая, худая, глаза выразительные, губы пухлые – все как сейчас модно. И безо всякого силикона.

– Так вот ты какая, Маша Мурашкина.

Батюшки святы, да это же Мишкина жена! Красавица. Да кто бы сомневался, у Мишки и должна быть такая жена. Но только что она делает здесь?

– Что-нибудь с Мишей? – опомнилась Мария.

– С Мишей? – Карина Коллер даже удивилась. – Да нет, вроде бы ничего с Мишей. Я к тебе.

– Ох, конечно. Вы проходите, пожалуйста, вон туда, прямо, в гостиную…

– Мань, да ты не парься, я эту квартирку как свои пять пальцев знаю. Нажилась здесь, знаешь, с сумасшедшей старухой. Вспомнить тошно.

Машу чуть заметно передернуло. То ли от фамильярного обращения «Мань, ты», то ли от пренебрежительного упоминания о неуживчивой бабушкиной сестре. Она хотела строго поправить «не Маня, а Мария», хотела напомнить, что неучтиво это, плохо о мертвых, но только безвольно спросила:

– Вам, может быть, чай или кофе?

– Мне воды. Без газа и ломтик лимона кинь, – по-хозяйски бросила Карина на пути в гостиную.

Маше же пришлось тащиться на кухню за водой. Плеснула в высокий стакан минералки из холодильника, лимон положила.

Карина отхлебнула и заметно поморщилась, отставляя стакан.

– Теплая.

Вот зараза. Она и воды-то наверняка не хотела. Хотела просто озадачить Машу, заставить ее суетиться. Ну и попросила бы тогда не воды, а борща тарелку или яичницу пожарить.

– Неплохая квартирка, скажи? – Карина с интересом разглядывала обновленную гостиную. – Я здесь после ремонта не была. Даже симпатично. А ты знаешь, раньше это не квартира была, а прямо лавка старьевщика. Плюшевые шторы с бахромой и над столом огромный абажур с кистями. Такой старый, тряпочный пылесборник. Короче, кошмар…

Маша прекрасно помнила плотные портьеры с бахромой. Когда-то они задергивали их поплотнее и могли даже днем, когда на улице солнце, смотреть старые, маминого детства, диафильмы на допотопном проекторе. И абажур прекрасно помнила. В Новый год к нему подвешивали блестящие звезды.

– Я и не знала, что здесь все так изменилось, – нараспев протянула Карина, – хоть приходи и живи. Успокойся, шучу.

– Карина, вы ко мне по какому-то делу? – не выдержала Маша. В конце концов, терпеть эту распрекрасную Карину она не обязана даже из уважения к Мише.

– По делу? – удивилась Карина. – Ну да, по делу. Мы ведь разводимся, да ты сама знаешь.

– Разводитесь? С Мишкой? – изумилась Мария, она слышала об этом впервые.

– С Мишкой, с Мишкой, – передразнила гостья, – с кем же еще? Не делай вид, что ты здесь ни при чем.

– Я? Да я об этом слышу впервые…

– Мань, да ты не мучайся, я не в обиде, – свою легкую досаду Карина сопроводила столь же легким движением руки, – было и прошло. Теперь я зато свободна. Знаешь, так даже к лучшему.

– Как к лучшему? – Маша не могла поверить услышанному. – Вы разводитесь или нет? А как же ребенок?

Мария, сама пережившая развод, не могла взять в толк – что здесь может быть хорошего.

– А что ребенок? Миша пообещал, что нуждаться мы не будем. Квартира, две машины, дача – все остается нам. Он ради Даньки всечто угодно сделает, только чтобы я им видеться разрешала. А ты как думала? Нет уж, подруга, принимай его с одним чемоданчиком, как я когда-то.

– Я? Я принимай? Да почему же я?

– Ладно тебе, не прикидывайся. Это ведь с твоим приездом он вдруг переменился. До прошлого года его все в нашей жизни устраивало, а тут вдруг перестало. Да он и не скрывает вашей связи…

– Карина, что вы такое говорите? Какой связи? Между нами нет ничего, мы просто друзья детства.

Последнюю фразу Маша произнесла не слишком уверенно, она не была до конца убеждена, что они с Михал Юричем все еще друзья. Слишком много непонятного стояло между ними, слишком много. Однако Карина эту неуверенность в голосе отнесла на свой счет:

– Мань, да мне все равно, с тобой или с другой. Мы уже все решили.

– А мне не все равно, я к этому разводу отношения не имею.

– Ладно, не имеешь, – легко согласилась Карина. – Только учти, жизнь с ним не сахар. Он же никого вокруг не замечает, для него существует только он сам. Он сам и его работа. Ноль друзей, ноль родственников, человек-машина. Стройки, совещания, бетон-раствор, активы-дебет-кредит. Впрочем, что я тебе рассказываю… Я ведь зачем пришла? Я тут в сейфе свое колье держу. Оно мне до сих пор ни к чему было, оно старинное – страшненькое, не наденешь. Страшненькое, но очень дорогое. Я заберу, ладно? Я ведь теперь должна о будущем думать, бабло считать. Идет?

Карина вспорхнула с кресла, стремительно процокала каблуками в спальню и там затихла. Ошарашенная Маша не сразу бросилась вдогонку. Она не могла понять, что ей делать в такой щекотливой ситуации. Звонить Мишке? Хватать за руки непрошеную гостью, преграждать дорогу? Этого еще не хватало! Ведь Маша когда-то сама прятала от мужа в сейф книги раскольников. Она и сама вынуждена была считать деньги.

Существует же, в самом деле, женская солидарность!

Пока Мария раздумывала и догоняла, Карина уже орудовала в спальне. Скинув босоножки, она с ногами забралась на кровать и колдовала над сумасшедшими кляксами, висевшими над кроватью. Маша еще в прошлом году пыталась снять эту апокалиптическую картину, но та оказалась чуть ли не вмурованной в стену. Внезапно дикие кляксы отъехали в сторону, обнажив серенькую дверцу с кодовым замком. Карина быстро набрала код – Маша только услышала, как цокнули по кнопкам алые акриловые ногти, – распахнула дверцу. Оба отделения сейфа были девственно пусты. Карина, казалось, ничуть этому не удивилась.

– Хм, опередил, – ничуть не обескураженно констатировала она. – Пройдоха. Ты представляешь?

Она произвела какие-то обратные манипуляции, закрывая дверцу и водружая картину на место.

– Классная вещица, – одобрительно бросила она, кивнув на бешеные кляксы.

– Василий Кандинский «Взрыв на фабрике художественных красок», – без тени иронии соврала Маша. Ситуация явно начинала ее забавлять.

– Круто. А раньше мы в этой комнате жили, так ты представляешь, здесь какой-то Саврасов висел, «Грачи прилетели».

«Грачи прилетели» Маша очень хорошо себе представляла, когда-то они с бабушкой тоже ночевали в этой комнате, когда приезжали в гости.

Карина надела босоножки, повозилась с застежками. Послюнявила палец и протерла ядовито-красный ноготь на ноге.

– И эти тоже симпатичные. – Карина одобрила вывешенные левее изголовья кровати три прабабушкиных картинки в тонких рамках. – Кто нарисовал?

– Прабабушка моя. – Честно призналась Маша, не могла соврать.

– А-а, – разочарованно протянула Карина, – но все равно ничего, веселенькие… Ну ладно, я пошла. Ты это, не говори Мишке, что я заходила. А впрочем… Впрочем, скажи, если хочешь. Вы же теперь практически единое целое.

– Карина, мы не целое, мы просто друзья детства.

– Ну-ну, я все это слышала, вы просто друзья детства. Ха! Это теперь так называется?

После ее ухода обалдевшая Маша присела в кресло, машинально отхлебнула воды из Карининого стакана. Задумалась.

Что же такое мог говорить дома ее детский приятель, что его жена не сомневается в их связи? И еще, как Карина могла хранить здесь свое колье, если давно живет в другом месте? И где теперь собирается жить Мишка, если разводится, а квартиру оставляет жене? И почему Маша не знает, что у нее дома есть сейф?

И по всему выходило, что этим сейфом активно пользовался Мишка. Пользовался и не хотел, чтобы Маша знала о существовании тайника. Мишка специально приходил в ее отсутствие, открывал двери своим ключом, клал что-то в сейф, брал что-то из сейфа. Но ведь Маша, как научил Вадим, всегда, уходя из дома, приклеивает к двери волосинку. Уходя, приклеивает, а возвращаясь, проверяет. Но ведь Маша поменяла замки. Выходит, у Мишки есть и новые ключи?

Маша прошла в прихожую, открыла шкатулку. На двух скрепленных между собой металлических колечках висели лишние ключи от новых замков. На каждом кольце не хватало по одному ключу.

А что там она говорила про колье? Старое, но очень дорогое? Не то ли это старинное колье, что имеет отношение к мифическим семейным бриллиантам?

И снова получается, что именно Мишка находился в ее квартире, когда туда пришел Иван. Получается, что голову Ваньке проломил именно Михал Юрич? Но зачем? И так трудно было себе представить, что Мишка кому-то мог нанести удар по голове статуэткой. Ее Мишка, который и в детстве-то не любил драться, старался все решить миром? Как там говорится: «Где ты в бизнесе порядочных видел»?

А не нужно ли позвонить капитану Сергееву и рассказать ему про сейф?

Нет, пока не нужно.

А не нужно ли все выяснить непосредственно у Михал Юрича? Слишком уж много к нему вопросов.

А вот это было бы неплохо.

Николай Степаныч возвращался из больницы. Нет, его не вылечили, его просто лечащий врач домой отпустил, переночевать, помыться. Не выдержал Степанычевых причитаний.

Степанычу в больнице не нравилось, хоть помирай ему было в больнице. Еще когда ехал туда, чувствовал, что гнилое это место. Ощущение у него было темное, мутное, словно стоит это он на краю большой и глубокой ямы и точно знает, что прямо сейчас его в спину толкнут, в яму эту. Как в воду глядел. В больнице оказалось почти как на зоне в былые годы, только хуже. В палате соседи как на подбор: один старый дед совсем, лежал бы себе да грехи замаливал, а он только знай, что к молодежи цеплялся. А эти двое, молодежь, те еще придурки, весь день по телевизору какие-то диски смотрят с мордобоем, а когда диски кончаются, то на канал переключают, где такие же отмороженные, как они сами, песни поют. Вроде бы репой называются те песни. А может быть, рэпой. А когда и песни заканчиваются, то бесстыдство рассказывают: кто из теток себе сиськи нарастил, а кто себе серьги в причинные места вставил. Срамота. Ночью тоже продыха нет, потому что тот, что совсем молодой сосед, храпит, хоть святых выноси. И по коридору всю ночь кто-то шастает и разговоры разговаривает. Не, на зоне лучше было, там порядка было больше, чем в этой больнице. Там отбой так уж отбой, спят чинно, и храпеть на всю камеру западло. Но и это ведь еще не все, еще ведь привязалась к нему какая-то тетка одноглазая – второй глаз после операции повязочкой белой закрыт – прохода не дает. Ловит его в коридоре, когда он передохнуть от телевизора выходит да покурить, под локоток цепко так хватает, все норовит поближе познакомиться. В гробу он ее видал в белых тапках.

Короче, когда Степаныч лечащему врачу про все эти мытарства поведал, а главное, когда лечебное заведение с исправительным сравнил, врач от души посмеялся и Степаныча домой отпустил. Все равно пока все анализы готовы не будут, то и операцию делать не станут.

Степаныч сразу-то домой не поехал, поднялся из метро на Невский, прошел по былым памятным местам, заповеднику собственной молодости. Новый, незнакомый ему город щетинился новостроем, грозно таращился витринами дорогих магазинов на месте старых, советских, огрызался через приоткрытые двери помпезных ресторанов. Там, где когда-то давно было знаменитое на весь город кафе «Сайгон», всеобщая вольница, прибежище творческих людей, растопырилась гостиница для иностранцев, приказал долго жить рыбный на углу с Рубинштейна, умер «Эльф», что на Стремянной, оказались прочно запертыми все проходные дворы. А когда-то можно было этими самыми дворами через полцентра пройти. Были, конечно, и положительные моменты – город вычистили, заново покрасили, подлатали и отреставрировали, но настроение у Степаныча все равно упало. Встреча с городом его юности как-то не складывалась. Он спустился в метро и поехал к Маше.

Ключей у Степаныча не было, а звонить Марии по этому мобильному он не захотел. Все никак не мог привыкнуть, что можно вот так просто взять с любого места и позвонить. Не из автомата за две копейки, а достать из кармана телефон и позвонить. А ведь тогда, давно, еще поди найди сперва этот автомат, в котором и трубка на месте, и монеты он не заглатывает…

Во двор он проник легко, какая-то девчонка молодая выходила, а он как раз и вошел. Лифт вот только в подъезде не работал. Ну да это ничего, не в первый раз в жизни. Степаныч покорно принялся взбираться по лестнице.

Солнечный свет лился на лестницу через огромные окна, слепил без того слабые глаза. Сверху с бодрым топотом спускался кто-то. Степаныч как раз оказался в тени, когда с ним поравнялся молодой мужчина. В другой раз и внимания бы не обратил, а тут глаза поднял, поздороваться решил – все ж таки сосед как-никак, в одном подъезде обретаются. Но хорошего приветствия не вышло, все у Степаныча сегодня шло наперекосяк.

– Здрасти-мордасти вам, мил-человек, – произнес Степаныч мягко, с легкой издевкой. – Ты скажи-ка мне, подлец, ты что еще тут делаешь? Легкой наживы ищешь али чё?

«Мил-человек» затормозил, остановился и вежливо ответил:

– Здравствуйте, Николай Степанович. Рад видеть вас. Приехали?..

– Да уж явился не запылился, – продолжал гнуть свою линию Степаныч ерническим, въедливым голоском.

Но не его сегодня был день, не его. Степаныч вдруг осекся, задумался ненадолго, внимательно вгляделся в собеседника.

– А ты кто ж такой будешь? – спросил он удивленно, нормально спросил.

– Михаил я, Михаил Коллер. Вы, надеюсь, слышали про меня? Я вот вас сразу узнал, по фотографии.

– Слыхал, слыхал. То-то я гляжу, голос какой-то незнакомый… Ты уж прости, друг, обознался я. Вижу-то теперь ни к черту, вот ни за что ни про что обругал человека. Решил, что из наших один охламон. Ты от Маши?

– От Маши, только ее дома нет.

Степаныч напрягся: вспомнил Машин рассказ, что вдруг зачастил к ней друг детства, приходит в ее отсутствие, а предупредить забывает.

– Так ты б позвонил. Позвонил бы, прежде чем ехать, – вежливо намекнул Степаныч, сам без звонка заявившийся.

– Я звонил, – с досадой ответил Коллер. – Я звонил, а у нее телефон выключен.

– А что, срочность какая? – не сдавался упрямый Степаныч, и все Мишкины заслуги-выслуги-манеры, респектабельность вся были ему совершенно нипочем. Фиолетовы были.

– Эх, срочность… – Миша простецки почесал в голове, – да есть срочность. К Машке жена моя приходила, как выяснилось. Непонятно чего наговорила ей. А Маша, она ведь такая, неизвестно что подумает. Вот я объясниться приехал поскорее, а ее нет.

– Объясниться, говоришь? Объясниться – это хорошо. Только, раз нет ее, давай-ка прежде мы с тобой объяснимся. Поговорим давай. А то что-то мне не нравится, как тут ситуация складывается.

– Что-то случилось? Что-то с Машей? – по-деловому уточнил Михаил Коллер. – Она мне ничего не рассказывала…

– Она не рассказывала? Ну, она не рассказывала, так я расскажу. – Степаныч не был уверен, что этому парню можно доверять, оттого и в голосе его снова прорезались противные нотки. Но, с другой стороны, самому здесь Степанычу было явно не справиться. Ладно, начнем разговор издалека, а там видно будет. – Разговор это небыстрый, так что пойдем-ка на улицу, мил-человек, прогуляемся.

Ну не его был день, не Степаныча, хоть ты тресни. Разговор пошел не так, как загадывалось. Навроде и узнал, что хотел, и договорился «о полной консолидации усилий»—это были паренька этого слова, Михал Юрича, – а боязно. Обведет вокруг пальца – и ищи его, свищи. Что потом кому докажешь? Эвон какой, в очках, важный весь, слова в простоте не скажет. Ан ничего не попишешь, вдвоем-то сподручнее.

– Ты вот что, Мишаня, – резюмировал Степаныч, – ты делай все как договорились и Марии ничего не говори. Не нужно ей знать. А то будет только слезы лить да причитать.

– Хорошо, Николай Степаныч, – отвечал Михаил Юрьевич, ничуть не смутившись в ответ на «Мишаню», хотя его так давным-давно никто не называл, – ну а вы на рожон не лезьте, не торопитесь. Разберемся.

– Ты поезжай, поезжай. А я домой пойду, может быть, и Машка уже вернулась. Не нужно, чтобы она нас с тобой вместе видела. И человеку своему я позвоню, позвоню, подстрахуюсь.

Последнее добавил для пущей убедительности, чтобы этот, очкастый, не подумал, что Степаныч лыком шит. Не на таковского напал.

Мария была уже дома. Лежа на диване, рассеянно листала какой-то бесплатный глянцевый каталог с одеждой. Листала и будто бы ничего не видела, ничего не замечала. Ее вообще в последнее время ничего не радовало, а тут и Вадим уехал, и Степаныч зачудил. Она после работы к нему в больницу поехала, а там какой-то великовозрастный недоумок, сосед по палате, сообщил ей, что Степаныч давно домой ушел. Уйти-то он ушел, только до дома не добрался. И телефон у Марии как на зло разрядился, позвонить не могла. А пока до дома добралась, так и звонить передумала: что толку звонить, не маленький же, знает, что делает. Может быть, у него свои дела какие-то, а она влезет. Лежала и думала о том, что все кругом что-то от нее скрывают, все норовят обмануть, недоговорить, словно она враг. Ох, скорее бы Вадик вернулся.

– Ну что, Мария, примешь гостя? – ввалился в квартиру Степаныч. – Не боись, я ненадолго, помыться вот отпустили, переночевать. А утром я как штык на койке должен находиться.

– Да знаю я, я к тебе заезжала сегодня. Мне сказали, что ты давно ушел. Где был?

Мария спросила как бы между прочим, словно это совершенно ее не интересовало.

– Да где был, по городу гулял. Вышел на Невском и прошелся по городу.

– Ну и как?

– Да ты знаешь, странно как-то, вроде бы все так, а не так. Многое изменилось, почти все…

– Ладно, не грусти. Есть хочешь? Конечно, хочешь. Только я ничего не готовила, не ждала никого. Хочешь, я тебе сейчас омлет сделаю с мясом и овощами?

– Вот я сейчас и посмотрю, какая ты хозяйственная, когда никого не ждешь. В холодильнике-то поди шаром покати? Мышь сдохла в холодильнике? А твой-то где?

Маша пожала плечами:

– Нету. В командировку убыл с инспекцией по Северо-Западу. Его теперь как вновь прибывшего будут по всем помойкам гонять и все дыры им затыкать. Ладно, ничего, переживем, может быть, к ним в контору кто-нибудь еще новенький придет, тогда Вадим станет сразу стареньким и все от него отстанут. Будет в кабинете сидеть и бумажки перебирать.

– Жаль, я думал, что ты меня с ним познакомишь.

– Разумеется, познакомлю. Уверена, что вы друг другу понравитесь. Он, кстати, тоже жалел, что с тобой не увидится.

– Лады, Маша, другим разом познакомимся. Только что там жалеть, я птица невелика.

О встрече с Михаилом Коллером Степаныч не обмолвился ни словом.

Глава 13. Несостоявшееся знакомство

Вадим вернулся мрачный, усталый, неразговорчивый. Делал вид, что все хорошо, но Маша же видела. Как это трудно, видать, ездить по зонам, общаться с уголовниками, а еще и водку нужно пить. Маша крутилась у плиты, готовила самые-самые вкусности, без устали кормила и обхаживала.

– Ты ешь, Вадь, ешь. Это грибы лошковские, Степаныч привез. Вкуснотища, скажи? А хочешь, я тебе чайку заварю, как ты любишь, покрепче? И «Лесоповал» поставить тебе? Давай вместе послушаем.

– Завари, Маш, – безучастно отвечал Вадим. Выдавливая из себя интерес, спрашивал:—Как там Степаныч твой поживает? Лечится?

– Да, лечится. Я к нему почти каждый день езжу, а он ругается. Нечего, говорит, время попусту тратить. А позавчера он сам приезжал, его помыться отпустили, а то у них на отделении что-то ремонтируют и воду горячую отключили.

– А что, у нас разве из больницы выпускают? – удивился Вадим.

– Так это же не тюрьма, – рассмеялась Маша. – На усмотрение лечащего врача. Степаныча отпустили, он же еще пока дооперационный. У него операция завтра. Кстати, давай к нему завтра съездим после операции?

– Поедем, конечно. Маруся, а как я с ним знакомиться буду, если он после операции ничего не видит?

– Ха! – Маша с радостью увела себя от ненужных мыслей. – Весь фокус в том, что, оказывается, операции на глазах по очереди делают. Сначала на одном глазу, а потом на другом. Это специально, чтобы человек мог сам себя обслуживать и что-то видеть.

– Ладно, тогда хорошо. Только давай после обеда поедем, а то мне с утра на службе показаться не мешало бы. Да и пускай человек после операции в себя придет. Ему, наверно, что-то купить нужно по случаю знакомства? Ты скажи, я куплю. Только я не знаю, что после операции ему можно?

– Может быть, ты и прав. Как всегда. А куплю я сама, ничего особенного не нужно, что-нибудь легкое, диетическое. Вот выпишется, тогда по-нормальному дома и отметим ваше знакомство. На тебе твой чай.

Назавтра они вдвоем, как и договаривались, поехали в больницу. Вадим заметно волновался перед предстоящим знакомством, даже несколько раз спросил Машу, нормально ли он выглядит. Маша подбадривала, дважды поправила ему воротник рубашки, пригладила непокорно торчащие волосы. Надо бы его в приличную парикмахерскую отправить, чтобы подстригли аккуратно.

Маша предварительно позвонила Степанычу, чтобы предупредить о предстоящем знакомстве, но Степаныч трубку не брал.

– Вадя, он трубку не берет, может быть, не поедем? – с сомнением спросила она по дороге. – Вдруг он после операции в себя не пришел.

– Нет уж, давай поедем. Он, наверно, после операции спит, а пока мы едем, уже и проснется. Всячески. А то вдруг меня опять куда-нибудь зашлют, тогда снова не познакомлюсь с твоим Степанычем. Должен же я твоих родных знать. Мне еще надо познакомиться с другом детства твоим. А то ты как будто меня скрываешь.

– Что ты ерунду городишь? – Эта шутка как-то неприятно резанула Машин слух, кольнула в сердце. Еще подумает, что Мария стыдится: Вадик уже один раз обмолвился, что она девочка городская, воспитанная, тонкая, а нашла себе толстокожего солдафона. – От кого я тебя скрываю? Вот еще выдумал!

Да, с другом детства познакомить не мешало бы. Это ведь так положено, любимого мужчину нужно когда-то представить родственникам. А если у Маши нет родственников? Только Степаныч и Мишка самые близкие. Но доля правды в словах Вадима была, маленькая такая долька: с Мишкой Маша не хотела его знакомить как раз по этой причине. Она живо представляла себе, как Михал Юрич начнет Вадика рассматривать, обо всем расспрашивать, морщить лоб и тоскливо переводить на Машу взгляд: не могла себе получше выбрать. Мишка весь успешный-благополучный, весь такой холеный и самодовольный, а Вадик будет себя чувствовать не в своей тарелке. И вроде бы сама для себя придумала оправдание, что это не она, а Мишка так подумает, а ей вообще все равно, но…

Ну и пусть, не всем же интеллигенты в очках достаются.

Но знакомить Вадика с Михаилом Маше ну совсем не хотелось. Нет, успеется с этим знакомством, тем более что Мишка последнее время не горел желанием встречаться с Машей. Она даже деньги за аренду никак не могла ему передать.

На всякий случай Маша перевела разговор:

– Вадь, а тебя что, снова должны в командировку отправить?

– Да нет, не пугайся, пока сведений об этом нет. Но ты же знаешь, у нас все непредсказуемо. Поступит команда сверху, из Москвы, и собирайте вещи.

– Безобразие какое! – возмутилась Мария. – А как же человеку планы строить, как же личная жизнь?

– А что, у нас разве плохая личная жизнь? – шутливо удивился Вадим. – Мне лично наша личная жизнь очень даже нравится. Всячески. А если серьезно, то ты ведь знала, с кем связалась, я человек подневольный, служивый. Я тебе большего предложить не могу. Я и сам не понимаю, что ты во мне нашла, в бедном и бездомном.

– Перестань сейчас же! Ничего ты не бедный и не бездомный. На новом месте первое время всегда трудно. По себе знаю, я год назад, когда вернулась, совершенно не понимала что мне дальше делать. Но скоро ты приспособишься, на работе со всеми познакомишься, жилье тебе дадут, и вообще. А через год у тебя здесь обязательно все наладится, вот сам увидишь. И ты не один, нас же двое. – Маше очень хотелось приободрить его, поддержать. Он ведь только делал вид, что все у него здесь замечательно, но Маша видела, что это не совсем так. Замечала, что иногда он бывает рассеянным, грустным и даже разозленным. Пьет на кухне свой неимоверный чай и беспрестанно курит, курит. И молчит. Она добавила абсолютно железный аргумент. – Какой ты у меня, Вадя, красивый.

– Я? Красивый? – Вадим Кузнецов от неожиданности сбился со смеха на кашель. – Ты что, Маш?

– Да, на тебя женщины внимание обращают, я же вижу. Ты, может быть, и не замечаешь, а я вижу. Они на тебя смотрят.

– Машка, да ты никак ревнуешь? – не переставал смеяться Вадим.

– Ну так, самую малость. Я вообще-то не ревнивая, мне это от природы не дано. И мне приятно, когда на тебя смотрят.

– Это потому, что ты за меня взялась. Я ведь теперь каждый день накормленный, наглаженный, в чистых рубашках. Ты меня раньше не видела. Да на меня раньше, в Талом, и не смотрел никто. Я ел лапшу из пакетов, а стирать заставлял себя раз в неделю. Спасибо еще, что не спился от такой жизни.

Хорошо, что они до больницы добрались, а то Мария от последних его слов уже готова была прослезиться.

В палате стоял невообразимый шум, болящая молодежь смотрела очередной боевик, что, кстати, не мешало дедульке у окна безмятежно видеть сны. Кровать Степаныча, аккуратно заправленная, одиноко белела ветхим пододеяльником.

– Извините, а где Николай Степаныч? – Маша безрезультатно пыталась перекричать звуки автоматной очереди. – Его что, после операции в другую палату отвезли?

Ответом ей был грохот взрывов, молодое поколение никак не собиралось отрываться от экрана.

Мария Константиновна замерла в растерянности. Не растерялся только майор внутренней службы Кузнецов, он спокойно подошел и вытащил телевизионный шнур из розетки. В палате наступила удивительная, неожиданная тишина. Такая удивительная, что заворочался, просыпаясь, дедок у окна.

– Э, мужик, ты че, в натуре! Тебе че, мужик… – с грубым возмущением взвился один из телезрителей, но, встретившись взглядом с Вадимом, осекся. Учтиво прошептал:—Здрассти.

– Здрасти, – вполне приветливо ответил Вадим. – Не подскажете, где Николай Степанович?

– Так его в интенсивную отвезли, утром еще, – с готовностью ответил парень.

– Что есть интенсивная?

– Палата такая, интенсивной терапии, туда всех тяжелых кладут после операции.

Видимо, Маша совершенно изменилась в лице, потому тот поспешил добавить:

– Самых тяжелых везут в реанимацию, а в интенсивную так, средних.

– Он там после операции? – уточнила Мария. Надо же, лечащий врач ведь обещал ей, что все будет нормально, ничего сложного.

– Та не было никакой операции, – вмешался второй телезритель, – ему как утром по кумполу приложили, так сразу туда и повезли.

– Как по кумполу? По какому кумполу? Что это значит? – Значение слова Маша знала, она просто плохо понимала происходящее.

– Та он утром покурить пошел на лестницу. Я, говорит, пойду, курну в последний разочек, а то за мной скоро приедут на операцию. А его на лестнице кто-то по чайнику отоварил.

– Не, ему на голову какая-то штука упала, – возразил из своего угла дед. – Ремонт у них там, на лестнице, никакого порядку. И во всей больнице никакого порядку…

– Та никакая хрень не упала, а приложили конкретно, – упрямо перебил любитель экшена.

Мария почувствовала как подкашиваются ноги, прислонилась к стене. Все это моментально напомнило ей историю с Иваном.

– Ладно, так где, вы говорите, эта интенсивная? – уточнил Вадим, поддерживая под локоть Марию. – И еще скажите, где врача найти?

Молодому поколению надоел этот мужик со своими вопросами и со своей нервной козой. Там, в телевизоре, в это самое время крутой парень Дольф Лундгрен мочил нехороших парней, а мужик не давал смотреть. Оба парня видели этот фильм по сто раз, но как раз сейчас двужильный Лундгрен должен был отрывать одному лоху голову, а это уже экшен, это круто.

– Интенсивная в конце коридора, после ординаторской, за процедурной. А врач мы не знаем где, мы его не пасем. – Парень вопросительно посмотрел на Вадима, ему казалось, что ответил он исчерпывающе.

Удовлетворенный ответом Вадим спокойно, без лишних слов вернул телевизионный шнур в розетку. Благодарное подрастающее поколение на всякий случай предупредительно убавило звук. Но в это время встрял со своей кровати дед – ему в этой палате редко удавалось поговорить так, чтобы кто-то внимательно слушал.

– А ты, милая, ведь Маша? – скрипучим голосом обратился он к Марии. – Вот он утром, как с тобой поговорил, так сразу курить и засобирался. Пойду, говорит, покурю…

Маша всей тяжестью осела на руке у Вадима – она сегодня вообще не разговаривала со Степанычем, не хотела беспокоить.

– А вы ничего не путаете? – из последних сил спросила она деда. – С кем он разговаривал?

– А что мне путать, я слепой, а не глухой. Он сперва поговорил с кем-то, кого Мишей зовут, но я не скажу о чем, я в туалет выходил. А когда вернулся из туалета, он как раз с тобой говорил. Лады, говорит, Маша. И отключился.

Ну да, он всегда так говорил: «Лады, Маша». Только Маша точно помнила, что не разговаривала с ним сегодня.

– А вы не путаете? Это сегодня было? Может быть, это вчера он со мной разговаривал?

– Что же мне путать, – обиделся дед, – я же тебе толком говорю, я в туалет ходил, по-большому. А я по-большому каждый день не хожу, не мог перепутать. Здесь же буфетчица окаянная каши по ложке кладет и хлеб считает, не находишься по-большомуто.

Впавшая в состояние ступора, Маша готова была и дальше слушать про физиологические особенности дедова кишечника, но Вадим не дал.

– Идем, Мария, сейчас разберемся.

И вывел Машу из палаты.

Лечащего врача на месте не оказалось, ординаторская была заперта на ключ. На всякий случай Мария сунулась дальше по коридору, в процедурную, но и там закрыто.

– Ты только не плачь, пожалуйста, – просил ее Вадим, – а то придется еще тебя утешать. Смотри, вон мужик какой-то в белом халате, пойдем-ка.

Мужик в халате действительно оказался врачом, выходил как раз из интенсивной.

– Юрий Петрович, здравствуйте, – бросилась к нему Маша, – что случилось? Я… мы в палату пришли, а его нет… Николая Степаныча то есть… То есть больного Никифорова нет…

– Здравствуйте, Мария. – Врач был серьезен, но спокоен. Спокоен так, словно в его отделении, с его больным ничего и не приключилось. – Ну что, не вышло у нас сегодня прооперироваться.

– Юрий Петрович, что произошло? Как это могло случиться в больнице? – засыпала его вопросами Маша. – Это правда, то, что мне в палате сказали? Юрий Петрович, он жив? Как он?..

– Отвечаю по порядку, – затормозил врач поток вопросов. – Начинаю с последнего. Николай Степанович жив, состояние средней тяжести. Как и что конкретно произошло, этого я вам точно сказать не могу. Знаю только, что утром у нас на запасной лестнице его ударили по голове. По всей видимости, с целью ограбления.

Доктор не стал вдаваться в подробности и рассказывать, что удар был совершен оставшимся после ремонта обрезком трубы и мог бы привести к гораздо более тяжким последствиям, но пришелся по касательной. Еще больше, чем голова, пострадало плечо. Только зачем сейчас об этом рассказывать? Да и хлеб это был не его, не врачебный. Это следователь раскопал.

– Да что его грабить? У него же нет ничего! – возмутилась Маша.

– Но, тем не менее, мобильный телефон у него забрали. А многие больные, кстати, деньги при себе носят, в палате боятся оставлять. И бывает, большие суммы при себе держат.

– Да не было у него никаких больших сумм, и телефон у него старенький.

– Но это же на нем не написано. У нас, знаете, обыкновенная бюджетная больница, к нам поступают разные больные, не все благополучные. Бывает, наркоманы лежат, алкоголики, уголовники. Я, правда, не припомню, чтобы у нас больные друг друга грабили, большей частью по-тихому воруют, но…

Врач развел руками.

– Вы не беспокойтесь, Мария, мы вызвали милицию, следователь приходил, расспрашивал. Сказал, что дело возбудят, только сами понимаете, найдут ли, неизвестно.

– Нет, надо искать, надо, чтобы нашли, – горячо твердила Маша.

Она отчего-то была уверена, что это не просто нападение. Это был очередной знак для нее, очередная черная метка. Просто тот, кто чего-то от нее хочет, тот, который что-то ищет, предупреждал, что шутить с ним не надо. Впервые предупредил, когда пострадал Иван, сейчас второй раз. Уж больно похожи были методы. Он, тот, что искал, словно бы говорил: «Не шути со мной, отдай по-хорошему, а то пострадают твои близкие, сама пострадаешь». Лучше отдай по-хорошему – именно так было написано в записке. А Маша никак не могла взять в толк, что и кому нужно отдать. Ей не жалко, она отдаст, только чтобы никого больше не трогали, никто из-за нее не мучился. Да и близких остался только Вадик. От мысли о том, что следующим будет Вадик, что с ним что-нибудь случится из-за нее, Мария, как и следовало ожидать, разревелась.

– Мария, вы успокойтесь, – ровным голосом увещевал врач, – самое главное, что Николай Степанович сильно не пострадал. У него сотрясение мозга, это неприятно, но не смертельно. Лечение, разумеется, теперь затянется, но мы все равно его прооперируем. Все будет хорошо, Мария.

Ничего хорошего, по Машиному мнению, быть уже не могло.

– Юрий Петрович, вы, пожалуйста, найдите того, кто это сделал, – хлюпая носом, просила Маша, в смятении перепутав врача со следователем.

– Я постараюсь, – дипломатично ответил врач, переглянувшись с Вадимом Кузнецовым. Вадим понимающе пожал плечами, и это пожатие словно бы напомнило Маше о его существовании.

– А вот это мой муж. Он в милиции работает.

Утверждение это болталось на тоненькой ниточке между правдой и ложью, но разъяснять Маша сейчас ничего не стала. И Вадим не стал.

– Вадим, – коротко представился Вадик и пожал врачу руку.

– Так, может быть, ваш муж и поищет? – поспешил скинуть с себя ответственность за поиски преступника лечащий врач. – Мой профиль, знаете ли, немного не тот.

Они с Вадимом снова переглянулись поверх Машиной головы. Знамо дело, женщины, удивительные существа! Что у них в голову положено – загадка. И вроде бы, если на операции вскроешь, то у всех внутри одинаково, что у мужчин, что у женщин, а нет… У женщин, по идее, должна была бы быть внутри головы полная мешанина и огромный слезный центр вместо половины мозга.

– Мария, вы, должно быть, хотите к Николаю Степановичу зайти? – У врача было еще немало дел на сегодня, а здесь он рисковал застрять надолго.

– К нему можно? – с надеждой спросила Маша.

– Вообще-то нельзя, но уж зайдите. Только одна, муж вас пусть в коридоре подождет. И Николай Степанович спит, мы ему снотворное ввели и болеутоляющее. У него после удара сильная головная боль и плечо болит. Не переживайте, он поспит, и станет легче.

Оставив мужчин в коридоре, Маша прошла в палату.

Степаныч лежал на неестественно высокой кровати, которую полукольцом обступало множество разнообразных приборов. Мария вспомнила все фильмы о работе врачей одновременно, все те моменты, где пациент лежит с ног до головы обвитый проводами и утыканный датчиками, а на кардиомониторе бежит зелененький частокол импульсов, угрожая перейти в прямую линию. Но при ближайшем рассмотрении ничего подобного не оказалось, никаких датчиков и моргающих мониторов. Степаныч спокойно спал, дыхание его было неглубоким и ровным.

Мария Константиновна подошла поближе и в нерешительности остановилась. Ей хотелось взять его за бледную руку, слегка сжать пальцы. Хотелось аккуратно дотронуться до больной головы, погладить выступившую на щеках пегую щетину. Хотелось припасть на грудь и заплакать. Но она не была уверена, что все это можно делать со спящим Степанычем.

– Степаныч, родной мой, прости меня, – негромко произнесла Маша. – Это все из-за меня, я знаю. Я не хотела. Я не хотела…

Николай Степанович глубоко вздохнул во сне, закрытые глаза его легонько дернулись, из горла вырвался сиплый вздох. И это было единственной реакцией.

Мария постояла возле него несколько минут и тихонько вышла из палаты.

Николай Степанович спал и не спал. После вколотых препаратов тупая боль в голове отступила и не мешала больше думать, но эти же самые проклятые препараты тормозили мысли, превращая их в густое и вязкое желе. Ему казалось, что он прекрасно ориентируется в пространстве, слышит и понимает все разговоры, чувствует все происходящие вокруг него движения, да вот только глаза отказывались открываться, и язык не ворочался.

Степаныч понимал, что удар по голове не был связан ни с каким ограблением, все произошло закономерно и выглядело резонным. С самого утра позвонил Михаил, и они обменялись последними новостями. Потом позвонила Мария, хриплым голосом сообщила, что простудилась. Наелась вечером мороженого, запила ледяной водой, а утром осипла. Заболела, но приехала, попросила Степаныча выйти на черную лестницу. Сказала, что это очень срочно, что у нее снова неприятности, что не нужно, чтобы ее видели у него в палате. Взвинченная была какая-то, чуть не плакала. Степаныч, как опытный конспиратор, в палате всем сообщил, что курить отправляется, и вышел на лестницу. Вот тут оно и случилось. Ниже этажом на отделении ремонт, мебель старую на лестницу вытащили, тумбочки всякие, шкафы. Так Степаныча кто-то из-за шкафа сзади и приложил, Степаныч его и не разглядел. Нет, все понятно: не было никакой Маши, а звонила чужая баба, Машку изображала. А телефон забрали для вида, чтобы было похоже на ограбление. Кому это все нужно? Степаныч даже догадывался кому, но уверен не был. Он и милиционеру ничего не рассказал о своих подозрениях, во-первых, не видел смысла воздух колыхать, пока не уверен, а во-вторых, к тому времени, как милиционер пришел, уже начали свое действие эти препараты. Милиционер постоял, посмотрел на Николая Степановича, как давеча Мария стояла, только не извинялся.

И если с милиционером Степанычу разговаривать не хотелось, то Марии он силился что-то сказать, пытался предупредить, чтобы была осторожна. Пытался, но не смог.

Краем сознания он понимал, что Маша тоже не верит в ограбление. Не верит, раз извиняется перед ним, и эта мысль хоть сколько-то примиряла с окружающей действительностью. Может быть, будет начеку, пока Степаныч не оклемается.

Глава 14. Девочка

– Вадик, ну ты же не будешь меня уговаривать, что это ограбление? – взмолилась Мария, когда они вышли с отделения.

– Я не буду, – мрачно ответил Вадим.

Никакое это не ограбление, понятно. И никто никого не найдет, да и искать не станет, тоже понятно.

– Вадь, как ты думаешь, мне, наверно, надо пойти в отделение милиции и все рассказать. И про Ивана рассказать, и про все остальное. Пусть они это… как в кино говорят… объединят дела в одно, да? Я правильно назвала?

– Правильно ты назвала, – Вадим улыбнулся ей и погладил по голове. От этого легкого прикосновения Мария сразу почувствовала уверенность и некоторую безопасность.

– Давай прямо сейчас и пойдем. Что тебе доктор сказал, из какого отделения милиции приходили? Ты только там сам с ними поговори, по-вашему, чтобы они меня выслушали.

– Хоть по-вашему, хоть по-нашему, а кому захочется на себя глухаря вешать? – остудил Вадим ее энтузиазм. – Маша, ведь, по большому счету, это та еще проблема, связь здесь уловить. Одного твоего знакомого ударили по башке у тебя дома, когда в квартиру влезли, а потом, через какое-то время, другого твоего знакомого тоже ударили, но в больнице. И что?

– Как что? Как что, Вадик? – возмутилась Мария. – Ты что, хочешь сказать, что мне кажется? И тебе так кажется, что мне кажется?

– Нет, Маш, мне не кажется, я тебе верю, – поспешил успокоить Вадим. Не хватало еще, чтобы она сейчас разревелась на всю ивановскую. – Верю, потому что тебя знаю. А какой-нибудь лейтенант Гаврилов тебя знать не знает, а к этому Гаврилову с жалобами каждый день придурочные старушки приходят, которым голоса мерещятся, и они требуют голоса найти да в тюрьму посадить. Ты ведь конкретно ничего предъявить не можешь.

– А записка? У меня же записка есть.

– Ну да, записка, без подписи и с нелепой фразой. Еще ты можешь сказать, что в твое отсутствие у тебя в квартире кто-то пыль вытирает. Чем это лучше бабушек с голосами?

– Хорошо, а что же нам делать? Он же так всех нас укокошит, – Маша снова подумала о том, что следующим может быть Вадик, и это прибавило ей решительности. – Если ты не хочешь, то не надо, я сама его найду.

Вадим остановился, посмотрел ей в глаза и твердо ответил:

– Отставить сама. Вместе будем искать. Похоже, дело действительно серьезное. Ты прости меня, я вовремя значения не придал. Мне, дураку, тоже надо было шевелиться, а я долго раскачивался. Будь я порасторопнее, то и не случилось бы ничего с твоим Степанычем.

– Вадь, а мы его найдем? – с благодарной надеждой спросила его Маша.

– А то. Разумеется, найдем. Всячески. Нет, ты не думай, что я хвастаюсь, просто не так это должно быть сложно, если постараться. И никакой лейтенант Гаврилов нам не нужен. И даже капитан Сергеев не нужен. Сами найдем.

– Вадь, чего он хочет, как ты считаешь? – воодушевилась Мария.

– Маша, этого я тебе сказать не могу, – задумчиво произнес Вадим, – пока не могу. Это ты сама должна знать лучше меня. И если ты мне скажешь, то и искать будет проще.

У Маши в сумке зазвонил телефон.

– Привет, – раздался в трубке звонкий детский голос. – Слушай, я телефон нашла на улице. Я посмотрела, а там все звонки тебе. Ну или от тебя. Написано «Маша». Скажи, ты Маша?

– Маша, – подтвердила удивленная Мария Константиновна. Ей никогда не звонили дети и, тем более, не называли ее на ты.

– Могу вернуть, – сообщила неизвестная девочка. – Папашка твой потерял, да? А мама ваша где? У моего в телефоне одни мамины звонки, он мне редко звонит, мне мама всегда названивает: куда пошла, когда вернешься, посуду помой.

– Девочка, спасибо тебе, – заторопилась Маша: похоже, что нашелся якобы украденный телефон Степаныча, нужно поскорее забрать его у чужой девочки. – Ты скажи, пожалуйста, куда мне подойти? Ты мне адрес назови…

– Меня Ксюшей зовут. Ты, где больница, знаешь? Перед входом в больницу ларек стоит, ты меня там жди, я сейчас приду. У меня толстовка белая и белые кроссовки, еще розовая юбка. А ты в чем?

– Я? Я в джинсах и серой майке, я высокая, – силилась Маша описать себя без подготовки.

– Давай, высокая, ползи к ларьку, я скоро буду, – сообщила девочка и отключилась.

– Вадь, – радостно обратилась Маша к своему спутнику, – тут девочка какая-то позвонила, она вроде бы телефон Степаныча нашла, сейчас принесет.

– Да я понял, – удивился Вадим. – А что она еще сказала?

– Сказала, чтобы мы шли к ларьку, она сейчас принесет. Надо же какие честные дети пошли. Как ты думаешь, может быть, ей что-нибудь купить? Конфет или куклу? В благодарность?

– Погоди с куклой, сначала надо посмотреть, сколько ей лет. И, может быть, она сама скажет, может быть, ей денег дать нужно.

– Ну да. Хотя зачем ребенку деньги? Пошли скорее назад, к больнице.

У входа в больницу, у ларька, уже топталась девочка лет двенадцати. Аккуратненькая девочка с натурально светлыми волосами, собранными в тощий хвостик. В белых кроссовках и розовой юбке. Она в ожидании оглядывалась по сторонам.

Мария с Вадимом подошли вплотную, но девочка все не переставала вертеть головой в разные стороны.

– Девочка, здравствуй, ты Ксюша? А я Маша.

Ксюша задрала голову, с недоумением посмотрела на Марию и Вадима. Глаза ее испуганно забегали при виде взрослых.

– Маша? – переспросила девочка. – Ты Маша? То есть вы?.. М-да, а я решила, что ты тоже ребенок. То есть вы… Хм, почему я так решила?..

– Ты только не пугайся, я действительно Маша, это мой знакомый телефон потерял. Ты ведь его нашла, да?

– Ну нашла. Я с Борькой гуляла и нашла. Борька – это мой кролик, знаешь какой прикольный! Вот, мы с Борькой вон там гуляли, на газоне, я смотрю – телефон лежит.

Ксюша махнула рукой себе за спину, в сторону газона.

– Как это кролик? Какой, настоящий кролик? – изумленно встрял Вадим. Там, где он раньше жил, кроликов все больше для мяса разводили, никому в голову не пришло бы по улице с ними гулять.

– Ну да, настоящий, карликовый. Я на него поводок надеваю и гулять вожу. Он же должен воздухом дышать, – разъяснила девочка ошарашенному Вадиму. – Так вот, я сначала телефон хотела себе оставить, а Димка дома сказал, что это лажа, стремно с такой трубой ходить. Димка – мой брат, он понимает. Он сказал, что меня засмеют с таким динозавром, у него даже камеры нет. Вот тогда я решила вернуть, раз мне все равно не нужно. И дело доброе сделаю, вечером предкам расскажу.

Ангельского вида бело-розовое существо без зазрения совести сообщило, что телефон возвращает только ввиду его старости. Будь это что-то навороченное, фиг два она позвонила бы и отдала. Еще бы и Димка ей дома завидовал.

– Спасибо тебе большое, – с энтузиазмом отреагировала Маша. – Ксюша, ты, может быть, чего-то хочешь? Я в знак благодарности тебе с радостью куплю. Ты только скажи.

Вадим закатил глаза: по достоинству оценив жизненную позицию ребенка, он был готов к тому, что ангелочек попросит купить ей айфон. Но ребенок оказался намного скромнее.

– А купите мне пачку сигарет, а то мне продавать не хотят, – быстро попросила она, ничуть не смутившись.

Зато смутилась Мария:

– Сигарет? Но ты же маленькая совсем. Ты что, куришь? Я лучше тебе конфет куплю, хочешь?

Девочка глубоко вздохнула. Она так и знала. Вот ведь облажалась! Она-то думала, что эта Маша примерно ее возраста, и, может быть, у нее сигаретку стрельнуть получится, а тут…

– Да на фига мне конфеты? – возмутилась она. – У меня мама в кондитерском магазине работает. У нас дома эти конфеты никто видеть не может, даже Борька не ест.

Чтобы кроликов кормили конфетами, такого Вадим Кузнецов из своего богатого опыта припомнить не мог.

Хитро и пристально она посмотрела прямо в глаза Вадиму, с длинноногой теткой связываться было бесполезно. Взгляд Ксюши выражал следующее: короче, или вы мне покупаете сигареты, или я ухожу отсюда с вашим телефоном. А если захотите отобрать силой, то буду кричать на всю улицу, что вы маньяки сексуальные.

– Каких тебе сигарет, девочка? – Вадим понял правильно.

– «Парламент». И лучше две пачки.

Две пачки «Парламента»—это было целое богатство, Клондайк. Это тебе не «Оптима», на которую обычно удавалось выкроить денег. Можно во дворе хвастаться, можно даже с Димкой поделиться, чтобы он ее предкам не спалил.

– На тебе две пачки и давай телефон, – без сантиментов Вадим пошел на сделку. В руку лег старенький телефонный аппарат.

– Вадик, ты что наделал! – возмущалась на обратном пути Мария. – Она же маленькая. Она накурится, и ей плохо будет.

– Она не взатяжку, – со смехом ответил Вадим, подивившись находчивости ребенка. – Или ты видела другой быстрый способ телефон забрать? Ты что, собиралась там с ней до вечера беседы о вреде курения вести? Пусть родители ведут. Да не переживай ты, она сама все не выкурит, она с кроликом поделится, который шоколад не ест. На, забирай свой телефон.

Этот аппарат Мария знала отлично. Шесть лет назад, когда Македонский купил его Маше, это был самый супер-пупер телефон. Он пять лет служил ей верой и правдой. Надо же, а теперь он «динозавр». Маша машинально просмотрела список звонков. Почти все они, действительно, были от Маши, кроме двух последних. Маша вспомнила разговор со стариком из больничной палаты. Получалось, что последний звонок от кого-то, кого Степаныч называл «Маша». Мария тут же позвонила, но по этому номеру никто не отвечал. Но это было не самое страшное. Самым страшным был предпоследний звонок, Мария прекрасно знала это элементарное сочетание девяток и двоек. Это был телефон Михал Юрича, ее верного друга детства.

Глава15. Быть опером

– Вадим, как ты не хочешь меня понять! – продолжала Маша горячиться уже дома, на кухне. – Я же их не знакомила, Мишу и Степаныча. Я Мишке даже не говорила, что Степаныч приехал. И Степаныч мне ни слова не сказал, что они знакомы. Это что же получается? Получается, что они оба мне врут, да? То есть это Мишка больше врет. А зачем? Вот ты мне можешь сказать, зачем? Получается, что он подговорил какую-то девицу, которая представилась мной и выманила Степаныча на лестницу. Может быть, даже это была его секретарша. А на лестнице преспокойно взял что-то тяжелое – и по голове. Сначала Ваньку, а потом Степаныча. Я теперь даже не сомневаюсь, что это Мишка Ваньку статуэткой. А ты мне не разрешаешь в милицию идти.

Маша пыталась приготовить ужин, но все ее усилия были тщетными. Вилки и ножи со звоном валились из рук, с диким грохотом упала на пол кастрюля, звонко отбросив в сторону крышку. Даже вода из крана, и та стремилась обдать Марию тучей брызг, попадая точнехонько на лежащую в мойке ложку.

– Что значит, я не разрешаю? – удивился Вадим. – Иди, если хочешь. Я, так и быть, даже с тобой схожу. Вполне возможно, что нас там даже выслушают. Всячески. Только искать не будут.

– Ладно-ладно, не кипятись. Я согласна, ты прав. Но все равно, что ему от Степаныча понадобилось?

– Пока не знаю, Маша. И я не кипячусь. – В отличие от нее Вадим был спокоен. – Но нравится это мне все меньше и меньше.

– Вот и мне тоже. Я ему звоню, а он как будто от меня прячется. Он к телефону не подходит, иногда потом перезванивает, а чаще даже и не перезванивает. И секретарша его мне какие-то глупости говорит, такое чувство, что она меня с ним соединять не хочет. Как ты думаешь, она его сообщница?

По кухне пополз угрожающий запах горелого. Это пригорал ко дну кастрюли рис, впитав в себя всю воду.

– Маша, мы горим. – Вадим ловко подцепил кастрюлю, сдвинул на край плиты. – Слушай, может быть, твой друг детства пытается что-то разузнать о твоем прошлом, о Лошках? Иначе зачем еще ему Степаныч понадобился?

– Да что он может разузнать! – возмущенно кричала Маша, яростно размазывая по столу пролившийся кетчуп. – Какое у меня прошлое? В моем прошлом нет ничего такого, что нужно скрывать. Он что, не может у меня сам спросить? Вот просто так взять и у меня спросить? Что за тайны мадридского двора? И жена его ко мне ходит. Зачем она ходит?

– Маша, не преувеличивай. Она к тебе не ходит, а всего один раз пришла.

Вадим на всякий случай отодвинул подальше от Маши стаканчик со сметаной.

– Ну и пусть один. А зачем? Затем чтобы в сейф залезть. Это что же получается? Мишка приходит, когда меня дома нет, жена его приходит. – Маша сочла за лучшее не рассказывать Вадиму, что, по Карининым словам, у нее с Мишкой какие-то непонятные любовные отношения и впереди счастливая семейная жизнь. Вдруг он сейчас из себя выйдет из-за этого, как Македонский раньше. После Македонского Мария твердо усвоила, что не нужно давать поводов для ревности, даже малейших. – Что им всем нужно? Да они просто сейфом пользуются как у себя дома. Что они там хранят? Я ведь не знаю, я его даже открыть не могу. И спросить не могу, потому что эта зараза не хочет со мной разговаривать. Вадь, давай ты к нему сходишь, а? Спроси у него, что ему от меня нужно? И от Степаныча тоже. Это же не просто совпадение, что Степаныча после Мишкиного звонка по голове шарахнули! Хорошо, что все обошлось, а если бы Степанычу голову проломили, и он умер бы? А может быть, он этого и добивался?

– Маруся, не гони волну. Нельзя вот так нахрапом выяснять, ничего он не скажет. Мм, очень вкусно…

Сильное преувеличение – подгоревший рис был сильно пересолен и сух, а рыба отчего-то попахивала апельсином, овощи в салате нарезаны кое-как и буквально плавали в сметане.

– Уверяю тебя, он скажет «не был, не видел, не при делах». Но встретиться с Мишей тебе обязательно нужно, интересный он фигурант. И не я, а ты сама должна это сделать, чтобы он не насторожился и раньше времени не понял, что ты все знаешь. А я давай пока останусь в запасе, как тяжелая артиллерия.

– Да я рада бы, но он не хочет встречаться.

– А ты будь хитрее. Ты пошли ему смс-ку, что у тебя неприятности и нужна его помощь. Напиши, чтобы срочно позвонил. А когда позвонит, потребуй, чтобы приехал. И лучше встречайся с ним здесь, дома. На своей территории всегда легче говорить.

– Да ты что? Как я с ним буду одна в квартире? Вдруг он и меня тоже? Какой-то вкус странный у рыбы или мне кажется? Ты только тогда из дома не уходи.

– Да не глупи ты, ничего он не сделает тебе. Нормальный вкус, хороший. Только чай давай я сам сделаю. Во всяком случае, пока не узнает то, что ему нужно, ничего он тебе не сделает. А ты при встрече ничего сама ему говорить не должна, только смотри и слушай. Можешь задавать наводящие вопросы, но осторожно. Он не должен понять, что ты что-то знаешь. Только смотри и слушай, поняла?

– Поняла, звоню. – Мария решительно схватила телефон.

– Маруся, вечер на дворе, – пытался охладить ее пыл Вадим, – на ночь глядя такие дела не делают. Утро вечера мудренее, говорят. Лучше завтра.

– С ума сошел? Завтра! Да я до завтра рехнусь от мыслей. Хочешь, чтобы меня под утро в сумасшедший дом отправили? Нет, сегодня позвоню, и пусть только попробует сказать, что занят, или не ответить.

Михаил ответил сразу же, будто сидел и ждал Машиного звонка. И уговаривать его долго не пришлось, сказал, что скоро подъедет, раз Маше так нужно.

– А ты дома останешься? – Маша опять растеряла внезапно нахлынувшую решительность. – Я с ним одна боюсь.

– Маша, да как я останусь? – Вадим поднялся из-за стола, аккуратно сложил грязную посуду в посудомоечную машину, убрал с видных мест собственные вещи. Другу детства не нужно давать поводов для лишних вопросов. – В шкафу буду прятаться? Или под ванной? Он же в этой квартире столько лет жил, он в любую комнату может зайти.

– В спальню ко мне он никогда не заходит, – не сдавалась Маша. – Это неприлично, заходить в спальню к женщине.

– Конечно, – подтвердил Вадим. – У тебя в спальне сейф, который интересует вас обоих. Ты ему скажешь: «Миша, покажи мне, как сейф открывается», – вы заходите, а я на кровати лежу.

– Ты прав, – вздохнув, согласилась Мария, – только мне страшно. Вот скажи, как мне жить дальше, если я даже Мишке больше не доверяю?

– Ну, мать, все течет, все изменяется. Мне же ты доверяешь? Не бойся. Я буду недалеко. Я во дворе посижу, у соседнего подъезда.

– Нет, ты лучше гуляй по набережной, под окнами. Если что, то я окно открою и на помощь буду звать.

– Давай так. И ничего не бойся. Я буду рядом.

Маша кое-как успокоилась, но ненадолго. Вадим отправился на набережную, на боевой пост, а она в ожидании ходила по квартире из угла в угол и размышляла о событиях последних дней. В очередной раз пришла к мысли, что ничто ей так не дорого, как благополучие окружавших ее людей. И если со спасением Ивана и Степаныча она явно опоздала, то здоровье Вадика было все еще в ее руках. Игры становились чересчур опасными, не стоили никаких материальных ценностей.

Раз Мишке так надо, то пусть все забирает. А если это не Мишка? Вдруг она на него напраслину возводит? А кто тогда? А например, Пургин, Македонский или еще кто? Все равно пусть забирают.

Маша пошла в прихожую и выложила на самое видное место единственную свою ценность – четки. Раз Мишка ищет в ее лошковском прошлом, то так тому и быть, пусть берет единственную ценность оттуда. Она сама ничего предлагать не станет, раз Вадим запретил, а просто положит на видное место. Маша подумала-подумала и на всякий случай пристроила рядом записку, чтобы совсем уж было понятно.

– Мурка, привет! Как дела? – Михаил Юрьевич был неестественно бодр и оптимистичен. – Выглядишь хорошо, молодец.

Он врал – ничего хорошего в Маше не было. Наоборот, круги под покрасневшими глазами, щеки ввалились, волосы торчат в разные стороны. Врал и понимал, что она это чувствует. Врал ей и ничего не мог с собой поделать, чувствовал себя скверно.

Маша прислала ему совершенно заполошную смс-ку, а когда он перезвонил, вызвала на разговор, сказала, что срочно. Встречаться с ним на нейтральной территории отказалась, потребовала, чтобы приехал к ней. Да-да, именно потребовала, в голосе металл, нотки командные. Совершенно не с руки ему было ехать к ней, но ничего не оставалось делать, как согласиться. Слишком много накопилось неясностей, придется ответ держать. Сначала Карина ему свинью за свиньей подложила, а теперь вот еще этот Степаныч.

Михал Юрич, как чувствовал, что не нужно связываться с этим провинциальным Пинкертоном, нужно все делать самостоятельно, а отчего-то повелся. Только спустя какое-то время после их разговора сообразил, что старик-то хитрый, из тех, кто мягко стелет, да жестко спать. Так что давай, Мишаня, держи ответ.

В прихожей на комоде, на самом видном месте лежал листок бумаги, Машиным угловатым почерком, крупными буквами написано «КНИГ НЕТ». Листок придавливали какие-то бусы или браслет.

– Это что? – вполне искренне удивился Михал Юрич. – Прямо как в библиотеке. Помнишь, наверно, в институтских библиотеках иногда такое вывешивали: «Сегодня выдачи книг нет»? Инвентаризацией называлось. И ведь, как назло когда что-то нужно позарез, то у них «Книг нет».

Маша в ответ промолчала, ничего не стала ни объяснять, ни вспоминать. Ни к чему это сейчас было, сантименты всякие.

Михаил взял с комода бусы, легко подбросил в руке. При ближайшем рассмотрении это оказалось и не бусами, и не браслетом, а четками. Они удобно лежали в руке, приятно тяжелые и на удивление теплые.

– А зачем они тебе? Неужели пользуешься? Никогда тебя с четками не видел.

– По назначению не использую, – ровно, спокойно ответила Маша, – это память об одном человеке. Они, если хочешь знать, очень и очень ценные.

Михал Юрич легкомысленно крутил четки на пальце.

– Нет, ты понимаешь, они очень-очень ценные, им двести лет с лишним, и камень натуральный…

Мишка, казалось, никак не реагировал на это сообщение. Ну что же, она набрала в легкие побольше воздуха, постаралась придать голосу максимум официальности:

– Но это к делу не относится. Я хотела бы задать тебе несколько вопросов о происходящем.

Михаил, к такому повороту готовый, взглянул на Машу. Вся подобрана как перед прыжком, глаза сощурены, губы в линию. Кивнул:

– Задавай свои вопросы. Только, если не возражаешь, я все же в комнату пройду.

Маша кивнула в ответ. Ей было страшно и странно одновременно. Странно от того, что ей теперь приходилось бояться Мишки. Бояться Мишки, которого она знала с рождения, почему-то не получалось. Тем более не получалось, что на набережной, под окном гулял Вадим. Но страшно все равно было, непонятно от чего.

– Конечно. Но, если не возражаешь, чаю тебе предлагать не буду. Знаешь, у меня была твоя жена.

Хм, ему ли об этом не знать! Он так перепугался, когда об этом узнал, что понесся к ней сломя голову. Но Маши не оказалось дома, а тут еще этот деревенский умник со своими бредовыми идеями. Впрочем, возможно, не такими и бредовыми. Но после разговора с ним, сбитый с толку, Михаил почти забыл, зачем приехал. А когда вспомнил, вроде бы и время ушло, момент был упущен. Да и встречаться с ней сейчас было опасно. А потом дела, а потом… А потом она сама позвонила и потребовала встречи. Так что приходилось снова врать и делать вид, что он абсолютно не в курсе.

– Моя жена? Карина? – Михаил Коллер удивился как мог, красиво удивился, картинно. – Она встречалась с тобой? Для чего?

– Не то что встречалась, а прямо-таки сюда приходила, поговорить со мной о неудавшемся браке.

– Да уж, удачным его последнее время трудно назвать, – подбирая слова, медленно подтвердил Миша.

– Скажи, почему она утверждала, что ваш брак расстроился из-за меня? Что ты ей такое наговорил?

Мария тщательно избегала называть его по имени. Ей казалось, что в этом обращении столько личного, столько тепла. Стоит назвать по имени, и все, разрушится выстроенная ею защитная стена, рухнет.

– Я наговорил? Ничего особенного я ей не говорил. – Михаил безразлично пожал плечами.

– Но она утверждает, что у нас с тобой… это… – Маша запнулась, покраснела, – короче, связь. И якобы ты сам сказал, что уходишь ко мне. Какая у нас связь, ты в своем уме? Зачем тебе понадобилось меня приплетать?

– Тут, Мария, давай разберемся, – строго отперся от обвинений друг детства. – Лично ты слышала, как я об этом кому-нибудь говорил? Не слышала. Не слышала и слышать не могла. А вот зачем Карине нужно было сюда с этим идти, это тебе нужно было у нее спросить.

Вот так, с меня взятки гладки, я вообще не при делах.

– Но как? Ей-то зачем? У нее семья рушится, какие тут выдумки? А она ясно сказала, что ты теперь ко мне уйдешь, будешь жить со мной…

Она снова густо покраснела. Ей казалось, что он сейчас решит, будто именно она, Маша, специально вкладывает ему в голову мысль о возможном совместном житье-бытье. Рассердилась на себя за краску, залившую лицо, отвернулась к окну, к нему спиной. Вадим Кузнецов, опершись на парапет, спокойно стоял внизу, словно кого-то ждал.

– Маша, нам иногда выгодно выдавать желаемое за действительное, – начал он разъяснять упрямой спине, – разве сама не знаешь? Я не люблю обсуждать свою личную жизнь, но если ты так хочешь… Я, видишь ли, много работаю, я мало дома бываю. А когда бываю, мне хочется только спать. Или посидеть спокойно. Или с Данькой поиграть, которого я тоже редко вижу. А Карина весь день одна, у нее куча нерастраченной энергии. Я все понимаю, ей хочется в клубы ходить, в театры, на тусовки. С мужчиной, а не с подругами. Этого всем вам хочется. Вот она и устроила свою жизнь в соответствии со своими желаниями. Я в этом тоже виноват, вины с себя не снимаю.

– Миша, у нее что, кто-то есть? – испуганно уточнила Маша. Она даже представить себе не могла, что Мишке изменяла жена. Ей казалось, что таким не изменяют, таким нельзя изменить. Совсем эта Карина с ума сошла, лиха не видала. Вот если бы у Маши был такой муж, как Миша, то она… она… Но что толку об этом рассуждать, если Мишка родной ее дядя. Что же делать теперь? Бедный Миша! Как, должно быть, ему трудно знать и жить с этим знанием. Как трудно говорить об этом с ней, Машей!

– Да, и похоже, давно уже. – Мишка старательно делал вид, что его это мало трогает. – Я, так получается, содержал не только собственную жену, но и молодого, здорового мужика в придачу. Сначала значения не придавал, потом думал, что мне это только кажется. А потом подал на развод. Разумеется, мне и дальше придется ее содержать, но ровно настолько, чтобы хватало ей одной, без альфонсов. Только ей со мной отчего-то разводиться не хочется – вот в чем беда. Я ведь для нее богатенький ротозей, во всех отношениях удобный. Но разводиться придется, и делать это мы должны в судебном порядке. Вот она и нашла причину: вроде бы не она мне изменяет, а я ей. С тобой. Об этом поставлено в известность все мировое сообщество, все подруги и общие знакомые. Ты прости, Маша, но я поэтому все наши с тобой контакты практически свел к нулю, чтобы собак не дразнить. Ко мне, надо полагать, частный детектив приставлен, компромат роет.

– Ох, Миша, а вдруг он выследил, что ты ко мне пошел? Что же будет? Ты бы мне сказал, что совсем никак не можешь, я бы сама…

Маша была по-настоящему напугана. Ей-то казалось, что на всем белом свете существуют только ее беды, а оказалось, что не все ладно не только в ее королевстве.

– Нет, Мария, ты была настолько грозной, что я даже спорить не стал. – Миша попытался успокоить, улыбнулся прежней своей, хорошо ей знакомой улыбкой. – Да ты не бойся, я ушел от погони и оторвался от хвоста. Я приклеивал бороду, менял машины и говорил по-французски.

– Да ну тебя, – махнула рукой Маша, невольно засмеявшись.

Все было как-то неправильно, не о том было.

– Миша, но она приходила за каким-то колье, очень старым и ценным. Она сказала, что хранит его здесь, в сейфе. Что это за колье? Почему ты мне не сказал, что в квартире есть сейф? А ты, ты тоже им пользуешься?

– Ух ты черт! Вспомнила. – Михал Юрич даже восхитился услышанному. – Я не ожидал. Колье, Маша, это всего лишь предлог, выдумка. У Карины достаточно всяких безделушек, но нет никакого старинного колье. Ничего она тут не хранит и никогда не хранила. Но молодец, сообразила. Сударыня просто пытаются обеспечить себе безбедное будущее. Они, стало быть, решили выжать из ситуации все возможное.

Михаил злился, злился и не мог этого скрыть. Образ яппи, тщательно выпестованный, рушился на глазах.

– Кариночка полагают, что здесь, в мамином сейфе, я храню все то, что не нужно видеть посторонним глазам.

– А что это? – округлив глаза, прошептала Маша. Она сейчас не удивилась бы, узнав, что друг детства хранил в сейфе пистолет. Или цианистый калий. Или трупик замученного младенца. На всякий случай она отступила на шаг, подальше от него.

– Документы. В нашем бизнесе, Маша, дела ведутся подчас таким образом, что некоторые бумажки стоит держать подальше от посторонних глаз. Вот Кариночка и решила поживиться. Решила, что со мной можно будет торговаться.

Произнес жестко, опасно сузились зрачки. Не хотелось бы Маше оказаться сейчас на месте Кариночки.

– А почему ты мне ничего не сказал про этот сейф? Я год живу, а не знаю, что есть у меня в квартире?

Маша смутилась, «у меня в квартире» прозвучало как-то не к месту. По Машиному сценарию следующим вопросом как раз и должен был быть пресловутый «квартирный вопрос».

– Слушай, да я и забыл про него. Мать его давно установила, мы еще все вместе здесь жили. Ей все казалось, что нас обязательно должны ограбить. Мы дружно над ней смеялись. У нас тогда не было ничего, что можно в сейф прятать, жили от зарплаты до зарплаты.

– Миша, а разве ты ничего в нем не хранишь? – издалека поинтересовалась Мария. Вот сейчас он признается, и все встанет на свои места, все станет ясно и понятно.

– Я? Зачем? – удивился Михаил. – У меня есть место, где я храню свои бумаги. Да и ты знала бы, если бы я что-то тут хранил.

Все осталось запутанным, и ничего не прояснялось.

– Маша, а что за несчастье у тебя? Ты в смс-ке написала.

Маша не успела подготовиться к этому вопросу. Но и быть с ним честной она сегодня не собиралась.

– А-а… Я… У меня Степаныча в больнице чуть не убили, – нашлась она наконец.

Михаил об этом уже знал. Он не мог дозвониться до старика и поручил секретарше выяснить, в чем дело. От нее и узнал, что на Степаныча в больнице было совершено покушение. Но они с Николаем Степанычем договорились ничего пока Маше не рассказывать, в том числе и о том, что знакомы между собой.

– На какого Степаныча? – спросил Михаил ровным голосом. – Про которого ты мне рассказывала, художника из этих твоих Лошков?

– Ну да. Он приехал в больнице лечиться, а на него там напали.

Ой. Ну зачем она сказала, что Степаныч приехал? Этого она, наверно, не должна была говорить, это Мишка должен был сказать, да? Вадим же предупреждал, чтобы никакой информации от нее, только слушать.

– Бывает, – равнодушно подтвердил он. – Но не на тебя же напали.

Да, вполне резонно. Похоже, что разговаривать про Степаныча Миша не хотел. Ладно, попробуем с другой стороны.

– Миша, а где ты теперь будешь жить? – осторожно спросила она.

– Куплю что-нибудь, это сейчас не проблема. Со временем, может быть, дом построю. Не решил еще.

– Но зачем же покупать? Миша, эта квартира по всем правилам твоя. Это квартира твоей мамы, семьи Кириковых квартира, потом Коллеров. Ее с таким трудом сохранили, прадед столько сделал, чтобы из эвакуации именно сюда вернуться. Здесь же сто поколений жили. Я все понимаю и хочу, чтобы ты вернулся сюда. А я куплю себе квартиру. – Это легко было говорить «куплю квартиру», такую покупку Маша все еще не могла себе позволить. – У меня отложены деньги, только их недостаточно. Если бы ты мог одолжить мне половину, то я куплю маленькую студию, а деньги потом верну, со временем. А что, я одна, мне студии хватит.

Она не хотела рассказывать ему про Вадима. Никакой информации. Да и Вадиму должны квартиру дать, они обменяют две на одну. Переживут как-то, зато Миша вернется в родительский дом.

Михаил подошел, встал рядом. Отдернул легкую занавеску, чтобы не мешала взору.

На город опустилась темнота. Тихо и незаметно подкрадывалась осень, давно вытеснив белые ночи. В свете фонарей серебрилась Нева, тускло золотился подсвеченный купол Исаакия, поблескивали мокрые после дождя крыши. Какой-то мужик, перегнувшись через парапет, смотрел на темную воду.

На эту панораму действительно любовалось не одно поколение семьи. Любил стоять у окна, заложив пальцы за отвороты жилета, грозный хозяин Маркел Кириков. Устроившись здесь, прабабушка рисовала пейзажи, виды на реку. Маленькие бабушка с сестрой, сидя в темноте, рассказывали здесь друг дружке придуманную ими сказку о Медном всаднике и Василисе Прекрасной. Здесь десятилетняя Машина мама прятала за подоконником первую в жизни записку от поклонника. Здесь, высунувшись по пояс в окно, они с Михал Юричем кидались пластилиновыми шариками в прохожих.

Маша точно знала, что думают они сейчас об одном и том же. Стоя у окна, плечом к плечу, они вспоминают всех ушедших отсюда, всех, кто когда-то так их любил. Как знать, может быть, только они и любили по-настоящему.

– Миша, я же Мурашкина, а ты Коллер. Пускай Коллеры в этом доме и дальше живут. Так правильно будет. У тебя, в конце концов, сын есть и еще дети будут. Коллеры. А мои дети Коллерами никогда не будут.

Михаил повернул голову в ее сторону, посмотрел сверху вниз. Близко перед глазами у него торчала прядь ее волос, выбившаяся из-за уха. Ухо на свету казалось прозрачным, казалось, он видит, как бежит внутри него кровь по тоненьким сосудикам. Кровь Коллеров.

– Так ты поэтому? – спросил он с нежной улыбкой. Он всегда знал, что Мурка великий борец за справедливость, но не ожидал, что ради этой справедливости она готова пожертвовать собственным благополучием. Бог свидетель, мужика ей хорошего нужно, с головой, а то пропадет ведь со своими принципами. – Тогда ты имеешь на эту квартиру больше прав.

– Как это? – Маша дернула головой, и торчащая прядь легко коснулась его подбородка. Словно почувствовав это, она отодвинулась подальше.

– А вот так это. Я, по большому счету, совсем не Коллер, и мама была не Коллер.

Маша придвинулась обратно, задрала голову так, что теперь он чувствовал на своей щеке ее дыхание. Он напрягся, но Мария этого даже не заметила.

– А кто ты? – Дурацкий какой вопрос, как будто Маша не знает его с самого детства, сколько себя помнит.

Теперь уже отстранился Михаил, не в силах дальше выносить этой опасной близости.

– Ты что, шутишь? – спросил удивленно. – Или ты в самом деле ничего не знаешь?

Машка округлила без того большие глаза, раскрыла рот так, что он с трудом отвел взгляд от пухлых губ.

– Маша, это же секрет Полишинеля. – Он старался контролировать себя, чтобы не дрогнул голос, чтобы она ни о чем не догадалась. – То есть это вообще не секрет. Коллеры мою маму удочерили, она была родом со псковщины, дочерью врага народа.

– Кто? Бабушкина сестра враг народа?

Силы небесные! Как она умудряется с бизнесом справляться, тугодумка эдакая! Впрочем, как раз тут все ясно: она исполнительностью берет и сознательностью. Готов спорить на что угодно, что все налоги платит.

– Маша! Ты меня вообще слышишь? Я же с тобой русским языком разговариваю. Моих родных бабушку и дедушку объявили кулаками и врагами народа и отправили в лагерь. А мама осталась. Ее тоже должны были отправить в специальный детдом для детей врагов народа. Но Коллеры, твои прабабка с прадедом, ее удочерили. Они в то лето дачу снимали в той деревне. Твой прадед тогда сумел все устроить. Их родной дочке, твоей бабушке Гале, было семь лет, а тут маленькая девочка одна осталась, годик всего. Девочки, кстати, всю жизнь дружили, до этой идиотской истории, из-за которой они поссорились.

– Ой, эту историю я знаю, – Маша обрадовалась, что и ей что-то известно из жизни семьи, – они шубу не поделили. Их было двое, бабушка Галя и тетя Катя, а шуба всего одна. Ужас, правда?

Михаил глубоко вздохнул. Какая она все-таки наивная.

– При чем тут шуба? Какая шуба? Это так был, предлог. Мама моя в ссоре была виновата, я так думаю. В семье никогда различия не делали между девочками, их обеих считали родными. Но, когда мама подросла, дедушка ей честно рассказал, что она приемная дочка. Не хотел, чтобы это чужие люди сделали. И мама стала думать, что ей все делают одолжение, что родной ее в семье не считают, что не любят ее, просто терпят из жалости. Мама же младшей была, поэтому с нее в семье и спрос был меньше, и баловали ее больше. А ей от этого казалось, что перед ней как бы грех нелюбви замаливают. У нее сам по себе характер был трудный, а этими мыслями она просто себе жизнь испортила. И замуж оттого не вышла, я так думаю. Просто родила меня в сорок лет от какого-то командировочного. Это, кстати, ей тоже самооценки не прибавило, ребенок без отца. У всех женщин в семье были мужья, а она мать-одиночка. Дед в то время уже умер, а бабушка никогда ее не попрекала, но это мало что меняло. А к концу жизни характер у нее совсем испортился. Я, как только смог, сразу комнату купил в коммуналке, потому что она Карину просто со свету сживала. Я ведь рано женился, на первом курсе. Влюбился и сразу женился. По сравнению с мамой Карина казалась мне просто неземной какой-то.

– Миша, а почему мне никогда об этом не говорили? Почему бабушка мне об этом не рассказала? Я же всю жизнь считала, что ты мне дядя, потому что все так говорили.

– Я не знаю, Маша, это нужно было бы у твоей бабушки спросить. Очевидно, она действительно не придавала этому такого значения, как моя мама, действительно считала всех нас одной семьей.

Миша Коллер замолчал. Стоял у окна, продолжая вглядываться в стальную, темную, словно набухшую после дождя реку, уныло несущую по волнам нелепые светлячки прогулочных теплоходиков. Открытые верхние палубы их были мокрыми, пустыми и бесприютными. Мужик под окном маялся в ожидании кого-то.

Михаил даже не подозревал, что его Мурашка совершенно не знала подробностей жизни семьи. До таких лет дожила и ничего не знала. И правда, почему бабушка ничего ей не рассказала? Берегла, надо думать. Сначала берегла, а потом о чем было говорить, если и семья практически распалась? А теперь вот остались только они двое. Остались и все знают. И что им теперь делать? И может ли он что-то сделать, если для него, по большому счету, ничего не изменилось. Значит, дело в Маше? А у Машки, как назло, теперь вроде бы завелся какой-то хмырь, от которого она без ума. Он, Михаил, свободен, а у нее хмырь…

– А ты знаешь отчего такая странная фамилия – Коллер? – Грустно, не к месту поинтересовалась Маша. – Мне бабушка рассказывала. Прадед был из нижегородских ремесленников, весь его род анилиновые красители делал и ткани красил. В разные цвета, в колеры. Только не знаю откуда вторая «л» взялась, для красоты, надо думать. Прадед уехал в Нижний, поступил матросом на пароход в пятнадцать лет, а потом революция, Гражданская война. А после войны он в Петрограде осел и на прабабушке женился.

Михаил кивнул, все это он знал:

– Но одно мама сделала совершенно правильно – она сделала все для того, чтобы эта квартира осталась семье Коллеров. Как, впрочем, и ты желаешь. Так что все нормально, и этот дом по праву принадлежит тебе. Вот так, и не парься по этому поводу. Живи и радуйся.

Ничего себе радуйся! Как ей теперь радоваться после всего услышанного? На глаза уже навернулись слезы. Нужно было сделать так, чтобы он их не заметил, а то примется дразнить… Боже, о чем она! Когда это было в последний раз, чтобы он дразнил ее за слезы! Нет, сейчас он, наверно, будет ее утешать, а от его утешений станет только хуже.

Вадик верным стражем прохаживался внизу, под фонарем. Вот к нему подошел какой-то дядечка неопределенного вида, что-то спросил. Вадим Кузнецов посмотрел на часы, ответил. Дядечка отошел немного в сторону и тоже принялся кого-то ждать. Теперь это выглядело еще более натуральным, два человека в ожидании встреч. Маша вспомнила про Мишку, в молчании замершего рядом.

Нет, как он посмел знать и ничего ей не сказать! Как он мог так с ней поступить? Зачем он с ней так? Это же самая настоящая подлость! Она, сколько себя помнила, считала его самым лучшим. Самым верным другом, самым смелым защитником. Он казался Щелкунчиком и Маленьким принцем, а он… Она любила его с самого детства, но в семь лет ей было понятно объяснено, что родственники не женятся, потому что у них дети родятся уродами. Он сам же ей это и сказал, а его слова никогда не подвергались сомнению, потому что он был старше на целых четыре года и все знал о жизни. Он сказал ей это громко, при гостях, взрослые тогда весело смеялись, а ей хотелось провалиться сквозь землю от такого демонстративного отказа. Это детское знание оказалось первым в череде многочисленных Машиных потерь, первым и чрезвычайно болезненным. Казалось бы, как можно его сравнивать с гибелью родителей, смертью бабушки, но для Маши оно до сих пор стояло в одном с ними ряду. Если бы она знала, что никакие они не родственники, то не позволила бы ему так фатально уйти из ее жизни, не отдала бы никакой Карине. Да она в Вадика влюбилась потому, что он на Мишу похож.

На фоне всего этого, на фоне такого вопиющего предательства с его стороны остальные Машины приключения не имели сейчас решающего значения, отошли в тень.

Маша громко всхлипнула, некрасиво утерла нос тыльной стороной ладони. На руке остались влажно блестеть сопли, но ей было уже все равно.

– Ты! Ты! – Маша отбежала вглубь комнаты, подальше от него. – И ты никогда мне об этом не говорил! Сам знал, а мне ни слова! Вы все знали, а я… А я…

Михал Юрич растерялся.

– Маша! Что с тобой? Я думал, что ты знаешь…

Он думал! Поглядите, люди добрые! Он думал! Теперь ей казалось, что все беды, произошедшие с ней в жизни, случились именно из-за него. Он знал и не сказал, он не был с ней рядом, он забыл и предал ее. Да если бы она знала, что никакой он ей не родственник, то… То… То и жизнь бы ее вообще сложилась по-другому! А так о ней заботились чужие люди, ей помогали случайные встречные, а он…

– Ты! Ты! – тупо продолжала Мария Константиновна тыкать, как заведенная, гневно вращая глазами.

Миша взял себя в руки.

– Да как я должен был тебе сказать? Когда? Я тебя не видел столько лет! Все же на всех обиделись и не общались! Ты объявилась, только когда бабушка умерла, а я тогда за границей отдыхал с семьей, мне даже не сказали, что тети Гали больше нет. А потом ты замуж вышла, а потом уехала.

– Да я уже целый год как вернулась! – заорала на всю квартиру Маша. – А ты просто не посчитал нужным мне сказать!

В этот момент она не отдавала себе отчета в том, как неправа. Сейчас именно он был источником всех бед, прошлых и нынешних. Их ведь осталось всего двое, а он ее обманывал.

– Ты хоть понимаешь, что ты мне все время врал! Врал! Я тебе верила всю жизнь, как никому другому, а ты врал! У меня же никого родных не осталось, кроме тебя, а ты разговаривал со мной и все время врал! А я-то как слепая. Спасибо хоть теперь прозрела! – Неожиданно она сникла, прекратила кричать. Подошла к нему вплотную, подняла голову и, глядя прямо в глаза, прошептала:—Уходи. Я не хочу тебя больше видеть и не верю ни одному твоему слову. Поэтому уходи.

Михал Юрич в свою очередь тоже разозлился не на шутку. Он-то думал, что она его всегда понимает, что она друг. Думал, что она не такая как все, что она самая хорошая… Истеричка! Пускай хмырю своему сцены закатывает, а ему, Михаилу, этих сцен дома довольно.

– Да иди ты! – в сердцах произнес он и поспешно вышел из квартиры, чтобы ничего ей не наговорить.

Не скоро Маша поняла, что ясности их разговор не внес. Никакого результата она не достигла, где был Михаил, когда чуть не убили в ее квартире Ивана, она не выяснила. И почему его в тот день видела консьержка Тамара Васильевна, она не узнала. И что он делал, когда в больнице напали на Степаныча, тоже так и не спросила. Она даже не поинтересовалась у него про ключи от квартиры.

Ничего не смогла.

И теперь что-то выяснить было абсолютно невозможно. Невозможно было даже представить, как она снова позвонит и попросит встретиться с ней для продолжения разговора. Невозможно теперь было видеть его, находиться с ним рядом, слушать его, на него смотреть.

И вообще, Маша не верила больше ни одному его слову. Ни одному. А может быть, он ей наврал и про бабушкину сестру? И про себя, и про квартиру? И про развод? Специально усыпил ее бдительность, увел подальше разговор? А она поддалась, как обычно. Она же всегда, всю жизнь на его уловки велась. Младше него была и верила, оттого всегда велась. Только раньше он это никогда со зла не делал, разве что так, в шутку.

Ни одному слову больше не верила. Ни одному.

Раздался звук поворачиваемого в замке ключа.

– Маша! Машуня! – вернулся с улицы Вадим. – Ну, как все прошло? Что ты плачешь? Он что, что-то тебе сделал? Он тебя ударил? Да скажи, в чем дело?

Вадим быстро пересек комнату, взял Марию за плечи, слегка встряхнул. Маша подалась вперед, крепко прижалась к нему, обняла покрепче, устроила голову у него на плече. Вот если бы можно было так обнять Мишку, то Машина голова оказалась бы на том же самом месте, в подбородок ей точно так же упиралась бы ключица. Только другая ключица. Но думать об этом в теперешней ситуации было бессмысленно.

– Вадь, – грустно сообщила она, отгоняя от себя неуместные мысли, – я такой неудачный опер, я ничего не узнала. Вадюша, как же мне теперь жить дальше, скажи? У меня будто мир из-под ног ушел, и что делать, не знаю. И ничего, ничегошеньки не узнала. Ты представляешь, я словно забыла обо всем, что ты мне говорил. Я его слушала, как ты велел, и сама ничего не говорила. Почти ничего. А он мне такое, такое…

– Не узнала – и леший с ним, – он ласково погладил ее по голове, рука уютно зарылась в волосах, – зато теперь ты знаешь, что это совсем не простое дело – преступления раскрывать. Опером, Маша, родиться нужно, а из тебя, и вправду, какой опер? У меня опыт, да и то бывает косячу. Не плачь, прорвемся. Я ведь сам многое узнал, остались детали.

– Да, правда? – Мария радостно уставилась на него сквозь слезы. – А что, что ты знаешь? Кто это все, знаешь?

– Кто все замутил? Знаю. Но пока тебе не скажу, чтобы ты глупостей не наделала. Лучше ты мне расскажи о своей встрече с нашим главным фигурантом.

– С Мишкой? Ну, слушай…

Как ни пытала Мария Вадима о том, кто же все-таки стоит за их бедами, ничего не добилась, герой ее романа молчал как рыба. Один лишь раз резко заметил, что и сама не маленькая, ответ-то на поверхности лежит. Ушел спать, чтобы избежать навязчивых расспросов, отговорился тем, что завтра рано вставать. Да какое там завтра, вставать-то через четыре часа.

Ответ, действительно, лежал на поверхности. В Машином списке, если не считать за уши притянутых подозреваемых вроде лошковской Нюси, Светкиной матери, оставалось одно главное имя. Наверно, Маша с самого начала все правильно поняла, раз записала его под номером один. Чувствовала, но не хотела верить. Ведь это самое имя много лет было выцарапано на стекле рядом с ее собственным. «М+М=Д». Рядом с ее собственным оно было вырезано и на старой липе, что посередине двора, Маша до сих пор не нашла в себе сил подойти и поискать следы на растрескавшейся от времени коре.

«М+М=Д». Эти азбука и арифметика нынче были противопоказаны.

С утра Мария, проводив Вадика на работу, помчалась в больницу. Вадим просил подождать до вечера, чтобы поехать вместе, но ждать Маша не могла. Ей необходимо было что-то делать, чтобы не оставаться один на один с собственными мыслями, не сходить методично с ума. Да и несчастный, ни в чем не повинный Степаныч лежал один, нуждался в поддержке и жалости. Называется, приехал человек подлечиться!

Но к Степанычу Машу не пустили. И не потому, что ему стало хуже, нет. Просто совершенно некстати напоролась она у входа в интенсивную терапию на заведующего отделением. Заведующий с утра уже успел получить от главного врача нагоняй за вчерашний случай на отделении. Шутка ли, на больных среди бела дня нападают. Главный узрел в этом полное отсутствие порядка во вверенном ему учреждении и отсутствие надлежащего контроля на местах. И даже разбираться не стал: то ли это заведующий отделением больного Никифорова на лестнице грохнул, то ли больной Никифоров кого-то там из соседей по палате приговорил. То ли он украл, то ли у него украли. Кто шляпку спер, тот и старушку укокошил.

И в свете этих событий Мария как раз таки и уткнулась заведующему в живот в дверях палаты.

– Здравствуйте, – пискнула Маша, пытаясь протиснуться в палату.

– А вы, барышня, куда следуете? – недобро поинтересовался заведующий. Действительно бардак, никто уже специального времени для посещений не ждет, с самого утра все кому не лень по отделению болтаются. И документов внизу никто не спрашивает, всех пускают. А потом, чуть что случись, следователи по больнице шастают, народ пугают, главврач орет.

– Я к больному Никифорову. Можно? Как он? – снова пискнула Маша, предчувствуя недоброе.

Вот как раз из-за этого больного и случился весь утренний сыр-бор. Заведующий открыл все душевные клапана и с удовольствием выпустил пар.

Мария, не издав ни звука, целых пять минут слушала, что лечебному процессу чрезвычайно мешают родственники и всякие там посетители, проносящие с собой возбудителей инфекции, отрицательные эмоции, а также спиртные напитки. В святая святых, палату интенсивной терапии, ломятся как к себе домой. А потом жалуются, когда с их близкими что-то в больнице случается. Между прочим, пострадавший больной оказался иногородним, а это значит, что выписать его для амбулаторного долечивания полученных повреждений некуда, а это означает дополнительные койко-дни и объяснения со страховой компанией.

– Так что отправляйтесь, барышня, домой, – резюмировал заведующий, – а вернетесь, когда его обратно в палату переведут, и в специально отведенное для посещений время.

Маша пыталась хоть что-то разузнать о состоянии Степаныча, но заведующий разговаривать с ней больше не хотел. Хорошо, что удалось перехватить у ординаторской лечащего врача, который оказался более любезным с Машей.

– Мария, вы не беспокойтесь. Сами видите, у нас сегодня террор и репрессии. Николай Степанович пришел в сознание, состояние удовлетворительное. Мы его сегодня еще на препаратах подержим, а завтра в палату переведем, если все будет хорошо. Да не бледнейте вы так, я уверен, что все будет хорошо. Завтра к нему приходите.

Бедный, бедный Степаныч. Лежит там один, никто даже доброго слова не скажет. У других сто человек родных, с утра до вечера тусуются, а к нему одну-единственную Машу не пускают. И тогда Маша решила сделать то, что сделать никак не решалась, она все ждала, что Степаныч сделает это сам. Ей неудобно и боязно было лезть в чужую жизнь, ворошить там старые угли, но и наблюдать за чужим бездействием, нерешительностью тоже было невозможно. И пусть он будет потом ругаться, но она достала телефон и позвонила Дмитрию Семеновичу Заблоцкому, тому самому, к которому ходила на кафедру год назад и с чьей легкой руки появился в ее жизни бесценный и незаменимый Иван, взявший в эти дни на себя все заботы о магазине.

– И, знаешь, я зря боялась, – рассказывала она вечером Вадиму о прожитом дне. – Этот профессор страшно обрадовался, благодарил, что я догадалась позвонить. Он, правда, Степаныча свиньей назвал, но не зло, а так, по-хорошему. Он сказал, что завтра сам в больницу поедет, проведать, а потом мне позвонит и все расскажет. А я завтра не поеду, чтобы Степаныч не перенапрягался. – Ей не хотелось говорить, что после содеянного просто страшно видеться со Степанычем. Нужно дать ему немного времени, чтобы остыл и не сердился. – Так что я завтра абсолютно свободна.

– Это что же получается? Получается, что у твоего Степаныча в городе есть старинный дружок, с которым они раньше делишки поворачивали? – с недоверием уточнил Вадим.

– Какой ты подозрительный, – заметила Мария с осуждением. Уж кто-кто, но Степаныч был вне всяких подозрений после того, как сам пострадал. – Я понимаю, к чему ты клонишь, только тут ты неправ. Они миллион лет не виделись, даже не переписывались. Я думаю, что Степаныч и сам хотел позвонить, не решался только. У него же комплексы. Он скрывает, но я-то чувствую. Он же из очень хорошей семьи, Степаныч, он очень воспитанный и образованный, просто так жизнь сложилась. И ему теперь неудобно, что он таким стал, он боится, что его друг увидит и жалеть начнет: деревенский старик, ни семьи, ни дела путного. Да еще и больной. А ты представляешь, что такое для художника зрение потерять?

– Я, Маша, все представляю, – с неудовольствием перебил Вадим. Он тут старается, как может, а она, оказывается, ему рассказывает только то, что хочет. И как, спрашивается, после этого действовать? – А вот ты, кажется, не очень. Вокруг тебя люди, о которых ты толком ничего не знаешь, а ты как святая. Почему ты мне раньше не рассказывала, что у Степаныча твоего в городе друзья имеются?

– Вадь, да я, наверно, забыла. Или значения этому не придала. Это же само собой, раз он родом отсюда, то и знакомые должны сохраниться. Только, видишь, он с ними видеться не хочет. Стесняется.

– Мария! – Вадим начал злиться. – Это он тебе сказал, что стесняется? Нет, это ты сама себе так сказала. А он, возможно, и встречается, и созванивается. Это ты ведь решила, что какая-то баба представилась тобой и позвонила, чтобы выманить его на лестницу. На самом же деле, может быть, это как раз та самая его прежняя знакомая и есть. Ты, кстати, по этому номеру звонила?

– Много раз звонила, там никто не подходит, – примирительно ответила Маша. Она все равно не верила, что Степаныч может затеять что-то недоброе. Это же Степаныч! – Ты считаешь, что это так серьезно?

– Считаю. Это, поверь мне, часто только кажется, что знаешь человека вдоль и поперек, а на самом деле…

Вадим Кузнецов выразительно развел руками, обрисовывая Маше всю серьезность положения.

– Ты вот хочешь, чтобы я тебе все распутал, а, оказывается, важных вещей не говоришь. Я еще чего-нибудь не знаю?

Маша виновато напряглась. Ей казалось, что она делает все возможное, чтобы помочь Вадиму, она даже список вон какой составила, а на деле оказывается, что из нее плохой помощник. Но существовала еще одна деталь, о которой, вероятно, нужно Вадиму рассказать. И пускай он сейчас поднимет ее на смех, начнет издеваться и говорить, что у нее паранойя и мания преследования, пускай, она все равно расскажет.

– Вадим, – медленно начала она, – скажи, а за тобой могут следить?

Об этой слежке она думала уже битый час, и ничего путного в голову не приходило. С одной стороны, действительно ерунда и паранойя – Вадим-то кому понадобился, он как-никак в такой системе работает, что наглости нужно набраться, чтобы еще и за ним следить. А с другой стороны, если это в самом деле так, то Вадим находится в реальной опасности, он следующий в очереди за Иваном и Степанычем. Нет, пусть он лучше над ней посмеется.

– Следить? – Вадим несказанно удивился, недоверчиво покосился на свою мисс Марпл. – А что за мной следить? Что это за чушь?

– Понимаешь, я тут дяденьку одного все время вижу. Я сперва подумала, что это по мою душу опять, а теперь вот думаю, что он за тобой ходит.

Вадим поглядел как на умалишенную: такие новости необходимо сразу сообщать, а она вместо того про какого-то профессора битый час талдычит.

– Ну не тяни, говори, – нетерпеливо поторопил он. – Снова этот синий «Форд»?

– Ты не сердись. Я только сегодня так решила, вот только сейчас. А может быть, мне кажется. Хотя нет, не кажется…

– Маша! – угрожающе пресек Вадим ее лепет.

– Все-все, – заторопилась Мария, – говорю. Никакой не синий «Форд». Понимаешь, дядечка такой, невзрачный, средних лет. Мы с тобой, когда в больницу ходили, он в вестибюле прохаживался. А второй раз я его видела, когда ты на набережной стоял, когда Мишка приходил. Он еще подошел к тебе и что-то спросил.

– Хм, вроде бы действительно кто-то был, время у меня спрашивал. – Вадим насторожился, но все еще не верил. – Но это может быть простым совпадением, это еще ни о чем не говорит.

– А сейчас я в окно смотрела, тебя ждала. Смотрю, ты с работы идешь, внизу, по набережной, а он следом. Ты в арку зашел, он посмотрел вслед, развернулся и ушел.

– Странно. Очень странно. – Вадим в задумчивости почесал щеку, покрывшуюся заметной щетиной. После вчерашних ночных бдений он, разумеется, проспал и не успел побриться.

Вадим наблюдал, как Маша суетится – она всегда начинала суетиться, когда была сильно расстроена, – и искренне ее жалел. Что за черт, такая отличная девчонка, она не заслужила стольких несчастий. Она, как может, пытается сделать так, чтобы всем вокруг было хорошо, честно пытается. В своей бесхитростной борьбе с ветряными мельницами она, по определению, не сможет победить, потому что чересчур доверчива, чересчур. Она готова верить каждому встречному-поперечному, не задумываясь о том, что чужая душа – потемки. Без помощи, без поддержки она ведь пропадет, не выплывет. Или накуролесит в своем безотчетном желании быть идейным борцом за справедливость. Вадим давным-давно во всем разобрался, но рассказывать ей сейчас было никак нельзя, рано было. Сейчас стоило только ее утешить, успокоить, чтобы не тряслись так эти удивительные, тонкие, словно прозрачные руки, не дрожали такие притягательные пухлые губы, не наливались болью глаза вполлица.

– Дядечка? – переспросил Вадим, не переставая чесаться. Добавил шутливо:—а, может быть, это поклонник? Может быть, он познакомиться с тобой решил? Ты же рассказывала, что к тебе какой-то там в магазин ходил, ухажер. Предупреждаю сразу, я не потерплю.

– Ой, Вадя, ну что ты говоришь! – Маше была приятно его легкая ревность, ничуть не похожая на яростный гнев бывшего мужа. – И он старый, ему лет сорок или даже пятьдесят.

– Да ты у меня, Маша, просто Шерлок Холмс, – восхитился Вадим. – Но хорошо, что ты сказала, правильно. А сама как думаешь, зачем он следит?

– Понятия не имею. – Маше, после того как она заслужила высокое звание Шерлока Холмса, не хотелось признаваться в том, что правильный вывод из наблюдения она сделать не в состоянии. – Вдруг в самом деле поклонник?

– Я тебе покажу поклонника! – грозно зарычал Вадим, повалив Машу на диван, ловко подминая под себя. – Я тебе сейчас дам поклонника!

И важная тема каким-то непостижимым образом ушла в сторону, скукожилась и растаяла, уступив место более романтической беседе, при которой все слова произносятся шепотом и с придыханием.

Глава 16. Праздник

Вечером Вадим вернулся с работы в отличном настроении, весь словно бы приподнятый и воодушевленный. Маша сразу это заметила, с порога. Да и как тут не заметишь, если спутниками настроения его являлись цветы и шампанское.

– Вадя? – удивленно встретила его Маша в дверях, вкусно чмокнула. От Вадима исходил ощутимый запах алкоголя, глаза блестели. – У тебя что-то хорошее? На работе, да? У тебя что, сегодня праздник, да?

– Не у меня, у нас, – поправил Вадим, бережно ее приобнимая, отвечая на поцелуй. Галантно протянул симпатичный букет ярких, игольчатых астр, совсем таких, как росли у нее перед домом в Лошках. – У нас.

Маша лихорадочно принялась прикидывать, о чем могла забыть из их короткой совместной жизни. В прошлой семейной жизни, с Македонским, они все время что-нибудь отмечали, по крайней мере первое время: неделю знакомства, месяц знакомства, день подачи заявления в загс, месяц до свадьбы и тому подобное. Ничего из этого не вышло хорошего, как выяснилось, но отмечать любили. За Вадимом Кузнецовым такое вроде бы не водилось, да и слава богу. Нет, ничего Маша забыть не могла.

– Вадим! – Маша восторженно и недоверчиво округлила глаза. – Вадим, все закончилось, да? Скажи, все закончилось? Ты его нашел? Мы теперь можем жить спокойно?

Она хотела поверить в это и боялась поверить. Ведь вместе со спокойствием придет к ней и знание. Любое из названных Вадимом имен будет жечь ей сердце, отзываясь в душе тупой, ноющей болью. А впрочем, и вариантов-то особых не было. К тому, что Вадим сейчас подтвердит: что источником ее неприятностей был друг детства – Мария была подспудно готова. Ей казалось, что готова, понимая при этом, что все равно, готовься не готовься, но стоит произнести вслух, и сердце примется жечь, а душа наполнится болью. Многие знания – многие печали.

– Маруся, давай просто проведем этот вечер как праздник, – попросил Вадим. – Только ты и я, и никаких неприятных тем. Шампанского попьем, отметим. Поверь, нам есть что праздновать.

«Вот ведь какой он, оказывается, понимающий, – отметила для себя Маша, – знает, что мне будет больно, и пытается оттянуть время».

– Но ты ведь мне все равно расскажешь? – уточнила она. – Тебе же есть что мне рассказать?

– Обязательно. Всячески, – подтвердил Вадим, снова целуя, мягко и ласково, многообещающе.

– Ох, только я ничего праздничного не готовила. Погоди, я сейчас быстренько что-нибудь вкусное на стол соберу и свечи поставлю. Праздник так праздник. О! Давай я в гостиной накрою, только ты мне помоги немного.

– Нет, давай на кухне, – попросил Вадим, – пусть это будет маленький праздник. Наш с тобой маленький междусобойчик на кухне.

– Ну вот, – огорчилась Мария, – у нас с тобой праздник, я хотела по-настоящему, в гостиной, посуду праздничную достать, а ты «на кухне».

Но разве это повод для споров? У них праздник, и какая разница, где сидеть. Главное, что все наконец-то закончилось, что они вместе, что все замечательно – давно Вадим с таким настроением не приходил.

– Ладно, – вздохнула она, – на кухне так на кухне.

И упорхнула накрывать.

Вадим Кузнецов тоскливо проводил Машу взглядом. По дороге домой он зашел в первый попавшийся шалман, выпил там водки, чтобы стало легче, и все равно чувствовал себя погано: еще немного – и придется испортить ей вечер, снять с нее розовые очки. Хм, лучше бы снять с нее все остальное – розовые очки как раз таки оставить – и не усложнять жизнь, но она сама просила все разъяснить. Теперь вот предстояло разъяснить, и Вадим не видел в этом ничего приятного. Ни для нее, ни для себя.

Оттягивая предстоящий «праздник», Вадим бесцельно прошелся по квартире, посидел без дела в туалете, долго и тщательно мыл руки. Подумал и принял душ, чтобы еще отложить объяснение. Когда он вышел на кухню, Маша заканчивала подготовку к ужину. Стол она все же накрыла нарядно и свечи зажгла. В последний момент вспомнила, что на полке в шкафу лежит неизвестно откуда взявшийся воздушный шарик, большой, розовый, с нарисованными на нем беленькими цветочками. За надуванием шарика Вадим ее и застал, щеки Машины старательно и натужно раздувались, воздух с шипением заполнял никчемный кусочек резины. Сразу захотелось громко выругаться, уйти, хлопнув дверью.

– Все, я готова, – сообщила Маша, отдуваясь, – можем начинать. Я шампанское в холодильник засунула, доставай.

Пробка с тихоньким хлопком покинула запотевшую бутылку, выпустив наружу легкое облачко, остывшее шампанское, мягко пузырясь, заполнило узкие бокалы, переливаясь особым оттенком светлого янтаря. По кухне прошел еле уловимый запах праздника, в бокалах звездочками отражались огоньки зажженных свечей.

– За тебя, Маша, – серьезно предложил Вадим.

– Почему за меня? За нас, – поправила его Мария так же серьезно. – За тебя и меня.

– Нет, давай за тебя, – не согласился Вадим, – давай просто выпьем за тебя. За то, что ты самая лучшая.

Прохладное шампанское приятно застудило держащие бокал пальцы, закололо кончик носа, аккуратно скользнуло внутрь.

– Вкуснота, – с удовольствием констатировала Маша, – давно я что-то шампанского не пила. Праздников, что ли, не было?

Она, не задумываясь, выпила до дна, с готовностью подставляя пустой бокал для продолжения. Вадим налил еще. Вечер, к Машиной радости, готовился стать удивительно приятным, неспешным и завораживающим. Есть не хотелось, и Мария отщипнула от кисти матово-зеленую виноградину, которая сладко лопнула на языке. Вадим же, наоборот, приналег на закуски, ловко опустошая тарелки. Они еще выпили – снова за Машу – и еще – за то, что заканчивается лето, буквально на днях оформится в осень. Маша хотела было выпить за Вадика, но тот со смехом отказался, сказал, что недостоин такой чести и что сегодня они пьют только за нее. Они и пили за нее. И на душе у Марии с каждым выпитым бокалом становилось все легче, и мысль о том, что совсем скоро – как и обещал – он откроет перед ней все карты, больше не пугала, не тревожила. Ведь самое главное, что все наконец-то закончилось и что они вместе, а все остальное – что ж, значит, так тому и быть, ничего же не изменишь и не переделаешь.

Шампанского в бутылке оставалось на самом донышке, и в голове у Марии так приятно зашумело. Она перебралась со стула на диван, под бочок к Вадиму, свернулась там комочком, пристроив голову ему на грудь.

– Это так нечестно, Вадь, – слегка заплетающимся голосом упрекнула она, – я одна почти всю бутылку выпила. И почему ты шампанское не любишь? Это же прелесть такая.

Вадим ласково и понимающе погладил ее по волосам, бережно поцеловал в ухо. Тоже мне, с полбутылки шипучки окосела, но это хорошо. Для нее хорошо. Да и для него тоже, может быть, меньше вопросов станет задавать.

– Ну что, малыш, – спросил Вадим, бережно ероша Машины волосы, – ты еще хочешь все знать?

– Не знаю, – задумчиво ответила Маша после долгого молчания, – не уверена. Но все равно ведь придется, ведь не бывает историй без конца, правда? Все должно иметь свой логический конец, даже если он неприятный, да?

– Да, – подтвердил он. – Вот тут ты совершенно права. Всячески.

Так хорошо было сидеть, прижавшись друг к другу. Ни одному из них не хотелось портить замечательно начавшийся вечер.

– Понимаешь, малыш, – медленно начал он, – все оказалось хуже, чем я мог себе предположить.

Вадим почувствовал, как напряглась под его рукой спина, затвердели мышцы.

– Все-таки Мишка, да? – обреченно уточнила она.

– Если тебе так хочется, – ответил Вадим. – Но это не самое страшное. Гораздо хуже то, что ты, Маша, находишься в реальной опасности.

Маше казалось, когда она все же услышит про Мишку, когда мысли будут облечены в слова, ее жизнь перевернется. Перевернется потому, что ничего больше не останется у нее от прошлого. Всего лишь три могилы на старом кладбище. Но ничего такого не произошло, ничего не изменилось ни вокруг нее, ни внутри. Все осталось, как было. Только сознание того, что друг детства может навредить лично ей, остро кольнуло. Одно дело – предупреждать, нападать на близких ей, но для него, в сущности, чужих и незнакомых людей, совсем же другое – она, Маша. Ставя себя на его место, она знала, что никогда бы так не смогла именно с ним, который всегда оставался частичкой ее, Машиной, жизни. Не знала, смогла бы с другими или нет, но с ним точно не сумела бы. Даже если бы речь шла о жизни и смерти.

– Ты должна сейчас хорошо подумать и вспомнить все, что ты знаешь про ваши семейные драгоценности.

– И ты туда же? – резко взвилась Маша, махнула рукой, задев Вадима по лицу. – Какие, к черту, драгоценности? Это миф, сколько можно повторять. Миф, понимаешь! Может быть, они когда-то и были, но их давным-давно и в помине нет.

– Погоди, не торопись, – остудил ее пыл Вадим. – Как ты не хочешь понять, что все дело именно в них. Они есть, и это я выяснил совершенно точно. И от того, сможешь ли ты сообразить, где они, зависит, возможно, твоя жизнь и твое будущее.

– Вадим, если бы они были, я бы знала, – твердо ответила Маша. – Неужели ты думаешь, что бабушка мне не сказала бы?

– Бабушка могла просто не успеть, сама говорила, что она мгновенно умерла. Да и бабушка, оказывается, многого тебе не говорила. Она и про ваши запутанные семейные отношения ничего тебе не рассказывала.

Вадим аккуратно отодвинул от себя Машу, поднялся.

– Чаю сейчас сделаю. Будешь чай?

Чаю не хотелось. Не хотелось больше и праздничного шампанского, которое щипало за нос и от которого так приятно и легко кружилась голова. А ведь Вадим, как всегда, говорил правильные и очевидные вещи, бабушка могла просто не успеть ей рассказать. Не оттого, что не доверяла или не хотела, она просто не успела. Маша почувствовала, что первый раз рассердилась на бабушку после ее смерти.

– Вадь, а водка есть? Налей мне лучше водки.

– Водки? – переспросил Вадим. Водка – это уже серьезно. Она ведь крепкого совсем не пьет. Ее сейчас развезет от водки, и никакого разговора у них не получится: что она сможет сообразить после водки? Хотя с другой стороны, и стоит ей налить. И хорошо, что сама попросила, он ведь и шампанское купил только для того, чтобы она расслабилась. Со смехом покачал головой. – Ну, ты даешь. Давай, налью тебе водки.

В этот раз Маша не стала дожидаться тостов, не стала даже ждать, когда он нальет себе. Просто опрокинула в себя щедро налитую в бокал из-под шампанского порцию. Ничего не почувствовала, не задохнулась и не зашлась кашлем. Водка прошла как вода.

– Значит, говоришь, драгоценности? – со злостью уточнила она.

Ладно, драгоценности так драгоценности. Будем думать про драгоценности. В конце концов, все вокруг про них говорят, хватит прятать голову в песок. Ведь, в самом деле, их существование расставляет все на свои места. Тогда сразу становится понятно, чего именно хочет от нее Миша. «М+М=Д». И дело-то выходит серьезное: Мишка не стал бы заморачиваться из-за какой-то мелочи, похоже, что в этой игре на кону ставки действительно высоки.

Вадим, отвернувшись лицом к плите, колдовал над своим чаем, не мешал Марии думать.

Итак, прабабушкины бриллианты существуют, и по всему похоже, что их местонахождение не известно никому. Не известно оно даже Мишке – недаром он искал их в квартире. Это было самым разумным местом для поисков, квартира всегда принадлежала семье, никогда не переходила из рук в руки. И, может быть, Маша зря рассердилась на бабушку, бабушка могла и сама не знать, где бриллианты. Например, бабушка не знала, а знала бабушкина сестра. И тогда становится понятной ссора, которая развела их на всю оставшуюся жизнь. Только вот почему бабушкина сестра не оставила их родному сыну? А может быть, прабабушка так спрятала, что обе они не могли найти. Но как их можно здесь так спрятать, чтобы никто до сих пор не нашел? Это было непонятно, учитывая, какой глобальный ремонт сделала бабушкина сестра. Прежними оставались только стены под обоями да дореволюционный наборный паркет. И что теперь, выстукивать стены, вскрывать пол? Сумасшествие какое-то. Ладно, предположим, что их все-таки нашли во время ремонта, тогда где они? В сейфе? Но Мария своими глазами видела, что сейф девственно пуст, когда в нем копалась Карина. Может быть, там какой-нибудь секрет? Например, внутри сейфа еще один сейф, о котором даже Мишка ничего не знает? Но и эта догадка ничего Маше не давала: код она так и не узнала, да и сложно представить, что Мишка не нашел, а она вдруг найдет. Нет, как ни старайся, а ничего хорошего не придумывалось. Более того, все происходящее казалось каким-то неправильным, иррациональным, словно она не там ищет. Совершенно не там. Как в детской игре «горячо-холодно». Так вот, в данном случае было совсем «холодно», настолько «холодно», что это называлось «Северный полюс».

Думай, Маша, думай! О! Из старого в квартире остались после ремонта зеркало в прихожей и круглый столик, нужно их внимательно осмотреть, там должен быть тайник. Только там, больше негде.

Маша поднялась с дивана, чтобы прямо сейчас пойти и осмотреть, но голова закружилась, и Машу резко повело в сторону. Выпитая водка зловредно бултыхалась прямо в центре головы, лишала взгляд резкости, заставляла кружиться хороводом окружающие предметы. Мария безвольно опустилась обратно на мягкие подушки дивана.

– Вадим, – страдальческим голосом позвала она, – Вадим! В прихожей висит зеркало, оно очень старое, и еще столик круглый, он тоже старый. Давай их посмотрим, может быть, там что-нибудь спрятано? Только пойдем вместе, я одна не могу.

Вадим, сидя на корточках и прислонившись спиной к батарее, прихлебывал чай, обхватив двумя руками кружку. Маша видела его нечетко, будто в тумане. Вот он сидит, пьет чай, и эта картина что-то ей напоминает, что-то неуловимо знакомое. Точно, она это уже где-то и когда-то видела. Разумеется, видела, он на этом месте почти каждый день сидит с кружкой, еще и курит под форточкой. Но Маша точно знала, что к ее кухне призрачное воспоминание не имеет никакого отношения.

Вот в детстве были такие картинки: вроде бы нарисовано одно, а на самом деле совсем другое. Эти картинки печатали в детском журнале, который покупал для нее папа, они были призваны тренировать у ребенка внимание. На картинках, если внимательно присмотреться, молоденькая девушка соседствовала со старой дамой, ветки деревьев превращались в кошку. Такую, кстати, картинку Маша видела и недавно: урологическая клиника рекламировала себя, спрятав за тремя обнаженными девами профиль носатого старца.

И внезапно все сложилось, встало на свои места. Как на картинке: присмотрелась повнимательней, и за контурами одного человека ясно различила фигуру другого. С одного захода, легко и просто все сложилось. И очень страшно. Настолько страшно, что внутри все подобралось в комок и повисло на тоненькой ниточке. Дерни за ниточку – оглушительный взрыв. И Маша дернула:

– Вадик, а ты ведь прошлым летом освободился? – Она не столько задала вопрос, сколько сама себе ответила.

Вадим, казалось, не удивился вопросу, с удовольствием прихлебнул из кружки маленький глоток.

– Маш, ну скажи мне, и че ты вдруг такая умная? – со спокойной улыбкой спросил он. – Я думал, что до тебя доходит как до жирафа.

Он поставил кружку на пол рядом с собой, потянулся с хрустом в суставах.

– Колись, как догадалась?

Догадка оказалась верной.

– Все очень-очень просто, – ответила Маша. Странно, но страха не было и в помине.

– Так уж и просто?

– Элементарно. – Не рассказывать же ему про картинки из детского журнала. – Проще пареной репы.

– Ну что ж, – вздохнул он, – и давно догадалась?

В Лошках зимними вечерами, когда не сезон и абсолютно нечего делать, когда выла за окном вьюга и метель мела так, что не выйти без особой нужды на улицу, Маша со Степанычем иногда играли в карты, в дурака. Степаныч мухлевал ужасно, а если и не мухлевал, то при одних шестерках сидел с таким видом, словно у него все тузы. Маша на него за это всегда обижалась, а тот говорил, что это просто блеф, и нечего обижаться. Блефовать, утверждал Степаныч, обязательно нужно уметь. А Маша не умела. Что ж, будем учиться.

– Когда Мишка приходил, – глядя ему прямо в глаза, не дрогнув, ответила Маша. Пускай думает, что она и Мишке рассказала.

Так она казалась сама себе в большей безопасности. Что за нелепость – всегда правду говорить!

Мишка… Как она вообще могла его в чем-то подозревать! Это же Мишка! «М+М=Д». Почему она сразу, с первой встречи решила, что Михаилу что-то от нее нужно? Да просто так, с первой встречи решила, а потом уже по привычке думала. И в своем выдающемся списке записала его под номером один. Да и сам это список был идиотским, что и говорить, собрала знакомых, ни в чем не повинных людей и принялась их скопом подозревать. Всех подозревала совершенно напрасно. Лучше бы вместо этого внимательно по сторонам смотрела, эта картинка перед ее лицом каждый божий день маячила в последнее время. Почему, ну почему она раньше не разглядела? Наверно, потому что водку не пила.

Маша вспомнила, как они с Александрой в первый раз поехали в Нозорово. Они сидели в сквере на лавочке, а невдалеке стайкой, кружком сидели на корточках уголовники, вольнопоселенцы, пили пиво, передавая по кругу бутылку. Они сидели на корточках так же ровно, устойчиво, как любил сидеть Вадим, так же держали бутылку, обхватив двумя руками. Вот сколько уж лет прошло, как Степаныч освободился, а он до сих пор ровненько на корточках сидеть умеет. Маша заваливается назад, и ноги затекают, а Степаныч умеет, говорит, удобно. Степаныч ей один раз рассказывал про зону, только один раз. Говорил, что самое страшное в их краях – это постоянное чувство холода, оттого так ценится любое тепло, каждая его частичка. Поэтому и кружку держат двумя руками, чтобы согреть пальцы, поэтому рублевым считается место у батареи, к которой можно прижаться спиной. И еще рассказывал про то, как готовят чифир, чиф: в железную кружку с кипятком кладут заварку, накрывают и дают настояться, а потом еще два или три раза подогревают на огне, не давая закипеть. Заварки кладут аккурат спичечный коробок, даже денежным эквивалентом там служит коробок сухих чайных листьев. Настоявшиеся чаинки оседают на дно, а получившийся прекрепкий напиток пьют. Пить его нужно по правилам, по два маленьких глотка, передавая по кругу кружку. Степаныч сам-то чифир не пил, Маша никогда не видела, но рассказывал, что это как своего рода наркотик – сильно бодрит и вызывает привыкание, многие и после освобождения его варят.

– Как Саша? Как поживает? – ровным голосом поинтересовалась Мария.

– Да поживает, меня ждет. – Вадим не стал вдаваться в детали. И как она все же догадалась? Или кто подсказал? Зачем, без этого все было бы легче, для нее по крайней мере.

Ведь это именно Александра приложила все усилия для того, чтобы Маша обратила на Вадима внимание. Обещала найти жениха и нашла. Всех прочих раскритиковала, а этого на блюдечке поднесла с голубой каемочкой. И Маша тогда вместе с ними радовалась совпадению их фамилий, даже отправилась отмечать сей любопытный факт в кафе.

Ну и дуреха же Маша, ну что за дуреха! Майор внутренней службы, заместитель начальника по оперативной работе… Вадим последние пять лет за решеткой провел, жизнь на зоне вдоль и поперек изучил, и на товарищей по несчастью насмотрелся, и на людей, их охраняющих. Кем ему еще было представляться – не академиком же, в самом деле. Нет, все правильно, молодцы они.

– Это она все придумала, да?

– Она, – не спорил Вадим, к чему теперь спорить, – жена у меня сообразительная, на лету схватывает.

Он вздохнул, поморщился. Выходило все так, как ему совершенно не хотелось. Машка ему нравилась, очень нравилась. Бесхитростностью своей, своей доверчивостью, наивным своим восприятием окружающего мира. Эх, сложись все по-другому, мог бы рядом с такой бабой до конца века прожить припеваючи. Но это уже совсем другая история, из области сказок… А теперь придется с ней что-то решать, раз уж обо всем догадалась. Приговор себе девочка подписала собственным умишком, и ничего другого не придумаешь. Не хотелось Вадиму грех на душу брать, видит Бог.

– Вадь, – как будто ничего не произошло, продолжала расспрашивать Мария, – а с чего вы-то вспомнили про бриллианты? Я ведь Сашке, когда эту историю рассказывала, так и сказала: миф нашей семьи, притча. Так просто рассказала, повеселить хотела. Да, вот уж повеселила…

– Да ни при чем ты здесь, Маша, не огорчайся, – успокоил Вадим. – К тебе старуха приезжала, хозяйка этой квартиры, вот она и рассказала.

– Бабушкина сестра? – изумилась Маша. Маша хорошо помнила этот визит, помнила, как заходили они поговорить в пустой Александрин музей, пили там чай. Только никакого разговора о бриллиантах не было, ни слова не было сказано, это она точно помнила. – Нет, что-то вы напутали, ребята. Я нашу последнюю встречу хорошо помню.

– Хорошо, да не очень. Ты задержалась, чашки мыла, а старуха вперед пошла, в сенях возьми и ляпни себе под нос, типа, что за беда, у девочки такие драгоценности дома, в Питере, живи и радуйся, истинно миллионы, если продать, а она тут прозябает, шею гнет за копейки. Ты не слышала, а жена моя услыхала.

Было так странно и непривычно слышать от Вадима о какой-то жене. Какая может быть жена, когда еще совсем недавно, этой ночью шептал он ей на ушко, разгоряченной, совершенно другие слова.

«Почему мне не больно? – удивлялась сама себе Мария. – Я только что узнала, что человек, живущий со мной рядом, рядом со мной спящий по ночам, делящий со мной ежедневный хлеб, просто использовал меня. Я собиралась прожить с ним остаток дней, а он просто использовал. Я полностью ему доверилась, и сейчас мне придется расплачиваться, а мне не больно. Вчера спроси меня, и без раздумий ответила бы, что готова связать с ним жизнь, а теперь мне не больно. В первый раз, с Македонским, было больно, ужасно больно, казалось, весь мир остановился, перестал вращаться, вот как было больно. А сейчас безразлично…»

– А скажи, Александра что, совсем тебя ко мне не ревнует? – с интересом спросила она.

– Почему, ревнует. Скандалы все время закатывает по телефону, что я время тяну, а мне самому здесь нравится, под мягким боком. Домой торопит. А ты не ревнуешь?

Вадиму не хотелось верить, что Машка, еще сегодня утром так искренне ласковая, будет равнодушна к услышанному.

– Я не ревнивая. Я еще водки выпью, ты не возражаешь? – буднично спросила Мария, как каждый день спрашивала его о чем-то мелком, несущественном.

– Конечно, выпей, – так же буднично отвечал ей Вадим, – тебе сегодня все можно.

Мария плеснула сама себе водки в бокал, выпила и поморщилась, зашлась кашлем. Ну вот, и водка теперь пьется как должно – гадость невозможная – должно быть стресс прошел. Захотелось протолкнуть ее поглубже в желудок, закусить. Маша зачерпнула из салатника горку овощей общей ложкой, невоспитанно запихнула содержимое в рот. «Ух ты, что же я так салат-то наперчила, – отметила про себя, – вот что значит торопиться». Но было вкусно, остренько, и она, громко хрустя огурцами, съела еще пару ложек. Один ломтик огурца шлепнулся с ложки на джинсы, оставив после себя темную масляную отметину, – Мария подцепила его ногтем и тоже отправила в рот.

А может быть, так легко потому, что стало понятно: Мишка ни при чем, он не виноват. Не виноваты Иван и Светка, Пургин не виноват, Клава со Степанычем, и даже целлюлитная завпрод Нюся. Никто из них не виноват. Этой легкости не мешало и то, что где-то в голове, спрятавшись за извилину, притаилась маленькая, гладкая и округлая мысль: осталось совсем немного, чуть-чуть осталось? Ежу понятно, что не может он теперь забрать себе все, что захочет, и сказать на прощание у двери: «Спасибо тебе, Маша, хорошая ты девочка». Так что, дальше…

Вадим тоже ощущал нереальность происходящего. Он был уверен, что начнутся слезы, истерики с заламыванием рук, мольбы о пощаде, души наизнанку выворачивание, на которое неприятно смотреть. Он видел это не раз, видел в таких местах, где сосуществуют рядом неслабые мужики, не хлюпики. Не хлюпики, но и они в критический момент теряют подчас человеческий облик, а эта, как ни в чем не бывало, хрустит напротив него огурцами. Она же рыдает обычно по любому поводу. Или не поняла пока окончательно, что к чему? Так не может такого быть. Неужели он ее не разгадал? Не может же такого быть, чтобы соломки подстелить успела. Или подстелила?

– Маруся, вернемся к нашим баранам.

– К нашим бриллиантам, ты хочешь сказать? То есть к моим.

И так весомо это заметила, про то, что они пока еще ее, что Вадим даже изумленно пошевелил бровями.

– Согласен, пока твоим. Так где они могут быть, твои?

Маша пожала плечами:

– Я же тебе говорю, давай посмотри за зеркалом. Или ты думаешь, что я пойду? Я не пойду, сам иди, раз тебе нужно.

Или он решил, что Маша сейчас их бантиком перевяжет и преподнесет? Ага, и книксен сделает. Даже не подумает, с места не сдвинется.

Что ж, Вадим гусь не гордый… Пришлось вставать и идти в прихожую, вдруг она действительно права и тайник находится в старом зеркале? Должен был сам, кстати, догадаться. Всю квартиру ведь, как казалось, осмотрел, все мало-мальски подозрительные места, а про зеркало на видном месте не подумал. Не хотелось оставлять ее одну на кухне – в окно, ясное дело, не выпрыгнет, – но может ведь милицию вызвать или высунуться на улицу и на помощь позвать. Пришлось ее за шкирку с собой тащить, как мешок муки, – идти по-хорошему Мария не хотела.

Зеркало было большим, действительно старинным, с помутневшим стеклом и деревянной рамой в мелких завитушках. Оно висело на толстой металлической цепи, намотанной на вбитый в стену мощный горбыль. Когда Вадим снимал этот антиквариат, чуть было не уронил себе на ноги, мрачно выругался сквозь зубы: не хватало только ноги переломать. Машка в ответ на это только рассмеялась, сидя на полу у входной двери. Кричать и звать на помощь она даже не пыталась, да и что толку, дом дореволюционный, слышимость нулевая. Вадим со знанием дела изучил предмет мебели, простучал костяшками пальцев, ощупал каждый деревянный завиток, выковырял с обратной стороны лист посеревшей от времени фанеры, отогнув мелкие сапожные гвозди. Зеркало не таило в себе ничего интересного, совсем ничего, за исключением просыпавшихся из-за фанеры засохших букашек прошлого, возможно, века. Машка тихонько потешалась, вытянув по полу ноги, прислонившись к стене спиной. От ее колкостей Вадим начал потихоньку заводиться, но бросать начатое не собирался. После зеркала настал черед столика красного дерева, столик был безжалостно разбит на несколько составных частей, но и это не принесло удачи.

– И что же теперь делать? – ехидно поинтересовалась Мария из своего угла. – Думай, Вадим, думай. Ты же отличный опер, майор внутренней службы как-никак. Ты же за несколько дней, на глазах у изумленной публики, преступление раскрыл – заговор против бедной девушки.

Вадим резко дернулся в ее сторону: нельзя же так, в самом деле. Ее скоро убивать будут, а она сидит и потешается над ним. Хотел отвесить оплеуху, чтобы помалкивала, но передумал, встретившись с ней взглядом. Не пожалел ее, нет, но наткнулся глазами словно бы на острые шипы, какие в войну перед танками выставляли. Зараза какая, как будто ему сейчас легко! Он же не мокрушник, он вор, никогда раньше в мокрых делах не участвовал. Даже когда на зоне кошку ловили и разделывали для пикника, и то уходил, не мог смотреть. Александре легко командовать по телефону: заканчивай со всем этим, домой возвращайся, концы в воду – и назад, бестолочь. Сама бы попробовала. Да и сидеть, ежели что, снова ему, Сашка в стороне останется, вся в белом.

– Послушай, а что ты будешь делать, если не найдешь? – не унималась она. – Все равно меня укокошишь? Уконтрапупишь? – Как ни веселилась, а произнести применительно к себе коротенькое слово «убить» не могла. – Вадя, мой тебе совет, хоть квартиру к рукам прибери, сам говорил, отличная квартирка.

– Ага, и что потом со мной твой дружок детства сделает? Голым в Африку пустит? Ты что, хочешь, чтобы я себе приговор подписал?

Тема эта уже рассматривалась и обсуждалась, вариант с квартирой был глухим.

– Ну да, ну да. Вадь, а ты как, меня тоже по голове приголубишь тяжеленьким? А после на кусочки меня порежешь и ночью в Неву повыкидываешь? Я ведь тебя на днях как человека просила ножи наточить, а ты «потом». Надо было не откладывать, а то теперь придется…

– Да заткнись ты! – Вадим все же не выдержал, подскочил и дал подзатыльник. Не хватало ему от нее выслушивать этот бред. – За кого ты меня принимаешь? Я тебе что, мясник? – ответил зло, мстительно. – Я тебя в квартире оставлю, полежишь в тепле, в одиночестве. Когда тебя твой дружок найдет, будешь редкая красотка, вот он полюбуется. Раздувшаяся от жары спящая красавица. Всплакнет небось, дружок твой? А что, за такую хату можно и поплакать, зато будет ему где кантоваться после развода. Все как ты хотела, Маша.

А что, он прав, с ее исчезновением и у Мишки будет проблем меньше. Похоронит он ее, разумеется, рядом с мамой, папой и бабушкой, Лизина мама будет за ними ухаживать. Цветы сажать, осенью листья убирать, весной свежий песок сыпать. Маша вспомнила, как впервые после возвращения пошла на кладбище и встретила там маму Лизы в смешном, бесформенном плаще. А еще вспомнила, как разговаривала с бабушкой, а сверху на нее ворона ветку уронила. Ой, она ведь тогда как раз рассказывала про Гавриловну. Гавриловна сказала, что все у Маши будет хорошо, потому что у нее на плече ангел сидит.

Маша подняла голову вверх, обвела глазами потолок. На потолке не было ничего примечательного, только легкое светлое пятно, отбрасываемое косо прислоненным к стене зеркалом. Ангела не наблюдалось.

– Вадим, а зачем ты со слежкой придумал? Какой-то «Форд» дурацкий, только лишние подозрения вызывал, – продолжала выпытывать она.

Вадим поглядел с жалостью: какая уж теперь разница, когда все предрешено.

– Ну расскажи, что тебе стоит. Я столько времени голову себе ломала, а тебе жалко рассказать. Пойдем на кухню, что здесь сидеть?

Вадим послушно направился из прихожей, только вздохнул:

– Ты, Машка, хоть и дурочка, но какая-то неуемная. Это только казалось, что с тобой проблем не будет. С тобой же одни хлопоты, туда-сюда мотаться. Только на билеты сколько денег угрохали! Я первый раз весной приехал, думал, что сразу все проверну. А у тебя даже ключи от квартиры не выудишь, ты сумку нигде не оставляешь, а на улице ее носишь, будто в ней красная ядерная кнопка президента. Да и я не карманник. Хорошо, у меня здесь кореш есть, сидели вместе, он вписался. Он к тебе в магазин пришел, познакомился. Мы думали, он за тобой приударит, и ты его в квартиру пустишь, а ты ни в какую. Фактурный мужик, чем он тебе не понравился, скажи?

– А-а! Это тот, который в магазине ошивался? Он, Вадя, выпендривался много, крутого из себя строил, а у меня был уже один крутой, хватит. Александром Македонским звали, как полководца. То ли дело ты…

Последнее утверждение, вырвавшееся у Маши совершенно спонтанно, было, по крайней мере, спорным. Крутой полководец Македонский, Бешеный Муж, был не подарком, слов нет, но на жизнь не покушался. Так, поколачивал иногда под горячую руку…

– Если решила слушать, так не перебивай, – с обидой заметил Вадим. Ему действительно захотелось ей рассказать обо всех своих здешних злоключениях, чтобы не думала, что ему легко. А то сидит, дразнит. – Петруха, когда вы вместе обедать ходили, ключики у тебя подрезал и в туалете слепки снял, а потом обратно в сумочку кинул. Он, кстати, на это мастер, он любые ключи вытачить может. Так вот, я как раз тогда тебя засек вместе с твоим Мишей, а дальше все было просто. Твой Миша и я одного склада, похожи мы. Он-то, конечно, весь из себя папик навороченный, но если у него «Порше Кайен» отобрать, одеть попроще, очочки его снять, то мы похожи. Я зашел в магазин, купил себе костюм светлый, как у него, – и готово дело. Ну не как у него, обычный костюм, но незаметно без бирки и издали. А еще очки себе купил, за пятьсот рублей, китайские, но как будто золотые. Взял ключики от твоей квартиры и пошел себе спокойно, даже с консьержкой поздоровался. Света внизу мало, в подъезде. А главное, она мне такая «Здрасте!» говорит и улыбается, как старому знакомому, так что без проблем прошел. Квартира у тебя большая только, с одного раза не сообразишь, где что лежать может. Я бы, разумеется, подольше пошарил, да Петька позвонил, мол, ты с работы вышла и домой собралась, пришлось ноги уносить. Я, Маша, ходил бы себе да ходил, искал бы спокойно, если бы не твоя, блин, любовь к чистоте. Пыль у нее, видите ли, не на тех местах лежит! Переполох подняла, замки поменяла…

– Слушай, – перебила догадливая Маша, – как я раньше не сообразила! Консьержка мне сказала, что ты через двор шел, из-под арки, а Мишка никогда пешком не ходит. Он мне ключи от квартиры отдал, а от ворот себе оставил, он всегда на машине во двор въезжает, потому что ее на набережной поставить негде. Ну почему я такая невнимательная?

Она искренне расстроилась, полагая, что эта малозаметная деталь могла бы многое изменить.

– Хм! – Для Вадима это тоже стало открытием, он тоже этого не учел. – Что ж, и на старуху бывает проруха. Да это ладно, оказалось ведь, что твой хмырь в это время в Черногории был. Хорошо, что ты сразу ему не поверила, а не стала гадать, кто же к тебе приходил. Но это, по сути, ничего уже не меняет.

Ну и мерзавцы же они оба, а Александра особенно! Маша всегда ей навстречу шла, когда она к мужу на свидания ездила, сочувствовала потом, переживала вместе с ней, подругой считала, а эта «подруга» сначала мужем попользовалась, а теперь на фамильные ценности решила лапу наложить.

– Короче, ничего у меня тогда не вышло, пришлось домой возвращаться, – с досадой сообщил Вадим. – Александра тогда решила, что сама поедет, у нее вернее получится. Только ты ведь ее ни на минуту одну в квартире не оставила, отпуск взяла. Зачем, спрашивается?

– Как зачем? – возмутилась Мария Константиновна. – Что значит зачем? Я же думала, что она действительно в гости приехала, невежливо было бы ее одну бросить.

– Так вот, видишь, от твоей вежливости людям одни проблемы, – засмеялся Вадим Кузнецов. Она все же не переставала ему нравиться, даже сейчас, когда эмоции были абсолютно ни к чему. – Пришлось Сашке на месте все перерешать, позвонить и снова меня сюда вытащить срочно. Пургин твой дорогой, кстати, ярился тогда, кричал, что обоих нас в шею выгонит, – в самый сезон работу бросили. Пришлось врать, что у меня мать заболела, царствие ей небесное. Зато в этот раз все прошло без сучка без задоринки: ты на меня сразу клюнула. Клюнула ведь, скажи?

Последнее обстоятельство грело самолюбие Вадима, сильно подогревало. Еще бы, питерская девчонка, вся из себя воспитанная-образованная, а позарилась на него, на мужика простого, кондового, на вора. Он, Вадим, конечно, не вором родился, его тоже мама в детстве воспитывала, хорошим манерам учила, только судьба как-то боком повернулась. Да это ладно, к некоторым вон, она спиной поворачивается. Вадим с тоской взглянул на Машу – Мария Константиновна с любопытством таращила пьяненькие глаза, ждала продолжения захватывающей истории. Да что за беда!

– Я слепая как крот! – радостно констатировала Маша заплетающимся языком. – Я же видела, что ты формы не носишь, а какой офицер без формы? И шансон любишь. Да что говорить! – Мария махнула рукой, рассмеялась собственной глупости. Ох, а она обижалась, когда ее периодически все знакомые дурочкой называли! Дура она и есть. – Так зачем ты слежку эту нелепую придумал?

– Да так, на всякий случай, не помешает. Кто же мог знать, на что ты купишься. Мы хотели тебя попугать немного, чтобы ты испугалась и ошибок наделала. Петруха тебя на своем «Форде» пас, даже не скрывался. А ты, кстати, глазастая, быстро хвост разглядела. Пятерка тебе.

– Пятерка? А что в твоем понимании «пятерка»? По голове тупым предметом? – Маша сузила глаза, в голосе слышалось недовольство.

– Обиделась, да? Что я твоего чудного приятеля приложил? А что мне оставалось делать, когда я в квартире, а тут твой наркоман заполошный? Ты что хотела, чтобы он вернулся и тебе доложил, что в квартире чужой мужик? Ключиков-то ты мне от квартиры не давала, опять самому пришлось добывать. Ничего, жив остался твой наркоша.

– А Степаныч-то чем тебе не угодил? Хотя тут как раз все ясно: ты боялся, что он тебя узнает.

– Боялся, ты как думаешь? Принесла его нелегкая, когда не ждали. Так-то он неплохой дядька, я против него ничего не имею. Не вовремя у раздачи оказался.

– Конечно! Если ты его чуть на тот свет не отправил, хоть ничего против него не имеешь, то остается только догадываться, что меня ждет. Вадя, ты ведь меня не больно зарежешь, да, учитывая, что между нами было?

В ее словах не было никакой просьбы, не было мольбы, одна издевка. А между тем то, что между ними было, не давало ему покоя. Это издалека, из Лошков, казалось легко и просто: приехал, в себя влюбил, окрутил, охмурил и так далее. Как два пальца об асфальт. На деле же все оказалось иначе: она отдала ему всю себя, но забрала взамен частичку чего-то внутри. Как раз этой маленькой частички и не хватало сейчас для того, чтобы достойно завершить начатое. Самой чуточки не хватало, чтобы поставить точку. Но и как есть тоже было невозможно оставить.

– Водку будешь? – Вадим кивнул головой в Машину сторону. После пребывания за колючей проволокой – это только в последний раз пять лет, а в общей сложности побольше наберется – пить он отвык, разлюбил. Спиртное с определенного времени вполне логично заменил ему чиф, чифуля. Но сейчас требовался именно крепкий алкоголь – тот, что он принял незадолго до возвращения домой, выветрился без остатка.

– Компанию, что ли, составить? – понимающе уточнила Маша. Она была хоть и дуреха, но умненькая: видела, как ему нелегко. Не то чтобы сочувствовала, но понимала. – Наливай, выпьем за наше светлое прошлое. Будешь за наше прошлое?

– Буду, – мрачно отрезал Вадим, давший себе слово не поддаваться на ее провокации.

Он рывком опрокинул рюмку водки, как и Маша, закусил салатом из салатника, той же ложкой. Уже жуя, осознал, что совсем недавно Машка облизывала эту ложку, – словно дернуло электрическим током. Маша же свою порцию выпила аккуратно, по-женски, прикрывая рот ладошкой, истинно компанию составляла.

– Короче, придется дружка твоего брать в оборот, – внезапно сообщил Вадим. Он решил не разводить больше канитель, взять быка за рога.

– Какого? – не поняла сразу Маша. – Мишку?

Это было ужасно. Пугала сама мысль о том, что в разборку может быть втянут еще и Миша, который совершенно ни при чем. Который живет себе и знать не знает о том, что дура Машка собственными руками впустила в дом преступника. Мишке-то за что страдать? У него и так в жизни период сложный, без ее проблем. Или Вадим решил всеми правдами-неправдами своего добиться? Тогда и Мишиной жизни угрожает опасность, так получается. Это вообще катастрофа.

– Мишка тебе зачем сдался? Вадим, Миша занятый человек, он, вполне возможно, даже разговаривать сейчас не станет, на потом перенесет. Если он, например, на совещании. И я же тебе говорила, за ним жена следит, ему со мной сейчас нельзя встречаться, никак нельзя. Он откажется, он даже разговаривать не станет.

Маша готова была придумать любую отговорку, лишь бы не втягивать Мишку. Не догадывалась, что Вадиму встреча с Михаилом тоже была не с руки, не его поля ягода. Одно дело девчонку припугнуть, а совсем другое – видавшего виды бизнесмена. Приедет с охраной, в бараний рог Вадима скрутит да в ментовку сдаст.

– Ничего, придется оторваться, после досовещается и с женой разберется, если будет себя хорошо вести. А на нет и суда нет, тебе одной не так страшно здесь лежать будет. Ха-ха. Представляешь, найдут двоих, полуразложившихся. Знаешь, что подумают? Подумают, покончили с собой от несчастной любви, и Карина подтвердит. Всячески. И мне спасибо скажет.

Строил из себя опереточного злодея, чувствовал, что это должно на нее подействовать. Она к собственной жизни относится как плохая хозяйка, а других благополучие высоко ценит, даже выше, чем нужно. Она, если что и знает, все теперь должна выложить, лишь бы он распрекрасного Михал Юрича не трогал.

Видать, переиграл где-то, как плохой актер, пережал ситуацию. Маша почувствовала фальшь, готова была по-станиславски закричать: «Не верю». В самом деле, он же обычный воришка. Мишка, безусловно, с такими не раз дело имел, и с людьми посерьезней дело имел. Вадику бы, если собственная шкура дорога, от Мишки подальше держаться, не лезть на рожон. Просто пугает, никакой Мишка ему тут и в помине не нужен. Это она, Маша, должна бы Мишей прикрываться, а не наоборот. А что, если попробовать использовать эту ситуацию? Раз он хочет, чтобы Машка испугалась, что он и Мишу убьет, пусть по-его будет. Степаныч говорил, когда блефуешь, самое главное – самому поверить.

– Вадичка, миленький, – вполне натурально взмолилась Маша, – не надо Мишу трогать. Хоть его в покое оставь! Давай мы как-то без Миши разберемся, он все равно ничего нового не скажет. Я сама тебе все-все расскажу, что только знаю. Пожалуйста, Мишку не трогай.

Уф, кажется, сдвинулось с мертвой точки. Осталось только выяснить, что же она реально знает. Хорошо бы что-то путное. Вот ведь коза! Казалось бы, говори, рассказывай все подряд, вдруг поможет, а она знает и молчит.

– Ну говори, – милостиво разрешил Вадим, вроде бы нехотя. Боялся спугнуть удачу, вдруг услышит сейчас бесполезное что-то.

– Я, Вадим, не хотела тебе рассказывать, – медленно начала Мария после паузы. – То есть нет, я сразу же хотела сказать, как Мишка ушел, но что-то удержало. Наверно, я начала догадываться, что что-то не так… Сама не знаю. Я подумала, пусть ты пока ничего не знаешь, я тебя потом зато обрадую. И еще… Мишка с меня слово взял, что я никому ничего не буду показывать. Он сказал, что это опасно, когда у девушки дома такие ценности, сказал, что все нормальные люди такое в банке держат. Он даже хотел их с собой забрать, а потом оставил. Ты знаешь, они красивые такие, глаз не отвести, мне из рук их было жалко выпускать, он и оставил. Представляешь, они на солнце переливаются так красиво, даже глаза слепит. Даже представить трудно, что это кто-то носил. У меня раньше было много украшений, мне муж покупал, и бриллианты были неплохие, но даже сравнивать нельзя, это… это…

От избытка чувств Мария принялась хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

– Понятно, – перебил Вадим, его не прельщало выслушивать о красоте находки, достаточно было самого факта ее существования. – А сколько их, на сколько лавэ потянут?

– Я не знаю, – в растерянности протянула Маша, досадуя на то, что перебил, – много, надо думать. Там колье с сапфирами и бриллиантами, серьги с крупными рубинами и еще такая штучка, как масоны на грудь вешали, тоже с драгоценными камнями. Мишка сказал, что его мама их оценивать ходила, сказали, что особенно эта штучка ценная, она имеет отношение к религии и выполнена каким-то очень известным мастером.

Марию, что называется, понесло, врала она легко и вдохновенно, рисуя в собственном воображении все эти предметы, особенно «масонскую штучку». Элементарно: сокровища Алмазного фонда сложить с сокровищами Золотой кладовой, поделить, и получается как раз то, что нужно.

– Нет, они все прямо-таки неземной красоты, ты не представляешь!

– Понял, красивые. И где они все время лежали?

– В сейфе. У меня в спальне, в сейфе. Там, оказывается, сейф с секретом. Что-то надо нажать, и открывается вторая камера, маленькая совсем. Там они и лежали. Хорошо, что Карина про вторую камеру не знала, только Миша знал.

Ох, какое это, оказывается, упоительное занятие – блефовать. Прав был Степаныч, главное – самой верить.

– И что, он все так, с бухты-барахты, тебе оставил? Самому не надо, что ли? – с недоверием спросил Вадим. Трудно представить, что нашли они вместе, а досталось одной Машке.

– Так ведь это мое, моя часть. Бабушка с сестрой из-за них поругались, Миша сказал. Бабушкина сестра их нашла и отказалась делиться, сказала: кто нашел, тому и принадлежит. А потом, когда узнала, что бабушка умерла, пожалела. Ей-то казалось, что бабушка долго будет жить, успеется поделиться, а вон как все вышло. Она мне хотела отдать, но, когда собралась, у нас уже финансовые трудности в семье начались, мы квартиру продали, и бабушкина сестра решила, что Македонский драгоценности промотает. Короче, не отдала. Она, бабушкина сестра, свою долю продала и жила много лет на эти деньги, а мое осталось нетронутым.

– А что же тебе твой дружок целый год мозги пудрил? – не уставал допытываться Вадим. – Почему сразу не сказал, что ты у нас наследница?

Ох ты! Довралась, называется. Действительно, если все так, как она напридумывала, то почему же до сих пор никто ей не сказал? Да, бред получается.

Маша замялась, потупила глазки, жеманно повертела в руках салфетку.

– Ну… Ну, в общем… – Надо как-то понатуральней, как Степаныч умел делать, когда у него на руках одни мелкие карты. – Они все считали, что я… что я маленькая еще. Я для них для всех всегда была маленькой, самой младшей. Они все думали, что потом скажут, когда я вырасту.

Вот уж вправду бред бредячий!

Но Вадим, как ни странно, поверил. Кто же тут не поверит, на нее глядя? Он бы тоже считал ее маленькой и несмышленой, если бы все по-другому повернулось. Долго бы считал, всю жизнь…

– Маш, так делись давай. Че, ты делиться не хочешь? Даже маленькие девочки знают, что нужно делиться. Показывай красоту неземную, авось и я проникнусь.

Легко так сказал, в шутку, но смысл был совершенно не шуточный, и оба они это понимали.

Вот мы и приплыли, Мария Константиновна. Как веревочке ни виться… И что теперь делать прикажешь? Эх, была не была!

– Что, не терпится? – спросила заинтересованно. – А чего тебе больше не терпится – полюбоваться или заграбастать побыстрей?

– Маш, не тяни, – миролюбиво попросил он, – ты же знаешь, для меня они художественной ценности не представляют. Не подначивай.

– А у меня их нет, – внезапно поведала Мария, дурашливо разводя в стороны руки. – Нету.

– Погоди, что значит нет? Куда же они делись? – Тьфу ты, снова-здорово.

– А то и значит, что нет. Мне Мишка сказал, что нельзя дома держать, я их утром с собой взяла, хотела в банке ячейку арендовать и положить. А в банке сказали, что можно только завтра будет положить, и я на работе оставила, в сейфе.

– Зачем? – закричал, не выдерживая, Вадим. – Зачем? У тебя дома сейф отменный, зачем ты их где-то оставила?

Одно из двух: или она ему врет, или же судьба никак не желает повернуться к нему лицом. Если врет, то он ее убьет за это. А впрочем, если не врет, тоже. Парадокс.

– Знаешь, как страшно ходить с ними в сумке, – жалобно проскулила Маша. – У меня целый день поджилки тряслись, я ни на минуту сосредоточиться не могла, потому что я помнила, что в сумке такие ценности лежат. Я даже в туалет боялась выйти, сумку в кабинете оставить. Я даже в торговый зал не выходила.

Водка потихоньку делала свое черное дело, соображать и говорить становилось все трудней. Еще одна рюмка, и ее просто вырвет. Бросила на него страдальческий взгляд, в сердцах добавила заплетающимся языком:

– Не было печали! Ты себе, Вадик, даже не представляешь, что это такое – с ними ходить. Я и сейчас про них думаю. У нас, разумеется, магазин на сигнализации и ключи от сейфа только у меня, а все равно тревожно. Даже если бы они в банке лежали, я бы все равно переживала. Ты себе не представляешь.

Конечно, именно благодаря ей он себе и не мог представить такое удовольствие. Что ж, если она не врет, то скоро он ее избавит от тяжкого бремени.

– Ключи давай, – скомандовал Вадим. И добавил, глядя на недоуменное ее лицо:—От сейфа рабочего давай сюда ключи.

– Возьми сам, в сумке у меня, на рабочей связке, – устало, несвязно предложила Маша.

Что ж, это хорошо, если он уберется из квартиры и оставит ее в покое. Надо полагать, он что-то придумает, чтобы вернуться, не оставит ее так просто, но у нее будет время, пока его нет. И если за это время она ничего не придумает, будет совсем тяжко, когда он поймет, что она наврала, и ничего в сейфе нет. А придумать что-либо было проблематично, Машу упорно клонило в сон от спиртного. Есть, правда, еще надежда на то, что он не сумеет правильно снять сигнализацию, и выедет группа захвата.

Вадим без лишних уговоров метнулся за сумкой, вывернул на пол все ее содержимое. По полу в беспорядке рассыпались монетки, ручки, начатые упаковки жевательной резинки, вскрытые пакетики носовых платков, губная помада и прочая дребедень. С самого верху оказались пухлый кошелек, документы на машину, ключи от магазина.

– Разберешься? – лениво поинтересовалась она. Ключей на магазинной связке было несколько, все разные.

– Не переживай, не держи меня за дурака, – успокоил Вадим. – Я же с тобой был несколько раз, когда ты магазин закрывала. И ты даже не надейся, что приедут злые дяди из охраны и меня повяжут, я прекрасно помню, куда ты звонишь, чтобы снять сигнализацию, и что говоришь.

Что ж, значит, злые дяди не приедут, жаль. Рассчитывать придется только на себя. А что она может? Похоже, что ничего, немного продлить агонию. А лучше – поспать.

Вадим налил в бокал немного водки, достал из кармана упаковку каких-то таблеток, бросил одну в бокал, поболтал.

– На, пей, – протянул он бокал Маше.

– Ты что? Я это пить не буду, – испугалась Мария, замотала головой. Сон сняло как рукой.

Еще совсем недавно мысль о смерти совершенно ее не страшила, все напоминало пусть и остросюжетную, но игру. А эта маленькая белая таблеточка, легко брошенная в бокал, подводила черту подо всеми играми, переводила события в другую, фатальную плоскость. И оказалось, что только в игре умирать легко, потому что игра закончится, наши победят или же наступит «Game over».

– Маша, ты что думаешь, я тебя сейчас отравить могу? – удивился Вадим. Еще недавно такая милая и желанная, она начала раздражать – просто пьяная девка. – Я, пока драгоценности не найду, беречь тебя буду. Вот когда вернусь – это будет другое дело. Не боись, я недолго, ночью пробок нет, туда и обратно минут за сорок уложусь. Пей, это старый, добрый клофелин, поспишь покрепче. Я же должен быть спокоен, что ты без меня глупостей не наделаешь.

– Не буду, – упрямо отказалась Маша. Ничего, она и так прекрасно спит, без таблеток. Он же все врет, как и прежде ей врал. Он все выяснил, она больше не нужна, можно прощаться. Она сейчас выпьет и отправится на тот свет без лишних разговоров.

– Маша, тогда мне придется привязывать тебя к батарее, кляп в рот засовывать. Это, знаешь, очень неудобно, тело затекает, и дышать трудно. Пей, не выкобенивайся.

Он решительно взял бокал, подошел вплотную. В тщетной попытке защититься, Мария замахала перед ним руками, ударила его по руке, и содержимое волной выплеснулось наружу, разлилось по его рубашке. Он резко отвел руку назад, сделал движение, показавшееся Марии неуловимым, после чего тело ее откинуло на диванные подушки. С усилием выбравшись из мягких диванных недр, Маша почувствовала, как наливается болью щека и что-то щекочет уголок рта. Недоверчиво провела тыльной стороной ладони по лицу – на руке остались следы крови. Все происходящее казалось ненастоящим, и кровь тоже, как в кино, казалась кетчупом или клюквенным вареньем. Но так казалось только Маше, Вадима вид крови, наоборот, вернул к реальности, подстегнул к действиям. Кровь на ее лице как будто перечеркнула само ее существование, превратила в обыкновенный объект, а с объектом не церемонятся. Пьянчужка с бланшем под глазом.

Он спокойно приготовил еще одну порцию дурманящего напитка, на этот раз не пожалел, кинул две таблетки. Подошел сзади, обхватил Машу за шею, сильно надавил на углы челюсти, раскрывая рот, вылил внутрь содержимое бокала. Маша брыкалась, пыталась выплюнуть, но он запрокинул ей голову кверху, и пришлось проглотить. Кинул Марию спиной на диван, она упала, ударившись затылком о деревянный подлокотник, и затихла. В обморок не упала, нет, и ударилась не слишком сильно, но как-то разом, в один миг все стало напрасным: жить, чувствовать, сопротивляться, переживать.

Вадим немного подождал, убедился, что она заснула – провалилась в нездоровый, тяжелый сон, на грани с небытием, – взял ключи от Машиной машины, документы и вышел из квартиры. Перед выходом закурил и, проходя мимо холодильника, со злостью ткнул зажженной сигаретой в надутый воздушный шар, пристроенный Машей за ниточку к магниту. Звук лопнувшей резины – это было последнее, что слышала Мария.

Глава 17. Ангел и Шагал

В полной тишине в темноте раздался резкий звон бьющегося стекла. Легкая занавеска поднялась ворвавшимся ветром к потолку, затрепетала в вышине развевающимся знаменем. Злобный мат, глухое падение тяжелого тела, громкий топот шагов.

Маша краешком сознания почувствовала, как перевернулось в пространстве ее туловище, заболталась из стороны в сторону голова. «Вадим, не тряси меня», – хотела попросить она, но из горла вырвался лишь слабый, протяжный стон. Туловище вернулось обратно, в прежнее положение, шаги удалились в сторону прихожей.

Маша начала постепенно приходить в себя, вспоминать так славно начавшийся вечерний «праздник», прохладное шипучее шампанское, букет астр в хрустальной вазе, розовый воздушный шар. Вадик обещал ей рассказать про Мишку, сказал, что все закончилось…

Маша с трудом раскрыла глаза, увидала светлый силуэт в дверном проеме. Ангел.

Квартира наполнилась светом, звуками, голосами, спешными шагами. Кто-то бежал, что-то говорил, и голоса эти казались ей смутно знакомыми, уже где-то слышанными. Ангел, блеснув очками, приблизился, низко наклонился над Машей и нецензурно выругался.

– Как она? Жива? – Этот голос она слышала не так давно.

– Жива. – Ангел ответил голосом, который она слышала очень давно, много-много раз. «Мурка, нельзя девочке быть такой доверчивой». – Ранена, что ли? Кровь везде…

– Это твоя кровь, Мишаня, ты, вероятно, поранился, когда стекло выбивал. Нужно перевязать. – Этот голос навевал воспоминания о природе, зелени, запахе сена и молока. «Я его слепила из того, что было, а потом, что было, то и полюбила».

– Моя? Да, моя. Меня потом перевяжем. Дайте мне полотенце, я замотаю руку. Да господи боже, что с ней такое? Как неживая. Маша?!

– Да жива она, может быть, укололи чем-то? Снотворным или наркотиком?

– Ребята, да она у вас пьяная. От нее алкоголем за версту разит. Маша!

– Мурка!

– Машенька!

Опять с силой затрясли. Внутри нее все перевернулось, через черепную коробку изнутри прокатился асфальтовый каток. Оставьте, верните как было, верните праздник! Праздник с шампанским и шариками. Мария снова застонала.

– Да оставьте вы девочку в покое, в самом деле. Как дети малые. Проспится, и все в порядке будет, головой денек-другой помучается. Живая она, все хорошо. Михаил, отнесите ее в комнату, положите в кровать, одеяльцем укройте. – Маша вспомнила, как именно этот голос что-то рассказывал ей про пальмы и отпуск. – Нет, веселые вы ребята. Я, Киф, до встречи с тобой сколько лет жил себе тихо, на работу – домой, в выходной с внуком в зоосад, а стоило тебя встретить, в первый же день в приключение попал. Это в мои-то годы! По окнам лазить, за бандитами бегать… Коля, ты тоже, может, ляжешь? Тебе врач лежать велел, а ты преступников ловишь, не удержишь тебя в кровати.

– Да отстань ты, Димыч! Я живучий, меня так просто не задавишь. У меня организма крепкая, закалка. А если бы я в кровати остался, а Мишаня один не справился? Нет, в таком деле страховка нужна…

– И правда, Николай Степанович, прилегли бы пока. Она не скоро еще в себя придет, – говорил тот, кто мягко и осторожно поднял ее с дивана, понес. Ангел. – А еще лучше вас обратно в больницу отвезти. Утром хватятся, а вас нет.

– Нет, Миша, я пока не увижу, что с ней все в порядке, никуда не поеду. Я доктору позвоню утречком, объяснюсь. Но раз вы такие заботливые, то прилягу, а то голова у меня кружится что-то.

– Вот, пока вы все по койкам разбрелись, лазарет устроили, мы с Михаилом поедим. Михаил, вы есть хотите? Я после работы сразу в больницу к Кольке поехал, пообедать не успел, а там вы звоните – такое дело! – не до еды уже было. Люди порядочные в это время уже поужинали и спать легли, десятый сон видят, а старый профессор с утра маковой росинки во рту не держал. Что тут у нас имеется?

Профессор Заблоцкий – который двояков не ставит и классный препод – по-хозяйски изучал содержимое кастрюлек и мисок, убирал со стола грязную посуду, ставил чистые тарелки.

– Дмитрий Семенович, я вам компанию составлю, – отозвался Михал Юрич, возвратившись на кухню. – Я тоже что-то проголодался, отвык по стенам лазить.

– Я вообще удивляюсь, как вы это сделали, шутка ли, последний этаж, высота такая, – не переставал удивляться профессор событиям этого безумного дня.

– А не знаю, – беспечно отозвался Михаил с набитым ртом, – я всего раз так лез, лет пятнадцать назад. Мама в санаторий уехала, а я ключи потерял. Там, главное, с пожарной лестницы на выступ попасть и вниз не смотреть. Но, должен сказать, в прошлый раз это как-то легче было.

– Михаил, руку, руку надо вам посмотреть, промыть и перевязать.

– Руку? Да что там руку! – Михал Юрич беспечно расхохотался. – Рука – ерунда, главное, что Машка в целости и сохранности.

– Это точно.

Маша, еще слабая, с упорной головной болью, была заботливо пристроена на диване в гостиной, обложена подушками и накрыта одеялом. Несмотря на жаркий день, ее сильно знобило, но память вернулась, и события прошлого вечера, не переставая, вертелись в мозгу.

Вокруг нее суетились трое мужчин, оказавшихся в одной связке этой ночью, сплотившихся в общей борьбе. Они отчего-то дружно считали, что лучшим лекарством для Маши является сладкий чай с лимоном, и Мария, никогда не клавшая сахар в чай, мученически пила четвертую чашку, пыхтя и отдуваясь. Чай готовился потечь из ушей, а они говорили наперебой, пытаясь прояснить Марии окончание страшной истории.

– Это у нас все Мишаня, он прям герой, через окно лез, по стене. Как Человек-паук. Который в красных трусах на штаны ходит. У нас же ключей не было, мы же не знали, что с тобой, вдруг этот вурдалак с тобой что-то сделал. Боялись, если вызывать спецов, дверь вскрывать, то можем время упустить…

– Я, Маша, не ожидал, что он так быстро решится. Это моя ошибка, я полагал, что он и дальше мутить будет, не станет действовать. За ним несколько дней уже человек был приставлен, следил, вот я и потерял бдительность. А тут вдруг человек звонит и сообщает, что твой хмырь на ночь глядя на твоей машине в магазин понесся, один. Ты ведь раньше ему машину не давала, да и что ему делать в магазине? Ну, до меня и дошло, что дело плохо. А сегодня пятница, я Валеру, охранника своего, на дачу отпустил, да и некогда ждать было. Я только Николаю Степановичу позвонил, вдруг, думаю, он что-то знает.

– О! Киф, как услыхал, что с Машей, возможно, беда, так в один момент выздоровел, в кровати не удержишь. Пришлось и мне с ним ехать, вдруг, думаю, завалится где-нибудь по дороге, а у меня все ж таки машина. Ваш, так сказать, кавалер, Мария, типичную для приезжего ошибку сделал – он про мосты забыл. Это у нас, у питерских, в крови, что ночью мосты разводят, а он забыл. Он до магазина доехал, а обратно застрял на набережной. Если бы не застрял, то и мы могли бы не успеть. Кто бы мне сказал, что я на старости за бандитами охотиться начну по ночам…

– Да козел он драный! Я ж ему, паразиту, половину своего инструмента отдал, чтобы мог работу начать, когда, паршивец, освободился, я болгарку почти новую подарил, только раз чиненную, а он мне по башке отгрузил в благодарность. И жена его та еще жучка. Ишь, тихой сапой хотели! Ты, Машуня, не беспокойся, с нее сейчас Пургин глаз не спускает. Я звонил, узнавал. Григорий Палыч, он же за тебя переживает, приехать вот хотел.

– Ты ему все рассказал, да? Зачем? – вяло спросила Маша, вертя в руках пустую чашку. Она боялась поставить ее на стол – вдруг еще нальют. Вот теперь и Пургин будет знать, какая она непутевая кляча. Пургину отказала, а поверила проходимцу. Дура и есть.

– Я сперва просто звонил, просил его пробить Вадима: где сидел, куда поехал, когда вернулся. А потом рассказал вкратце, просил, чтобы он за Сашкой-шалавой присмотрел. Так вот, Вадим твой в Талом срок мотал…

– Я знаю, догадалась. А ты-то как узнал?

– Я? Хе-хе. – Степаныч реденько захихикал. – Я, когда понял, что у тебя кто-то завелся, мужичок какой-то, я значения не придал сперва. Но только ты за столом мне рассказывала что-то и словом обмолвилась. Одно слово сказала, «всячески», вот тут я подозревать и начал, откуда у твоих бед ноги растут. Мишане рассказал…

– А Мишке то с чего рассказал? Его-то ты откуда знаешь? – Хоть и слабая, Маша не теряла интереса к происходящему. Понятно, значит, теперь и Мишка в курсе ее амурных дел.

– А познакомились мы. На лестнице встретились и познакомились. Я же теперь как курица ночью вижу, вот и принял Мишаню за Вадима. Похожи они обличьем. Это, кстати, нас на мысли тоже навело. Но это не я, это Мишаня догадался…

Маше было удивительно, что всего из себя яппи Михал Юрича кто-то называет запросто Мишаней. То ли Степаныч его не распознал, что вряд ли, то ли что-то в нем увидел, что Маша перестала замечать. Мишка, кстати, охотно на его обращение откликался, хотя Маша точно знала, что панибратства он терпеть не может.

– Мы, когда сопоставили все, что с тобой происходит, догадались об опасности. Я тогда слежку и приставил за ухажером твоим. И оказалось, что он утром выходит, якобы на работу, а сам к дружку своему едет, до вечера у него сидит. Или по городу болтается. Мой человек дважды его разговор с женой слышал, еще больше понятно стало.

– Это такой дядечка неприметный, лет сорок, да? Я его видела. Три раза видела. Я решила, что он за мной следит, и Вадиму рассказала. Не нужно было, наверно? – Маша расстроилась, она ведь хотела как лучше.

– Ты его заметила? – удивился Миша. – Вот тебе и профессионал! У него вообще-то репутация хорошая, у их агентства…

– Эх, Миша! Они же, видать, за неверными женами все больше следят, за гламурными блондинками, которые и не подозревают о слежке. А Мария ваша – Шерлок Холмс. Это же надо, узнать в человеке преступника по повадкам!

– Не хвалите меня, Дмитрий Семенович, я должна была раньше догадаться, – с досадой перебила профессора Маша. – Если бы я Мишку не подозревала все это время…

– Меня? – Изумлению Михал Юрича не было предела. – Меня подозревала? Мурка, почему меня? Ты что, решила, что я могу тебя обидеть?

– Решила, Миша, – виновато подтвердила она. – Я почему-то так с самого начала решила. Из-за квартиры, наверно. Сам посуди, твою квартиру оставили в наследство первой встречной, я думала, ты считаешь, что я на нее права не имею.

– Машка!!!

– Прости меня. А потом, когда это началось, мне все на тебя указывали. Говорили, что ты приходил, когда меня дома нет. А ты ведь никогда раньше без предупреждения не приходил, ты вообще не приходил, мы где-нибудь в ресторане встречались. Мне казалось, что ты не хочешь заходить, не можешь видеть, как я в твоем доме живу.

– Да нет же, Маша! Мне казалось, что тебе должно нравиться в ресторане, женщинам же всегда нравится в ресторанах. Я даже специально выбирал каждый раз новый, для тебя. А ты меня старательно избегала, я думал, что тебе со мной неприятно. А потом я разводиться начал, а потом у тебя этот гад появился. Слушай, Мария, и ты что, поверила, что я всех по голове лупил?

– Вот как раз это я плохо себе представляла. Но поверила. Как тут не поверишь, когда и жена твоя заявляется в сейфе шарить? Я еще думала, что твоя секретарша – это сообщница…

Михал Юрич окончательно расстроился. Эх, не знал он раньше, что является в ее голове предводителем банды мокрушников! Как он мог бросить ее одну, не помочь и не поддержать, позволить связаться с каким-то упырем? Почему, ну почему ему целый год казалось, что он ей неприятен, что лучше держаться от нее в стороне? Видимо, потому, что сам за себя боялся, боялся сказать лишнее, получить отказ и выглядеть смешным. Она так влекла его к себе, так манила, что он боялся нарушить установившееся между ними хрупкое равновесие, боялся потерять хотя бы то, что существовало между ними. Он всеми силами пытался дистанцироваться, решал свои проблемы, ссорился с женой, проводил время с сыном, а его Мурка-Мурашка все это время была совершенно одна. Отчего он решил, что у нее все хорошо? Оттого что у нее этот хмырь, с которым, кстати, до сих пор не все ясно? То есть совершенно понятно, что хмырь – подонок и преступник, но неясно, перестала ли она любить хмыря. Оттого, что она не жаловалась? Так она никогда в жизни не жаловалась, даже в детстве. А теперь лежит и светит фингалом вполлица, и у Михал Юрича от вида кровоподтека на ее лице, от разбитой губы до боли сжимается сердце.

– Алла Петровна не сообщница, ей пятьдесят лет, и у нее внуки, – устало сообщил он, снимая очки и двумя пальцами протирая глаза. – Она просто отличный секретарь.

Как будто в пятьдесят лет и с внуками нельзя быть сообщницей!

– А где он сейчас? – Маша избегала называть Вадима по имени, не могла.

– В отделении милиции. За попытку угнать автомобиль и ограбить магазин. Завтра пойдешь в отделение и напишешь заявление, что украл у тебя автомобиль и ключи от магазина, что пытался отравить и избил. Вон, у тебя синяк вполлица. Справку от врача я тебе обеспечу.

– Ничего я писать не буду и никуда не пойду, – твердо заявила Маша. Мысль о том, что придется еще хотя бы раз встретиться с Вадимом, даже если на суде, вызвала новый приступ дрожи. – Пусть катится.

– Мария, как же так? Его нельзя просто взять и отпустить, а без вашего заявления милиция ничего не сможет сделать.

– Пусть катится, – упрямо повторила она, стуча зубами.

– Что, знобит? Дмитрий Семенович, будьте так добры, принесите ей из спальни еще одно одеяло.

– Хе-хе. А ведь верно, – авторитетно и хитро заявил Степаныч. – Пусть катится. Прямо в Лошки, под светлы очи Пургина, примут с распростертыми объятиями. Главное, его тут в самолет посадить, а там уж встретят. Это, поверьте мне, пострашней милиции будет. Он сейчас там, в кутузке, сидит и мечтает, чтобы в «Кресты» отправили, а не в Лошки обратно.

Из спальни вернулся профессор Заблоцкий, одеяло он так и не принес. Зато прихватил с собой два прабабушкиных рисунка в рамках, что давно повесила на стену Мария. Вид у профессора был совершенно удрученный и растерянный.

– Мария, что это? – спросил чужим голосом, тонким и отрывистым. – Вот это вот, что такое?

Он потряс перед Машиным носом рамками, поводил у нее перед глазами. Маша недоуменно пожала плечами:

– Это прабабушка рисовала, я просто на стенку повесила, чтобы всегда перед глазами были.

От вида любимых картинок на душе сразу стало светло и приятно, словно скользнул по комнате солнечный лучик.

– Машенька, ты хорошая девочка, умненькая, – тонким голосом увещевал профессор, как будто на самом деле считал Марию Константиновну круглой дурой, – только скажи мне, пожалуйста, где ты это взяла?

– В папке. Там еще есть…

– Там есть еще? В папке? – Казалось, профессор бухнется в обморок, если получит подтверждение своих слов. Он торопливо, но очень аккуратно отгибал металлические крючки, доставал картинки из рамок.

– Ну да, это моя прабабушка рисовала. В папке и другие ее рисунки есть. Степаныч, помнишь, я тебе рассказывала про прабабушку?

– А, да, необычная история, – согласился Степаныч, начиная тревожиться. – Как молодая барыня за рабочего замуж вышла. А в чем дело-то?

– Машенька, ты меня извини, пожалуйста, ты не обижайся на меня, но только это не бабушка. Это не может быть бабушка.

– Не бабушка, я и говорю, – легко согласилась Мария, – это прабабушка.

– Нет, Маша, это не прабабушка, – профессор говорил так, словно шагал по тонкому льду: один неверный шажок – и пиши пропало. – Киф, посмотри сам, это не может быть прабабушка. Ты что, сам не видел? Ты же здесь жил!

Степаныч подошел поближе к другу, заглянул из-за спины, взял в руки один из рисунков. Рисунок у профессора пришлось забирать с видимым усилием, тот не мог выпустить его из рук. Степаныч, досадливо морщась и сквозь зубы проклиная собственное зрение, приближал картинку к глазам, отставлял подальше, на расстояние вытянутой руки, снова притягивал к себе.

– Ты думаешь? – с сомнением уточнил у профессора. – Экспертиза нужна.

– А что тут думать? Что думать? – Дмитрий Семенович начал кипятиться. – Нет, экспертиза нужна, слов нет, но я тебе и без всякой экспертизы скажу. Или ты моему слову в этом вопросе уже не доверяешь? Только ведь, по всей видимости, меня к этой экспертизе и привлекут. Но ты-то, ты-то как мог не видеть?

– Я к молодым девушкам в спальню не захожу, – сердито отрезал Степаныч, не желая лишний раз признаваться в слабости зрения. Впрочем, слабость зрения была тут ни при чем, и слепой должен был увидеть, если у него имеется соответствующее образование. Да и образования, по большему счету, не нужно было: от рисунков словно шел свет, один взгляд на них создавал настроение легкое и воздушное, на это мог быть способен только крупный мастер, величайший.

Маша и Михаил молча переводили взгляд с одного собеседника на другого, силились понять причину их излишнего внезапного волнения. Михаил догадался первым, Маша же принялась возиться в одеялах и с нетерпением дергать Мишу за рукав.

– Машенька, – осторожно обратился к ней профессор, – вы только не подумайте, я ничего не имею против вашей бабушки, я очень уважительно к ней отношусь, поверьте мне. Но только бабушка так не могла, что бы вы мне ни говорили… Маша… это Шагал, Маша.

– Прабабушка, – машинально поправила Мария, до которой еще не дошел смысл слов. – Куда шагал? Кто?

– Машка, это рисунки Шагала. Марка Шагала, – строгим, твердым голосом разъяснил ей Миша. Он всегда говорил с ней таким голосом, когда речь шла о чем-то важном. – Это не бабушкины рисунки, а подлинные рисунки Марка Шагала.

– Прабабушкины, – заладила Маша как попугай.

– Для тебя они прабабушкины, а для меня бабушкины, – не сдавался Миша, понимая, что не время прояснять сейчас запутанные родственные связи.

– Машенька, а где остальные рисунки? – Дмитрий Семенович был не в силах ждать, ему срочно, жизненно важно было сейчас же посмотреть остальные.

– В шкафу, в спальне. Я сейчас принесу, если хотите. – Маша попыталась выбраться из синтепоновых недр. Профессор занял низкий старт, чтобы бежать вместе с ней. – Но только вы, разумеется, что-то путаете…

– Машуня, только не Заблоцкий, – вынес свой вердикт Степаныч. – Димыч по Шагалу диплом защищал и кандидатскую, он с молодости по этому вопросу специалист. Раз он говорит, ты ему верь.

– И докторскую, – авторитетно подтвердил профессор, не в силах дождаться, когда Мария поднимется с дивана. Будь его воля, он бы подтолкнул, на руках понес, и только озабоченный вид распростершего над ней крылья Михаила остужал профессорский пыл.

Мария все-таки соизволила, качаясь на ходу от головокружения, сходить и принести старую папку с затертыми краями и обмусоленными тесемками. Папку профессор буквально вырвал из рук под неодобрительным взглядом Миши, аккуратно, словно музейную ценность, развязал, присмотрелся к верхнему рисунку и разочарованно вздохнул. Перед ним лежал не Шагал. Даже не плохая копия – так, неумелое подражание.

– Что, не то? – встревожился Степаныч. – Ошибся?

Дмитрий Семенович не торопился отвечать. Он, кряхтя, опустился на пол, принялся, словно пасьянс, раскладывать по ковру листки из папки. Пять листков в одну сторону и всего один, от которого расплылось в широкой улыбке без того круглое профессорское лицо, в другую. Рисунки из рамок он тоже добавил к тому, единственному.

Степаныч, не выдержав напряжения, ушел курить на кухню: когда нужно будет, позовут, не утаят.

Михаил, как заведенный, снимал и надевал очки.

Машка в нетерпении елозила по полу ногами в тапках, создавая ненужный, не соответствующий серьезности момента шум. Суетливо призывала присутствующих поверить, что прабабушка дружила в детстве с Шагалом, давно, в Витебске.

– Вот, получите ваши драгоценности, – вынес, наконец, вердикт профессор, перебивая Машу, осторожно прижимая ладонью меньшую кучку. – Разумеется, нужна специальная экспертиза, но, учитывая Машин рассказ о бабушкином детстве, могу с уверенностью сказать, что мы нашли то, что многие найти хотели, да не могли.

– Прабабушкином.

Профессор взглянул на нее с недоумением: ну какое это имело значение? Он по одному демонстрировал присутствующим рисунки.

– Обратите внимание, – специальным, профессорским, лекторским голосом вещал он, – три рисунка из восьми – это, с большой долей вероятности, работы руки Марка Шагала. Остальные пять прабабушкины. Разница очевидна.

– Ой, а вы знаете, – встрепенулась Мария, – я, когда их рассматривала, мне тоже казалось, что они разнятся между собой. Одни словно живые, а другие нет. Но я думала, что они просто у прабабушки не удались, хуже получились…

Профессор только выразительно хмыкнул: какие все же необразованные девицы пошли, самого Шагала с бабушкой перепутать! В его профессорской голове это не укладывалось.

– Миша, – вдруг повернулась к другу детства Мария, спросила подозрительно:—Ты знал?

Михал Юрич усмехнулся, беспечно пожал плечами:

– Не-а, не знал. Даже подумать не мог. Я их сто раз видел, но не мог себе представить… Я только в детстве никогда не понимал, почему мне их не дают играть, сразу же забирают. У моей мамы ведь тоже такие рисунки были, а потом делись куда-то. Сейчас понимаю, что она их продавала, и поэтому мы безбедно жили.

Маша переводила взгляд с одного рисунка на другой. Карандашные рисунки летящих над городом людей, наброски к будущим шедеврам.

Вот все и закончилось, все прояснилось. Она – наследница истинных ценностей, семейной реликвии. Свидетельница открытия. Хозяйка произведений искусства. Ну и что? Каким образом они ей дались, насколько перевернули все в ее жизни! Лучше бы их не было…

– Ну и что? – бесцветным голосом спросила она. – Зачем они теперь?

Глава 18. Снова Незабудка

Все повторялось с точностью как прошлый раз. Маша болела тяжело и упорно. Лежа, смотрела в одну точку, отказывалась от еды, не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать. Приглашенные Михал Юричем медицинские светила говорили умные слова, смысл которых сводился к следующему: тяжелое нервное потрясение и глубокая депрессия. Не разрешили оставлять ее в таком состоянии дома, забрали в клинику нервных болезней. И снова Степаныч, наплевавший на собственное здоровье, носился к Марии с домашними борщами и котлетами. Михал Юрич в пух и прах ругался с лечащим врачом, предлагая все имеющиеся в его распоряжении резервы.

– Ничего не нужно, Михаил Юрьевич, – пытался успокоить врач, – у нас есть все необходимое. В мозгу образовался стойкий очаг, но мы справимся, у нас лежат именно такие пациенты, это, так сказать, наш профиль. Только время, покой и положительные эмоции, а медикаментозную терапию мы проводим в нужном объеме.

Михаил плохо себе представлял, где взять необходимые Маше положительные эмоции, она равнодушно от всего отказывалась. Не видела ни малейшего смысла в своем дальнейшем существовании.

– Может быть, ее куда-нибудь в другое место перевести? В Швейцарию, может быть? Я узнавал, там хорошо лечат подобные случаи.

– В Швейцарию? – с усталым неудовольствием переспрашивал врач. – Что ж, можно в Швейцарию. Даже в Антарктиду можно, только не в географии здесь дело…

Маша была вроде бы в здравом уме, потому что внятно реагировала на отчеты регулярно являвшегося для доклада Ивана, оставшегося за старшего в магазине. Требовала вовремя выплачивать зарплату, не задерживать, улыбалась при известии о том, что Светка встала в магазине за прилавок, навела порядок в зале. Интересовалась всем, что было связано с бизнесом, но к собственной участи оставалась абсолютно равнодушной.

Светка регулярно приходила, помогала Маше вымыться, расчесывала волосы, терпеливо кормила.

Время шло, а улучшений в Машином состоянии не наблюдалось.

Один раз Миша пришел к Марии с сыном, собственной маленькой копией. Мишка в детстве был в точности такой же – Мария даже улыбнулась, проявила редкую эмоцию.

Данька смело подошел к кровати, долго, внимательно разглядывал лежащую Машу и изрек:

– Мне папа про тебя много рассказывал, и дядя Коля Степаныч. Я думал, что ты тетенька, а ты – девочка.

Маша удивленно подняла брови.

– Мамины подружки, которые с детства, их две, Катя и Наташа. Так вот, они – тетеньки, а ты девочка.

Миша поразился точности его слов. Худенькая, бледная, с двумя заплетенными Светкой косами, Машка ничем не напоминала взрослую женщину, лежала беззащитным ребенком с огромными, страдальческими глазами. Гламурных Катюлю и Натусю, Карининых копий, и близко нельзя было рядом с Машкой поставить. Мишка тяжело вздохнул – выхода он не видел. Он умел разруливать абсолютно бесперспективные ситуации на работе, считался умным и чрезвычайно грамотным в своей области, а единственной Мурке не знал чем помочь. Да, самая лучшая палата, одноместная, да, дополнительное внимание персонала, да, все возможные препараты и процедуры, а почти без толку.

Выход, как ни удивительно, нашел Данька со свойственным ему детским умом и проницательностью.

Маша, как обычно, лежала без мыслей, с пустой головой, когда в палату вошли Михаил и Данька. Михаил внес с собой плетеную корзинку для пикника, осторожно передал ее сыну. Данька скосил на Марию хитренькие глаза – как у Мишки, в очках, – опустился перед корзиной на колени, приоткрыл крышку. В корзинке что-то зашебуршило и зашевелилось, это шевелящееся Данька взял двумя руками и вытащил наружу. Светло-серый, лохматый комок шерсти яростно отряхнулся и громко залаял, вытаращив изумительные голубые глаза.

На этот призыв не замедлила явиться толстая тетенька в не первой свежести белом халате.

– Люди добрые! Да вы не с ума ли посходили? – заголосила она. В условиях специфической клиники вопрос ее звучал как-то двусмысленно. – Вы бы сюда корову привели еще.

Щенок, испугавшись громкого голоса, перестал лаять, присел, растопырив задние лапы, и накатил лужу посередине палаты. Михал Юрич невозмутимо приблизился вплотную к тетеньке и, широко улыбнувшись, опустил ей в карман денежку. Представительница медперсонала безо всякого стеснения оттопырила карман и придирчиво проверила содержимое. Очевидно, денежка оказалась хорошей, потому что гражданочка моментально сменила гнев на милость и просветлела лицом.

– Собачку привели? Манеська какая, кутька совсем еще. – Восторг в ее голосе был вполне искренним. И не беда, что причиной его, по всей видимости, было то, что плавно перекочевало в карман. – Ух ты, глазастенькая буська какая! Вы не волнуйтесь, я сейчас приберу тут за ней, помою.

Любопытный щенок перестал бояться тетки в белом, весело подбежал к кровати и, поставив на край толстенькие, мохнатые лапы, принялся обнюхивать Машу. Маша изогнулась, подняла щенка и посадила себе на живот, в благодарность за что была тут же щедро облизана. От щенка так вкусно пахло молоком, что Мария засмеялась, впервые за все время.

– Это кавказская овчарка, – пояснил Данька. – Она сто раз породистая, у нее даже медаль есть.

– Медаль? – недоверчиво переспросила Маша, прижимая щенка к груди.

Михал Юрич громко фыркнул от двери.

– Ну не медаль, – смутился Данька собственному залихватскому вранью. – Пока нет медали, но будет, ты не сомневайся.

Даньке казалось, что Маша недостаточно радуется. Такое дело – собаку подарили, надо до потолка прыгать, а она лежит.

– Ее зовут Незабудка. Она твоя, – объяснял ей, как маленькой.

– Моя? – изумилась Мария. И что прикажете теперь делать? – Незабудка, Незабудочка…

Маша приблизила лицо вплотную к щенячьей морде, поцеловала в теплый лоб. Щенок в ответ принялся неистово вылизывать ей щеку.

– А чья же! Вот видишь. Видишь, она тебя уже любит. А мне собаку купят, только когда мне десять лет исполнится, папа сказал.

– А еще папа считает, что собаке не место в больнице. Никаких денег не хватит в больнице с собакой лежать, – вмешался в разговор Михал Юрич, счастливый тем, что Машка проявляет какие-никакие положительные эмоции, те самые, на которые напирал лечащий врач. – Поэтому мы сегодня выписываемся.

– Куда? – спросила она с тоской. К собственной участи Маша была по-прежнему безразлична.

– Как куда? Разумеется, домой, – ответил радостно Данька. Он лежал в прошлом году в больнице со свинкой и знал, как это здорово, когда домой выписывают. – К тебе домой. Там пока папа живет, мы даже обед сами приготовили. Там еще дядя Коля Степаныч жил, но он тоже в больницу поехал, ему операцию делать будут.

Маша, уже готовая было собираться, снова засомневалась. Михаил живет в ее квартире, то есть в своей квартире, и она, возможно, будет только мешать. А у нее еще теперь собака, которая будет писать, какать и все грызть. И куда деваться? Не лучше ли оставить все как есть?

Папа подошел к кровати и твердой рукой забрал щенка:

– Собирайся, Мурка. Я тебя здесь не оставлю.

– Да-да, – подтвердил довольный Данька, – папа сказал, что он тебя больше никогда не оставит, потому что тебя одну ни на минуту оставить нельзя.

Маша перевела на папу вопросительный взгляд.

– И не надейся, – подтвердил папа.

– А что ты думала? Мы с папой дом купили на Ладоге, только там сейчас ремонт идет. А что ты думала? Такая большая собака должна жить на природе, а не в квартире. Так папа сказал. В новом доме знаешь сколько места! А я к вам приезжать буду на выходные. Так папа сказал.

Еще один недоверчивый и вопросительный взгляд в Мишкину сторону.

Маше показалось, что она мечтала об этом много лет, всю сознательную жизнь. Шли годы, а она не переставала мечтать. Эта мечта была всегда призрачной и несбыточной, это желание оставалось самым тайным и нереальным изо всех ее желаний. Ей было семь лет, когда Мишка при всех заявил, что они никогда не смогут пожениться, потому что они родственники, и у них дети будут уродами. А вслед за этим поругались бабушки, и Мишка надолго исчез из ее жизни. А потом у нее была семья, а потом у него была семья. А потом у нее был Вадим, похожий на Мишку, а Мишка все равно оставался в ее понимании родственником, и дети должны были быть уродами… А теперь, теперь вдруг до Маши дошло, что никакие они не родственники, и семьи у него нет, и у нее нет, и он никогда ее не оставит, и с детьми все в порядке.

– Угу, – красноречиво подтвердил Михал Юрич.

– А еще папа сказал, что он на тебе женится, и ты мне сестричку родишь, – сообщил Данька, чтобы Маша совсем уж не сомневалась.

Это было самое лучшее, самое красивое, самое романтическое предложение руки и сердца на всем белом свете.

Данька захихикал. Папа все ему объяснил про развод и про то, что папа и мама имеют право на личную жизнь, и это никак на любви к нему не отразится. Поэтому он был, в принципе, не против свадьбы и сестрички, только считал это девчачьими выдумками и телячьими нежностями. Он даже от телевизора отворачивался, когда там дядьки с тетьками целовались. Но зато на свадьбах всегда торт большой и вкусный, это он тоже в телевизоре видел.

Когда они спускались на лифте и Данька, казалось, был полностью поглощен Незабудкой, Маша наклонилась к самому Мишкиному уху и тихо уточнила:

– А можно я тебя буду ревновать? Сильно-сильно.

– Сильно-сильно не надо, – так же тихо ответил счастливый яппи с глупой улыбкой до ушей, – ревнуй немножко.

– О-ооооо!!!—простонал вездесущий Данька, закатив глаза.

Ох, права, как права оказалась старообрядческая старуха, что покоилась с миром на далеком-предалеком тихом деревенском кладбище. Одно слово, колдовка.

– Миша, ты ангел? – недоверчиво спросила Мария.

– Еще какой. – Он даже не удивился вопросу. И так понятно.

Content

Лидия Ульянова
Размах крыльев ангела

* * *

Часть первая Маша Македонская

Глава 1. Замуж

Глава 2. Переезд

Глава 3. На новом месте

Глава 4. Александра

Глава 5. Другая деревня

Глава 6. Гавриловна

Глава 7. Незабудка

Глава 8. Работа

Глава 9. Македонский

Глава 10. Степаныч

Глава 11. Тапки

Глава 12. Этюды

Глава 13. Пурга и Незабудка

Глава 14. Божий человек

Глава 15. На работу

Глава 16. Клад

Глава 17. Обыденность

Глава 18. Новость

Глава 19. Болезнь

Глава 20. Домой

Часть вторая Мария Мурашкина

Глава 1. Долгожданная встреча

Глава 2. Поиски работы

Глава 3. Магазин

Глава 4. Иван

Глава 5. Гости

Глава 6. Другие гости

Глава 7. Вадим Кузнецов

Глава 8. Список

Глава 9. Покушение первое

Глава 10. Парочка

Глава 11. Степаныч

Глава 12. Неприятный визит

Глава 13. Несостоявшееся знакомство

Глава 14. Девочка

Глава15. Быть опером

Глава 16. Праздник

Глава 17. Ангел и Шагал

Глава 18. Снова Незабудка