Адам-Трой Кастро

Невидимые демоны

Глава 1

Чудовище сидело на краю койки, глядя в пол своей безукоризненно чистой камеры, зажав руки меж колен — поза, которая у иного заключенного говорила бы об отчаянии, но в его случае демонстрировала высокомерное равнодушие. Он не выказывал ни страха, ни чувства вины, ни беспокойства за свою судьбу. Казалось, ему просто скучно, но его это не тяготило; скорее, он радовался заключению — ну, что-то вроде каникул, возможность отдохнуть от более серьезных проблем.

Чудовище оказалось юношей приятной наружности, среднего роста и не слишком впечатляющего телосложения. У него были бледно-голубые глаза, светлые волосы и здоровый цвет лица. В том, как он держался, ничто не говорило о скрытых глубинах души, порочности или о чем-нибудь подобном. Обаятельная полуулыбка и спокойная манера, с которой он напевал популярные песенки, дожидаясь суда, поражали.

Андреа Корт стояла у двери конференц-зала в здании посольства и изучала изображение чудовища. Огромное, оно занимало все пространство над длинным столом, нависая над двумя дюжинами несчастных дипломатов, которые вот уже несколько месяцев пребывали в ужасе. Они предложили Корт место за столом, но она осталась стоять, единственная в зале, это была привычка, выработанная много лет назад. По мере возможности Корт старалась не сидеть в присутствии других людей. А также не есть. И не спать.

Поскольку сама была чудовищем.

Человек из проекции покачал головой, словно получал удовольствие от смущения Корт, и она прищурила карие глаза.

— Изображение сделано в реальном времени?

— Из камеры, — ответил ей один из дипломатов.

Все они старательно отводили глаза от чудовища, точно боялись, что его безумие заразно. А еще они не смотрели на Корт.

Андреа не намеревалась разбираться в их мотивах. Лучше всего, если они увидят в ней закоренелого бюрократа, профессионала до мозга костей, человека только по случаю и недосмотру. И потому она носила строгую, чисто функциональную серую одежду; коротко стригла волосы, оставляя лишь один локон, который спускался до плеча; следила за тем, чтобы ее лицо ничего не выражало, а голос звучал холодно и спокойно, без какого бы то ни было намека на женственность. Если она выполнит задачу так же, как и все предыдущие, земные дипломаты будут за спиной называть ее сукой. Инопланетяне, наверное, тоже. Разумеется, именно этого она и добивалась: не только на работе, но и вообще в жизни.

Она с силой укусила указательный палец, переступив через болевой порог.

— Он знает, что идет запись?

— Да.

— Он знает, что мы сейчас за ним наблюдаем?

— Запись делается круглосуточно. Если вас интересует, знает ли он, что сейчас адвокат смотрит на него в первый раз, ответ — нет.

Посол Лоури, тусклый карьерист, чей профессионализм был обратно пропорционален самомнению, пробормотал:

— Ему все равно плевать.

— Вы держите его в полной изоляции вот уже шесть стандартных месяцев, — проговорила Корт. — Меня бы удивило, если бы он не начал демонстрировать признаков апатии.

— Посмотрите на него. Дело тут не в апатии — ему плевать. Корт кивнула, принимая слова посла.

— А каким он был до ареста?

Дипломаты, сидевшие вокруг стола, переглянулись, безмолвно пытаясь договориться между собой, кто же будет отвечать на вопросы. Стройная молодая женщина лет двадцати пожала плечами.

— Вежливый. Дружелюбный. Воспитанный.

— Вялый, — вставил другой дипломат.

— Вот-вот, — поддержала его молодая женщина. — Вялый. С такими не заводят дружбы.

— Никакой индивидуальности, — заявила другая. За ее словами прозвучало: вроде тебя.

Корт осталась довольна.

— Впрочем, я слышал от его охранников, — проговорил посол Лоури, — что в последнее время он несколько изменился.

— В каком смысле? — спросила Корт.

— Ну, просидев шесть месяцев в тюрьме, дожидаясь, когда из Третьего Лондона прибудет адвокат, трудно остаться прежним.

Третий Лондон был передвижным миром-комплексом в космосе, освоенном хомо сапсами[1], домом трех миллиардов людей, где располагались центральные офисы Дипломатического корпуса Конфедерации. Аскетичная квартирка в административном комплексе — вот и все, что Корт называла своим домом. Впрочем, бывала она здесь крайне редко.

Она постучала ногтем по зубам и спросила:

— Он не казался расстроенным, когда вы его арестовали?

— Нет, — ответила молодая женщина. — Он улыбался, ну вот как сейчас.

Ее поддержал дружный хор голосов.

— А если он не понимает, что совершил преступление? Может быть, удастся объявить его безумным?

— Мы думали об этом, пока вы к нам летели, — сказал Роман Китобой, ее официальный помощник здесь, на Катаркусе.

Несмотря на свирепо звучащее имя, он был безобидным толстяком с круглым лицом, на котором нечасто появлялось выражение отвращения. Однако чудовище вызывало у него такие сильные чувства, что он не умел с ними справиться. Понимая, что Корт на него смотрит и оценивает его реакцию, он попытался говорить спокойно.

— Мы даже предложили ему лечение, если он согласится сотрудничать и не станет нам мешать, когда мы заявим, что он психически нездоров. Он категорически отказался. И сообщил, что прекрасно осознавал значение своих поступков и с радостью повторил бы все сначала, будь у него такая возможность.

— Значит, этот наглый ублюдок в полном порядке, — проговорила Корт.

— Конечно. Он знает: ему ничего не грозит. Если честно, Советница, мне кажется, что ситуация, в которой он оказался, доставляет ему определенное удовольствие.

Корт, подозревавшая то же самое, снова вцепилась в свой палец.

— Вы думаете, дело именно в этом? Он хотел поставить нас в дурацкое положение перед инопланетными делегациями?

— Мне такая мысль приходила в голову… Но вряд ли. Мерзавец просто получает удовольствие, наблюдая за тем, как мы бегаем и суетимся, пытаясь разгрести кучу дерьма, которую он тут наложил.

— Любитель дешевых сенсаций?

— И настоящий, патологический садист, — добавил Китобой. — Ужасное сочетание, Советница.

— В особенности для дипломата, — проговорила Корт.

— И уж конечно, — вставил один из послов, — не во время первого контакта.

Посол Лоури возмущенно пробормотал:

— Ублюдок!

Корт считала, что если он не в состоянии предложить ничего конструктивного, лучше бы помолчал. И адресовала очередной вопрос Китобою, который по крайней мере производил впечатление разумного человека.

— А как насчет инопланетных делегаций? Что они говорят о случившемся?

— Неофициально? Они считают, что он абсолютно здоров. Но ему удастся избежать наказания за убийство. Они отлично понимают: местные жители ни судить, ни свидетельствовать против него не смогут. А мы в их глазах — чуть ли не соучастники, которые стремятся прикрыть очередное зверство, совершенное человеком.

Корт поморщилась. История отношений человечества с инопланетными цивилизациями частенько сводилась к необходимости загладить вину и забыть о прошлых преступлениях.

Преступления — вроде того, которое совершил их подопечный — давали сильные козыри в руки тех, кто говорил, что хомо сапсам не место в цивилизованном космосе.

— Они, по крайней мере, дадут мне возможность работать?

— Сделают вид, — сказал Китобой. — Но не пройдет и суток, как они примутся за вас всерьез. А потом начнут твердить, что вы ничем не отличаетесь от чудовища, которое сидит у нас в тюрьме.

Корт вспомнила ночь, наполненную боевым кличем, и подумала: «А я и есть чудовище».

Но это не помешает ей выполнить ее работу.

Глава 2

Катаркус не представлял собой ничего особенного: скалистая планета, где преобладают пустыни, но кое-где попадаются внутренние моря и джунгли, окружающие экватор ярко-зеленым поясом. Андреа Корт решила, что видела достаточно для удовлетворения собственного любопытства.

Обзорная экскурсия, на которой настоял Китобой, прежде чем доставить ее на конференцию, никоим образом не изменила к лучшему ее отношение к планете. Как и запах, витающий в воздухе — не горький, но и не напоенный сладостными ароматами, однако сразу узнаваемый, поскольку у всякой новой биосферы имелся свой особый воздух.

Люди, любившие путешествовать, говорили, что именно сочетание ароматов является для каждой планеты отличительным знаком чем-то вроде личной подписи. Корт давно обнаружила: у нее от этих диковинных запахов болит голова.

Но тут она ничего не могла поделать. Она ненавидела другие миры. Корт провела большую часть своей жизни в передвижном мире, а когда стала юристом, постоянно занималась сложными проблемами и катастрофами, которые почти неминуемо происходили, если людям позволяли вступить в контакт с системами, развивавшимися естественным путем, и потому предпочитала искусственную среду обитания, которую по крайней мере можно наделить здравым смыслом. Живые миры вызывали отвращение, а этот к тому же казался гораздо более мерзким, чем другие. Но это опять-таки никак не скажется на ее работе.

Чудовище звали Эмиль Сэндберг, в его файле содержалась масса бессмысленных фактов, касающихся жизни молодого человека, и никаких объяснений, что же заставило его заняться хладнокровным убийством аборигенов. Сэндберг прожил двадцать четыре стандартных земных года, был экономическим беженцем из потерпевшего крах промышленного содружества, находившегося на границе Конфедерации. В психологической характеристике сообщалось, что его эмпатия и воображение — на нижней границе нормы; иными словами, человек-пустышка, сумевший каким-то образом показать очень высокий результат в индуктивном мышлении, а потому принятый, пусть и мелким клерком, в состав дипломатической миссии.

Он провел на Катаркусе три года, сумел завязать не слишком близкие, но вполне приятельские отношения со своими коллегами; его считали достаточно квалифицированным специалистом в области торговли с представителями семи других народов, путешествующих в космосе и имеющих здесь свои посольства.

К Сэндбергу хорошо относились — как относятся к людям, которые никому не мешают. Никто не мог с уверенностью сказать, что знает его. Его называли серым, незаметным, лишенным индивидуальности. Скучным. И не обнаруживали никаких признаков психической болезни. Однако выяснилось, что по крайней мере шесть раз за время пребывания на этой планете он спускался в подземные колонии туземцев, выбирал одного и методично резал его на куски. Это могло продолжаться до бесконечности, если бы представитель делегации Рииргаана не оказался свидетелем одного из убийств Сэндберга.

Корт договорилась о встрече с рииргаанцем сегодня днем, а кроме того, должна была представить свои соображения по поводу данного дела местному межвидовому Совету. Если ей повезет и Совет продемонстрирует благодушие, она сумеет убедить их, что один психически больной индивидуум не может считаться характерным представителем целого народа. Но будет трудно. После катастрофы в Хоссти, кризиса на Штоке и резни в посольстве на Влхане — трех инцидентов, случившихся в прошлом году — дипломатическое сообщество больше не желало верить в добрую волю надменных хомо сапсов.

Глава 3

Представительство людей не имело собственной тюрьмы, поэтому Сэндберга поместили в наспех переоборудованный бокс клиники посольства. Охранял его тощий и робкий служащий посольства, вооруженный лишь криогенным распылителем пены. Он не прошел специальной подготовки, необходимой для охранника, и чувствовал себя крайне неловко. Он смущенно открыл дверь перед Корт. Убедив Китобоя, который ужасно беспокоился о ее безопасности, что сопровождать ее нет никакой необходимости, Андреа Корт вошла в камеру одна. Прежде чем человек на кровати успел отреагировать на ее появление, она быстро огляделась, заметив несколько бумажных книг и сканер для текстов.

Заключенный радостно улыбнулся посетительнице, словно давней знакомой, встал и протянул ей руку:

— Привет.

— Привет, — сухо сказала она, демонстративно не замечая руки. Сэндберг, обреченно пожав плечами, сел на койку.

— Может, присядете?

— Спасибо. — Она осталась на ногах. — Я проделала длинный путь, чтобы встретиться с вами, Эмиль.

Он ухмыльнулся, и она тут же изменила свое мнение по поводу его улыбки — она была не дружелюбной, а нахальной.

— Фу-у-у. Бюрократизм.

— Андреа Корт. Представитель юридического совета Дипломатического корпуса.

— Махровый бюрократизм, — сказал он, и его улыбка стала еще более кривой. — Надо сказать, долго же вы сюда добирались, мэм.

Корт, которая провела последние два месяца, страдая от высокого тяготения, с которым никак не желал мириться ее желудок, совсем не хотела вспоминать о своем путешествии.

— Ну, в конце концов, я здесь. Сэндберг оглядел ее с головы до пят.

— Не знаю, как мне к этому отнестись, мэм. Ну… вы симпатичная и все такое, мне нравятся ваши ножки, но вас ведь послали сюда, чтобы вы проследили за тем, как меня будут линчевать, не так ли?

И об этом человеке говорят, будто он лишен индивидуальности?

— Я не прокурор, Эмиль.

— Возможно, и нет, но я по глазам вижу: вы мечтаете оказаться среди присяжных. — Сэндберг весело, без намека на горечь рассмеялся, демонстрируя, что ему плевать на все мнения, кроме собственного. Потом похлопал рукой по матрасу рядом с собой. — Я не собираюсь к вам приставать, дорогая. Но ужасно хочу, чтобы вы сели. Иначе я просто сверну шею, разговаривая с вами.

В его голосе не было и тени агрессии, но уже то, что Андреа находилась в одной с чудовищем комнате, вызывало у нее тошноту.

— Вашу проблему легко решить, узник. Вы можете встать. Более того, я на этом настаиваю.

Сэндберг закатил глаза, но, стукнув руками по коленям, с видом мученика поднялся на ноги.

— Слушаюсь, мэм!

Корт пожалела, что у нее нет никакой бумажки, куда она могла бы заглянуть, или, на худой конец, медицинского справочника. А еще лучше — коллеги, чтобы отвести его в сторону и посоветоваться относительно этого случая. Все, что угодно, только бы оттянуть предстоящий разговор хотя бы на несколько секунд, необходимых для того, чтобы взять себя в руки.

— Как мне известно, вас застали в тот момент, когда вы копались, во внутренностях катарканца. Перед этим вы ампутировали ему конечности. Позже вы сами признались, что совершали похожие преступления шесть раз. Вы также заявили об отсутствии мотивов убийств, если не считать желания немного развлечься. Все правильно, Эмиль?

— Вас информировали исключительно точно, мэм.

Корт приблизилась к нему так, что почти касалась его лица.

— Вам нравится убивать?

— Иногда. — В глазах Сэндберга искрилось веселье.

— А мучить?

— Это самое интересное. Вы пытали катарканцев?

— Не думаю, что данное слово подходит в нашем случае. То есть с этим видом существ.

— Ваше «хобби» распространяется только на катарканцев или же вы включили в круг своих интересов и другие виды разумных существ?

— А вот это вас не касается, — внезапно оскалившись, заявил Сэндберг.

Значит, когда-то в прошлом, в другом мире, где побывал негодяй, в темных, скрытых от людских глаз уголках спрятаны еще тела. Наверное, в детстве он обожал «экспериментировать» с животными, потом служба в Дипломатическом корпусе предоставила ему более широкий выбор возможностей. А вдруг удастся доказать, что кое-какие из нераскрытых преступлений — на его совести, забрать дело Эмиля у местных властей и таким образом разрешить все сомнения… Впрочем, Сэндберг не вел бы себя так игриво, не будь он уверен в своей безнаказанности.

Она улыбнулась ему столь же злобно и заявила:

— Хорошо, оставим ваши старые подвиги и займемся убитыми катарканцами.

— Это значительно сэкономит время, — кивнул Сэндберг.

— Зачем вы их убивали, Эмиль?

— Вы топчете жуков, мэм?

Андреа вспомнила залитое кровью, истерзанное тело инопланетянина, который не мог подняться, пытался остановить ее, умоляюще протягивая к ней руки; лицо, опухшее от ударов и почти неузнаваемое, глаза существа, которого она когда-то считала своим вторым отцом…

— Значит, вот как вы рассматриваете свои преступления?

— Примерно. Вы за ними понаблюдайте, а потом скажите мне, что думаете иначе.

— Эти так называемые «жуки» были разумными существами.

— Слышал много раз, — сказал он совершенно спокойно, а потом криво ухмыльнулся. — Только я не вижу в них ничего разумного.

— Иными словами, вы собираетесь объяснить свое поведение тем, что, по вашему мнению, катарканцы не являются разумными существами?

— Я ничего об этом не знаю, просто не вижу в них особого разума, вот и все.

Ублюдок ничего не боялся, даже не волновался. Он нагло рассчитывал на дипломатический иммунитет. А еще ему было известно, что сама природа существ, которых он убивал, защитит его от их собственного правосудия. Следовало отдать ему должное: Сэндберг выбрал идеальные жертвы для своих развлечений. Однако Андреа, подавив спазмы в горле, сказала:

— Вы совершили шесть убийств, Эмиль. Если вы думаете, что ваш поступок кажется мне нормальным или даже благородным, если вы думаете, будто меня интересует, что вы там видите или не видите, значит, вы больны еще более серьезно, чем я думала. Обещаю вам, я сделаю все, чтобы вы заплатили за ваши преступления.

— Их было гораздо больше шести, — по-прежнему спокойно заявил Сэндберг. — Да, мне доставляло удовольствие убивать их; кроме того, на этой дурацкой планете совершенно нечем заняться. Но если вы хотите, чтобы меня настигло правосудие, вам придется разобраться с несколькими проблемами, мэм, верно?

— Можете не сомневаться, я справлюсь.

Сэндберг демонстративно зевнул.

— Угу. Справитесь. Думаю, нам пора заканчивать, мэм. Я хочу спать.

Он улегся на кровать спиной к ней и принялся притворно храпеть.

Андреа несколько мгновений смотрела ему в спину, раздумывая, не объявить ли его социопатом. По долгу службы ей пришлось довольно близко общаться с несколькими индивидуумами, относящимися к данной категории (сидящими как за канцелярскими столами, так и за тюремными решетками), и она всегда реагировала на них одинаково: инстинктивное, глубинное отвращение и — приходилось признать — нечто, сходное с завистью. Она попыталась представить, как живет человек вроде Сэндберга, человек, который не имеет никаких внутренних запретов и может делать все, что пожелает. Он выходит сухим из воды, не чувствуя ни угрызений совести, ни сожалений, ни даже смущения. Пожалуй, это своего рода свобода. Хотя сама Андреа не хотела бы получить такую свободу — даже если бы ей удалось забыть о крови, которую она пролила. Впрочем, следует признать, что такая философская концепция весьма привлекательна — в каком-то смысле сродни одной из многочисленных форм инопланетной жизни.

И именно по этой причине — среди прочего — она дала себе слово уничтожить Сэндберга.

Корт повернулась и направилась к выходу. Он позвал ее, прежде чем она успела выйти:

— Да, и еще кое-что. Вы меня слышите, Андреа?

Она неохотно повернулась.

— Да.

— Надеюсь, вам повезет в поисках судьи и присяжных.

Глава 4

Роман Китобой был достаточно умен, чтобы понять нынешнее желание Корт, и достаточно профессионален, чтобы предоставить ей это — почти целых пять минут тишины. Они шли по коридору из посольского госпиталя, когда он продемонстрировал, что не намерен хранить молчание вечно.

— С вами все в порядке?

— Да. — Ее тон указывал, как сильно ей не понравился его вопрос.

— Простите. У меня сложилось впечатление, что вы потрясены…

— Дело в воздухе. Он здесь немного более разрежен, чем я привыкла. Отведите меня в долину, где живут аборигены, и увидите: я буду чувствовать себя значительно лучше.

— Как скажете, — проговорил Китобой, его официальное согласие было приправлено нотками неодобрения — умение, в котором так поднаторели дипломаты.

Корт разозлилась.

— Он не первый убийца, с которым мне довелось столкнуться, наемник.

Китобой напрягся, услышав свой статус, свидетельствующий о разнице в их положении: он связан договором, она — свободная женщина.

— Я знаю, что вам неоднократно приходилось встречаться с убийцами.

Корт наградила Романа хмурым взглядом, ей показалось, будто в его словах прозвучало неприкрытое обвинение — но уже в следующее мгновение она сообразила: он говорит о преступниках, с которыми она имела дело в качестве адвоката.

— С несколькими пришлось познакомиться, — сказала она. Затем, решив, что не стоит держаться столь высокомерно и настраивать против себя этого человека, добавила: — Не могу сказать, чтобы я к ним притерпелась.

— Хорошо, — заявил Китобой так сухо, что Корт не смогла понять, чего в его тоне больше — сарказма или доброжелательности.

Они вышли из госпиталя, затем пересекли квадратный двор, любовно украшенный служащими Дипломатического корпуса. Поскольку растения с других миров ввозить запрещалось, здесь посадили деревья, кусты и траву, собранные в самых разных уголках Катаркуса, и разбили великолепный сад. Тут и там виднелись гладко отполированные светящиеся камни, в центре которых был установлен шест с развевающимся флагом Дипломатического корпуса. В результате получилось нечто среднее между земным садом и катарканским.

Народу на территории представительства оказалось совсем немного. Даже сейчас, когда преступления Эмиля Сэндберга бросили тень на все человечество, заставив многих сомневаться в целесообразности присутствия здесь людей, жизнь шла своим чередом, и служащие корпуса отправились в самые разные уголки планеты. Впрочем, трое наемников, которые устроились перекусить и погреться в лучах теплого катарканского солнышка, откровенно уставились на Андреа, когда они с Китобоем проходили мимо. Смотрите — адвокат, ее прислали заняться делом Сэндберга.

Китобой провел ее по коридору с куполообразным потолком, который разделял на две части спальни персонала, затем обогнул длинное белое сооружение непонятного назначения, увидел, кто поджидает их около ангара, и смачно выругался:

— Дерьмо!

У входа в ангар стояли четыре инопланетянина — приземистый невысокий берштиэни, бледный с длинной шеей тчи, совершенно спокойный рииргаанец, а в воздухе висел плоский экран, представляющий ИИ — все они, вне всякого сомнения, явились в представительство с официальным визитом, не имеющим никакого отношения к расследованию Корт, которое еще находилось в зачаточном состоянии. В конце концов, делегации разумных существ, находящихся на стадии первого контакта, должны время от времени делиться имеющейся у них информацией, которую лучше всего передавать напрямую. Однако четверка инопланетян очень кстати для себя оказалась именно в этом месте и в это время. Возможно, они о чем-то и беседовали между собой — скорее всего, пытались придумать причину, по которой оказались прямо на пути Корт, но, как только та приблизилась, тут же замолчали.

— Вы можете просто кивнуть и пройти мимо, — предложил Китобой. — Вы ведь еще даже не побывали на месте преступления.

Корт, разумеется, это знала; но еще она знала, что, будучи официальным лицом, в чьи обязанности входит разобраться с делом Сэндберга, она вынуждена выступать в роли оселка, о который будут заточены все топоры.

— Не беспокойтесь. Все равно когда-нибудь придется с ними беседовать.

Тчи, угловатое тонкое существо с копной серых кудрявых волос, обратился к ней первым:

— Прошу прощения. Вы представитель закона хомо сапсов, адвокат по имени Андреакорт?

Андреа удивилась тому, что ее имя стало известно всем заинтересованным сторонам так быстро.

— Да. Чем могу помочь?

Кругленький, маленький берштиэни, демонстрируя склонность своего народа к излишнему энтузиазму, принялся от возбуждения подпрыгивать на месте.

— Для нас большая честь познакомиться с вами, адвокат Корт. Я Мекил Ном из делегации Берштиэни. Насколько мне известно, у вас за плечами долгая и успешная карьера в качестве представителя закона…

— Карьера, — перебил тчи своего более дружелюбного коллегу почти с сухим высокомерием, приправленным уверенностью в собственном превосходстве, — оказалась столь успешной, потому что ее вид предоставил огромное количество возможностей для расследования преступлений, совершенных на других планетах. Вне всякого сомнения, если ее народ будет продолжать сеять хаос среди аборигенов других миров, у госпожи Корт появятся дополнительные шансы отточить свое мастерство и продемонстрировать талант… В данном вопросе ваши моральные устои сослужили вам плохую службу, Мекил; лично я не стал бы использовать слово «успешный». Он окинул Андреа оценивающим взглядом и сказал:

— Позвольте представиться. Я Советник Гейр Раиг, представитель Республики Тчи и член Комитета по контакту. Я прибыл сюда двадцать местных дней назад и сразу же приступил к собственному расследованию, чтобы не позволить людям извратить факты и помешать свершиться правосудию.

Ни один мускул не дрогнул на лице Корт.

— Могу вас заверить, господин Раиг: Конфедерация хомо сапсов не собирается извращать факты и мешать правосудию.

— Ваше присутствие здесь говорит об обратном. Мне удалось выяснить, что вы поддерживали людей в 60 % обвинений, выдвинутых против них властями других миров. Как вы объясните столь вопиюще несправедливое использование данной вам власти?

Еще один дипломатический фокус, к которому мастерски прибегали представители Тчи — задать вопрос вроде: «Когда вы перестанете бить жену?». Ответить на него так, чтобы не оказаться виноватым, невозможно. Корт спрятала раздражение за дежурной фразой:

— Я с радостью отвечу на все ваши вопросы, когда закончу расследование.

— Разумеется, — не сдавался тчи. Учитывая безумный шовинизм хомо сапсов, вам необходимо сначала установить, насколько представители других видов похожи на вас, чтобы решить, стоит ли признавать, что против них совершены страшные преступления.

— Должен заметить, что сами вы демонстрируете истинную беспристрастность, сэр… — вмешался Китобой.

И хотя Корт тоже была в ярости, она жестом остановила своего спутника и закончила:

— Вы совершенно напрасно, мистер Раиг. Никто — за исключением, возможно, самого Сэндберга — не пытается приуменьшить значение совершенных преступлений.

— Почему же он до сих пор в вашей тюрьме? Не сомневаюсь, вы намерены помешать аборигенам предать его суду.

— Вам прекрасно известно, почему, — ответил Китобой.

— Мне известна официально названная причина. Но я намерен убедиться в том, что ваше посольство не использует ее в качестве удобного повода, чтобы держать у себя преступника.

— Мы должны убедиться в том, что катарканцы способны его судить, — сказала Корт.

— Понятно, — заявил Раиг. — А если окажется, что они не способны? Учитывая убогую историю вашего не вполне здорового народа, с чего вы взяли, что сами обладаете необходимыми качествами?

Ответов было много: дипломатический, юридический, оправдательный, даже злобный. Но ни один из них не являлся достаточно убедительным. И ни один из них не объяснял человеческой истории, написанной кровью невинных жертв. Ни один из них не мог прогнать ее собственные воспоминания о падающих на землю телах в то ясное, солнечное утро.

Прежде чем Корт заговорила, вмешался представитель делегации Рииргаана, который издал пронзительную трель, служившую у его народа эквивалентом смеха.

— По правде говоря, мы вам не завидуем, Советница Корт. Трудно найти ответы на вопросы, на которые априори нет ответов. Но не забывайте: в такое сложное положение вас поставил ваш соплеменник, Сэндберг.

— Это верно, — согласилась с ним Андреа. — И все же я постараюсь найти ответы.

— Ну что ж, попробуйте.

На плоском экране ИИ засветились буквы: Мы все крайне заинтересованы в том, чтобы правосудие свершилось.

В контексте разговора эти слова звучали вызывающе, с намеком на угрозу, совсем как пожелание Сэндберга поискать надежных присяжных.

В конце концов, ей уже известно, что на Катаркусе правосудия нет.

Глава 5

Китобой уверенно пилотировал глиссер высоко над пустыней Катаркуса, в небе почти не было облаков, и Корт прекрасно видела расстилавшийся внизу скучный пейзаж. Светло-коричневые пятна тут и там сменялись более темными — земли, обработанные аборигенами, о которых так много говорили.

Во время первого обзорного полета Китобой без умолку восхищался красотой пейзажа, Корт ее просто не видела. Возможно, здесь действительно великолепно, а может быть, если человек долго сидит на одном месте, он начинает тосковать по красоте и ищет ее там, где нет даже намека на прекрасное.

Стоило ей перехватить взгляд Китобоя, как он тут же открыл рот:

— Ненавижу тчи.

Андреа посмотрела на спутника и проговорила:

— Необычное заявление для дипломата.

— Я знаю, что должен всех по крайней мере уважать. Поверьте, я стараюсь. Изо всех сил. Мне нравятся рииргаанцы и берштиэни. Я даже с удовольствием играю в логические игры с ИИ. Но тчи с их надменностью и чувством превосходства… иногда мне хочется биться головой о стену. Выходит, что я расист, Советница?

— Нет, — ответила Корт. — Вы ведете себя именно так, как хотят тчи. Они делают это сознательно. В контексте их культуры любое общение — что-то вроде словесного поединка. Они очень напористы, в особенности с теми, кто, по их мнению, в состояний стать достойным соперником… Иногда бывает довольно трудно понять, когда тип вроде Раига следует протоколу, а когда в самом деле угрожает.

— А как вам показался Раиг? Он просто хотел с вами поздороваться — на свой манер — или от него следует ждать неприятностей?

— Пока не знаю, — ответила Андреа и подумала: следует ждать неприятностей.

— Во время разговора с инопланетянами я заметил еще кое-что, — помолчав, проговорил Китобой. — Вы их не любите, верно?

Корт постучала ногтем по зубам.

— Я отношусь к ним совершенно спокойно.

— И все же вам не по себе, когда они рядом.

Корт снова постучала по зубам.

— Мне не по себе, когда рядом кто-либо.

Китобой нахмурился.

— Вы столь стеснительны, Советница? В жизни не поверю. Ваш высокий статус…

— Я далеко не стеснительна, Китобой. Речь идет о предпочтениях. Я не слишком высокого мнения обо всех разумных существах.

Китобой совсем помрачнел.

— Так-таки обо всех?

— Именно. О людях, инопланетянах, искусственном интеллекте, промежуточниках, комбинантах. Покажите мне существо, которое в состоянии думать, и я докажу вам, что ему нельзя доверять.

Собеседник явно пытался понять, насколько серьезно она говорит.

— Но вы же сами мыслящее существо, Советница!

— Да. Я мыслящее существо, а потому не являюсь исключением.

— Хм-м-м. Значит, у вас довольно ограниченный выбор, когда речь идет о друзьях?

— Только по одной причине, — сказала Андреа и посмотрела ему прямо в глаза. — Я никогда не старалась их приобрести.

Китобой отвернулся и принялся всматриваться в пустое пространство впереди — делая вид, будто следит за управлением глиссера. Корт поверила бы, если б не видела, что перед началом полета он задал направление автопилоту. Через некоторое время, не глядя на нее, Роман подал голос:

— Вы не обидитесь, если я скажу, что ваши слова меня огорчили?

— Нет, — ответила она, — вы имеете право на любые чувства.

К счастью, после этого Китобой умолк.

Но через полчаса вновь раздался голос.

— Советница!

— Да?

— Я должен спросить вас: тчи сказал, что вы оказывали предпочтение людям в большинстве случаев, с которыми сталкивались. Это правда?

Обрадовавшись тому, что они наконец заговорили о деле, Андреа убрала с лица прядь черных волос и ответила:

— Нет. Это сильное преувеличение.

— Я так и подумал, — сказал Китобой не слишком искренне. Андреа покосилась на него и сообщила:

— Дела, которые мне удалось перевести в наш суд, не имели никакого отношения к преступлениям, совершенным против разумных представителей других миров. Они произошли на чужих территориях, но жертвами были люди, а причиной — разногласия между служащими Дипломатического корпуса, начиная от мелких краж и кончая одним абсолютно идиотским убийством. Представители местных властей могли взять на себя исполнение правосудия — если бы захотели, но мне удалось убедить их, что люди являются пострадавшей стороной, следовательно, подлежат нашему суду.

— Жаль, что вам не удастся проделать то же самое в данном случае, — заметил Китобой.

— Мне тоже жаль, — проговорила Корт. — Это значительно облегчило бы нашу задачу.

— Вы когда-нибудь оставляли преступника, вроде Сэндберга, в руках местных властей? — поколебавшись, спросил Китобой.

— Мне еще не приходилось встречаться с подобными типами. — Ей в голову тут же пришла непрошеная мысль: «Я встречалась с гораздо более жуткими индивидуумами. И сама я не лучше его». — Но не так давно мне пришлось разбираться с одним делом. Служащий Дипломатического корпуса путешествовал пешком по стране, попал в грозу, спрятался в пещере и помочился там. Какой-то пилигрим это увидел и обвинил нашего соотечественника в осквернении святой гробницы. Наказание — публичная порка. Мы даже не стали возражать: нарушитель оказался человеком ответственным и сказал, что готов вынести двадцать кнутов, если того требуют местные правила. Мы дали ему обезболивающее, а когда все закончилось, предложили новое назначение. По правде говоря, инцидент помог ему в продвижении по службе. Если я не ошибаюсь, он стал послом.

— Двадцать кнутов… Это не такая уж великая кара.

— Мы считали, что он вообще не заслужил наказания, — ответила Корт. — Место, о котором шла речь, не было помечено на картах и никогда не упоминалось ранее. Но и в этом случае были вынуждены согласиться. Сэндберг же…

Голос ее прервался.

— …заслуживает любого наказания, которое придумают для него местные власти, — закончил Китобой.

— Вы знали его? — спросила Корт.

— Знал ли я его?.. Мне кажется, никто его не знал. Иначе мы выгнали бы его отсюда взашей!

— Но все-таки как-то вы общались?

Китобой задумался над ее вопросом.

— Разговаривал с ним пару раз. Он держался вежливо. Пытался быть дружелюбным. Но сказать ему было нечего. Все, что он произносил, казалось каким-то… пустым. Словно его речь прошла цензуру некоего комитета, который изо всех сил старался сделать так, чтобы ни одно важное слово не сорвалось с губ Сэндберга. — Романа передернуло. — Не знаю. Может быть, именно так он пытался казаться нормальным. Может быть, за фасадом пресного человека Сэндберг сознательно прятал свои жуткие страсти.

— Может быть, — сказала Андреа, пытаясь сопоставить слова Китобоя с наглым поведением Сэндберга во время их встречи.

— Одно совершенно ясно, Советница, он настоящее исчадие ада. Рииргаанцы предоставили нам голофильм о его… злодействах. Мне стало стыдно, что я тоже человек. — Он закрыл глаза, покачал головой и добавил: — Ужасно. Ужасно, что у катарканцев нет законов.

— Да разве дело только в этом…

Андреа замолчала, разглядывая бесконечную коричневую пустыню. Конечно, если бы можно было передать Сэндберга властям Катаркуса, это решило бы многие проблемы. В соответствии с Протоколом первого контакта, преступление против местных жителей должно быть наказано по законам мира, где оно произошло.

Местные власти должны назначить судью и присяжных.

Даже если таковых у них не имеется. Даже если у них нет ничего похожего.

Даже если, как в этом случае, они не в состоянии понять, что совершено преступление.

Глава 6

Однажды по долгу службы Корт оказалась в мире, где жило травоядное, которому аборигены дали имя, чрезвычайно похожее на шелест воздуха, медленно выходящего из воздушного шарика. Ближе всего на языке людей его можно было передать, как с-с-с-с-с, произнесенное едва слышным шепотом. Местные жители называли животное так, потому что оно двигалось со скоростью, равной скорости эрозии, потому что моргало, может быть, один раз в час, потому что делало два вдоха за то же время и реагировало на все, что происходило рядом с ним примерно через полчаса после событий. К счастью, животное оказалось тупым, как деревяшка, — любое другое существо давно сошло бы с ума от скуки и однообразия.

По сравнению с ними, катарканцы были самыми настоящими ракетами. В состоянии возбуждения они двигались со скоростью, равной половине скорости человека, вышедшего на прогулку. Но на окружающую действительность они обращали столько же внимания, сколько то травоядное с диковинным именем. Мир для них просто не существовал.

— У них нет системы правосудия, — пояснил Китобой сразу после того, как они приземлились. — У них нет законов, нет социальной структуры, нет философии, нет религии, нет ритуалов, нет даже понятия личности.

У Корт уже заболел палец, так часто она принималась его грызть.

— А нам удалось вступить с ними в какой-нибудь контакт?

— Вы шутите? Они даже не ведают, что мы здесь.

Катарканцы были серыми, но не как слоны; слоны обладают характером, катарканцев же природа не наделила ничем даже отдаленно похожим на индивидуальность. Представьте себе серый цвет, но не просто отсутствие красок, а полнейшее отрицание самого понятия. Представьте себе торс в форме обтекаемой почки, примерно семидесяти пяти сантиметров длиной; перевернутый конус вместо головы, который был бы начисто лишен всяческих черт, если бы в нем не имелось отделение для мозга, а вокруг постоянно раскрытого рта не шевелились маленькие волоски. Представьте себе существо, лишенное зубов, языка и челюстей — существо, у которого в пищевод ведет широкая воронка. Представьте себе существо с шестью конечностями, на каждой по две коленных чашечки, нижние поросли волосками, но более тонкими, чем вокруг рта. Заканчивались конечности неуклюжими хватательными отростками, отдаленно напоминавшими пальцы — с их помощью катарканцы могли поднимать и манипулировать маленькими предметами, как правило, комками какой-то кашицы, служившей им пищей.

Катарканцы умели копать и жили в норах-ульях. Однако работали они очень медленно и, чтобы получить реальный результат, должны были трудиться, не переставая, причем только собравшись в большую стаю. Отдельные индивидуумы, физически очень слабые относительно своего размера, весили примерно столько же, сколько пустая оболочка, лишенная плоти. Победить катарканца в схватке мог бы и маленький ребенок.

Но более всего поражала в катарканцах их полная бесчувственность. Вещь в себе. Они почти ничего не воспринимали из того, что происходило вокруг. Были слепы и глухи, поскольку не имели ни глаз, ни ушей; единственное, чем они, по-видимому, обладали — это рудиментарное обоняние, позволявшее уловить запах еды. Судя по всему, у них в мозгу отсутствовали болевые центры: покалеченный в результате несчастного случая туземец никак не менял своего поведения.

Единственное, чем природа наградила их в достаточном количестве, так это осязанием, но зато на очень маленьком участке тела: по наблюдениям, за данную функцию отвечали волоски под каждым вторым коленом. Без них катарканец полностью потерял бы связь с миром, стал бы пузырем, наполненным туманным сознанием, существом, лишенным способности воспринимать окружающую действительность.

Корт стояла посреди тысяч катарканцев, которые длинными рядами двигались в сторону возделанных полей, охватывающих нору-улей концентрическими кругами.

Она молча наблюдала за ними минут десять, а потом пробормотала:

— Дерьмо.

— Кажется, вы начинаете понимать, каковы масштабы вашей проблемы.

— Неужели нет никаких способов вступить с ними в контакт?

— А вы попытайтесь.

Поколебавшись короткое мгновение, Корт протянула руку и вывела из строя одного из глухих слепцов. Осторожно положив ладони по обе стороны торса катарканца, она осторожно притянула его к себе. Ей пришлось приложить минимальное усилие, чтобы сдвинуть его с места, словно она держала в руках воздушный шарик или игрушечную резиновую лодочку. Инопланетянин послушно следовал ее движениям.

Катарканцы, шагавшие следом, не обратили никакого внимания на исчезновение одного из собратьев и продолжали медленно ползти вперед.

Похищенный просто ждал. Он ее не видел. Она для него не существовала. Наверное, он медленно обдумывал, подчиниться ли неведомой и невидимой силе или можно вернуться в строй.

— Мы для них словно демоны, — проговорила она, вспомнив о Сэндберге.

— Что? — спросил Китобой.

— Ничего.

Волоски вокруг рта катарканца извивались, точно анемоны единственный признак того, что он старался понять происходящее. Корт безуспешно попыталась отыскать хотя бы какую-нибудь закономерность в их движении.

— А я могу их потрогать?

— Вряд ли это поможет, — ответил Китобой.

Корт была в перчатках, которые обычно надевала, когда ей приходилось работать в полевых условиях: опасность испачкаться грязью, настоящей планетарной грязью, являлась одной из причин, по которой она ненавидела другие миры. Она сняла перчатку с правой руки и прикоснулась к шевелящимся маленьким червям кончиком указательного пальца.

Против ее ожиданий они оказались совсем не скользкими, а скорее, какими-то сухими и теплыми. Они наводили на мысль о неорганическом происхождении — что-то вроде кусочков ткани, которые хранились при очень высокой температуре. Волоски никак не отреагировали на ее прикосновение, да и сам катарканец остался совершенно равнодушным к прикосновению.

— У него просто нет вкусовых рецепторов, реагирующих на материал, из которого вы состоите, — ответил Китобой.

— Получается, что он меня по-прежнему не ощущает?

— Абсолютно.

— И не понимает происходящего?

— Чтобы разобраться в том, что они понимают, нужно залезть к ним в голову. До сего момента никому это не удалось.

— А откуда в таком случае мы знаем, что они разумны? — спросила Корт.

— Оттуда же, откуда мы знаем, что разумны влхани, тлейны и фаржи.

Это были три дотехнологические расы, с которыми оказалось очень трудно установить первый контакт. Они настолько отличались от остальных мыслящих существ — не только по стандартам землян, но и с точки зрения других рас, освоивших космос, — что попытки начать общение с ними длились несколько лет. Однако это сравнение хромало, поскольку влхани, тлейны и фаржи хотя и прогрессировали медленно, научившись сейчас лишь лопотать, как маленькие дети, но по крайней мере понимали, что кто-то пытается с ними разговаривать. Влхани сделали огромный шаг в развитии и позволили людям принять участие в своем самом священном ритуале — и подняли страшный шум, когда идиот посол попытался в него вмешаться. На изучение катарканцев ушло семь стандартных земных лет, однако они по-прежнему даже не догадывались о присутствии инопланетных наблюдателей.

— Почему же мы уверены, что они разумны? — повторила Корт. — Нам хочется так думать?

Если Китобоя и обидел ее язвительный тон, он этого не показал, но произнес целую речь, которая звучала так гладко, что Андреа сразу поняла: он оттачивал ее на протяжении множества предыдущих официальных встреч.

— Мы изучили содержание их общения между собой, внутри улья. У них имеется сложный язык, в его основе лежит количество волосинок, к которым они прикасаются или, наоборот, которые не трогают в каждый определенный момент — я сам не слишком хорошо в этом разбираюсь, но рииргаанцы, сделавшие данное открытие, сумели записать пути передачи информации, вычислили грамматическую структуру языка, выделили главные темы, повторяющиеся последовательности, индивидуальные особенности и даже разные «диалекты» — в зависимости от места обитания. Вывод однозначен: мы имеем дело с разумными существами. Однако на их общение совершенно не влияют события, происходящие вокруг них, их общение столь же абстрактно, как философия, религия или поэзия — и совершенно недоступно для нас. По крайней мере, на данном этапе, пока не найден какой-нибудь неожиданный способ с ними договориться.

— Не знаю, Китобой, разум предполагает наличие минимальной «свободы воли», а в их поведении я не вижу ничего похожего.

— У них этой свободы в достатке — когда они говорят друг с другом. А вот для стандартных поведенческих реакций она им не нужна. Их поведение детерминировано.

— Инстинкт, — сказала Корт. — Или рефлекс.

— Похоже. Понимаете, Советница, Катаркус обладает такой стабильной экосистемой, что это невероятно и даже забавно. Здесь нет хищников, значит, у местных жителей нет врагов. Нет сейсмической активности. Не бывает плохой погоды. Катарканцам никогда не требовалось учитывать непредвиденные обстоятельства, чтобы выжить. Они не испытывали необходимости в широком спектре органов чувств, чтобы те обеспечивали их необходимыми данными по поводу опасного окружающего мира. Не нуждались в боли, которая учит, чего нельзя делать. Им не нужно разнообразие внутри вида, дарующее новые возможности.

Все, что им требовалось, — это способность отыскивать пищу. Плюс воспроизводство, а также примитивные органы осязания и обоняния, которые помогают им, когда они покидают улей. Им не нужны ни развитый мозг, ни сложная система коммуникации. Это уже понятия высшего порядка. По правде говоря, — добавил он, словно вспомнил в последний момент, — экзолингвисты высказали мнение, что мозг катарканцев на самом деле не контролирует тело, а разум, которым они наделены, не имеет никакой связи с их повседневной жизнью, управляемой рефлекторной нервной системой. То есть он существует как бы сам по себе. И данная теория многое объясняет. Катарканцы так надежно адаптировались к диковинной экосистеме Катаркуса, что оказались совершенно не готовы к чужому вторжению в их среду обитания.

— К нашему вторжению, — вставила Корт.

— Ну, — пожав плечами, сказал Китобой, — сначала появились берштиэни. Они обнаружили местных жителей и дали планете имя. Затем пришли рииргаанцы, которые выяснили, что катарканцы разумны. После них здесь появились представители еще нескольких видов. Мы были последними.

Корт кивнула и пробормотала:

— Причем всех пришельцев как бы и нет. Мы что-то вроде слухов.

— Даже не слухов, — возразил Китобой. — Мы невидимые демоны.

Вот снова всплыло это слово, которое очень хорошо подходило для Эмиля Сэндберга. Катарканцы, которых он резал на части, не понимали, что с ними происходит; они не чувствовали боли, не испытывали ни ужаса, ни ярости в адрес Вселенной, пославшей им страшные испытания. Те, кто остался в живых, те, до которых он не успел добраться, возможно, даже и не подозревали, что их соплеменники исчезли. С их точки зрения, преступления, совершенные Эмилем Сэндбергом, являлись событием, не влияющим на общее течение жизни, такой однообразной и размеренной, что даже десять тысяч поколений не способны вписать в историю своего народа ни единой строчки.

— Что? — спросил Китобой.

— Я что-то сказала? — удивилась Корт.

— Нет, но вы улыбнулись.

— Ничего подобного.

— Поверьте, я не ошибся, — настаивал Китобой. — Я впервые увидел вашу улыбку с тех пор, как доставил вас с орбиты.

Корт удивили его слова. Она редко улыбалась. Но сейчас, оказавшись перед неоспоримым фактом, вдруг поняла: он прав, щеки у нее непривычно напряжены. Возможно, он принял гримасу за улыбку. До чего же она дошла…

Глава 7

Они встретились со свидетелем, рииргаанцем по имени сэр Вигхинис Мукх'тсав, в посольстве Рииргаана. Как и другие представительства, это находилось вдали от поселений аборигенов.

Как поняла Корт, им здесь нравилось, хотя их собственный мир не имел с этими местами ничего общего. Будучи расой, которая обожает путешествовать и вступать в контакт с самыми невообразимыми мыслящими существами, рииргаанцы обладали терпимостью и способностью воспринимать разные диковинки чужих планет.

Мукх'тсав, по словам Китобоя, возглавлял делегацию первого контакта. Но сейчас его перевели на другую должность, и он постоянно находился в посольстве. Почему это произошло, объяснил сам.

— Я осквернен, — проговорил Мукх'тсав, и его печаль прорвалась даже сквозь знаменитую сдержанность рииргаанцев. — Я видел акт зверства и до сих пор ощущаю грязь на своей коже. Я здесь занимаюсь рутиной, вместо того, чтобы выполнять работу, которой учился, потому что не знаю, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя чистым.

— Вы же ни в чем не виноваты, — сказал Китобой.

Мукх'тсав склонил голову набок — характерная рииргаанская поза, которая могла означать все, что угодно: раздражение или привязанность, отвращение или дружелюбие.

— Вы действительно надеетесь, что ваши слова меня утешат?.. Если ужасное преступление совершено в ваше отсутствие и вы не смогли его предотвратить, вы за него не отвечаете — в душе? Не удивительно, что на протяжении всей вашей истории вы могли спокойно жить, не испытывая никаких угрызений совести, когда представители вашего народа совершали акты геноцида в других частях вашей планеты. Мы считаем такое отношение к реальности абсолютно неприемлемым. Впрочем, я полагаю, что многие из людей, во имя сохранения рассудка, сознательно развивают в себе способность не обращать внимания на чудовищные преступления.

— Меня это преступление не оставило равнодушной, мистер Мукх'тсав, — возразила Корт. Ее голос звучал очень сдержанно и очень напряженно.

Рииргаанец издал звук, который мог означать, что он принял и одновременно не принял ее слова.

— Наверное, сами вы уверены в том, что говорите правду. Но вы — официальное лицо и привыкли демонстрировать личное участие. Это политика вашего народа. В действительности вы не испытываете истинного раскаяния.

— Но я тоже чувствую себя оскверненной, я тоже ощущаю грязь на своей коже, мне тоже кажется, будто я никогда не стану снова чистой. Вы можете думать о нас все, что вам угодно, господин Мукх'тсав, но преступление моего соотечественника не оставило меня равнодушной.

Повисла долгая пауза, рииргаанец и земная женщина смотрели друг на друга, словно в мутное зеркало, с трудом узнавая свои черты на гладкой поверхности.

Китобой, оставшийся за границей их восприятия, переводил взгляд с одного лица на другое. Он успел уловить момент понимания, установившегося между ними, и, казалось, испытывал отчаяние от того, что сопереживание ему недоступно. Не выдержав, он нарушил молчание:

— Поверьте, никто из нас не одобряет деяний Сэндберга, сэр. Мы все хотим, чтобы правосудие восторжествовало.

Мукх'тсав повернулся к нему, словно только сейчас вспомнил о его присутствии.

— Да. Правосудие. — Он весь словно обмяк. — Как будто в данном случае это возможно.

— Я сделаю все, чтобы правосудие восторжествовало, — заверила его Корт.

— Не думал, что смогу вам поверить, Андреакорт, но все же верю — сейчас. Вы хотите знать, что я видел?

— Нет никакой необходимости. Ваши свидетельские показания записаны, а мы не сомневаемся в том, что преступление совершено. Сэндберг ничего не отрицает. Единственное, что мне непонятно — это состав преступления.

Наступила неловкая пауза. Спокойное, бесстрастное лицо рииргаанца, сплошная неподвижная маска, казалось, каким-то непостижимым образом четырежды поменяло выражение, прежде чем он нашел подходящие слова для ответа.

— Вам прекрасно известно, что совершено убийство.

— Известно, — не стала спорить Корт, лицо которой оставалось таким же бесстрастным, как и у Мукх'тсава. — Я хочу знать, считаете ли вы, что в данном случае имело место еще и истязание?

Мукх'тсав думал над ее вопросом целую вечность.

— Интересный вопрос, Андреакорт, — наконец произнес он. — Вы считаете его важным?

— Я просто собираю данные, — ответила Корт.

— Хорошо. — Мукх'тсав снова вздернул голову. На сей раз Андреа без труда поняла, как он отнесся к ее словам: в его голосе прозвучала гордость специалиста, получившего возможность продемонстрировать свои знания. — Жертвой стал катарканец. Жители данного мира не понимают, что такое истязания. Жертва не испытывала ни боли, ни страха. Она не имела ни малейшего представления о происходящем. Насилию подверглось существо, которое не понимало, что подвергается насилию. На части разорвали существо, не обладающее необходимым эмоциональным аппаратом, который дал бы ему знать, что его разорвали на части. Пострадало разумное, мыслящее создание, даже не способное услышать смех своего палача. Смерть, когда она пришла, не стала ни благословением, ни неожиданностью. Если у катарканцев есть жизнь после смерти, возможно, они не замечают, в какой момент переходят из одного состояния в другое. — Мукх'тсав замолчал и заговорил иным тоном: — Если вы намерены утверждать, будто данные факты умаляют значимость преступления…

— Ни в коем случае. — Корт знаком показала Китобою, что им пора. — Я просто пытаюсь определить, какие действия следует классифицировать как преступление. А какие — нет.

Лицо Мукх'тсава по-прежнему являло собой неподвижную маску.

— Вы закончили?

— Я только начала, — ответила Корт.

Глава 8

Посольство Тчи находилось в белоснежном пилоне, упиравшемся в самое небо, в районе полярного круга, среди негостеприимных холодных пустошей. Представительство расположилось в корабле, который доставил сюда дипломатов — он стоял, упираясь в покрытую ледяной коркой землю и уставившись в небо, словно не надеялся больше никогда увидеть звезды. Вокруг него, прямо на леднике, пристроилось множество надувных домиков, ужасно похожих на грибы, и большое прозрачное сооружение под куполом на плоской вершине пилона. Внутри оказалось тепло и очень уютно, стояла удобная мебель, витали приятные ароматы; злобный ветер и пронизывающий холод остались снаружи, не имея ни малейшей возможности пробраться внутрь.

Тчи постарались как можно удобнее устроить своих гостей, принесли легкие закуски, спросили, всем ли они довольны, и даже по их просьбе изменили уровень влажности — но Корт тем не менее чувствовала себя здесь не лучшим образом. Всякий раз, когда ветер швырял пригоршни снега в прозрачные стены, она инстинктивно съеживалась, ей казалось, что они вот-вот сорвутся с платформы и рухнут вниз с головокружительной высоты.

Корт в который раз подумала, что не понимает тех, кто любит межпланетные путешествия.

Они прождали почти час, когда Китобой, который изо всех сил делал вид, что его занимает окружающий пейзаж, вдруг не выдержал и, задыхаясь от возбуждения, проговорил:

— Советница… я должен вам всячески содействовать и не вмешиваться в расследование, но что, черт подери, произошло между вами и Мукх'тсавом?

— Ничего особенного, — стараясь не смотреть ему в глаза, ответила Корт. — Я просто собирала факты, не более того.

— Я имею в виду не ваши вопросы, — настаивал Китобой. — Как вам удалось швырнуть ему в лицо все то презрение, которое он испытывал к нам. Он увидел в вас что-то такое, чего не вижу я. Что?

— Эмпатию, — взглянув на него, ответила Корт. Китобой поморщился.

— Я все равно вас раскушу, рано или поздно.

— Надеюсь, вы поставите меня в известность, когда это произойдет, — сказала она.

Через несколько мгновений он вернулся к прозрачной стенке пузыря, снова занявшись созерцанием ледяных просторов.

Корт была рада остаться в одиночестве, пусть даже и на несколько минут. Но как только она позволила себе расслабиться, перед ее мысленным взором возник Эмиль Сэндберг, кромсающий несчастных катарканцев. Ее воображение отказывалось воспроизводить в деталях все, что он творил, но зато его радостное, счастливое лицо рисовало с ужасающими подробностями. В голове проносились самые разные варианты: хладнокровный убийца, ликующий убийца, испытывающий наслаждение убийца, помешавшийся убийца… ничего не получалось. Когда у воображаемого Сэндберга появлялось лицо, она вдруг понимала: оно не имеет к настоящему Сэндбергу никакого отношения, а воображаемые катарканцы не походили на существа, которых показал ей Китобой. Нет, они были млекопитающими, похожими на людей настолько, что на лицах у них мелькали почти человеческие чувства, в сияющих зеленых глазах искрилось любопытство и веселье, а голоса звучали переливами баритона.

Она открыла глаза и обнаружила: Китобой, который по-прежнему стоял у прозрачной стены, повернулся и смотрит на нее с выражением явной озабоченности.

Корт напустила на себя равнодушие и взирала на него до тех пор, пока он не отвернулся.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появился Хаат Вейл, экзолингвист тчи. Тощий даже по меркам своей расы, видимо, по причинам преклонного возраста, Вейл напустил на себя серьезный, едва ли не мрачный вид. Пара печальных глаз дополняла картину, делая его похожим на вкрадчивого бюрократа, получающего удовольствие от того, что ему выпало сообщить дурную весть. Он был в длинном прозрачном одеянии, таком тонком, что, казалось, будто оно тут же разорвется, стоит ему пошевелиться.

К несчастью, его сопровождал Советник Раиг, тчи, с которым Корт встречалась чуть раньше. Более того, он держался так, будто был здесь главным. Его бледная кожа покраснела от ледяного ветра, а редкие серые волосы покрывали бисеринки влаги, но двигался он легко и уверенно, оставив далеко позади своего коллегу.

— Простите за задержку, Советница, но я был в отъезде, изучал туземцев.

— Вам не стоило прерывать ваших наблюдений ради нас, — сказала Корт. — Мы хотим поговорить с доктором Вейлом.

— Мне это известно, — ответил Раиг и уселся напротив нее. — Но доктор посчитал, что с его стороны будет разумно пригласить меня на беседу с вами, чтобы я помог ему ответить на ваши вопросы.

Спорим, что идея принадлежала вовсе не доктору Вейлу!

— В этом нет никакой необходимости, Советник. Доктор не является обвиняемым, которому грозит приговор.

— Вне всякого сомнения, — заявил Раиг, — но поскольку всем известно, что люди умеют мастерски извращать любые слова, доктор счел необходимым мое присутствие при разговоре.

— Вы изо всех сил стараетесь вывести нас из себя, — не выдержав, заметил Китобой. Какие, по вашему мнению, высказывания мы можем извратить?

Раиг наградил его ледяным взглядом.

— Если бы я и в самом деле решил вывести вас из себя, уважаемый Китобой, я бы непременно прокомментировал ваше имя, которое напоминает всем, кто его слышит, о беспрецедентном акте ксеноцида, за который ответствен ваш вид. Но я представитель цивилизованного народа, а потому молчу.

Корт решила, что самое время вмешаться:

— У вас были проблемы личного характера с хомо сапсами?

— Ничего личного! Мне довелось иметь дело с несколькими вполне приличными представителями вашего вида. У меня сложилось впечатление, что у самых лучших из вас — намерения благие. К сожалению, эти лучшие составляют ничтожно малый процент от общего населения — причем большинство отказывается отвечать за дурные поступки остальных. Мне представляется, что данное качество делает вас опасными. Вас необходимо остановить.

— Как болезнь, — проворчал Китобой.

— Совершенно верно, — подтвердил Раиг. — Я уверен: строгий карантин сумеет удержать распространение агрессии, присущей человеческим существам.

Корт испытывала такое сильное отвращение к Советнику тчи, что ей ужасно хотелось развернуться и уйти. Но, кажется, именно этого тот и добивался.

Она обратилась к хранившему молчание экзолингвисту, который с усталым видом опустился на стул рядом с Раигом.

— Извините нас, ученого втянули в спор политиков.

— Я заметил, — проговорил Вейл сухим надтреснутым голосом. «Он очень стар, даже усилие, которое он прикладывает, чтобы разговаривать, стоит ему огромного труда», — подумала Корт.

— Меня зовут Андреа Корт; я прибыла сюда, чтобы принять участие в суде над Эмилем Сэндбергом. Вы специалист высокого класса, и я бы хотела знать, что вы думаете о катарканцах. Разделяете ли вы. общепринятое мнение, что они разумные существа?

— Разделяю, — едва слышно прошелестел Вейл.

— Один земной ученый сказал: разумными являются существа, способные на непредсказуемые поступки.

— Я не позволю вам использовать определения, данные людьми ради собственного удобства, — вмешался Раиг. Вейл опустил голову и произнес:

— Я готов принять данное определение — в плане научной дискуссии. Продолжайте.

Корт с трудом сдержалась, чтобы не показать Раигу язык.

— Когда-то, очень давно, у меня был щенок, отвечавший данному требованию. Это маленькое домашнее животное, которых люди иногда держат у себя в домах. Детеныши довольно буйные и трудно управляемые. Предсказать, что они намерены сделать в следующую минуту, практически невозможно. Кроме того, они умеют прекрасно решать достаточно сложные проблемы — в тех случаях, когда для них это важно: например, могут сообразить, как забраться в шкаф, где хранится еда. Они легко сдадут тест на непредсказуемость, но никто никогда не объявлял их разумными.

Раиг, который слушал ее, демонстративно закатив глаза, тяжело вздохнул.

— Еще один пример земной казуистики. Низвести жертву убийства до статуса домашнего животного!

— Нет, — возразил Вейл, жестом заставив замолчать Советника. — Я отвечу. — Из похожего на клюв рта появился крошечный розовый язычок, облизнул губы и вернулся на место. — Понимаю, к чему вы клоните, Советница, — сказал он, обращаясь к Корт. — Но упомянутый вами пример ничего не доказывает. Вне всякого сомнения, среди представителей вашего и моего народов найдется немало официальных лиц, занимающих высокое положение, которые никогда в жизни не прошли бы подобный тест: это ограниченные личности, чьи реакции обусловлены множеством предрассудков и социальных догм. Однако в соответствии с другими стандартами они, разумеется, являются разумными существами. — Он бросил взгляд в сторону Раига, который несколько раз моргнул, прежде чем Вейл продолжил: — То же самое можно сказать и по поводу катарканцев. Даже в большей степени. Их образ жизни таков, что мы понимаем лишь весьма ограниченное число их реакций на окружающую действительность, однако все данные исследований, которые мы провели, четко указывают: их общение друг с другом весьма разнообразно.

— Вы в этом уверены? — спросила Корт.

— Да, уверен. Но сможем ли мы когда-нибудь вступить с ними в контакт, неизвестно.

— Благодарю вас, — сказала Корт, опустив глаза, сделала глубокий вдох и продолжала: — У меня есть еще один вопрос.

— Надеюсь, на сей раз он будет по существу, — заметил Раиг.

— Предположим, — не обращая на него внимания, сказала она, — исключительно в плане научной дискуссии, что раньше вы никогда не встречались с людьми. Допустим, мы не заключили договор о едином дипломатическом языке, вам ничего о нас не известно, кроме того, что нас объявили разумными существами специалисты, которым вы доверяете. И вот сейчас — наша первая встреча. Представьте себе: я вошла в комнату и, не говоря ни слова, дала мистеру Раигу по носу. — (Мистер Раиг вскинул голову, услышав ее слова.) — Указало бы мое действие мистеру Раигу, что он мне не нравится?

Доктор Вейл прищурился либо его глубоко возмутила идея Корт, либо, наоборот, привела в восторг… Судя по тому, как он оживился, скорее всего, последнее.

— Я бы решил именно так, но, не имея необходимых данных, был бы вынужден признать, что, возможно, человеческие существа таким образом приветствуют друг друга.

— Должен заметить: это их излюбленный способ, — не удержался от комментария Раиг.

Китобой только фыркнул.

Корт не сводила глаз с доктора Вейла.

— Хорошо. Давайте отвлечемся от конкретного значения моего действия. В самом общем смысле: мое поведение можно было бы рассматривать как желание что-то сообщить мистеру Раигу?

Вейл прикрыл глаза.

— Несомненно.

Китобой — которого неожиданный поворот в разговоре привел в такой неописуемый восторг, что он так и светился — с трудом сдерживал рвущееся наружу возбуждение.

— Итак, вы утверждаете следующее: причинение боли можно рассматривать как разновидность коммуникации.

— Да, боль можно рассматривать в подобном аспекте. В действительности боль — в минимальных количествах — является своего рода языком тела, на котором оно разговаривает с самим собой. К сожалению, я не понимаю, какое значение имеет данное соображение в нашем случае. Не сомневаюсь, что вам уже сказали — катарканцы…

— …не чувствуют боли. Я это знаю. — Корт встала и поклонилась. — Благодарю вас, мистер Вейл, мистер Раиг. Я выяснила все, что хотела.

Глава 9

Вечером, вернувшись в посольство, Корт уселась на край кровати, которая была единственным предметом мебели в маленькой квадратной комнатке. Сначала ее поселили в номере, предназначенном для важных персон — крошечном, по сравнению с апартаментами, где ей довелось останавливаться, но роскошном с точки зрения удобств, доступных сотрудникам посольств. Там было достаточно пространства, чтобы вместить письменный стол, кресло, удобную кровать, стимулятор сна и универсальную систему связи.

Она бы чувствовала себя там до абсурда комфортабельно; один только стимулятор сна позволил бы спокойно, без сновидений отдыхать ночью, что редко у нее получалось — слишком часто она просыпалась в холодном поту после очередного жуткого кошмара. Однако она потребовала комнату поменьше и попроще и с успехом выдержала бой с послом Лоури, который твердил, что ее статус заслуживает большего.

Комната, куда ее поселили, оказалась даже меньше камеры, где содержали Эмиля Сэндберга — здесь стояла только кровать, убиравшаяся днем в стену, а из удобств имелся лишь ультразвуковой душ, установленный в углу. Ощущение такое, будто сидишь в тюрьме, и это нравилось Корт больше всего. Пусть высокопоставленные лица занимают роскошные апартаменты, где можно заблудиться. Корт ненавидела такие комнаты так же сильно, как и живые планеты. Крошечные помещения, вроде этого, не отвлекали от главного. Здесь только она и ее задание. Больше ничего.

Корт отклонила приглашение посла Лоури на обед с руководителями посольства и поела у себя в комнате, изучая биографию Сэндберга. Интересная получалась картина — в силу полного ее отсутствия.

Родители Сэндберга ничего собой не представляли: ни с точки зрения политических пристрастий, ни религиозных убеждений, ни положения. Сын учился тринадцать лет в школе, ни разу не обнаружив сколько-нибудь заметных результатов ни по одному предмету. Ни один из тестов не указал на антиобщественную активность или на наличие какой бы то ни было личности вообще.

В психологическом портрете, составленном при поступлении на службу в Дипломатический корпус, говорилось, что Сэндберг — вялый, лишенный чувства юмора человек. Однако он подходит для данной работы, поскольку обладает ярко выраженным стремлением к успеху. Там также указывалось, что он вряд ли будет пользоваться любовью сослуживцев, но и раздражающим фактором не станет. (То же самое, подумала Корт, говорилось и о ней самой.) Никто не заметил у него никаких признаков агрессивности или высокомерия. Возможно, он подавлял свою истинную личность. Или то, что она видела, было всего лишь притворством?.. А может быть, ему захотелось выглядеть уродом?

Вот этого Корт понять не могла. Она сама была уродом, и это отравило ей жизнь. Правда, с ней все произошло рано, и с тех пор ее жизнь превратилась в искупление. А уродство Сэндберга открылось слишком поздно, словно он многие годы оттачивал свои «способности». Возможно, он рассматривал свое поведение как достижение, повод для гордости?..

Вопрос показался ей интересным, и она решила обдумать его чуть позже.

Дальше она принялась изучать исторические и юридические прецеденты, факты, рассказывающие о преступлениях, совершенных против аборигенов, проецируя изображение на плоскую белую стену. Она вернулась на много веков назад, в те времена, когда существовала, по сути, всего одна общественная система, и еще дальше, когда люди знали только одну планету, и была потрясена количеством таких преступлений, хотя, разумеется, их совершалось значительно больше в период, когда Конфедерация пыталась стать метрополией, и необходимость понять туземцев отошла на задний план, по сравнению с желанием их покорить. Глазам Корт предстала такая устрашающая картина человеческого безумия, что даже она, многое повидавшая на своем веку, почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота от одной только мысли о том, сколько жизней загублено зря.

Она заставила себя вызвать нашумевшее дело о массовых убийствах на Бокаи. Эту старую историю она знала наизусть. Она несколько минут рассматривала картинку: оборванные, несчастные люди, которым удалось спастись, вступают на борт спасательного шаттла. Не слишком четкое изображение: из-за плохого сигнала более мелкие детали сливаются в серые пятна. И все-таки видно: люди потрясены до такой степени, что находятся на грани безумия; их лица кажутся пустыми, застывшими. Маленькая девочка, которая стоит чуть в стороне от остальных, смотрит куда-то в пространство, у нее глаза старого человека, ставшего свидетелем гибели мира.

Нельзя верить ни одному мыслящему существу, подумала она.

И тут в размышления Корт ворвался голос, сообщивший, что посол ждет ее в своем кабинете — немедленно.

Лоури уже успел надеть пижаму, собираясь отойти ко сну, и расхаживал по своему кабинету, как человек, который решил, что пол заминирован, и его так сильно это раздражает, что он решил взорвать одну мину — исключительно назло врагам. Он взвинтил себя до состояния бешенства: покрытый потом лоб сверкал, точно прожектор, волосы торчали в разные стороны.

Китобой, которого, похоже, уже задела шрапнель, держался подальше от Лоури и с таким интересом изучал пол у себя под ногами, что складывалось впечатление, будто он полностью поддерживает теорию о минном поле.

Увидев Корт, раскрасневшийся от возмущения посол резко остановился и уставился на нее круглыми глазами.

— Советница, меня заверили, что вы отличный специалист. Мне сказали, что вы профессионал.

— Вам сказали правду, — совершенно спокойно ответила Корт.

— Я только что провел три четверти часа, успокаивая посла Тчи. Он утверждает, будто вы угрожали физической расправой служащему их посольства — Раигу. Это правда или мы имеем дело с выдумками, которые так обожают тчи?

— Он вполне мог решить, что я ему угрожала, — сказала Корт. Ее ответ ошарашил Лоури; очевидно, он ожидал, что она станет все отрицать. Сорвавшись с места, он подскочил к ней и остановился примерно в метре, глядя ей в лицо.

— В каком это, черт подери, смысле?

— Поскольку их посол лично не присутствовал при нашем разговоре, он знает о том, что произошло, только со слов Раига. И может не иметь к этой лжи никакого отношения.

Лоури долго смотрел ей в глаза, словно рассчитывал, что из них появится лента с понятным для него ответом.

— Раиг утверждает, будто вы грозились его избить!

— Я ему не угрожала. Лишь предложила рассмотреть гипотетическую ситуацию, которая могла бы возникнуть при первом контакте и подразумевала увесистую оплеуху. Я не утверждала, что намереваюсь это сделать. Мне хотелось предложить доктору Вейлу пример нестандартной ситуации и узнать его мнение.

У Лоури задергалась щека.

— Раиг заявил, что вы пытались его запугать, чтобы он прекратил поддерживать катарканцев.

— Этого не было. Кстати, доктор Вейл хорошо понял разницу между гипотетическим вопросом и настоящей угрозой.

Лоури начал постепенно успокаиваться, но, как и большинство людей, чувствующих, что гнев проходит, попытался его задержать.

— Он сказал, что доктор Вейл готов подтвердить его слова. Корт совершенно спокойно встретила его взгляд.

— Мне тчи не нравятся. Но до тех пор, пока я не услышу комментарий от самого доктора Вейла, которого считаю надежным свидетелем, я буду относиться к Советнику Раигу, как к расисту, параноику и лжецу.

Посол выслушал ее, затем едва заметно кивнул и, вернувшись за свой стол, без сил рухнул в кресло, словно марионетка, у которой вдруг оборвались веревочки.

— Дерьмо, — сказал он и провел по столу рукой. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо. — И через несколько минут: — Дерьмо.

Яростная вспышка гнева потухла, а на ее место пришла такая усталость, что казалось, он весь только из нее и состоял. Лицо как-то разом обмякло, а глаза будто постарели на тысячу лет.

— Знаете, почему меня назначили на этот пост, Советница? Вовсе не потому, что я отличный специалист по первому контакту. Я таковым не являюсь и никогда не был. Причина в том, что меня было необходимо продвинуть по службе. Вот они и решили, что я вряд ли сумею напортачить на планете, где живут глухие, слепые и немые существа. Никто не думал, что мне придется иметь дело с дипломатическим инцидентом. Разве в таком мире может произойти что-нибудь значительное? — Он вздохнул. — Но даже я знаю: если тебе не понятен образ мышления инопланетных существ, ты рискуешь наделать кучу ошибок.

Корт подошла к одному из стульев и села.

— Надеюсь, вы не обидитесь, Советник, но должна напомнить: я всю жизнь занимаюсь разрешением юридических споров с инопланетными культурами. И сильно подозреваю, что в данном случае проблема состоит не в том, что Советник Раиг является представителем Тчи, а в том, что он самая настоящая задница.

Китобой, который замер в своем углу, забытый всеми, едва слышно фыркнул.

Лоури бросил в его сторону мимолетный взгляд и постарался сохранить суровое выражение лица, в то время как его способность держать себя в руках висела на волоске.

— Он постарается нам навредить, Советница. Он потребует санкций!

— И что с того? Он так и так собирался устроить нам неприятности. Раиг все спланировал заранее, еще когда прибыл сюда. Он почти открыто в этом признался — объединился с теми, кто хочет, чтобы нас зажали в жесткие рамки и поместили в дипломатический карантин. Если я не ошибаюсь, он намерен воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы лишить нас какого бы то ни было влияния в вопросах межвидовой политики.

— А он сможет? — поморщившись, спросил Лоури.

— Нет, конечно. Это мнение поддерживает меньшинство. Раиг не обладает необходимым влиянием даже среди собственного народа, чтобы протолкнуть решение, которое непременно приведет к войне. Он может только воспользоваться нашей неудачей — если мы ее потерпим — и получить дополнительную поддержку. Но этого я ему не позволю, поскольку намерена проследить за тем, чтобы правосудие свершилось — вне зависимости от того, в состоянии катарканцы принять участие в судебном процессе или нет.

Лоури явно испугался, на лице появилось то же затравленное выражение, что и у его служащих во время утреннего совещания.

— Мне представляется, что вы рискуете гораздо сильнее. Раиг имеет влияние. Боюсь, вы его недооцениваете.

— В таком случае нам просто необходимо все сделать правильно. И я намерена победить.

Посол вздохнул, сцепил пальцы рук и принялся разглядывать Корт, как человек, для которого путь назад отрезан.

— Каким образом?

Корт повернулась к Китобою.

— Некоторое время назад вы мне сказали, что катарканцы редко подвергаются инфекционным болезням.

— Да. Они представляют собой очень простые организмы. На клеточном уровне они…

— Мне не нужны подробности. У них есть инфекционные болезни — только их немного.

— И что? — настороженно просил Китобой.

— А такие, которые ведут к летальному исходу, регистрировались?

— Да, несколько. А в чем дело?

— Я хочу узнать, что делают катарканцы, когда умирают их соплеменники.

Глава 10

В мире, не имеющем искусственного освещения, наступила ночь, и пейзаж внизу, казалось, спрятался под плащом-невидимкой. Маленький кораблик отличался такой невероятной устойчивостью, что Корт могла легко представить себе, будто они никуда не летят. Воздух внутри подвергся такой тщательной фильтрации, что даже сверхчувствительное обоняние Андреа не улавливало раздражающих местных запахов. Ее это успокаивало: если бы не неловкость, которую она всегда испытывала в присутствии других мыслящих существ, можно было бы вообразить, будто находишься в яйце, где тебе ничто не угрожает.

Разумеется, Китобой делал все от него зависящее, чтобы это приятное ощущение разрушить — он так гремел и стучал в хвосте челнока, где располагался небольшой склад для инструментов, будто судьба человечества зависела от того, сможет ли он производить грохот при помощи имеющихся в его распоряжении средств. Более того, он не умолкал ни на минуту:

— Под землей такая же ночь, только она никогда не кончается. Куда бы мы ни пошли, нам придется надеть шлемы с лампочками. Но люди, отправляющиеся в экспедицию под землю, чувствуют себя спокойнее, когда снаружи светит солнце. — Снова раздался какой-то треск и звон; приглушенное ругательство. — Я не знаю, почему. Думаю, дело в нашей психологии. Когда прилетим, оно встанет.

— Отлично, — проворчала Корт.

Китобой выбрался из мастерской на четвереньках, запечатал ее, выпрямился, выгнул спину, словно надеялся, что все позвонки встанут на место, а потом плюхнулся в кресло рядом с Корт. По темным кругам под глазами было видно, как он устал.

— Разумеется, мы могли бы подождать и до завтра.

— Извините. Я решила, что мы все равно не спали. Можно и поработать немного.

— Мы не спали и валились с ног от усталости. Работа могла подождать. Или вы никогда не спите?

— Я стараюсь спать как можно меньше, — ответила Корт.

— Вас мучают кошмары? — чуть приподняв бровь, спросил Китобой.

— Просто есть более интересные занятия.

Он выслушал ее ответ и сделал вид, что изучает экран, на котором появилась миниатюрная топографическая карта окутанных мраком районов, над которыми они пролетали. Курс он проложил заранее, поэтому в карте не было никакой необходимости — пустая формальность, предназначенная для создания у пилота иллюзии, будто он сам управляет кораблем. Да и вообще, пользы от нее было не слишком много из-за неправильного вертикального масштаба — небольшие холмы на карте превращались в изрезанные гималайские пики. Китобой разглядывал карту, погрузившись в задумчивость. На лице у него проступила такая усталость, причиной которой было не только физическое переутомление.

— Бокаи? — спросил он, не глядя на Корт.

В груди у нее тут же возник комок расплавленного свинца — гнев, смущение, стыд и страх. Сейчас она могла бы его убить.

— Вы изучали мое досье.

Он по-прежнему не смотрел на нее, погрузившись в созерцание карты, словно искал на ней место, где бы понадежнее спрятаться.

— Это оказалось совсем нетрудно, Советница. Никаких закрытых файлов. Вся информация содержится в вашем личном деле Дипломатического корпуса, только немножко глубже, чем принято заглядывать, но на вполне доступном уровне — для всех заинтересованных лиц.

Корт ему не поверила. Она внимательно изучила свое личное дело и знала, как глубоко запрятана информация о Бокаи. Найти ее не так просто. Значит, Китобой провел самое настоящее расследование.

— Никто не просил вас интересоваться вещами, которые вас не касаются, — заявила она ледяным голосом.

— Но я ведь экзопсихолог, — быстро взглянув на Советницу, проговорил он. — Мое дело — совать свой нос во все, что касается инопланетного сознания.

Корт чувствовала себя так, будто чужак вторгся в святая святых ее души.

— Я не инопланетянка. И не загадка, которую вам необходимо разгадать.

Роман посмотрел на нее и, хотя глаза у него оставались такими же сухими, как и у Андреа, грусть, которую она в них увидела, была сродни ее печали, слишком большой для одной жизни.

— Мы все инопланетяне, Советница. И все представляем собой загадку. Нас сюда отправили не затем, чтобы мы поняли, а чтобы хотя бы попытались понять.

Он замолчал, словно решил, что сказал достаточно — затем понял ошибку и пожал плечами. Совершенно пустой жест для совершенно пустого мгновения. Он снова посмотрел на навигационный дисплей и сказал:

— Бессмыслица какая-то. Два маленьких поселения. В одном жили люди, в другом — туземцы. Жили в полной гармонии целых двадцать лет. Торговали, общались, участвовали в общих праздниках. И были настолько похожи, что поверили, будто у них одинаковая психология. Они радовались, что у них все здорово, и с согласия своих вождей решили создать смешанную семью, вырастить общих детей. И вдруг, без всякого предупреждения… — Он покачал головой. — Вы помните, с чего начался конфликт? Что заставило их ополчиться друг против друга, да еще с такой неистребимой ненавистью. И почему…

Корт прервала его самым ледяным тоном, на который только была способна.

— Я уже отвечала на эти вопросы.

Однако Китобой никак не отреагировал на ее тон.

— Вы заявили, что ничего не помните. Насколько мне известно, никто из тех, кому посчастливилось выжить, тоже ничего не помнил. Да, они рассказывали множество страшных историй о том, что бокаи делали с людьми и что люди вытворяли с бокаи… но никто не знал, почему начались убийства. Не прозвучало ни единой даже относительно приемлемой версии. Мне известно лишь одно: маленькая девочка, чьи родители были представителями обоих народов, заявила, что ненавидит и тех, и других. — Роман снова отвернулся от экрана и посмотрел Корт в глаза. — Это ваши слова… Вы гораздо более загадочное существо, чем Сэндберг, Советница.

— Мне было восемь, — сказала она и тут же возненавидела себя за нотку оправдания, прозвучавшую в ее голосе. — С тех пор прошло много лет.

— Ничего подобного. Достаточно на вас взглянуть, чтобы понять: для вас ничего не закончилось.

Корт хотелось разорвать любопытного ублюдка на части, но ответить ей было нечего.

Он удивил ее своими следующими словами:

— Вы будете поражены, узнав, как много между нами общего…

Глава 11

Улей, который выбрал Китобой («Калькутта», так он его назвал), находился среди рыжих холмов, расположенных в южном полушарии Катаркуса, где царил умеренный климат. Он занимал небольшой участок земли, усыпанной мелкими камешками, которые громко хрустели под ногами. Пройти здесь незамеченным не представлялось возможным впрочем, для глухих обитателей улья это не имело никакого значения. Здешняя растительность была такой чахлой и редкой, что, казалось, удерживалась в земле исключительно из упрямства. Главный вход в нору представлял собой спиральную трубу, по диагонали уходившую вглубь. Возле него Корт заметила следы катарканцев, но больше никаких признаков того, что внизу кто-то есть.

Она заколебалась на мгновение, когда, сделав первый шаг по туннелю, погрузилась по щиколотку в мягкий песок, гораздо более сыпучий, чем в пустыне, оставшейся у нее за спиной. Она продолжала сердиться на Китобоя и не желала с ним разговаривать, но ей пришлось.

— Насколько почва надежна?

Китобой удержал ее за плечо, когда она чуть не потеряла равновесие.

— Вполне, Советница. К счастью, стены сделаны из совсем другого материала, иначе они мгновенно осыпались бы. Под ногами у нас песчаное покрытие, катарканцы носят сюда песок из карьера, который находится в семи милях. Местные жители строят стены из более прочного вида гравия; где они его собирают, я не знаю. Они обрабатывают его при помощи какого-то биологического метода, и он застывает, превращаясь в подобие цемента. Их сородичи в другом полушарии используют иные технологии.

Она высвободила ногу и, осторожно сделав один шаг, решила, что идти будет неудобно, но можно. Через несколько шагов она прищурилась и проговорила:

— Получается, что представители разных ульев ведут себя по-разному.

— Не во всем. Ведь они наделены разумом и умеют в случае необходимости справляться со своими инстинктами. Однако в данном случае речь идет не о творческом мышлении или способности учиться с целью изменить групповые поведенческие схемы. Например, у местных катарканцев нет ферм, как у их родичей на севере; они бы умерли от голода, если бы попытались перенять их опыт. Аборигены, живущие здесь, питаются омерзительно воняющей дрожжевой субстанцией, которую выращивают под землей, в наполненных водой баках.

— Что говорит о способности приспосабливаться к окружающей среде, — заметила Корт.

— В минимальной степени. Если вы возьмете несколько катарканцев из этого улья и перенесете их на север, большинство из них умрет голодной смертью и, наверное, лишь малая часть приспособится к новым условиям. К тому же они не способны справляться со случайными факторами: например, если вдруг рухнет пещера или появится маньяк из другого мира и примется резать их на куски.

— Они не могут стать присяжными, — проговорила Корт.

— Вот-вот.

Но именно эту проблему и предстояло решить.

Они спускались в улей, оставив за спиной дневной свет. Портативные лампы были здесь практически бесполезны — стены поглощали свет и категорически отказывались его отражать. Маленькие желтые круги, казалось, пугливо жались к ногам Корт и Китобоя, словно понимали, что их здесь не ждут, и не желали разгонять тени.

Когда Китобой и Корт углубились в пещеру и встретили первых обитателей, лучше не стало. Катарканцы, не замечая гостей, равнодушно шагали, выстроившись в цепочку и сосредоточившись на каком-то задании.

— Как правило, эти ребятишки к поверхности не приближаются, — пояснил Китобой. — У них наверху нет ферм, за которыми нужно ухаживать. Они поднимаются только за строительным материалом, но не более того. Я бы назвал это культурным различием, если бы культура имела к ним какое-то отношение.

Корт подумала о том, как часто дипломаты недооценивают местных жителей. Она не винила их в этом; она и сама часто думала об аборигенах, как о запертой двери.

Они продолжали спускаться вниз, в туннели, где воздуха становилось все меньше. Катарканцы спали или разговаривали, сблизив лица и переплетая волоски на ногах. Все они походили друг на друга, как две капли воды. Возможно, их разговоры были наполнены смыслом, но ничто в поведении туземцев не указывало на то, что они молятся или обмениваются мнениями, шутят или спорят.

Однако механической целеустремленности тех катарканцев, что они встретили на верхних уровнях, здесь не было и в помине. Корт с Китобоем добрались до жилых помещений, и у нее каким-то непостижимым образом сложилось впечатление, что катарканцы тут отдыхают и просто общаются друг с другом. Трудно назвать такое поведение проявлением разума, но для начала неплохо.

— Я назвал это место Центральным бульваром, — сказал Китобой.

— Почти во всех ульях есть что-то подобное. Здесь проходит их общественная жизнь — или что-то вроде того.

— А когда мы увидим умирающих? — спросила Корт.

— Это не так просто. Я уже говорил: катарканцы нечасто болеют. Они знают, что такое болезнь, но, как правило, умирают от старости.

— Но в этом улье дело обстоит иначе?

— Верно. Еда, которую катарканцы готовят в своих баках, становится ядовитой, если простоит слишком долго. Смертность здесь значительно выше, чем в других регионах. Так получилось, что я побывал тут несколько раз и видел, как они поступают с больными. Нам нужно еще немного спуститься вниз.

Китобой провел спутницу через серию туннелей. Местных жителей постепенно становилось меньше, а потом исследователи и вовсе перестали их встречать. Дышать стало труднее, и они, включив очистители воздуха, надели маски. Спустились еще ниже и увидели почти вертикальную шахту, преодолеть которую можно было только с помощью веревок. Интересно, подумала Корт, как далеко вниз уходят туннели, как выдерживают стены вес земли. Когда она уже начала сомневаться, знает ли Китобой, что делает, они вышли на уровень, который Роман назвал Изолятором.

Глава 12

Корт и Китобой оказались в длинном, узком помещении, забитом волнующимся морем катарканцев, сражающихся за право занять одновременно одно и то же место. Все стремились оказаться в центре; все хотели быть в окружении своих товарищей. Они ужасно походили на червей, набросившихся на свежий труп. Их собралось на ограниченном пространстве такое количество, что они превратились в единое целое, время от времени выбираясь на поверхность или оказываясь под другими телами.

Часть из тех, что оказывались сверху, уже были мертвы, но Корт не могла оторвать глаз от одного катарканца с оторванными в результате непрекращающейся борьбы конечностями. Его выталкивали из толпы, он умудрялся снова пролезть в самую гущу, но его опять отбрасывали в сторону.

Андреа Корт видела, как разумные существа убивают друг друга. Она видела, как люди, которых она любила, стремились защитить ее и совершали такие зверства, что она не могла без содрогания вспоминать их лица. Она побывала в мирах, гибнущих от нищеты, и в мирах, где война, голод и болезни уничтожили тысячи живых существ, а те, кому удавалось остаться в живых, безучастно ждали новой беды. Она изо всех сил старалась научиться не чувствовать боли — но всякий раз обнаруживала новые ужасы, которые вызывали у нее потрясение. Как сейчас.

— Что они делают?

— С вами все в порядке?

— Нет. Что они делают?

— Это что-то вроде карантина. Здесь практически нет инфекционных болезней — складывается впечатление, что местные жители обладают иммунитетом против них, и большинству исследователей не удалось зарегистрировать ни одного случая — но поведение аборигенов указывает на то, что они пытаются отделить тех, кто заболел. В ульях, которые мы изучали, имеются специальные помещения; однако, как правило, в них находится не более трех или четырех больных. Иногда они выздоравливают и возвращаются к остальным; иногда умирают и остаются там, где падают.

— Но здесь все иначе.

— Очевидно, — подтвердил Китобой. — К несчастью для этих ребят, проблема с недоброкачественной пищей усилила инстинкт, требующий отделения больных от здоровых, в результате они стали строить большие помещения, которые в состоянии вместить всех, кто заболел. Они будут пытаться втиснуться в ограниченное пространство, пока не затопчут и не раздавят друг друга.

Корт поморщилась.

— Это же ужасно.

— Они так устроены.

Корт еще некоторое время следила за происходящим. Она вдруг начала сомневаться, можно ли назвать катарканцев разумными. Условия, в которых они существуют, являются плодородной почвой для расцвета зла и безумия; именно так и рождаются трагедии вроде тех, что погубили Бокаи и Влхан, но инстинкт — грубый, бессмысленный инстинкт потенциально еще страшнее. Ведь инстинкт не слышит доводов рассудка. А еще хуже — он настолько связывает действия мыслящих существ, что они не могут принимать самостоятельные решения. Она не хотела знать, понимают ли катарканцы, что они делают. И та, и другая перспектива казалась ей одинаково ужасной.

— А если сюда попадет катарканец, больной настолько, что уже не способен двигаться?

— Они чувствуют болезнь прежде, чем появляются первые симптомы. Но если они не спускаются сюда добровольно, их тащат силой.

Корт не сводила глаз с одного катарканца — измученного, в крови, у него осталось всего три конечности из шести, но они были переломаны, кровоточили и болтались, точно веревки. Его оттолкнули к самому краю Изолятора, он уже не мог пробиться к тому месту, где сумел бы лечь и спокойно умереть, однако он спотыкался, падал, с трудом поднимался, бросался в атаку на извивающиеся тела, снова падал. Зрелище было ужасным. Несчастный оказался в ловушке, не мог перестать сражаться, даже когда ему оторвали еще одну конечность, и он, конвульсивно дергаясь, упал, собирая силы для того, чтобы подняться снова.

Не очень понимая, что делает, Корт подскочила к нему, схватила растянувшегося катарканца за задние конечности и потащила подальше от порога, ведущего в Изолятор. Он вдруг начал сопротивляться, из последних сил цепляясь оставшимися конечностями за пол и оставляя в песке длинные глубокие борозды. Казалось, им двигает инстинкт, больше ничего. Катарканец не отбивался, не пытался вырваться. Он просто продолжать ползти вперед, не отдавая себе отчета в том, что его продвижению мешает какая-то сила.

Китобой подскочил к Корт и тоже схватил катарканца.

— Что вы задумали?

— Хочу посмотреть, — ответила Корт.

— Надеюсь, вы не рассчитываете, что сможете ему помочь? Видите, он хватается за жизнь так, словно это дурная привычка, от которой он готов отказаться.

— Верно, — проговорила Корт. — Держите его покрепче. Я хочу кое-что понять.

Она передала Китобою конечности катарканца, затем обошла тело и заглянула в неподвижное «лицо» с воронкой вместо рта. Даже после стольких лет общения с инопланетянами, научившись понимать, что мимика — это всего лишь антропоморфическая структура, которую нельзя считать надежным окном в душу иного существа, она пыталась увидеть на этом безглазом, безносом, безучастном «лице» хоть какое-то выражение.

Она ухватилась обеими руками за край похожего на воронку рта.

Китобой крепко держал катарканца, впрочем, особых усилий ему прикладывать не требовалось.

— Я снова вас спрашиваю, Советница, что вы собираетесь сделать?

— Услышать его.

Волоски, окружавшие рот умирающего, были скользкими от крови и других выделений, перепачканы налипшим песком. Она подумала о том, что происходит в подобной ситуации с людьми, и задохнулась от отвращения, но прогнала его и прикоснулась руками к шевелящимся волоскам. Она дважды обвела руками вокруг рта туземца, затем опустилась на колени и дотронулась до волосков на конечностях катарканца. Они оказались еще более влажными, и когда она убрала руки, на перчатках остались следы, которые блестели в свете лампы Китобоя.

Затем она поднялась и отошла в сторону.

— Я закончила. Можете его отпустить.

Китобой выпустил катарканца. Несчастный рухнул на пол и тут же принялся размахивать сломанными конечностями, из последних сил стараясь пробраться в Изолятор, откуда его уже столько раз выталкивали. При его скорости и упрямстве можно было предположить, что ему потребуется около часа, чтобы добиться своего.

— Я хотела бы ему помочь. Не только ему — им всем, — сказала она.

— Вы уже получили невыполнимое задание, — сказал Китобой, остановившись рядом с ней. — К чему вам второе?

— Но желать-то можно, — проговорила она печально. — Ненавижу смерть!

— Я тоже, — сказал Китобой, и в его голосе прозвучало такое искреннее сочувствие, что оно ранило, словно нож, вскрывающий нарыв. — Но порой, если ты видишь слишком много смертей, они перестают тебя трогать. Так было там, откуда я родом. И здесь, с катарканцами, дело обстоит точно так же. Перестаешь чувствовать. Здесь…

— Пошли отсюда, — прервала его Корт.

Он поморщился, вновь услышав железные нотки в ее голосе, замер на мгновение, словно собирался сказать еще что-то, но потом кивнул и зашагал прочь.

И тут на них напали катарканцы.

Глава 13

Когда люди впервые встретились с другими мыслящими существами, их литература изобиловала сюжетами о том, как человечество героически сражается с нападающими на него чудовищами.

Прошло несколько минут, прежде чем Корт и Китобой сообразили: катарканцы толкают их не случайно, ими управляет общая цель. Они двигались медленно, не причиняли людям никакого вреда, только создавали дополнительные трудности — получалось, будто пытаешься протиснуться сквозь огромную толпу. Единственная проблема состояла в том, чтобы не пострадали сами катарканцы.

— Поверить не могу, — пробормотал Китобой. — Они нас заметили.

— Мы сможем пройти мимо них? — спросила Корт, которая не сомневалась, что катарканцы их действительно обнаружили.

— Не думаю, что это будет главной проблемой.

Какой-то катарканец врезался головой в грудь Китобою, не причинив ему никаких неудобств. Другой схватил его за руку и потянул; Китобой легко высвободился и приподнял более слабое существо над полом. Туземец потерял равновесие и, размахивая конечностями, повалился на пол. Его товарищи, не обращая внимания на собрата и топча его тело, медленно наступали. Китобой прижался к стене и сказал:

— Видите? Мы с вами, точно герои из старой сказки. Поскольку туннель мешает им собрать огромную армию и напасть на нас, мы сможем справиться с сотней этих ребят. Главная наша задача — не причинить им вреда. Стоит убить хотя бы одного, и мы окажемся рядом с Сэндбергом.

— Ему понравится, — заметила Корт.

— Угу. Но в мои планы не входит развлекать этого типа.

Они осторожно пробирались вдоль стены. Катарканцы, пытавшиеся остановить их, не причиняли им никакого вреда. Создавалось впечатление, что они в отчаянии, что их приводит в возмущение невозможность помешать людям покинуть туннель. Однако справиться с непрошеными гостями они не могли. «Боевые действия» вела армия слепцов, обладавшая силой легкого ветерка.

И тут один из катарканцев бросился на Китобоя и полоснул его передней конечностью по лицу. Тот взвыл и шагнул назад, прикрыв один глаз рукой.

— Что такое?

— Повезло мерзавцу — попал прямо в глаз. Больно, черт подери!

— Сумеете продержаться? — крикнула Корт.

— Глаз закрылся и ничего не видит, если вы об этом. Берегите лицо!

Катарканцев становилось все больше, они заполнили туннель впереди, выстроив живую стену из своих тел. Можно, конечно, разбросать их — со всеми вытекающими последствиями. Ситуация все еще оставалась скорее забавной, чем пугающей. Глядя на вытянутые в их сторону воронки ртов, Корт представила себе оркестр, состоящий из рассвирепевших труб. Ей в голову пришла безумная мысль: если все эти инструменты заиграют одновременно и пропоют одну-единственную ноту, поражая слушателя гармоничностью звучания, чудесная музыка откроет все тайны, которые экзолингвисты, изучающие Катаркус, пытались и не могли разгадать. Впрочем, на смену пришла другая мысль: если бы катарканцы умели издавать звуки, они бы сейчас вопили от ярости.

— Отступаем назад! — крикнула Советница. — Вернемся в Изолятор.

— Мы окажемся в ловушке.

— Вот именно! Быстрее!

Китобой собрался что-то возразить, но стена тел, не пропускавшая его вперед, вдруг превратилась в огромную волну, которая наступала, грозя поглотить человека. Ощущение, будто атакуют существа, вырезанные из бумаги, не проходило, но упрямое стремление остановить непрошеных гостей вызывало уважение. Китобой выругался, схватил за руку Корт, и Советница вытащила его из гущи тел. Они двинулись назад к Изолятору. Катарканцы, заставившие врага отступить, последовали за ними, будто пастухи, загоняющие овец в загон. Китобой и Корт легко оторвались от туземцев.

Китобой, который по-прежнему прикрывал глаз рукой, сердито ворчал:

— Кажется, ублюдок лишил меня глаза.

— Это легко исправить. — Даже при полной потере глаза клиника при посольстве могла вырастить новый за неделю.

— Болит зверски, — пожаловался Китобой. Он повис на руке Корт и с трудом передвигал ноги.

Они приблизились к боковому туннелю, в котором находился Изолятор. Преследователи отстали, оставив их в покое до тех пор, пока они не предприняли новой попытки прорваться наверх.

Не доходя до Изолятора, Корт и Китобой, тяжело дыша, опустились на пол.

— Это я такой везучий, — с трудом прошептал Китобой. — Тут побывало… множество… дипломатов. И никого из них… никого не заметили. А мне… посчастливилось войти с ними в контакт.

Корт подняла голову и посмотрела на порог, где несколько дюжин больных катарканцев пытались пробраться в помещение, слишком маленькое, чтобы вместить всех. Их тела в свете фонариков блестели от крови, они слепо наносили друг другу увечья, сражаясь в бессмысленной войне, в которой невозможно победить. Земля у них под ногами пропиталась кровью, и, глядя на нее, Корт заставила себя вспомнить другое море пролитой крови, другую бессмысленную войну я невинные жертвы. Она сделала это совершенно сознательно, гнев придал ей сил.

— Вы вызвали спасательную команду?

Китобой показал на микрофон, укрепленный у горла.

— Вызываю. — Через две минуты он сообщил: — Они прибудут через три часа. Может быть, помощь подоспеет быстрее, если наш сигнал перехватит какой-нибудь отряд из другого посольства, ведущий исследовательские работы в полевых условиях. Но стоит этим ребятам снова на нас напасть…

— Этого не будет, — сказала Андреа. — Скажите спасателям, чтобы они взяли для нас изоляционные комбинезоны, и мы сможем спокойно выбраться.

Китобой замер и несколько минут изучал спутницу здоровым глазом. Взгляд был холодным, оценивающим, в нем сменилась целая гамма чувств — от жалости до отвращения. Так обычно смотрят на человека, когда становится ясно, что он представитель древнего рода хищников, который должен был исчезнуть с лица земли задолго до того, как первобытные люди вырезали первые дубинки.

Корт спокойно приняла его взгляд; ей уже приходилось иметь дело с подобной реакцией. В первый раз она увидела точно такое же выражение в глазах спасателей, когда ей было восемь лет.

В голосе Китобоя прозвучала обида, словно она его предала.

— Вы знали, что так будет, верно? Вы ожидали подобного?

— Чего-то похожего, да.

— И ничего мне не сказали!

— Я не была уверена, — ответила Андреа. — Нужно было проверить.

Китобой поморщился — скорее, от отвращения, чем от боли. Но сообщение передал.

Корт снова опустилась на пол и прислонилась спиной к стене туннеля. Молчание прерывал лишь шум борьбы катарканцев, которые стремились умереть в карантине.

Глава 14

Катарканцы больше их не беспокоили. До тех пор, пока люди оставались на определенном расстоянии от Изолятора, их не трогали, позволив погрузиться в собственные мучительные мысли.

Китобой молчал, но, сделав обезболивающий укол, подал голос. Лекарство его не отключило, не лишило способности мыслить здраво, но развязало язык и придало отстраненный вид, словно Роман прибыл из далекой страны. Он сообщил о своем родном мире по имени Грив, где почти все пространство занимает океан, испещренный маленькими островками. А еще об огромных существах, живущих в море. Они порой заплывали на мелководье и становились для местных жителей источником пищи, которую не нужно синтезировать, выращивать или импортировать из других мест. Так Китобой получил свое имя.

Эти существа, напоминающие китов, не были разумными. Даже отдаленно. Им не грозила опасность исчезновения. Ни в коей мере. Убивать их не считалось преступлением. Они представляли собой куски живого мяса. И все. Жители его родного мира не совершали ничего противозаконного. Грив был чудесным местом — самым настоящим райским уголком.

А потом появилась новая информация. И ученые пришли к выводу, что эти существа обладают начальным интеллектом.

— Я не знал, — бормотал Китобой. — Мы не знали.

Китобой поступил на службу в Дипломатический корпус, чтобы покинуть планету. Свой дом. Он не мог там жить.

А Корт слышала дикие крики людей и бокаи, рвущих друг друга на части в другом месте и в другой жизни.

Китобой ошибся, думая, что она все помнит. Она помнила только свою испепеляющую ненависть — и больше ничего. Ей исполнилось восемь лет, она являлась живым воплощением союза представителей двух народов, играла с детьми бокаи, сидела за столом во время праздников и радовала своих родных — людей — знанием песен бокаи. Ей даже дали имя бокаи, имя, которое она научилась правильно произносить. Она любила бокаи так же сильно, как и свою семью, и они тоже ее любили.

Но в один день, ничем не отличающийся от остальных, два народа обратились друг против друга — и началась война, убийства, зверства, насилие, горели дома, умирали живые существа. Ее отцу проломил голову какой-то фермер бокаи. Мать разорвали на куски руки бокаи, вдруг превратившиеся в крючья. Андреа была слишком мала, чтобы принимать в происходящем участие, и слишком боялась, что ее убьют чудовища. Она спряталась в темном углу.

Ее второй отец — бокаи — отполз в сторону от неистово дерущихся врагов. Он был беспомощен, весь в крови, жалобно стонал. И тогда она выбралась из своего угла, посмотрела на того, кто называл ее дочерью, и поняла, что ненавидит его, что мечтает только об одном: уничтожить, стереть с лица земли, очистить Вселенную от самой идеи его существования. В последние минуты своей жизни он умолял ее о пощаде. Может быть, безумие, охватившее их народы, начало его покидать, но она-то от него не излечилась.

После того дня она поняла, что больше не хочет иметь семьи. Никогда. Ей не нужен мир. Никакой. Она не хотела заводить друзей. Никаких. Она больше не верила мыслящим существам. Никаким.

Она хотела только одного — сражаться с чудовищами.

Это стало для нее единственной возможностью справиться с тем, что она из их числа.

И забыть, как она вонзила нож в лицо своего отца бокаи.

Корт закрыла глаза, прижала руки к ушам и ушла в тайное место, где не существовало ни времени, ни крови. Она очнулась лишь тогда, когда кто-то схватил ее и сильно встряхнул. На одно короткое мгновение сердце сжалось у нее в груди: Андреа решила, что какой-то катарканец наконец узнал о ее присутствии и жаждет расплаты за преступления Сэндберга. Или из далекого прошлого явился бокаи и собирается потребовать у нее ответа за убийство, совершенное много лет назад. Но, открыв глаза, она увидела тчи, которого никогда не встречала прежде — молодой, невысокий, с серыми удивленными глазами.

— Вы ранены, Советница?

Она заглянула ему за спину и увидела, как маленькая женщина занимается Китобоем, а мрачный рииргаанец с открытым ртом смотрит на буйствующих катарканцев, пытающихся пробраться в Изолятор. Между ними висел плоский экран ИИ: на нем застыли знаки — изумление и отвращение одновременно.

— Вы ранены? — повторил свой вопрос тчи. Она почувствовала, как у нее дрогнули губы.

— Нет… сейчас нет.

Тчи помог ей встать, и она спросила:

— А Китобой?

— У него не в порядке глаз. Он страдает от боли, но все обойдется, возможно, даже не потребуется делать замену. Он потрясен и испуган, но не более того.

— Хорошо, — сказала Корт, удивившись искренности, прозвучавшей в собственном голосе. — Они вас к нам не пускали? Я имею в виду катарканцев.

— Нас даже не заметили… Кстати, а почему они вас атаковали?

— И снова начнут, если вы не прихватили изоляционных комбинезонов.

— Мы выполнили вашу просьбу.

— Хорошо, — повторила Корт.

Она имела в виду не только костюмы, но тчи ничего не сказала.

Глава 15

На следующий день состоялась встреча межвидового Совета.

Это был не суд. Никто не осмелился бы так назвать происходящее, потому что суд предполагает право его вершить. Никто не назвал собрание слушанием дела, поскольку в таком случае любое принятое решение получило бы официальный статус. Иными словами, состоялась встреча, совещание — и все.

Берштиэни, обнаружившие и давшие имя катарканцам, провели собственное расследование в своем посольстве, которое они воздвигли в соляной пустыне. Здание представляло собой мрачное прямоугольное сооружение с плоской крышей и без окон, внутри похожее на пещеру. Оно никоим образом не отвечало характеру берштиэни, которые славились тем, что любили роскошь. Но здесь, в полевых условиях, они старались довольствоваться самым необходимым. Вся жизнь посольства проходила в этом зале, таком огромном, что он казался полупустым. Никто не смог объяснить Андреа Корт, почему они так себя ведут, и она в конце концов решила, что их диковинные нравы — это еще одна дурацкая тайна инопланетной психологии, существующая исключительно ради того, чтобы свести человека с ума.

Каждая делегация привезла с собой необходимую мебель. Люди — столы и стулья. Тчи прибыли со своими портативными платформами, рииргаанцы — с украшенными изысканной резьбой удобными скамьями, делегаты других народов прихватили диковинные приспособления, похожие на длинные шесты с выступами, на которых они висели. Берштиэни сидели на полу, а представитель ИИ парил в двух метрах над полом. Они собрались в круг, оставив в самом центре свободное пространство для выступающих.

На Совет прибыли почти все сотрудники Дипломатического корпуса людей. За представительским столом, предоставленным хомо сапсам, сидело только три человека — посол Лоури, едва оправившийся Роман Китобой и в парализующем кресле — тот, по вине кого собрался совет — Эмиль Сэндберг. Он выглядел бодрым и держался весьма непринужденно, даже умудрился поймать взгляд Корт и улыбнуться ей. Он вел себя гораздо дружелюбнее, чем Китобой, который отказался принять Корт, когда она пришла навестить его в госпиталь. Роман вообще держался с ней холодно и официально с тех пор, как вернулся к своим обязанностям. Все следы добродушия и болтливости, которые прежде раздражали Андреа, исчезли.

Корт, как всегда, отказалась сесть и стояла в стороне, пока Сэндберг ей не подмигнул. Тогда она пересекла зал и встала прямо перед ним.

— Я вижу, вы получаете от происходящего удовольствие.

Сэндберг засиял.

— А почему бы и нет? Я обожаю театр.

— Значит, для вас это всего лишь театр?

— Ну хорошо, уточню. Нас ждет не просто театральное представление. Это фарс. Здесь собралась целая куча мыслящих инопланетян, которые с удовольствием прикончили бы меня, но их собственные законы не позволяют! Так что они могут только уныло вздыхать да щелкать клювами.

— Вы уверены, что катарканцы не способны вас судить?

— Катарканцы никого не способны судить, — заявил Сэндберг.

Китобой, сидевший недалеко от Сэндберга, поморщился.

— Опять эта гнусная улыбочка…

Корт подошла к нему.

— Как глаз?

— Нормально. Вы нашли решение?

— Да, — ответила Корт.

Лоури, услышав ее ответ, прошептал:

— Раиг готовит нам неприятности.

— Вы предполагаете? Или знаете?

— Раиг встречался с рииргаанцами в надежде заручиться их поддержкой. Он предложил союз; ведь именно они исправляли ошибки посла на Влхани в прошлом году. Но среди рииргаанцев есть парочка наших доброжелателей, и один из них сообщил нам о планах Раига.

— Значит, он решил заняться мной, — проговорила Корт.

— А чего вы хотели после того, как оскорбили его?

Она холодно улыбнулась:

— Ничего иного.

Точно в назначенный час представитель берштиэни, Мекил Ном, призвал собрание к работе и принялся перечислять достоинства собравшихся на Совет народов. Он сообщил всем по очереди, что восхищается культурой разных видов мыслящих существ, их достижениями, усилиями, которые они прикладывают для развития экзосоциологии, экзолингвистики и экзодипломатии. Далее он высоко оценил дух сотрудничества, высказал свою признательность выдающимся ученым, согласившимся принять участие в слушании данного дела, и заявил о том, что поддерживает все решения, которые будут приняты, как бы они ни звучали.

Казалось, он восхищен происходящим — словно объявляет о начале роскошной вечеринки, на которую его пригласили в качестве почетного гостя. Таковы все берштиэни, склонные становиться жертвой собственного энтузиазма. К тому моменту, когда Ном закончил и передал слово Корт, у нее возникло ощущение, будто она одержала личную победу, сумев взнуздать бушующие волны прилагательных в превосходной степени.

Не успела Корт начать, как вперед выступил Раиг и заявил:

— Прошу слова! Я чрезвычайно высоко ценю и уважаю наше благородное собрание, но считаю своим долгом заявить, что категорически возражаю против присутствия на нем этой представительницы.

Его слова были встречены дружным гулом голосов, тут и там прозвучали сердитые восклицания, в основном, из уст людей. Особенно громко протестовал посол Лоури. К сожалению, его вопли перекрыл оглушительный хохот Эмиля Сэндберга. Корт молчала, выжидая.

Ном нахмурился.

— Вы возражаете против ее присутствия? На каком основании?

— На основании того, что главной темой нашей сегодняшней дискуссии является не психологическая неполноценность одного больного индивидуума, а присущее хомо сапсам высокомерие по отношению к отстающим от них в технологическом развитии видам.

Слова Ранга гулким эхом разнеслись по залу, несмотря на тихое ворчание, которое начало набирать силу еще прежде, чем он закончил речь. Не дожидаясь тишины и не обращая внимания на реакцию собравшихся, он заговорил громче, и постепенно возмущенные голоса смолкли.

— Правосудие состоит не только в том, чтобы наказывать преступников. И даже не в том, чтобы позволить пострадавшим добиться справедливости. Правосудие — это необходимость предпринять шаги, обеспечивающие невозможность повторения преступления. Чтобы добиться поставленной цели, мы должны понять лежащие в основе случившихся событий причины. Далее нам следует признать: люди совершали акты насилия с того самого момента, как спустились с деревьев — и не оставили своих привычек даже тогда, когда открыли дорогу к звездам. У народа, о котором идет речь, это врожденная черта. — Он жестом показал на Андреа Корт. — И наша коллега, представительница Конфедерации хомо сапсов, обладает ею в полной мере. Я протестую против ее присутствия на Совете, потому что она принимала самое непосредственное участие в кровавых событиях.

Поднялся страшный шум, разрушив все представления о порядке и наполнив огромный зал разноязычными криками. Даже на экране ИИ, где, как правило, появлялись только холодные факты, тексты вспыхивали с такой скоростью, что от яркого мельтешения символов создавалось впечатление, будто они кричат. Андреа Корт, которая по-прежнему молчала, заметила, что Китобой орет, как сумасшедший, а недавно улыбавшийся Эмиль Сэндберг сидит с плотно сжатыми губами.

— Возможно, не все слышали о событиях на планете под названием Бокаи, — продолжал Раиг. — Маленькая колония хомо сапсов начала резню. Аборигены, жившие рядом с ним, ничем не заслужили безжалостной и необъяснимой злобы, не идущей ни в какое сравнение с поступками несчастного больного — мистера Сэндберга. Из достоверных источников известно, что ВСЕ люди, включая детей, принимали участие в резне. И мирным бокаи, чтобы защитить свои семьи, пришлось ответить насилием на насилие. Одним из представителей человеческого племени, пойманным на месте преступления, была девочка восьми лет по стандартам хомо сапсов. У нее под ногтями обнаружили кровь бокаи. Вы думаете, правосудие наказало ее? Ничего подобного. По сути, ее НАГРАДИЛИ! — с неожиданной яростью выкрикнул он. — Дипломатический корпус Конфедерации взял на себя заботы о ней и позволил получить юридическое образование. Она стала адвокатом! Неужели мы должны закрыть глаза на столь вопиющее лицемерие. Неужели сейчас мы обязаны выслушивать ее речи?

Рев, наполнивший зал, превратился в самостоятельное существо, состоящее из тысячи криков. Корт не стала отвечать дипломату тчи сразу. Она спокойно молчала — с видом человека, которому некуда спешить.

Рев постепенно превратился в тихое бормотание. Корт не спешила. Она ждала одну… две… три минуты. Настроение собрания менялось: ожидание превратилось в беспокойство. Мекил Ном наклонился вперед.

— Советница Корт? Вам есть что сказать?

Андреа выдержала паузу и ответила:

— Да.

Она вышла вперед и заговорила так тихо, что присутствующие замерли на своих местах, вслушиваясь в ее слова.

— Советник Раиг сказал правду. Я присутствовала во время резни на Бокаи. И участвовала в ней. Я была тогда ребенком. — Она помолчала, чтобы голоса снова стихли. — Хочу заметить: событие, о котором идет речь, затронуло не одно, а два поселения. Оба разом и без всяких причин набросились друг на друга. Безумие охватило два народа. Это столь страшно и необъяснимо, что в течение многих лет ученые вели дебаты о возможном существовании органического или какого-то иного фактора окружающей среды, лишившего разумные существа способности контролировать собственные поступки. Несколько независимых расследований, в том числе с участием представителей иных рас, так и не установили причин всеобщего помешательства. Ни люди, ни бокаи не смогли объяснить случившееся. А ведь для бокаи, должна вам напомнить, это родной мир.

— Вы хотите сказать, что они не боялись репрессий со стороны людей? — вмешался Раиг. — Это абсурд, Советница!

Корт продолжала так, словно ничего не слышала:

— Если кто-нибудь из присутствующих желает рассмотреть факты и определить для себя, виновна ли я в чудовищных преступлениях, о которых говорит Советник Раиг, вы вольны это сделать; лично я с ним полностью согласна. Более того, я послала в каждое из представительств полный текст межвидового расследования событий на Бокаи. Однако вне зависимости от того, к какому мнению вы придете относительно меня, НИКАКОЕ ваше решение не коснется того, о чем я собираюсь сказать. На факты, которые я намерена вам сообщить, не влияет личность того, кто их представляет. Пытаясь выставить дело в ином свете, Советник Раиг самым бессовестным образом преследует собственные цели, не имеющие связи с причиной, побудившей нас здесь собраться.

Она замолчала, чтобы собравшиеся сумели осознать услышанное, а потом обвела взглядом зал; она увидела на лицах сочувствие, отвращение, восхищение, ненависть, гнев и просто смущение. Но ее слушали. Корт нашла Мукх'тсава среди рииргаанцев и Хаата Вейла среди тчи. Во время предыдущих встреч оба разговаривали с ней не слишком доброжелательно, но сейчас внимали Советнице — как изголодавшийся путник, которому предложили пищу после длительного воздержания. Она взглянула на своих соотечественников и увидела, что (если не считать вновь ухмыляющегося Сэндберга) на них тоже произвели впечатление ее слова — впрочем, реакция людей не могла быть иной, после того как Раиг попытался на основе одного страшного события вынести приговор всему человечеству. Корт знала, что заручилась их поддержкой.

И, разумеется, сочувствием и поддержкой Китобоя. Он продолжал сидеть, но походил на тугую пружину, готовую в любой момент распрямиться и нанести удар. Китобой взглянул на Ранга, перевел взгляд на Корт. Она увидела в его глазах ярость и обиду за нее.

Андреа позволила себе едва заметно усмехнуться, а затем продолжила:

— Однако некоторые утверждения мистера Ранга я хотела бы прокомментировать. Он говорил об отношении людей к недостаточно развитым в технологическом отношении видам. Эта фраза касается народа, чьи интересы мы собираемся здесь обсуждать. — Обратившись к Раигу, Андреа спросила: — Вы считаете катарканцев отсталыми. Их необходимо развивать? Но каким образом?

Раиг сделал вид, что его тошнит.

— Советница извращает мои слова…

Он собрался еще что-то добавить, но Корт перебила его, завладев вниманием аудитории:

— Я лишь хочу указать, что протоколы, разработанные для первого контакта с разумными существами, которые сослужили нам отличную службу на других планетах, здесь не годятся. Наши народы значительно выиграли от взаимного сотрудничества, обмена культурными и научными ценностями, торговли. Мы получили возможность увидеть разные миры, узнали иные взгляды на многие вопросы. Но давайте признаем: катарканцы прекрасно себя чувствовали до нашего появления и в нашем обществе нисколько не нуждались. Мы полагаем, что сумеем улучшить их жизнь? Это не так. Нам подобная задача не по силам. Мы лишь потревожим их и создадим ситуацию, с которой они не в состоянии будут справиться.

— Например, люди начнут их убивать, — вставил Раиг.

— Не люди, а один психически больной человек, — поправила его Корт. — Да, именно. А как насчет вашего упорного желания заставить их принять участие в суде над безумцем? Это благие намерения и вполне оправданные, когда имеешь дело с разумными существами, способными понять концепцию преступления. Однако система жизни катарканцев предполагает отсутствие реакции! Получается, что нам от них нужно гораздо больше, нежели им от нас.

Раиг, который не сводил с Андреа глаз на протяжении всей речи и не понимал, к чему она клонит, предпринял новую попытку:

— Вы видите, что задумала Советница Корт. Она собирается оправдать…

— Ничуть! — прервала его Корт. — Никаких оправданий быть не может. Я не меньше вас хочу, чтобы Сэндберг понес наказание за свои преступления. Но, надеюсь, вы согласитесь со мной: требовать участия катарканцев в суде бессмысленно, поскольку они не имеют ни малейшего представления о том, что есть правосудие. И что есть преступление. Значит, сначала им придется освоить новые для себя концепции. Причем так, как понимаем их мы. При этом мы лишим их защиты от людей вроде Сэндберга, потому что подобные индивидуумы тоже в нас не нуждаются. А это является таким же преступлением, как и то, что он совершил.

Ее слова смутили председателя. Отмахнувшись рукой от Ранга, который уже приготовил язвительную реплику, он взглянул на Корт.

— Мне представляется, вы выбрали неправильное начало для наших прений, — проговорил он. — Кроме того, ваши слова никоим образом не проясняют проблему, для решения которой мы собрались. Протокол первого контакта…

— Здесь не действует, — отрезала Корт. В зале заволновались.

Ном, который никак не мог разгадать намерений Корт, проговорил:

— Напомню, Советница: мы прибыли на Катаркус именно для установления первого контакта.

— В таком случае, почему никто из катарканцев не присутствует на Совете? — она задала свой вопрос не председателю, а всему залу.

Ответом было молчание.

— Их нет, — продолжала она, — потому что они не видят никакого смысла в том, чтобы здесь присутствовать. Они не желают участвовать в наших с вами Советах. Они не желают обращать на нас внимания. Они не желают понимать. Они даже не знают, что мы обсуждаем проблемы, которые их касаются напрямую. Да, мы могли силой доставить сюда парочку катарканцев, но они стали бы нашими пленниками, а не послами своего народа.

— Это не значит, что их можно убивать, — выкрикнул Раиг.

— Ни в коей мере. Зато это значит, что мы имеем дело с преступлением совсем иного рода, наказать которое не составляет никакого труда. Потому что нас больше не связывает Протокол первого контакта.

— Интересно знать, почему? — взорвался Раиг.

— Мы не установили никакого контакта с катарканцами, — ответила Корт.

Глава 16

Буря, которая разразилась после ее слов, медленно набирала силу. Первым отреагировал Ном. Как и подобает представителю своего народа, он начал подпрыгивать на месте, точно пробка от бутылки.

— Замечательно, Андреакорт! Чудесно!

Делегация хомо сапсов ответила на ее слова сдержанными восклицаниями и тихими проклятьями. Эмиль Сэндберг взвыл от восторга, на экране ИИ появилась надпись на стандартном языке людей: ОТЛИЧНО СРАБОТАНО. Рииргаанцы принялись о чем-то срочно совещаться.

— Не могу понять, почему мои коллеги с такой радостью приняли аргумент, который совершенно очевидно выгоден хомо сапсам, — попытался привлечь к себе внимание Раиг.

— Мы были заложниками закона, — пояснила ему Корт. — Все прекрасно понимали, что катарканцы не смогут судить Сэндберга. Но было неясно, как можно обойти преграду, мешавшую наказать его за совершенные преступления.

— Правосудие, — заявил Раиг, — это не преграда… которую необходимо обойти.

— Но и не абстрактное понятие, обнесенное фальшивым забором, — заметила Корт. — Мы чуть не стали жертвой собственных иллюзий. Вы думали, что раз вы прибыли сюда с миссией первого контакта, значит, вы имеете дело с ситуацией первого контакта — в то время как факты указывали на то, что ничего подобного нет и в помине. Первый контакт не был установлен.

— Я бы сказал, что убийство разумных существ в их собственных домах есть очень определенная форма первого контакта, Советница.

— Верно. Но наши с вами взгляды на реальность и представления о ней не имеют в данном случае никакого значения. Вот почему я потратила столько времени, беседуя с представителями разных посольств: я намеревалась установить, что совершенное мистером Сэндбергом преступление не является первым контактом. Даже с вашей точки зрения. Помните, Советник? Я спросила вашего эксперта мистера Вейла: если я ударю вас по лицу, можно ли это считать формой приветствия? — В зале засмеялись, доктор Вейл радостнее других. Не обращая внимания на реакцию собравшихся, Корт продолжала: — Доктор Вейл ответил утвердительно — даже в том случае, если различия между видами не позволяют ознакомиться с традициями друг друга. Он сказал, что причинение боли можно рассматривать как форму коммуникации. Низшую форму, разумеется. Если бы катарканцы, пострадавшие от рук мистера Сэндберга, чувствовали боль, тогда Протокол первого контакта вступил бы в действие.

Однако мистер Мукх'тсав, представитель рииргаанского посольства, заверил меня в том, что преступления мистера Сэндберга — жестокие, вне всякого сомнения — не подпадают под определение пыток, поскольку катарканцы не испытывают боли. Более того, туземцы даже не поняли, что с ними произошло. Да, послание было отправлено — но не получено.

Я хочу рассказать вам одну историю — очень похожую на эту. Несколько лет назад звездный корабль, принадлежавший народу, я не стану его сейчас называть, выбросил радиоактивный мусор в одной из систем. Глупый и безответственный поступок, который вызвал серьезные изменения в окружающей среде, когда радиоактивные вещества достигли гравитационного колодца планеты, населенной разумными существами. Многие считали, что преступников должны судить пострадавшие аборигены. Однако возникли проблемы, поскольку физический контакт не состоялся. Чтобы довести до сведения жителей планеты суть преступления, необходимо было войти в контакт, затем установить коммуникативную связь, потом объяснить, что такое радиоактивность и космические путешествия. В результате последовало решение: случившееся нельзя рассматривать как первый контакт, преступление следует классифицировать в соответствии с межвидовым законом. Как и в данном случае.

— Тогда произошел несчастный случай! — выкрикнул Раиг. — Теперь же мы имеем дело с предумышленным убийством. Такие ситуации нельзя сравнивать.

— А я и не собираюсь, — заявила Корт, — поскольку торжество правосудия в данном случае не главное. Нам с вами следует обсудить совершенно иной вопрос.

Глава 17

Итоговое заявление Советницы Андреа Корт звучало так:

— Даже если наш Совет сумеет найти доказательства, опровергающие мои выводы, и посчитает, что Протокол первого контакта применим к данному случаю, это не будет иметь непосредственного отношения к решению, которое мы должны принять.

Если забыть на время о политике и о разногласиях между видами, решение по делу Эмиля Сэндберга представляется очевидным. Мы просто не изучили ситуацию достаточно тщательно и глубоко, чтобы увидеть лежащие на поверхности факты.

Отчет о произошедшем указывает всем, кто занимается изучением межвидового свода законов следующее: с самого начала существовало весьма ограниченное число решений проблемы Сэндберга.

Если отложить в сторону вариант, что преступник избежит наказания — возможность, которая не может устраивать ни одно цивилизованное существо, — на самом деле перед нами три пути.

Мы могли бы судить его по катарканским законам — в том виде, в каком они существуют.

Или отложить решение вопроса до того момента, когда будет установлена связь с катарканцами, и мы сможем узнать наверняка, какого наказания для него они потребуют.

Или судить его по законам сообщества людей, поскольку Сэндберг нарушил установления Дипломатического корпуса, которые должен чтить.

Все три варианта одинаково законны. Давайте рассмотрим их внимательно.

Если мы отложим вынесение приговора до установления контакта, это займет много лет. До тех пор мистер Сэндберг должен оставаться в заключении. В случае, если нам вообще не удастся установить контакт, это будет означать, что он получил пожизненный срок. Именно такого наказания требует для него и закон людей, но без приговора суда это невозможно, так что через какое-то время его придется выпустить на свободу.

Дать определение катарканскому своду законов труднее — в особенности, если решить, что у туземцев законов нет. Но это не так. У них имеются свои законы, причем столь суровые, что никому даже в голову не приходит их нарушать. Возможно, жизнь катарканцев определена генетическим кодом, но вне всякого сомнения она подчиняется жесткому своду правил, которому они следуют неукоснительно.

Разве мы не можем рассмотреть эти правила, чтобы увидеть, как поступят катарканцы со своим соплеменником, совершившим преступление, в котором мы обвиняем мистера Сэндберга?

Разумеется, полноценного ответа мы не получим; у катарканцев нет убийц. Однако аналогичные ситуации возникают. Например, то, как они обращаются с больными, которые угрожают благополучию всего сообщества. Туземцы содержат их в специальных помещениях. Разумеется, заболевшие катарканцы уходят в карантинную зону добровольно. Я поставила эксперимент: мы с мистером Китобоем покрыли себя выделениями больного туземца и выяснили, что, если тот не находится в карантине, соплеменники силой вынуждают его покинуть сообщество.

Мистер Сэндберг болен, и его присутствие угрожает благополучию всего сообщества. По нашим законам его следует отправить в тюрьму; по законам катарканцев — в карантинную зону. Разницы никакой.

Вот что я имела в виду, когда сказала, что это не имеет значения.

Глава 18

Совет, разумеется, принял ее доводы. У него не было иного выбора. Если бы дипломаты не согласились с ее заключением, они бы снова оказались в тупике, и вопрос о наказании Сэндберга остался бы открытым. Такой поворот событий не устраивал даже тех, кто желал изоляции человечества.

Компромисс Корт — так назвали принятое решение — стал триумфом межвидовой дипломатии. Ее речь цитировали, анализировали, обсуждали и раскладывали на составные части еще долго, даже после того, как сами слова затерлись и потеряли смысл из-за бесконечного повторения. В дальнейшем их даже перевирали — адвокаты, пытавшиеся трактовать местные законы в случаях преступлений, совершенных представителями других миров, в свою пользу. Пару раз ее логические выводы использовались — весьма приблизительно — в ситуациях, когда страдали туземцы, гораздо более коммуникабельные, чем катарканцы. И тогда прецедент Андреа Корт поливали грязью с таким же энтузиазмом, с каким превозносили до этого.

Межвидовый Совет в соответствии с законами человеческого сообщества приговорил Эмиля Сэндберга к пожизненному заключению, каковой приговор может быть изменен в будущем представителями катарканских властей. Впрочем, никто на это не рассчитывал, имея в виду тот факт, что связаться с катарканскими властями и поставить их в известность о данном дополнении не представлялось возможным. Было решено отправить Эмиля Сэндберга на Новый Пилтотус, где содержались преступники, осужденные за зверства на Хоссти и Влхане.

Попытка Советника Раига обвинить Андреа Корт в том, что она угрожала ему физической расправой, была встречена без всякого интереса. Более того, в представительство хомо сапсов из других посольств пришло несколько посланий в поддержку Андреа Корт. Однако Раиг заявил о своем намерении направить жалобу в вышестоящие инстанции. Корт, возможно, получит незначительное дисциплинарное взыскание, на которое она, разумеется, не обратит никакого внимания. Ее и раньше считали «сложным человеком». Все это не имело никакого значения, поскольку она всегда прекрасно справлялась со своими заданиями.

Посол Лоури долго и витиевато хвалил ее за блестящее решение проблемы; его примеру последовали Мекил Ном, представитель берштиэни, рииргаанец господин Мукх'тсав и Хаат Вейл из посольства Тчи. Она спокойно выслушала все комплименты, прекрасно понимая, что они на самом деле ничего не значат. В конце концов, политику придумали мыслящие существа.

Корт получила сообщение о новом преступлении, совершенном на другой планете — служащий посольства сказочно разбогател, продавая своим коллегам галлюциногены, предназначенные для высшего духовенства туземцев. Те были готовы решить проблему, объявив провинившегося идиота членом касты, однако землянин отказался, не желая подвергаться обязательной операции по изменению пола. Дело несложное: никакого насилия, да и аборигены способны выступить в защиту собственных интересов.

Все считали, что ее миссия на Катаркусе завершена.

Все, кроме самой Андреа Корт.

Когда в посольстве устроили вечеринку — которую ни в коем случае нельзя было назвать празднованием победы, чтобы не обидеть другие представительства, хотя именно таковой она и являлась, — Андреа категорически отказалась принять в ней участие. Она никогда не посещала подобных мероприятий, но на сей раз, кроме принципа, имелась и еще одна весьма уважительная причина. Андреа стояла за стенами посольства, издалека доносились звуки музыки, дул легкий ветерок, но она дрожала, несмотря на то, что ночь выдалась на удивление теплой. Время от времени она смотрела в пустое пространство перед собой и едва слышно задавала ему вопросы.

Неожиданно перед ней появился Китобой, который по случаю праздника надел парадный костюм. В руках он держал бокал с вином.

— Я решил, что больше не стоит на вас сердиться, — сказал он. Она не взяла бокала из его рук.

— Ваше дело.

— Вы не знали, что катарканцы отреагируют так яростно. Вы ожидали чего-то, но… не такого.

— Как скажете, — проговорила она.

Китобой подождал, надеясь, что она объяснится, а потом произнес чуть ли не с отчаянием:

— Могли бы хоть сделать вид, что вам не все равно.

— Мне не все равно, — сказала она. — Я же не робот.

— Но очень стараетесь походить на робота.

— Может быть, ничего другого мне не осталось.

Не желая того, она произнесла фразу с горечью. Китобой вздохнул, поставил бокал и сказал:

— А может быть, все это самое настоящее дерьмо. Может быть, у всех нас в прошлом есть грязь — пострашнее вашей. Может быть, кто-то из нас всеми силами старается о ней забыть, а кто-то держится так, словно получил наследство, которое необходимо сохранить. Может быть, дело не в боли, а в том, насколько мы заслужили одиночество.

— Может быть, — сказала она и посмотрела ему в глаза. — А может быть, мне не дано познать одиночество. Может быть, меня постоянно окружают тени. Даже сейчас.

— Я вас не понимаю, Советница, — нахмурившись, сказал он.

Она вдруг почувствовала страшную усталость. Китобой действительно считал, что проблема решена. Но если такой умный человек, посвятивший всю свою жизнь общению с иными расами, провел столько времени с катарканцами и не увидел всей сложности ситуации, разве есть у нее шанс заставить задуматься остальных? Не лучше ли просто сдаться…

К сожалению, Андреа Корт никогда не сдавалась.

Она взяла бокал с вином и осушила его одним глотком.

— Вы хороший человек, Китобой. Надеюсь, вы найдете способ жить наедине с прошлым, прежде чем ваше сердце не выдержит.

— Спасибо, — ответил он. — А вы хорошая женщина, Советница Корт. Надеюсь, вы найдете способ в это поверить, прежде чем станет слишком поздно.

Она хотела ему возразить, но лишь молча кивнула и вернулась в свою комнату.

Глава 19

Рано утром на следующий день она договорилась о том, что ее допустят к Эмилю Сэндбергу. Войдя к нему, она сразу поняла: чудовище провело тяжелую ночь — как и она сама. Высокомерие и сарказм исчезли, их место заняло отчаяние. Из опасений, что заключенный что-нибудь с собой сделает или нападет на кого-нибудь из редких посетителей, тюремщики зафиксировали его локальным блоком нервной системы. Он не был полностью парализован, как во время судебного процесса, но каждое движение давалось ему с трудом, словно воздух вокруг превратился в густое желе. Сэндберг тем не менее дрожал от ужаса. Перед ней предстал самый обычный, непримечательный человек, каким его характеризовали коллеги по посольству, существо без ярко выраженных личностных особенностей. Никто. Пустота. Скандально прославившаяся, но все равно пустота.

Корт постаралась подавить в себе сочувствие. Она взяла табуретку, которую кто-то оставил в камере, нарушив свою многолетнюю привычку не садиться в присутствии других людей.

— Привет, Эмиль.

— Привет, красавица. — Он попытался улыбнуться, напустить на себя подобие прежней лихости. Сэндберг походил на человека, старающегося вспомнить словарь, которым он владел короткое время. — Торжествуешь?

— Нет, — ответила Корт.

— Конечно, тебе это не свойственно. Ты никогда не смеешься. И не плачешь. Психологическая травма, перенесенная в детстве? Ты получила такое же огромное удовольствие от убийства, как и я?

Андреа хотела бы ответить ему так же сурово, как и во время их первой встречи, но поняла, что это бессмысленно; он уже потерпел поражение и бравадой прикрывал свой ужас. Она достала из кармана маленькое сферическое устройство, показала его Сэндбергу, а потом положила на выдвижной столик. Нажав на небольшое углубление сбоку, она сказала:

— Я отключила мониторы. Никто ничего не увидит и не услышит.

— Вы очень рискуете, — сказал он, облизнув губы. — А если я решу вас прикончить?

Бессмысленная угроза, произнесенная лишь потому, что он думал, будто от него этого ждут. Он ничего не мог — ведь его реакции контролировал блок. Но Корт сделала вид, что отнеслась к его словам серьезно.

— А вы попробуйте, Эмиль. Но должна вам напомнить: вы не единственное чудовище в этой комнате.

Он устало кивнул.

— И чего же вы хотите?

— Поговорить о ваших преступлениях. В последний раз.

— Может быть, лучше поговорим о ваших, — устало предложил узник.

— Хорошо, — ответила Корт. — На самом деле мне совсем не хочется беседовать, Эмиль. С вами скучно. Я только собиралась сказать, что раскрыла вашу тайну. И знаю, что произошло на самом деле.

— Вот здорово!

— Мне не сразу это удалось. Ваши коллеги, люди и инопланетяне, изо всех сил старались изобразить вас как садиста и убийцу.

— А я и есть садист и убийца!

— Вам очень нравится таковым казаться. Вы отлично сыграли свою роль, Эмиль. Наверное, здорово кем-то стать. Путь даже и чудовищем.

— Заткнитесь!

— Вы ни разу не сказали этого вслух, но сделали все, чтобы я поверила, будто вы и раньше совершали убийства. Вы старательно изображали закоренелого преступника. В конце концов, убийство настолько грязное дело, что только истинный энтузиаст превратит его в привычку. Садизм — отличное объяснение, а ваше поведение лишь подтверждало эту версию. Только вот беда, — она поколебалась несколько мгновений, а затем продолжила: — Садизм не имеет никакого отношения к тому, что здесь произошло. Не могло иметь. Ведь катарканцы не чувствуют боли. Они не знают, что такое страх.

— Природа наградила меня богатой фантазией, — заявил он.

— Конечно, убивать катарканцев, которые ничего, не замечают и не станут жаловаться, гораздо безопаснее, чем попытаться проделать то же самое с берштиэни, тчи или людьми. Если вы хотели предаваться своей пагубной страсти с минимальным риском для себя, лучших жертв, чем катарканцы, не придумаешь. Но если вы стремились причинять другим существам страдание, туземцы для этих целей не подходят. Человек, обожающий причинять боль, вскоре поймет, что мучить катарканцев — все равно что жевать бумагу.

Сэндберг молчал.

Корт, страдавшая от своих собственных ран, была единственным на свете существом, способным проявить к нему милосердие.

— Никто, — сказала она. — Убогая личность. Незаметный, не оставляющий никакого следа — куда бы он ни пошел. Подал заявление в Дипломатический корпус, чтобы как-то выделиться. И получил задание установить контакт с существами, неспособными даже почувствовать его присутствие.

Он начал раскачиваться взад и вперед, словно ребенок-аутист, страстно мечтающий только об одном — спрятаться в собственном мире.

Корт схватила Сэндберга за руки. От неожиданности тот вскрикнул и отшатнулся от нее; чудовище дрожало, точно лист на ветру. Он не боялся, что его ударят. Его приводила в ужас одна только мысль о том, что его ПОЙМУТ.

— Вы не можете быть невидимкой, верно, Эмиль? — прошептала Корт.

Он высвободил руки, заткнул уши и уставился в пол.

— Вы убивали их медленно, — проговорила Корт, — потому что хотели, чтобы они вас заметили.

Он ничего не сказал. Не пошевелился.

— Вы были в отчаянии, — продолжала Андреа, — и на самом деле пытались установить с ними контакт.

И снова он никак не отреагировал на ее слова. Но вдруг обмяк, словно его оставили силы.

Маленький человечек, не заслуживающий времени и усилий, затраченных на его дело. Набор иллюзий. Стоило их разрушить, и не осталось ничего. Сэндберг снова стал пустым местом, ничтожеством. Прежде чем уйти от него навсегда, она, казалось, увидела, как все наносное исчезает, а его кожа, кости, мышцы становятся прозрачными, лишившись своей силы.

Тюрьма его уничтожит. Он исчезнет среди настоящих чудовищ, которые либо прикончат его, либо просто не заметят. В любом случае его ничего не ждет. Больше никто и никогда не обратит на него внимание.

— Уходите, — внезапно сказал он.

— Я хочу поговорить с вами еще кое о чем. О событиях на Бокаи, — ответила она.

— Меня там не было, — пробормотал он.

— Все началось из ничего, Эмиль. Не было никаких конфликтов, не было вражды. Одна лишь дикая ненависть, которая неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, охватила два поселения, живших в мире. Я думала, мне не суждено понять, что там произошло. Пока не узнала, что вы сделали с катарканцами.

Он поднял взгляд, хотя в глазах стояло непонимание. Но здесь и сейчас он был единственным другим чудовищем, и только ему она могла адресовать свои откровения.

— Мы ходим среди них, — продолжала она, — разговариваем с ними, передвигаем их с места на место, переживаем и даже совершаем убийства, потому что они нас не замечают. А что дает нам право думать, будто мы лучше, чем они? Почему мы так уверены, что видим, слышим и понимаем все правильно? Откуда нам знать, что не существует иных отрядов первого контакта, присутствие которых не чувствуем уже мы сами? Откуда нам знать, что они сейчас не окружают нас? Может быть, они, как и мы, приходят в отчаяние от того, что природа не снабдила наши виды аппаратом, необходимым для того, чтобы узнать об их существовании?

Сэндберг пошевелился.

— Невидимое присутствие. — К нему вернулось его прежнее высокомерие — точнее, намек на него. — А вы еще более безумны, чем я.

— А если какой-нибудь наделенный воображением катарканец скажет своим друзьям, что среди них бродят невидимые существа и пытаются обратить на себя их внимание? Что бы они на это ответили?

Он смотрел мимо нее, словно сквозь стены камеры, и видел не очертания своей клетки, а образ новой идеи. У него чуть дернулись губы, будто в усмешке.

— Быть может, подобные идеи приходят в голову только сумасшедшим, — проговорила Корт. — Может быть, она из тех, в которые веришь, когда отчаянно мечтаешь об отпущении грехов и прощении. Но это вовсе не значит, что она плохая — просто очень древняя. А вдруг демоны, провоцирующие все плохое в нас — как принято было раньше верить, — и в самом деле существуют. Просто мы ошибались относительно того, кто они и откуда пришли. Может быть, они окружают нас, но мы не в силах их увидеть, и от возмущения и разочарования они начинают дергать за веревочки. — Она сделала такой глубокий вдох, что ее следующие слова вырвались единым потоком: — Может быть, на Бокаи рядом с нами был демон. И с вами — здесь.

Несколько мгновений Сэндберг отчаянно хотел поверить в ее слова, но потом покачал головой и выдал приговор со всем презрением, на которое был способен:

— Вы пытаетесь ухватиться за любое объяснение, освобождающее вас от ответственности.

— Такая мысль мне тоже приходила в голову, — сказала Корт. — Но я больше в это не верю.

И тут Сэндберга охватила черная ярость, которая поглотила — по крайней мере, на одно короткое мгновение — маленького человечка, потерпевшего поражение. Его лицо исказила злобная гримаса, руки сжались в кулаки, и он встал так резко, что Корт отшатнулась. Но блок держал его в плену. Рухнув обратно, он сказал:

— Я лучше вас, Советница. Я знаю, что сделал, и не пытаюсь искать оправданий. Вам следует прислушаться к совету Ранга и почитать учебник истории. Нам не нужны демоны, чтобы совершать преступления.

— Вполне возможно, — сказала она, противопоставив его гневу холодное спокойствие. — Да, конечно, вы почти наверняка правы. Но с этого момента я намерена посвятить свою жизнь поискам правды: я узнаю, как обстоят дела на самом деле.

Андреа встала и положила руку на сферическое устройство, но не отключила его. Сэндберг смотрел на нее и ждал.

Она улыбнулась ему, прежде чем уйти: той же улыбкой, которую видел Китобой и которой так боялся. И еще она дала ему слово:

— Если я их найду, я сделаю все, чтобы они получили по заслугам.

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Примечания

1

Сокращенное от Homo sapiens. (Здесь и далее прим. перев.)

Content

Адам-Трой Кастро
Невидимые демоны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания