Питер Мейл

Марсельская авантюра

Памяти Алана Шевалье, хорошего друга, который делал такое чудесное вино

1

Шок, как правило, сковывает. Особенно если он вызван появлением человека, из погреба которого вы совсем недавно украли коллекцию вин общей стоимостью три миллиона долларов. Сэм Левитт почувствовал легкий озноб и плотнее закутался в махровый халат, накинутый на тело, еще влажное после утреннего заплыва в бассейне отеля «Шато Мармон».

— Вот, выпейте. — Безупречно одетый, загорелый человек, сидящий напротив, улыбнулся и пододвинул к нему чашечку кофе. — Согреетесь, потом и поговорим.

Откинувшись на спинку стула, он благодушно наблюдал, как Сэм чуть ли не залпом выпил первую, долгожданную чашку, а за ней и вторую, которая потребовалась, скорее всего, для того, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

За столом напротив Сэма Левитта сидел Франсис «Сису» Ребуль. Последний раз они беседовали за бокалом шампанского в принадлежащем Ребулю дворце Фаро, из окон которого открывался захватывающий вид на Марсель и Средиземное море. Тогда по заданию крупной страховой компании Сэм разыскивал партию драгоценного винтажного бордо, украденную из погреба Дэнни Рота, голливудского адвоката, питавшего слабость к хорошим винам. Поиск, начавшийся в Лос-Анджелесе, привел его в Париж, потом в Бордо и, наконец, в Марсель, где в огромном погребе миллиардера Франсиса Ребуля он и обнаружил пропавшие бутылки. Сэм, всегда предпочитавший быстрые и решительные действия долгим переговорам с местными властями, просто выкрал вино, чтобы вернуть в Лос-Анджелес законному владельцу, и наивно полагал, что этим дело и кончится. Работа была выполнена чисто и аккуратно, и вряд ли потерпевший стал бы жаловаться в полицию. Однако теперь жертва собственной персоной сидела перед ним в Лос-Анджелесе, в патио отеля «Шато Мармон» и вела себя так, словно из разряда добрых знакомых собиралась перейти в число близких друзей.

— Возможно, следовало предупредить вас заранее, — пожал плечами Ребуль, — но я прилетел только вчера вечером, а сегодня утром решил не упускать возможности и поприветствовать вас. — Он достал из кармана пиджака карточку и подтолкнул ее к Сэму. — Узнаете? Вы оставили мне этот маленький сувенир во время нашей предыдущей встречи.

Сэму хватило беглого взгляда, чтобы узнать свою визитку.

— Ну что ж, мистер Ребуль…

— Прошу вас, — взмахом руки остановил его тот, — зовите меня Франсисом, а я буду называть вас Сэмом. Так гораздо уютнее. — Он улыбнулся, словно эта формулировка его позабавила. — Не стану зря тратить ваше время и сразу перейду к делу. — Допив остаток кофе, он одним движением наманикюренного пальца отодвинул в сторону чашку с блюдцем. — Собственно, в Калифорнию я прилетел именно для того, чтобы увидеться с вами.

Ребуль сделал небольшую паузу и заговорщицки подмигнул Сэму.

— Видите ли, в Марселе у меня возникла довольно сложная ситуация, разрешить которую сможет только человек — предпочтительно американец, как вы сами вскоре поймете, — наделенный особыми и довольно редкими талантами. Судя по нашей предыдущей встрече, вы идеально подошли бы для этой работы. Как вы посмотрите на то, чтобы провести несколько недель в Марселе? Сезон сейчас самый благоприятный: летняя жара пока не наступила, и я со своей стороны сделаю все, чтобы ваше пребывание там стало максимально комфортным и, разумеется, крайне привлекательным с финансовой точки зрения.

Какое-то время в душе Сэма подозрительность боролась с любопытством, и последнее в итоге взяло верх.

— Дайте-ка я попробую догадаться. — Теперь уже Сэм подмигнул Ребулю. — Если я правильно понял, вы имеете в виду что-то не вполне законное?

Ребуль слегка нахмурился и покачал головой так, словно предположение Сэма было несколько неприличным.

— Вопрос законности или незаконности — один из самых сложных. Если бы разница между этими понятиями была более очевидной, большинство юристов остались бы без работы, что, кстати, совсем неплохо. Но успокойтесь, дорогой Сэм: я не предлагаю вам ничего незаконного — всего лишь маленький безобидный обман, и, учитывая то, как вы успешно справились с ролью издателя во время нашей последней встречи, уверен, он не составит для вас ни малейшего труда. Проще, чем soupe de fèves,[1] как говорят у нас в Марселе.

Взгляд Ребуля вдруг сместился с лица Сэма за его спину.

— Как приятно, — сказал он, поспешно приглаживая волосы и поднимаясь со стула. — У нас гостья.

Сэм обернулся и увидел, что к их столику приближается Элена Моралес, одетая, как она сама ее называла, в «униформу для общения с клиентами»: черный костюм, черные высокие шпильки и плоский черный портфель. Образ безупречной деловой женщины смягчала только узкая полоска черного кружева, заметная в вырезе жакета.

Подойдя вплотную к Сэму, Элена остановилась и сердито постучала по циферблату своих часов.

— У тебя уже начался уик-энд? Или ты забыл, что у нас назначена встреча?

— Ах да! — спохватился Сэм. — Точно, встреча. Дай мне пять минут, чтобы переодеться. — Он вспомнил о стоящем за его спиной Ребуле. — Элена, это мистер Ребуль.

Она улыбнулась и протянула руку.

— Из Марселя, — добавил Сэм.

Ребуль взял протянутую руку так, словно это была хрупкая драгоценность, ловко наклонился и поцеловал ее.

— Enchanté, mademoiselle, enchanté,[2] — проговорил он и поцеловал руку еще раз.

Сэм почувствовал сильное желание напомнить Ребулю, что с набитым ртом лучше помалкивать.

— Прошу меня извинить, — сказал он вместо этого. — Я только поднимусь к себе, натяну свой бронежилет и сразу же вернусь.

Ребуль уже отодвигал для Элены стул.

— Счастлив познакомиться с вами. Простите, что задержал Сэма, но, кажется, я застал его врасплох, и он немного растерялся. Последний раз мы встречались в Марселе, и он, наверное, не ожидал увидеть меня вновь.

— Уверена в этом. Я знаю, что произошло в Марселе, Сэм рассказал мне. Собственно, я и предложила ему эту работу. Я сотрудник страховой компании «Нокс».

— Так вы вместе работаете?

— Время от времени. К тому же мы… большие друзья. Вы понимаете, о чем я?

Глаза Ребуля блеснули.

— Он счастливчик! Тогда, надеюсь, вы поможете уговорить его немного поработать на меня. А еще лучше, приезжайте вместе с ним. — Он погладил ее лежащую на столе руку. — Это доставило бы мне огромное удовольствие.

Элена понимала, что Ребуль изо всех сил пытается произвести на нее впечатление, и ей это льстило.

— И куда вы хотите его послать?

— В Марсель. Это удивительный город. Позвольте, я расскажу вам о нем?

Когда Сэм, уже в костюме и галстуке, подошел к столику, Ребуль и Элена были погружены в оживленную беседу. Теперь пришла его очередь строго постукивать по циферблату.

Элена окинула его взглядом и усмехнулась:

— Очень представительно. Жаль только, что ты забыл надеть носки. Ладно, это неважно, пора ехать. Где ты оставил машину? — Она повернулась к Ребулю. — Значит, увидимся вечером? В ресторане, в половине восьмого?

— Буду считать минуты, — галантно кивнув, ответил француз.

Сэм открыл рот, только когда их машина влилась в автомобильный поток на бульваре Сансет.

— Так что вы там говорили про вечер?

— Ребуль приглашает нас на ужин, чтобы посвятить в детали работы.

— Нас?

— Он предложил мне поехать в Марсель. И я, кажется, не против. На самом деле я очень этого хочу. У меня скопилась куча неиспользованных отпусков, и я ни разу не была на юге Франции, а в Марселе…

— …это самое приятное время года, — закончил за нее фразу Сэм и взял влево, чтобы обогнать маячащий перед ними неповоротливый розовый «хаммер». — Да, Ребуль времени зря не теряет.

— Он славный. И настоящий джентльмен. Знаешь, мне еще никогда в жизни не целовали руку.

— Потому что в США это противоречит нормам безопасности и гигиены, — вздохнул Сэм.

Ему было отлично известно, что воля у Элены воистину железная и, если она уже приняла решение, отговаривать бесполезно. И стоит признать, в ее присутствии работать ему будет гораздо приятнее. Если он вообще согласится взяться за эту самую работу.

А пока им предстояла встреча, которая уж точно не сулила ничего приятного. В данный момент они направлялись к Дэнни Роту, чтобы подчистить последние хвосты в деле о краже и возвращении адвокату партии вина, а также получить причитающийся Сэму внушительный гонорар, который в равных долях выплачивали ему «Нокс» и Рот. Сумма была зафиксирована в договоре, но Сэм не сомневался, что просто так адвокат с деньгами не расстанется: в лучшем случае их ожидало нескрываемое недовольство, а скорее всего — категорический и яростный отказ.

Сэм затормозил у огромного стеклянного куба, в котором располагалась штаб-квартира компании «Рот и партнеры» (партнерами были мать Рота и его бухгалтер), и заглушил двигатель.

— Ты готова? — Он повернулся к Элен. — Здесь тебе руки целовать не будут.

В приемной их встретила секретарша Рота — высокая, надменная и довольно бестолковая Сесилия Вольпе, которую Рот держал только потому, что ее отец, Майрон Вольпе, был одним из тех могущественных, хоть и мало известных людей, которые из-за кулис управляют делами всего Голливуда.

Чуть покачиваясь на четырехдюймовых каблуках, Сесилия сделала несколько шагов навстречу посетителям, откинула с глаз золотистую челку, явно для того, чтобы получше рассмотреть наряд Элены, и одобрительно кивнула:

— Славные туфельки. Лубутен? — Тут она, видимо, вспомнила о своих профессиональных обязанностях и строго сообщила: — Мистер Рот очень занят сегодня. Вы не отнимите у него много времени?

— Ровно столько, сколько требуется для того, чтобы выписать чек, — усмехнулся Сэм.

Немного подумав, Сесилия решила, что это все-таки шутка, и улыбнулась ему, продемонстрировав два ряда восхитительных коронок стоимостью в несколько тысяч долларов.

— Следуйте за мной, — сказала она и прошествовала вперед по коридору, дав посетителям шанс полюбоваться парой идеально накаченных ягодиц, живущих под узкой юбкой своей собственной жизнью. Сэм зачарованно уставился на них, но ему в ребра тут же вонзился локоть Элены.

— Думай о работе, Сэм, и держи язык за зубами.

Сесилия распахнула перед ними дверь в кабинет Рота. Адвокат сидел к ним спиной, и его лысина сверкала в лучах заливающего комнату солнца. Услышав шаги, он развернулся в кресле, оторвал от уха телефон и поднял на вошедших недружелюбный взгляд.

— Надеюсь, вы ненадолго?

— Я тоже надеюсь, мистер Рот. — Элена села на стул и достала из портфеля несколько документов. — Я знаю, у вас сегодня много дел, но нам необходимо прояснить несколько моментов.

— А он что здесь делает? — не глядя, лишь качнув головой в сторону Сэма, спросил Рот.

— Я? — удивился Сэм. — Я пришел, чтобы получить свой чек.

На лице Рота появилось выражение удивления и обиды.

— Чек? Какой чек? Может, вам еще и медаль вручить?

— Гонорар лицу, вернувшему украденное, мистер Рот, — вздохнула Элена. — Посмотрите, он оговорен в страховом соглашении.

После этого в течение двух часов Рот строчка за строчкой перечитывал договор, яростно оспаривал каждый пункт и пару раз, казалось, был близок к апоплексическому удару.

Когда все наконец закончилось, Сесилия, вызванная для того, чтобы проводить посетителей к лифту, восхищенно выдохнула:

— Вот это да! Он ни с кем не сидит так долго! Похоже, вы, ребята, ему действительно понравились.

В машине Элена первым делом включила кондиционер и устало откинулась на спинку сиденья.

— Если мне и требовался еще один предлог для отпуска, я его только что получила. Не человек, а чудовище. Знаешь, мне все больше и больше хочется в Марсель.

— Хорошо, но сначала надо узнать, что предлагает Ребуль.

— Даже и не думай отказываться. Я выкручу тебе одну руку, он другую, и вдвоем мы как-нибудь справимся. — Она потянулась к Сэму и чмокнула его в ухо. — Сопротивление бесполезно.

2

Элена и Сэм торопливо шли по коридору к лифту. Они уже опаздывали в ресторан отеля «Шато Мармон», где их ждал Франсис Ребуль.

Задержало их честолюбивое желание Элены доказать Ребулю, что на этом свете не только француженки умеют эффектно себя подать. После нескольких примерок и длительных раздумий она выбрала идеально подходящее к случаю платье: черное, облегающее и короткое.

Пока они ждали лифт, рука Сэма обняла Элену за талию, потом словно невзначай скользнула вниз, к восхитительно округлой derriére[3] мисс Моралес, задержалась там на мгновение и спустилась еще ниже.

— Элена, — осторожно спросил он, — а под платьем у тебя что-нибудь надето?

— Ничего, — доложила она с самой невинной улыбкой, — кроме капельки «Шанель». Такие платья белья не предусматривают, оно там не помещается.

Тут двери лифта распахнулись, и за ними они обнаружили мужчину в блейзере и кирпичного цвета брюках, с точно таким же кирпично-красным лицом. В руках он держал бокал мартини, который и поднял, приветствуя их.

— Еду на вечеринку в патио, — объяснил он. — Решил попрактиковаться заранее.

Лифт остановился, мужчина допил мартини, решительно расправил плечи и, слегка покачиваясь, направился в сторону сада.

Ребуль уже ждал их за столиком, рядом с ним в ведерке охлаждалась бутылка шампанского, а он тем временем неторопливо перелистывал какой-то документ. Увидев Элену, он вскочил и припал к ее руке, на этот раз ограничившись одним, но долгим поцелуем.

— Ravissante, ravissante,[4] — промурлыкал он.

Элена кокетливо улыбнулась, а Сэм закатил глаза. Подскочивший официант уже разливал шампанское.

Казалось, слово «франт» придумали специально для Франсиса Ребуля. Этим вечером он надел черный шелковый костюм с единственной яркой искрой — алой ленточкой ордена Почетного легиона на лацкане — и бледно-голубую рубашку. Белоснежный шелковый платок небрежно выглядывал из-за отворота пиджака. Средиземноморское солнце было ласково к коже этого счастливчика, и загар цвета красного дерева красиво контрастировал с абсолютно белыми, искусно подстриженными волосами. Элена заметила, что и брови француза не остались без внимания парикмахера. Под ними весело блестели карие глаза. Франсис Ребуль казался живым свидетельством того, что быть богатым вовсе не плохо.

— У меня тост, — объявил он, поднимая бокал. — За успех нашего маленького предприятия!

Сэм замер с бокалом в руке.

— Не хочу вас разочаровывать, — сказал он, — но я бы предпочел сначала больше узнать о маленьких предприятиях, а уже потом пить за их успех.

— Узнаете, мой дорогой Сэм, непременно узнаете. — Ребуль протянул ему винную карту. — Но сначала я бы попросил вас выбрать для нас вино. Вы ведь знаток, если не ошибаюсь?

Произнеся последние слова, Ребуль игриво приподнял бровь и заговорщицки подмигнул Сэму. Это был первый, причем довольно деликатный, намек на ту партию бордо, которая была украдена Ребулем, а потом и у самого Ребуля. Судя по добродушной усмешке француза, он был склонен рассматривать этот эпизод как забавную шалость. Но так ли он думает на самом деле? Сэм решил, что сейчас не самое подходящее время выяснять это. Он отодвинул винную карту, даже не взглянув на нее.

— Надеюсь, вы не будете возражать, но о вине я уже позаботился. У меня здесь есть свой погребок, к сожалению не такой впечатляющий, как ваш, но я выбрал в нем пару бутылок, которые могли бы вас заинтересовать. Это белое «Шатонеф-дю-Пап» и «Бэкстоффер каберне» из Напы, местное вино, которое вы, возможно, еще не пробовали.

— Formidable,[5] — кивнул Ребуль, оторвавшись от меню. — А вас, Элена, я попрошу выбрать блюда. Женщины делают это лучше нас.

— Вы совершенно правы. — Элена погладила его по рукаву и на пару минут углубилась в изучение меню. — Soupe au pistou?[6] Неплохо, но, наверное, вы едите такой и дома. Здесь отлично готовят морепродукты, поэтому давайте начнем с крабовых котлеток и пюре из авокадо…

— Ни слова больше! — вскинул руку Ребуль. — Обожаю крабовые котлетки! Душу за них продам.

— Ну, надеюсь, в этом не будет необходимости. — Элена подняла глаза от меню. — Какой у нас сегодня день? Вторник? Прекрасно. Блюда дня — тушеный кролик и паппарделле с лесными грибами. Это очень вкусно, поверьте мне.

— Вы меня удивляете, — заметил Ребуль. — Вот уж не думал, что американцы едят кроликов.

— Именно эта американка — ест.

После того как заказы были сделаны, бутылки откупорены, а шампанскому оказано должное внимание, Ребуль, галантно извинившись перед Эленой за деловые разговоры во время обеда, приступил к главному.

— Марсель — удивительный город, — начал он. — Он был основан две тысячи шестьсот лет назад, когда Париж еще даже не назывался Парижем. Сегодня это очень большой город, его площадь в два раза больше площади столицы. Но, как вы понимаете, вся земля на побережье, как у нас выражаются, земля, «моющая ноги в Средиземном море», уже давно выкуплена и застроена.

Ребуль сделал паузу, чтобы глотнуть шампанского.

— Вся, за исключением одной маленькой очаровательной бухты к востоку от Старого порта. Она называется бухта Грешников. Не стану утомлять вас рассказом о том, почему так получилось, скажу только, что последние сто двадцать лет за это место боролось не одно поколение политиков и строительных компаний. В ход пускались и взятки, и подлоги, и судебные иски, и, насколько известно, совершилось даже одно убийство. Но два года назад наконец-то было принято решение застроить бухту Грешников. Мне очень интересен этот проект, и я уже потратил немало времени и денег на его разработку, но…

Появление крабовых котлеток заставило Ребуля замолчать. Он заткнул салфетку за воротник рубашки, попробовал белое «Шатонеф-дю-Пап» и похвалил выбор Сэма.

— Скажите, а что заставило властей наконец принять решение? — поинтересовался Сэм.

Ребуль сделал еще один глоток вина, на этот раз подольше задержал его во рту, одобрительно кивнул и только потом ответил:

— Тогда, в две тысячи восьмом, Марсель был выбран культурной столицей Европы две тысячи тринадцатого года с целью, выражаясь официальным языком, «ускорения темпов развития». Думаю, это и стало последним толчком. Как бы то ни было, власти начали принимать заявки и планы застройки бухты Грешников и после рассмотрения составили шорт-лист из трех проектов. Один из них мой, и я уверен, что он лучший. Кроме того, у моих соперников есть общий серьезный недостаток — они не местные: строительная группа из Парижа и английский синдикат. Причем и тем, и другим явно не хватает воображения. Они предлагают построить огромные отели со всеми современными штучками: бассейнами на крыше, спа, галереями бутиков и прочим. Может, это и хорошо для туристов, но ничем не порадует тех, кто живет в Марселе. Кроме того, уверен, что эти отели окажутся уродливыми коробками из стекла и бетона.

Замолчав, Ребуль кусочком хлеба собрал с тарелки остатки пюре из авокадо, отправил его в рот и промокнул губы салфеткой.

— Таких хватает и в Лос-Анджелесе, — вздохнула Элена. — А в чем заключается ваша идея?

— Я, — откликнулся Ребуль, — собираюсь построить кое-что для самих марсельцев. Небольшие многоквартирные дома, не выше трех этажей. Они будут стоять среди террас и садов, уступами спускающихся к морю. А в самой бухте устроим маленькую стоянку, но не для роскошных яхт, а для маленьких лодок, которые покупают себе простые люди, живущие у моря. В Марселе я покажу вам макет предполагаемой застройки. — Чуть приподняв брови, он по очереди оглядел Элену и Сэма. — Et voilà.[7] Что скажете?

— Звучит лучше, чем бетонные коробки, — усмехнулся Сэм. — Но я подозреваю, что проблема у вас вовсе не архитектурного плана.

Он чуть отодвинулся, пропуская к столу официанта с горячим.

— Вот именно, — вздохнул Ребуль. — Проблема не в этом. — Он с интересом посмотрел на поставленную перед ним тарелку, наклонился и глубоко вдохнул аромат. Но давайте поговорим о ней после того, когда разделаемся с этим великолепным кроликом.

Они дружно принялись за еду и прекрасное «Бэкстоффер каберне», заслужившее всеобщее одобрение. Неторопливая беседа непринужденно перешла от тонкостей виноделия к красотам Кассиса, ближайшего к Марселю виноградника, а потом и к последнему увлечению Элены. Она только что окончила специальные курсы для любителей вина, на которых высокомерный преподаватель пытался приобщить дилетантов к странному словарю, столь любимому винными экспертами.

— Конечно, парень знал свое дело, — жаловалась Элена, — и я еще могла смириться с карандашной стружкой — хотя трудно поверить, что кто-нибудь захочет это пить, — ароматом трюфеля под дубом и нотками табака, но когда он заговорил о мокрой собачьей шерсти, я сдалась. — Она посмотрела на Ребуля чуть ли не с ужасом. — Надеюсь, в вашем погребе нет вина, пахнущего мокрой собакой?

Ребуль рассмеялся и покачал головой.

— Однажды я слышал, как винодел говорил о своем вине, что оно «соmmе le petit Jésus en pantalon de velours» — «подобно маленькому Иисусу в бархатных штанишках». — Он пожал плечами. — Эти люди — редкие энтузиасты. Думаю, можно простить им эти небольшие преувеличения. Они ведь пытаются рассказать нам о том, что невозможно описать словами.

В этот момент им подали сыр — вернее, три разных вида сыра с щедрой порцией инжирного джема, — и Ребуль вернулся к разговору о делах:

— Итак, у меня действительно есть проблема, и зовут ее Патримонио. Жером Патримонио. Он председатель тендерного комитета, который и должен сделать окончательный выбор между тремя проектами. И, как председатель, он, разумеется, может в значительной степени повлиять на результат.

Ребуль передвинул кусочки сыра на тарелке, словно пытался собраться с мыслями.

— И этот Патримонио меня ненавидит. Он сделает все, чтобы мой проект проиграл. Все!

— Простите, но что вы ему сделали? За что он вас так ненавидит? — спросила Элена.

— Ах, — вздохнул Ребуль, — все дело в женщине. — Он взглянул на Элену и Сэма так, словно для них, людей взрослых и искушенных, это было вполне достаточным объяснением. — И в какой женщине! — Он мечтательно сощурился. — Конечно, все это было давно, но Патримонио — корсиканец, а все корсиканцы горделивы и обладают очень хорошей памятью.

— Могу я уточнить? — вмешался Сэм. — Выходит, вы знаете, что председатель комитета терпеть вас не может, но все-таки надеетесь выиграть тендер?

— Позвольте мне закончить, Сэм. Патримонио не знает, что за этим проектом стою я. Мое имя не упоминается ни в одном документе, как и названия французских компаний, которые можно было бы связать со мной. Официально заявка подана от «Ланжер и Труст», старого и уважаемого швейцарского банка, и американской архитектурной компании «Ван Бурен и партнеры», которой владеет мой хороший друг Томми ван Бурен. Мы вместе учились в Гарварде. Презентацию будет проводить его представитель, и тут-то, Сэм, я надеюсь, вы и появитесь на сцене.

— В качестве архитектора, который ничего не смыслит в архитектуре? И к тому же американец, то есть еще один иностранец? — Сэм покачал головой. — Не знаю, Франсис. По-моему, для такой роли у меня немного не хватает квалификации.

Ребуль только отмахнулся от столь несущественных возражений.

— На этом этапе вам и не понадобится глубокое знание архитектуры. Пока мы должны просто продать им идею: дома, где люди смогут жить постоянно, а не приезжать на время; уникальное для Марселя место, которое сохранит естественную гармонию природы и моря.

— Стоп! — Сэм поднял руку. — Может, это и сработает. Вполне привлекательный и понятный план. Но почему представлять его должен я, а не какой-нибудь специалист от ван Бурена?

Ребуль раскинул руки и широко улыбнулся:

— Потому что мне нужен некто особенный. Продавец экстра-класса, убедительный, очаровательный, тонкий. То есть именно такой, каким вы проявили себя в издательском деле. Помните? Вы перехитрили меня, а значит, сможете перехитрить и их.

Сэм допил свое вино, и Ребуль подлил ему немного.

— Несмотря на то, что я иностранец?

— Сэм, иностранцы бывают разными. — Ребуль поднял указательный палец. — Мы в Марселе веками ненавидели парижан. Это у нас в крови. — За первым пальцем последовал второй. — К англичанам мы относимся терпимо. Но их от Франции отделяет только Ла-Манш, а это чересчур близко, поэтому иногда они начинают путаться под ногами. А американцев, — он поднял третий палец, — мы любим не только за их достоинства, но и за то, что Америка очень далеко. Так что ваше участие пойдет моему проекту только на пользу.

Элена внимательно следила за их разговором, поворачивая голову от одного к другому, точно на теннисном турнире.

— Предположим, ваш проект победит, — обратилась она к Ребулю. — Вы ведь не сможете и дальше оставаться в стороне? Откуда тогда будут поступать деньги? Потребуются гарантии исполнения, прозрачность движения средств и прочее. Или во Франции не придают значения такой ерунде?

Все время, пока говорила Элена, Ребуль кивал.

— Хороший вопрос, дорогая. Давайте я расскажу вам о том, как собираюсь его решить.

Он подозвал официанта и заказал кофе и кальвадос для всех троих.

— Для начала я перевел значительные средства в «Ланжер и Труст» со счета в Дубае, — продолжил он, — так что проследить французское происхождение этих денег будет невозможно. Этой суммы должно хватить на первый этап строительства. Когда оно будет идти полным ходом, произойдет непредвиденное: деньги у банка вдруг закончатся. — Глаза Ребуля округлились, а на лице появилось выражение ужаса. — Но, к счастью, выход скоро найдется. Помощь явится в лице патриотично настроенного местного инвестора. Чтобы спасти Марсель, он согласится взять на себя все финансовые обязательства по завершению проекта.

— И этим инвестором будете вы, — подсказала Элена.

— Им буду я.

— И на этом этапе даже Патримонио не сможет вам помешать.

— Не сможет.

— Что ж, пока все складывается. Остается уговорить продавца. — Элена повернулась к Сэму. — Тебе решать, дорогой.

Сэм остался в меньшинстве и понимал это так же, как и то, что в случае отказа ему придется иметь дело с Эленой, лишившейся долгожданного отпуска на юге Франции. В гневе Элена бывала страшна, и подобная перспектива его совсем не радовала. К тому же провести такую презентацию, о которой говорил Ребуль, он сможет, даже стоя на голове. Так что поездка обещала получиться вполне приятной.

— Ладно, вы победили, — сказал он, поднял бокал и чокнулся сначала с Эленой, а затем с Ребулем. — У меня тост: за успех нашего маленького предприятия!

— Браво! Браво! — просиял Ребуль, поднялся и, быстро обежав вокруг стола, расцеловал опешившего Сэма в обе щеки.

3

Ни толпы, ни очередей. Никаких сотрудников службы безопасности с мрачными лицами. Ни возни с багажом, ни споров за место у окна, ни соседей с вездесущими локтями. Никаких ревущих детей и очередей в грязный туалет. Словом, никаких «радостей», без которых не обходится ни одно воздушное путешествие в двадцать первом веке. Зато Сэму и Элене были предложены совсем другие удовольствия.

Принадлежавший Ребулю «Гольфстрим Джи-550» принимал на борт не больше шести пассажиров, а также двух пилотов и одну стюардессу. Его интерьер можно было описать всего двумя словами: «Luxe et volupté».[8] Стены салона были окрашены в аппетитные сливочно-карамельные тона, а кресла — язык не поворачивался назвать их просто «сиденьями» — обтянуты шоколадно-коричневой замшей. Имелась здесь и небольшая обеденная зона. В крошечной кухне и баре хозяйничала Матильда, красивая женщина неопределенного возраста в элегантном костюме от Ива Сен-Лорана, удивительно чутко реагирующая на малейшие проявления голода или жажды у пассажиров. На борту авиалайнера можно было при помощи телефона или Интернета поддерживать связь с остальным миром, выбрать любой фильм из обширной видеотеки и посмотреть его на большом экране, даже беспрепятственно выкурить сигару. Словом, Ребуль сделал все для того, чтобы полет в воздухе стал максимально комфортным и приятным, решили Сэм и Элена, принимая поданные Матильдой бокалы с холодным пузырящимся «Крюгом».

— Ты знаешь, я ведь могу очень быстро к этому привыкнуть, — задумчиво произнесла Элена.

Она сияла: ее светло-оливковая кожа, казалось, светилась, глаза блестели, а в черных волосах отражался свет. Сэм мысленно поздравил себя с тем, что принял предложение Ребуля.

— Отпуск тебе к лицу, дорогая, — сказал он. — И почему только мы не делаем этого чаще? Ты слишком много работаешь. Ну разве можно сравнить всю эту возню со страховками с шикарным путешествием на юг Франции в обществе обожающего тебя, неотразимого кавалера?

— Как только встречу неотразимого кавалера, попробую сравнить и непременно сообщу тебе о результате, — усмехнулась Элена.

* * *

— О, les amoureux,[9] — раздался за их спиной голос Ребуля.

Он появился из миниатюрного кабинета, расположенного в самом хвосте самолета. В руках держал увесистую папку с документами.

— Прошу меня простить, — обратился он к Элене, — но я вынужден похитить у вас Сэма. Нам надо поработать над презентацией, пока есть такая возможность. Потому что, как только мы прилетим в Марсель… — он развел руками, — нас ждут дела, дела, дела.

Элена поудобнее устроилась в кресле и открыла старый, порядком потрепанный «Путеводитель по югу Франции», выпущенный издательством «Кадоган Гайдз». Это был любимый путеводитель Сэма: исчерпывающий, точный в деталях, написанный хорошим литературным языком и с юмором, придающим ему живость. Она открыла главу, посвященную Марселю, надеясь найти там подтверждение слов Ребуля о том, что Париж и Марсель ненавидят друг друга вот уже несколько веков. И действительно, в очерке, посвященном истории города, она обнаружила то, что искала. Узнав, что Марсель, упорно стремящийся к независимости, добрых сорок лет раздражал Людовика XIV, Элена прочла: «В 1660 году терпение короля лопнуло и он, частично разрушив стены города, направил пушки марсельцев на них же самих, что считалось страшным оскорблением». Ранее эти пушки смотрели на море, отпугивая пиратов и захватчиков, но Людовик, очевидно, решил, что жители города представляют для него гораздо большую угрозу. Но этим дело не кончилось: «Городские власти, назначенные королем, уделяли слишком мало внимания работе порта, и строго соблюдавшиеся прежде правила, вроде обязательного карантина, скоро стали забываться. В результате в 1720 году в городе вспыхнула эпидемия чумы, быстро охватившая весь Прованс».

Элена представила себе объятый чумой город, на который направлены его же собственные пушки, и все благодаря вмешательству Парижа. Да, такие «подарки» нескоро забываются, и от поколения к поколению память о них становится только горше. Теперь слова Ребуля, которые сначала она сочла несколько преувеличенными, казались ей куда более убедительными.

Элена опустила книгу на колени и посмотрела в иллюминатор. Бледно-синее вечернее небо было безоблачным, спокойным и бесконечным. Пилот на хорошем английском с очаровательным акцентом, которому, наверное, обучают специально, объявил, что благодаря попутному западному ветру они приземлятся в Марселе как раз к завтраку — к горячему café au lait[10] и круассанам. Элена глубже погрузилась в замшевый кокон и закрыла глаза, вполуха прислушиваясь к неразборчивым голосам Сэма и Ребуля.

Сэм прав: она действительно слишком много работает, и уже скоро ей придется сделать выбор между бизнесом и личной жизнью. Фрэнк Нокс, основатель «Нокс иншуренс», собирался отойти от дел и уже сказал Элене, что, если она захочет, кресло генерального директора перейдет ей. Но готова ли она провести следующие тридцать лет, тесно общаясь с клиентами вроде Дэнни Рота? И найдется ли в этой жизни, до отказа наполненной деловыми встречами, конференциями, командировками и неизбежными бизнес-ланчами, место для Сэма? И что она будет делать, если откажется от работы? Усилием воли Элена заставила свои мысли переключиться на то, что ждало ее в ближайшие две недели: средиземноморские пляжи, дни, не подчиненные расписанию, и долгие, упоительные ужины под звездами. Она задремала.

Разбудил ее Сэм, нежно поглаживающий ее лоб.

— Ты улыбалась во сне, — сказал он.

— Я же в отпуске.

— Прости, что разбудил, но Ребуль приглашает нас за стол. Он называет это пикником.

Элена вдруг вспомнила, что, занятая упаковкой вещей — делом сложным и требующим большой сосредоточенности, — она пропустила ланч.

— Кажется, я не прочь перекусить, — объявила она. — Вернее, я умираю от голода.

Матильда накрыла стол белоснежной скатертью, разложила льняные салфетки и расставила хрустальные бокалы. В вазе изящно красовалась одинокая белая орхидея. Не хватало только Ребуля в поварском колпаке, для того чтобы представить себя в restaurant de luxe. Вскоре появился и хозяин, но в своей рабочей одежде: ни пиджака, ни галстука и расстегнутые верхние пуговки шелковой рубашки. Элена заметила, что на кармане вместо монограммы владельца вышиты крохотные китайские иероглифы. Ребуль проследил ее взгляд.

— Их шьют для меня в Гонконге, — объяснил он. — Портной, месье Ванг, любит пошутить, вот он и вышил это вместо моих инициалов. Сказал, что это цитата из Конфуция, сулящая долгую и счастливую жизнь.

— И что в ней говорится?

— «Пожалуйста, убери свою руку с моей левой груди». Такое вот китайское чувство юмора. Итак, Матильда, что у нас припасено для пикника?

— Копченая лососина. Фуа-гра, разумеется. Последняя в этом сезоне спаржа. — Матильда сделала паузу и поцеловала кончики пальцев — типичный для французов жест, выражающий восхищение. — Несколько видов сыра. И главное, месье Франсис, ваш любимый salade tiède aux fèves et lardons.

Она с улыбкой ждала реакции Ребуля.

— О! — воскликнул тот. — Я умер и уже в раю! Элена, Сэм, вам знакомо это блюдо? Теплый салат из зеленой фасоли и рубленого бекона! Не знакомо? Тогда начнем с него, а уж потом займемся фуа-гра или лососиной. А можно и тем, и другим. Ланч-то был уже очень давно.

Он заглянул в большое ведерко со льдом, которое Матильда поставила на стойку бара.

— Что будете пить? Шампанское? Есть еще «Пулиньи Монраше» тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, а к фуа-гра — «Сотерн» тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. Извините меня, — повернулся он к Элене, — но я никогда не беру с собой в полет красное. Даже лучшие вина Бордо и Бургундии плохо переносят турбулентность и смену высот. Вам наверняка это известно.

Элена покивала с видом знатока, хотя на курсах им ни слова не говорили о поведении вина в частных джетах.

— Ну разумеется, — мило улыбнулась она. — А не могли бы вы рассказать мне об этом салате? Никогда о таком не слышала.

— Этому рецепту я научился у своей матери. Большой кусок бекона порубите на кубики и поджарьте на сковородке на медленном огне. Пока бекон жарится, положите фасоль в кастрюлю с холодной водой и поставьте ее на сильный огонь. Как только вода закипит, слейте ее — фасоль готова. Переложите ее в миску, а сверху посыпьте поджаренным беконом и — самое главное! — вылейте туда весь оставшийся в сковородке жир. Et voilà. Хорошенько перемешайте и ешьте сразу же, пока не остыло. Вкус божественный. Сейчас убедитесь сами.

Салат и правда оказался божественным, впрочем, все остальное тоже. Наблюдая, как Ребуль с удовольствием расправился с салатом, целой тарелкой спаржи и двумя толстыми ломтиками фуа-гра, Элена недоумевала, как же он умудряется оставаться таким поджарым. Она уже задавалась подобным вопросом в Париже, где ее поразило отсутствие толстяков на улицах. Рестораны всегда были полны, французы ели и пили, как тяжелоатлеты, и тем не менее большинство из них, кажется, совершенно не прибавляли в весе. Странно и очень несправедливо.

— Почему так, Сэм?

— Почему что?

— Почему французы едят и не толстеют?

Сэм уже задавал этот вопрос Софи, своей сообщнице в деле похищения вина. Та ответила очень уверенно, как истинная француженка, вооруженная безупречной логикой, здравым смыслом и опытом многих поколений правильно питавшихся предков. Сэм в точности запомнил ее слова.

— «Мы едим меньше, чем вы, мы едим медленнее, чем вы, и мы не кусочничаем в перерывах. Все совершенно просто», — процитировал он почти дословно.

Пока Элена обдумывала эту новую для нее мудрость, в разговор вмешался Ребуль.

— Теперь во Франции все изменилось, — сокрушенно покачал головой он. — Меняются наши привычки, меняется диета, и меняются наши фигуры: слишком много фастфуда и сладких напитков. — Он похлопал себя по животу. — Наверное, мне тоже пора отказаться от «Сотерна», но я пока не готов.

За иллюминаторами было уже совсем темно. Матильда разложила кресла, превратив их в кровати, и приглушила свет в салоне. День для Элены и Сэма выдался нелегкий, и они попрощались с Ребулем, который, прихватив с собой бокал «Сотерна», отправился в кабинет, чтобы сделать несколько звонков.

Элена зевнула, с удовольствием вытянулась на удобном ложе и погасила лампочку у изголовья. Два года она не была в отпуске и теперь с радостью думала о том, что принесет ей завтрашний день.

— Сэм? — сонно позвала она.

— Что?

— Спасибо, что взялся за эту работу. Знаешь, нам и правда надо делать это почаще.

Сэм улыбнулся в темноте:

— Спокойной ночи, Элена.

— Спокойной ночи.

Матильда, свежая и бодрая, одетая Сен-Лораном в цвета французского флага — красный шелковый шарф, белая рубашка и синий костюм, — разбудила их ароматом апельсинового сока, свежего кофе и круассанов. Жизнерадостный голос пилота объявил, что через полчаса самолет приземлится в Марселе, где их ожидает ясный солнечный день с температурой воздуха около двадцати пяти градусов.

Они уже заканчивали завтрак, когда к ним присоединился свежевыбритый Ребуль, чтобы выпить чашку кофе. Выяснив, что его гости хорошо провели ночь и отлично выспались, он наклонился к Сэму.

— Когда мы окажемся в Марселе, важно, чтобы нас не видели вместе, — понизив голос, сказал он. — Это может все испортить. Поэтому вы покинете самолет первыми, а я через полчаса после вас. Машина и ваш шофер Оливье уже ждут вас. Он отвезет вас в дом, где вы будете жить. Там вас встретит Клодин, которая обо всем позаботится. Она даст вам мобильный телефон с французским номером. Сразу же позвоните мне, чтобы проверить связь, — мой номер уже внесен в память. Ну а потом… — Ребуль широким жестом обвел город внизу, — Марсель принадлежит вам. На ланч советую зайти в «Перон», или, если захотите, Оливье может отвезти вас в Кассис, Экс или Люберон. Работа начнется завтра. А сегодня вечером давайте созвонимся, чтобы обговорить все детали.

Самолет уже начал снижение, и Элена не отрываясь смотрела на сверкающее внизу Средиземное море и очертания города вдали. Не обернувшись, она взяла Сэма за руку.

— Посмотри, это фантастика! Как будто город вымыли с мылом. А где же смог?

Сэм сжал ее пальцы:

— Скучаешь по дому? Боюсь, смога здесь не будет. Его разгоняет мистраль или, может, запах чеснока в буйабесе.[11] Тебе понравится Марсель, это чудесный старинный город. Сегодня останемся здесь или покатаемся по побережью?

Элена не успела ответить, потому что Матильда подошла проверить, пристегнуты ли у них ремни безопасности, и объяснить, что произойдет после посадки.

— Вам понадобятся только паспорта. Багаж пронесут через таможню и положат в машину. Оливье будет ждать вас на парковке. Желаю вам приятного пребывания в Марселе.

Шасси коснулись земли, и довольно скоро самолет подкатил к маленькому частному терминалу. Совсем не похоже на посадку в Лос-Анджелесе, думала Элена, наблюдая, как внизу суетятся грузчики. Она бы не удивилась, если бы и ее бережно подхватили на руки и отнесли на паспортный контроль.

Попрощавшись с Ребулем, Матильдой и пилотом, они сделали первый шаг в восхитительное провансальское утро: ясное, свежее и яркое до боли в глазах. Паспортный контроль занял буквально несколько секунд. На площадке перед терминалом их уже ждал длинный черный «пежо» и молодой человек в костюме. Он распахнул дверцу для Элены, продемонстрировал Сэму их чемоданы в багажнике, и очень скоро они тронулись с места. С момента, как они вышли из самолета, прошло не больше пяти минут.

— Прямо не знаю, что и сказать, — покачала головой Элена. — Зато теперь я точно знаю, какой подарок хочу на Рождество.

4

Большой «пежо» с трудом пробирался по узеньким, забитым машинами улочкам Седьмого и Восьмого округов — элитным районам, где свили себе гнезда богатые и знаменитые. Машина двигалась со скоростью пешехода, и зачастую всего несколько дюймов отделяли ее от встречного автомобиля. Они ехали по узкой и хитро изогнутой Шемен дю Рука-Блан. Высокие ограды надежно защищали виллы, построенные в том помпезном стиле, который так любили коммерсанты в девятнадцатом столетии. Иногда на глаза им попадался какой-нибудь архитектурный конфуз: современный белый особняк, который, казалось, чувствовал себя неуютно вдали от родной Калифорнии, или крошечное деревянное строение, больше похожее на хижину бедного рыбака. Все это очень типично для Марселя, объяснил Оливье: богатство и бедность, дворцы и хижины, соседствующие друг с другом, — характерные приметы города, который рос естественно, без вмешательства градостроителей и планировщиков.

По мере того как они приближались к морю, ограды становились все выше, а дома больше. Когда-то их построили самые зажиточные купцы Марселя, и не только ради красивого вида, открывающегося из окон, но и для того, чтобы приглядывать за своей собственностью: судами с драгоценными грузами, входящими в порт и покидающими его.

— Ух ты! — вдруг воскликнула Элена. — Видишь тот дом? Какое удачное место!

Они поднялись выше, и понравившаяся Элене вилла оказалась прямо под ними. Участок слегка выдавался в море, а дом был окружен небольшой рощей зонтичных сосен и защищен обязательной для этих мест высокой стеной.

— Месье Ребуль надеется, что вам понравится, — улыбнулся Оливье. — Он сам жил здесь, пока не переехал во дворец Фаро. Здесь вас никто не побеспокоит. Очень тихое место.

Он немного притормозил, давая чугунным воротам распахнуться, въехал в засыпанный гравием двор и остановился у ступеней, ведущих к массивной входной двери.

На верхней ступеньке их уже ждали двое: стройная элегантная дама с короткими седыми волосами и женщина — моложе и полнее — с широкой белозубой улыбкой на блестящем черном лице. Оливье представил их: первую звали Клодин, и она управляла всем домом, а вторая, Нану с Мартиники, была горничной.

— Клодин очень хорошо говорит по-английски, — объяснил шофер, — а Нану еще только учится.

— Как поживаете? Желаю вам хорошего дня, — бойко выпалила Нану, услышав свое имя, но тут же испортила эффект, смущенно захихикав.

Клодин пригласила гостей в дом. По натертому до блеска паркету они прошли к широкой лестнице, а наверху перед ними распахнулись двойные двери в комнату, которая должна была стать их спальней.

Сэм огляделся и присвистнул.

— Ну что ж, думаю, нам хватит места, — заметил он. — Она такого же размера, как вся моя квартира.

Клодин улыбнулась:

— Раньше это была спальня месье Ребуля. — Она указала на две двери в дальней стене. — У каждого из вас будет своя ванная. Месье Ребуль всегда говорит, что отдельные ванные комнаты — это залог гармонии между мужчиной и женщиной.

— Аминь, — произнес Сэм, а Элена фыркнула.

— Я вас оставлю, чтобы вы смогли распаковать вещи, — продолжала Клодин, — а потом, возможно, вы захотите выпить кофе на террасе? Там я передам вам телефоны и отвечу на все вопросы.

Элена тут же занялась инспекцией стенных шкафов (огромных даже по американским меркам), осмотром ванных (просторных, отделанных мрамором и прекрасно освещенных) и оценкой вида из высоких окон.

— Сэм, что это там, на горе? Что-то сверкает. Очень красиво.

Сэм подошел, встал у нее за спиной и помассировал ей шею и плечи. Из выходящего на северо-восток окна было действительно видно массивную базилику, с которой он уже познакомился в свой прошлый визит.

Он откашлялся.

— Справа вы видите базилику Нотр-Дам-де-ла-Гард, построенную в нововизантийском стиле и увенчанную позолоченной тридцатифутовой статуей Девы Марии, — произнес он, копируя манеру профессионального гид. — Местные жители почитают ее и верят, что она совершает чудеса. Колокол церкви весит восемь тонн и называется «Мари-Жозефина». Язык колокола называется «Бертран». А…

— Сэм, как ты все это помнишь? — Элена чмокнула его в щеку. — Сейчас я быстренько приму душ, а тебе не мешает побриться.

Пятнадцать минут спустя, свежие и переодетые, они сидели на террасе с Клодин. Внизу в лучах солнца сверкало море и сновали парусные лодки. На низком парапете террасы две чайки громко спорили над останками чего-то таинственного и давно умершего.

— Вы только посмотрите на них, — восхищалась Элена. — Они же огромные, как индюки.

Клодин налила им кофе.

— Послушать, что говорят марсельцы, — улыбнулась Клодин, — так у нас и сардины размером с акулу. И вообще все здесь самое большое, и даже если это не соответствует действительности, мы все равно скажем, что это так. По-моему, то же самое происходит и у вас в Техасе? — Она опять улыбнулась и покачала головой. — Итак, к делу. Вот ваши телефоны. Месье Ребуль просил вас в течение дня позвонить ему для проверки. Вот визитки на имя месье Левитта, вице-президента компании «Ван Бурен и партнеры». Вот членские билеты клуба «Круг пловцов». У них там бассейн размером с олимпийский и очень хороший ресторан. А когда вы допьете кофе, мы можем зайти в дом и взглянуть на макет, который сделан для презентации.

Макет располагался в столовой и занимал большую часть длинного дубового стола. Он в точности соответствовал описанию Ребуля: имеющий форму полумесяца комплекс невысоких жилых домов с видом на сад и бухту. Сэма поразила дотошность создателя: тот позаботился даже о цвете ставен и крошечных жильцах, прогуливающихся между деревьями и вдоль лодочной стоянки. По его мнению, не хватало только маленького бара на берегу. Но в целом Сэму очень нравилось то, что он видел. Ничем не изуродованная линия берега, никаких вульгарных бетонных небоскребов, а кроме того, здесь найдут себе дом сотни марсельцев. Архитектор, приятель Ребуля, поработал на славу.

Сэм задумался о том, хотел бы он сам жить в таком доме, но его размышления прервала Элена.

— Не забывай, что у нас сегодня выходной, — напомнила она. — Клодин считает, что нам обязательно понравится Кассис, а Оливье и машина уже ждут внизу.

— Вот это жизнь! — Элена поправила солнечные очки и блаженно откинулась на спинку сиденья.

Теперь их автомобиль пробирался по узкой улице в обратном направлении. До Кассиса было всего тридцать километров, солнце сияло высоко в небе, и за все утро она ни разу не вспомнила о работе.

— Кто-то однажды сказал, что, для того чтобы привыкнуть к бедам и трудностям, нужны годы, а к хорошему привыкаешь за двадцать четыре часа. Шоферы, экономки, горничные… До чего же мне все это нравится!

И это было заметно. В последний раз Сэм видел Элену такой счастливой и расслабленной в Париже, где они провели три дня. «Вероятно, это Франция действует так на нее, — думал он, — и еще, разумеется, те тысячи миль, которые отделяют ее сейчас от проблем страхования жизней и имущества». Если бы в машине не было Оливье, Сэм, возможно, заговорил бы о плане, который вынашивал уже пару месяцев: о жизни на два дома — лето в Провансе и зима в Лос-Анджелесе. Ну, ничего, у него еще будет время обсудить это с Эленой.

— Знаешь, — сказал он вместо этого, — ты ведь прекрасно говоришь по-испански, значит, и французский освоишь быстро.

Элена искоса взглянула на него:

— Это ты к чему?

Сэм улыбнулся и промолчал. Со времени их последнего бурного разрыва и последующего примирения они оба тщательно избегали всяких разговоров о будущем. И хотя большинство ночей Элена проводила у Сэма в «Шато Мармон», она все-таки сохранила собственную квартиру, работу и независимость. В данный момент такая ситуация ее устраивала, но надолго ли это?

— Сэм, ты же меня знаешь. Я всегда готова выслушать интересное предложение.

Она даже немного похлопала ресницами, но быстро сообразила, что из-за солнечных очков ее усилия пропадают зря.

Сэм достал из кармана телефон.

— Хочешь поздороваться со своим любимым журналистом? Может, поужинаем с ним сегодня вечером?

Филипп Давен был одним из самых приятных открытий, сделанных Сэмом во время прошлого визита в Марсель. Ведущий журналист газеты «Ла Прованс», местного новостного лидера, он взял Сэма под свое крыло и щедро снабжал его информацией в обмен на эксклюзивное право поведать всю историю о похищении вина читателям «Ла Прованс». Более того, он даже сидел за рулем фургона, вывозящего украденные сокровища из погреба Ребуля. Когда все закончилось, он лично приехал в Лос-Анджелес, чтобы взять интервью у Дэнни Рота, законного владельца бутылок. Тогда-то он и познакомился с Эленой.

К радости Сэма, эти двое сразу прониклись друг к другу симпатией. Сэм кружил вокруг Элены, как большой, неуклюжий щенок, называл ее «Ла Бомба Латина» и смешил несуразными комплиментами и своим кошмарным испанским. Взамен Элена с удовольствием знакомила его с обычаями и странностями Лос-Анджелеса и радовалась его непосредственной реакции. Он был в восторге от баскетбола (они сходили на домашнюю игру «Лейкерс»), но совершенно не принял американского футбола. Он поражался спокойному и беззлобному нраву калифорнийских водителей, возмущался ценами на скромные деревянные хижины в районе Малибу, откровенно радовался практически бесконечному потоку юных блондинок, с удовольствием дегустировал калифорнийские вина, восторгался ловкостью серферов — словом, вовсю наслаждался знакомством с Лос-Анджелесом. Только две вещи огорчили его: отсутствие бывшего губернатора Шварценеггера на знаменитом Масл-бич[12] и визит в «Старбакс», во время которого ни один человек даже не вынул пистолета. Во всем остальном поездка получилась, безусловно, удачной, и, отправляясь домой, Филипп заставил Элену пообещать, что она в свою очередь приедет в Марсель, где он окажет ей ту же услугу.

— Филипп? Это Сэм. Я на несколько дней в Марселе. — Он поморщился и отодвинул телефон подальше от уха, чтобы немного приглушить восторженные возгласы собеседника. — Послушай… Расскажу все при встрече. Может, поужинаем сегодня? Отлично. Выбирай место, а я тебе перезвоню. Со мной одна твоя поклонница.

Он передал трубку Элене, и ей пришлось выслушать еще один взрыв шумного восторга, а потом и поток комплиментов, заставивших ее покраснеть.

— Филипп, — наконец прервала она его, — до чего ты испорченный! Увидимся вечером. Жду с нетерпением.

Они уже приближались к Кассису и проезжали мимо безукоризненно ухоженных виноградников. Это была родина белого вина, которое, по мнению местных гурманов, являлось единственным достойным аккомпанементом к знаменитому буйабесу. Оливье тем временем рассказывал им историю появления этого вина на свет, которая, разумеется, не обошлась без божественного вмешательства.

Собственно, говорилось в истории, сам Господь и разбил виноградники Кассиса. Как-то он спустился с небес, чтобы прогуляться, и случайно заметил семью фермера, которая выбивалась из сил на крутых каменистых склонах. Увидев, как мучаются эти люди, Господь уронил слезу, и — о чудо! — сухая лоза, на которую упала слеза, вдруг зазеленела и зацвела, а через несколько месяцев подарила людям восхитительное — а кто-то скажет «божественное» — белое вино с едва заметным зеленоватым оттенком. Провансальский поэт Фредерик Мистраль, любивший пропустить стаканчик-другой между стансами[13] и поэмами, уверял, что в нем слышатся нотки вереска, розмарина и мирта.

— Выпьем бутылочку за ланчем, — пообещал Сэм, — и ты сможешь поразить меня тонкостью вкуса и знанием терминологии.

Обычно Элена не оставляла сарказм безнаказанным, но сейчас она была слишком увлечена открывающимися видами. Многие считают Кассис самым красивым уголком побережья. Кроме виноградников, здесь есть средневековая крепость, утесы, пляжи, очаровательный порт, набережная с бесчисленными кафе и ресторанами, и даже казино, куда марсельцы приезжают проигрывать последние рубашки.

Оливье высадил их в центре и показал дорогу в порт. За ланчем он Собирался встретиться с одной местной красоткой и от души надеялся, что Сэм и Элена не станут торопиться обратно. У него были далекоидущие планы.

Порт Кассиса, изображенный на миллионах открыток и любительских акварелей, до того живописен, что кажется ненастоящим. Он невелик: за пять минут вы легко пройдете из одного конца в другой, а по дороге вам наверняка встретится тип в фуражке и жилетке, словно сошедший со страниц пьес Марселя Паньоля.[14] Рыбаки, сидя в своих лодках на корточках, ножницами вскрывают морских ежей, чтобы высосать сок. За столиками кафе пожилые мужчины с выдающимися усами щедро угощают молодых блондинок шампанским; там и сям снуют маленькие, ярко окрашенные паромчики, свежий воздух пахнет солью, и все это щедро залито солнечным светом. Работа и прочие суровые реалии жизни, кажется, находятся где-то за миллион миль отсюда.

В одном из кафе Сэм и Элена нашли столик, с которого можно было беспрепятственно наблюдать за курсирующей по набережной толпой. Элена быстро выделила в ней две разные группы, заметно отличающиеся друг от друга своим внешним видом. Туристы были одеты так, словно на улице была не весна, а разгар лета. Женщины носили широкие развевающиеся сарафаны, босоножки, белые платья и соломенные шляпы размером с автомобильное колесо, а мужчины красовались в футболках, бесформенных шортах со множеством карманов или (что еще хуже) в камуфляжных штанах, заканчивающихся шестью дюймами выше лодыжки. Местные, напротив, явно не доверяли погоде и готовились защитить себя от ее капризов свитерами, шарфами, сапогами и кожаными куртками. Казалось, эти люди обитают в разных климатических зонах.

— Мой отец — страстный охотник, — сказала Элена, — и он страшно расстраивается, когда оставляет ружье дома и вдруг встречает кабана или оленя. «Чего только не увидишь, когда с тобой нет ружья», — говорит он. Сейчас я его понимаю.

Она кивнула в сторону причала, где женщина с неестественно красными волосами позировала у швартовой тумбы своему приятелю с фотоаппаратом. Ей было хорошо за сорок, и на ней были очень короткие шорты и очень высокие каблуки. При этом обнаженные ноги были такого цвета, словно всю зиму дама провела, забившись в сырую нору. Тем не менее она явно была самого высокого мнения о своей внешности, принимала кокетливые позы, опираясь о тумбу, то и дело встряхивала термоядерными локонами и перед каждым снимком наносила на губы свежий слой блеска.

— Да уж, если француженка хочет выглядеть вульгарной, она делает для этого все возможное, — не без злорадства заметила Элена.

Они покинули кафе, прошлись по набережной в потоке никуда не спешащих людей, и скоро Сэм заметил голубые маркизы[15] и украшенную цветами террасу, знакомые ему с прошлого визита в Кассис.

— Это ресторан «У Нино», — объяснил он. — Здесь предлагают самую лучшую рыбу и чудесный вид на порт. Вина только местные. Тебе понравится.

Ей и правда понравилось. Для Элены, которая обычно, не поднимаясь с рабочего места, торопливо проглатывала салат и пару ложек творога, ланч «У Нино» стал настоящим гастрономическим откровением и приятным уроком сибаритства. Они попробовали soupe de poisons — знаменитый провансальский рыбный суп — в сопровождении rouille, густого чесночного соуса. Отведали превосходно зажаренного на гриле морского ерша и запили все это чудесным розовым вином из домена Дю Патернель.

Потом они заказали кофе, откинулись на спинки стульев и не спеша огляделись. Ресторан был полон, и Элена поразилась шуму, который стоял в нем: со всех сторон до нее доносились смех и обрывки громких разговоров.

— Эти ребята гораздо громче парижан, — заметила она. — Наверное, тут что-то подмешивают в суп.

Сэм с удовольствием представил себе, как посетители ресторана возвращаются в свои офисы навеселе после soupe de poisons со специальными добавками.

— К сожалению, нет, — покачал головой он. — На самом деле все дело в генах. Многие провансальцы имеют итальянские корни. Ведь и папы когда-то обитали в Авиньоне. И Ницца — это настоящее итальянское название. Загляни в местный телефонный справочник: там на каждой странице полно итальянских имен — Чиполлина, Фанчинетти, Онорато, Мастранджело. Их тут тысячи, и они создают атмосферу. Это отличительная черта Прованса, и, надо сказать, одна из самых приятных.

— Сэм, ты просто ходячий путеводитель. Я в восхищении. И кстати, я быстро привыкаю к местным обычаям.

— К сиесте? — живо подхватил Сэм. — Тогда тебе повезло. Я знаю, что в этом ресторане сдаются номера.

— Нечего смотреть на меня так похотливо, — покачала головой Элена. — О сиесте я даже и не думала. Просто мне, как истинной француженке, сразу же после ланча необходимо знать, где мы будем ужинать.

— Не беспокойся, об этом позаботится Филипп. Голодать мы точно не будем. А насчет сиесты ты уверена?

5

Пару минут из трубки доносилась музыка Моцарта, а потом Сэм услышал голос Ребуля:

— Ну как, Сэм? Хорошо провели время в Кассисе?

— Отлично, Франсис. Элене очень понравилось. Сэм взглянул на записи, которые сделал на обратной стороне счета из ресторана «У Нино». — Я хотел обсудить с вами пару моментов, до того как мы выйдем из дома. Сегодня мы обедаем с моим приятелем Филиппом Давеном. Он профессиональный журналист, работает в «Ла Прованс». Надеюсь выудить у него побольше информации о Патримонио и других членах тендерного комитета.

— Журналист? — с сомнением в голосе переспросил Ребуль. — Сэм, а вы уверены…

— Не волнуйтесь. Я буду действовать в рамках нашей легенды. Ваше имя не будет упомянуто. Просто скажите мне, что конкретно вас интересует. Филипп — настоящая ищейка. Если он чего и не знает, то обязательно вынюхает.

— Ну, в таком случае полезно было бы узнать о двух других проектах и людях, которые за ними стоят. Только не обычную чушь из пресс-релизов об их хобби и участии в благотворительности. Например, мне хотелось бы знать, откуда у них деньги. И не забудьте о частной жизни. Долги? Вредные привычки? Любовницы? Девушки по вызову? Каковы их личные отношения с Патримонио? Не было ли слухов о взятках? — Ребуль сделал паузу, и Сэм услышал стук бокала, поставленного на стол. — Конечно, использовать эту информацию я не собираюсь…

— Разумеется, — подхватил Сэм.

— Но в бизнесе информация — это эквивалент золота, и слишком много ее не бывает.

— Не сомневаюсь, Франсис.

— Ну что ж, приятного вам вечера. Воn арpéti.[16]

Сэм повесил трубку и улыбнулся. В голосе Ребуля ему послышались завистливые нотки. Похоже, миллиардер предпочел бы провести этот вечер с ними.

Они договорились встретиться с Филиппом в бистро «Эдуард» на рю Жан-Мермоз. Журналист выбрал заведение с латинской кухней в честь Элены, «Ла Бомба Латина», и уверял, что даже она будет поражена широким ассортиментом tapas.[17]

Но первым восхитился Сэм, причем это произошло, едва они переступили порог. Этот ресторан, с небольшими уютными залами, простыми бумажными скатертями, с крашеными стенами — белыми сверху и цвета бычьей крови внизу, — с ранними посетителями, которые уже сняли пиджаки и засунули за воротники рубашек салфетки — несомненный показатель здорового аппетита и хорошей кухни, — был абсолютно в его вкусе.

По короткой лестнице Элену и Сэма провели на второй этаж, где за угловым столиком их уже ждали сияющий Филипп и бутылка в ведерке со льдом. Журналист вскочил со стула и изо всех сил прижал Элену к своей широкой груди. Потом он расцеловал в обе щеки Сэма, уже успевшего привыкнуть к подобному выражению симпатии между мужчинами, усадил их за стол и разлил по бокалам вино.

— Какой чудесный сюрприз! Вы по делам или отдохнуть? Надолго? Где остановились? Нет, сначала тост! — Филипп поднял бокал. — За дружбу!

Наконец он и сам опустился на стул, откинулся на спинку и дал Элене и Сэму возможность восхититься переменами, произошедшими с его внешностью со времени визита в Лос-Анджелес.

Прежде Филипп предпочитал стиль одежды, который сам именовал «наемник-шик»: армейские штаны и куртки, головные уборы цвета хаки и высокие шнурованные ботинки. Его густая черная грива всегда стояла дыбом и, казалось, была незнакома с расческой.

Теперь все это осталось в прошлом, и Че Гевара уступил место Тому Форду. Буйная шевелюра исчезла, и сейчас прическа Филиппа была чуть длиннее трехдневной щетины на его щеках. Одежда поражала элегантностью: черный, облегающий костюм, белоснежная рубашка, расстегнутая у ворота, и сияющие черные туфли. Он выглядел как преуспевающий футболист-модник или человек, только что сбежавший с Каннского кинофестиваля, который как раз проходил неподалеку.

— Заметили разницу? — спросил довольный Филипп и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я полностью сменил имидж. За него теперь отвечает Мими из редакции. Как вам?

— Не хватает только черных очков и серьги в ухе, — заметила Элена.

— И «Ролекса», — добавил Сэм.

Вместо ответа Филипп задрал рукав и продемонстрировал знаменитый стальной циферблат, водонепроницаемый даже на глубине в тысячу футов.

Сэм в восхищении покачал головой:

— Мои поздравления Мими. Она превратила тебя в икону стиля. Надеюсь, скутер ты сохранил?

— Mais bien sûr.[18] Только на нем и можно передвигаться по Марселю. Но хватит обо мне. Что вы-то здесь делаете? — Он энергично подвигал бровями. — Проводите медовый месяц?

— Не совсем, — уклончиво ответил Сэм, и, пока они пили «Катр Ван», выбранный Филиппом за его «полноту и зеленоватый оттенок», он изложил слегка отредактированную версию своего задания: работа на американское архитектурное бюро; деньги швейцарского банка; главная задача — убедить тендерный комитет, что комплекс трехэтажных жилых зданий нужен Марселю гораздо больше, чем сорокаэтажный отель.

Филипп внимательно слушал, время от времени кивая.

— Да, кое-что я об этом знаю, — сказал он наконец, — и уже пытался договориться об интервью с твоими конкурентами, но они пока предпочитают держать язык за зубами.

— А ты знаешь, кто они такие и что собой представляют?

— Ну, слушай. — Филипп огляделся по сторонам и принял типичную позу журналиста, делящегося конфиденциальной информацией: тело максимально наклонено в сторону собеседника, голова втянута в плечи, голос едва слышен. — Кроме тебя, в тендере участвуют два синдиката — английский и французский. Вернее сказать, парижский. У англичан главный — лорд Уоппинг, бывший букмекер, который при помощи взяток и солидных взносов в кассы главных соперничающих партий добыл себе место в палате лордов.

— Обеих партий?

— Mais oui.[19] В Британии, похоже, только так дела и проворачиваются. Они называют это «беспроигрышной позицией». — Филипп замолчал, чтобы глотнуть вина, и продолжил: — Парижский проект возглавляет женщина, Каролина Дюма. Умна и имеет отличные связи среди политиков. Одно время была заместителем министра, но чересчур хорошо с ним сработалась, о чем узнала его жена. Сейчас работает в «Эйфель интернэшнл», огромной корпорации: строительство, агропром, электроника, а заодно и сеть отелей. Я лично считаю, что шансов у нее мало.

— Почему?

— Она же парижанка, — пожал плечами Филипп так, словно других объяснений и не требовалось.

Официантка, уже давно дожидавшаяся паузы в разговоре, подошла и обратила их внимание на список tapas, перечисленных мелом на черной доске.

В этот майский вечер их оказалось пятнадцать: хамон pata negra из испанской свинины, для производства которого животных откармливают исключительно желудями; икра тунца, спрыснутая оливковым маслом; жареные баклажаны с мятой; тартар из лососины с медом и укропом; жаренные во фритюре соцветия кабачков; артишоки; морской черт; анчоусы и прочее. Сделать выбор было непросто. Наконец, после долгого обсуждения было решено, что каждый закажет по три закуски, а потом — по настоянию Филиппа — местное коронное блюдо: каракатицу с пастой, сваренной в ее чернилах.

В ожидании закусок Элена оглядела зал и обнаружила, что сверху на стенах вместо бордюра по всему периметру повторялась одна и та же надпись: buvez chantez riez.

— Что это значит? — спросила она у Филиппа. — Какие-нибудь хитроумные французские вариации на тему tapas?

— Это значит: пейте, пойте и смейтесь, — перевел он. — Короче, радуйтесь жизни.

Его прервал громкий взрыв смеха за соседним столиком.

— Хотя, как видите, уговаривать нас и не надо, — закончил Филипп.

— Мне всегда казалось странным, — вмешался Сэм, — что у французов репутация людей крайне серьезных. Будто бы они не умеют расслабляться и всегда чересчур озабочены тем, как выглядят в глазах окружающих.

— Словно им аршин в задницу вставили, подсказал Филипп.

— Ну, я этого не говорил, — усмехнулся Сэм. — А между тем большинство французов, которых я знаю, всегда не прочь повеселиться. Помню, однажды мне довелось побывать на винных аукционах в Боне, так мне за ними было не угнаться. Пейте, пойте, смейтесь? Бог мой, так они ничего другого и не делали, и так три дня подряд. И при этом все твердят о чопорности французов. Не понимаю.

Филипп уже поднял вверх указательный палец — верный знак того, что сейчас он займется просветительством.

— Это потому, — начал он, — что люди воспринимают нас по частям, потом эти части классифицируют и навешивают на них ярлыки. Конечно, мы бываем серьезными, когда речь идет о серьезных вещах: еде, деньгах или регби, например. Но ведь мы не одноклеточные, мы гораздо сложнее и полны контрастов. С одной стороны, мы крайне эгоистичны: во французском языке наиболее используемое слово — je.[20] Но при этом мы всегда вежливы и доброжелательны. Мы относимся к другим уважительно: целуемся, пожимаем руки, мужчины встают, когда к ним приближается дама, выходим из комнаты, если нам надо поговорить по мобильному телефону, чтобы не раздражать других.

У него пересохло в горле, и он сделал глоток вина.

— Мы пьем. Бог мой, еще как пьем! Но в общественных местах вы очень редко встретите пьяного. Мы одеваемся очень консервативно, но все-таки француженки первыми сняли на пляжах лифчики. Говорят, что наша нация озабочена только тремя вещами: сексом, своей ипохондрией и желудком, но поверьте мне, это далеко не так.

Он одобрительно покивал собственной речи и заодно протянул пробегающей мимо официантке опустевшую бутылку.

Элена с величайшим вниманием слушала лекцию о психологии французов и теперь в чисто галльской, как она считала, манере тоже подняла указательный палец.

— Жмут руки? Согласна. Целуются? Согласна. Вежливые? Согласна. Но скажи, что происходит с французами, как только они садятся за руль? Я в жизни не видела столько потенциальных убийц на колесах, как здесь, во Франции. В чем их проблема?

— Кто-то говорит, что все дело в joie de vivre,[21] — пожал плечами Филипп, — но у меня есть другая версия. По-моему, французским водителям просто не хватает одной руки: ведь их всего две, а надо бы три. Первая, чтобы держать сигарету и мобильник, вторая, чтобы делать оскорбительные жесты в сторону тех, кто едет слишком быстро, слишком медленно или вообще бельгиец. — Заметив недоумение на лице Элены, он объяснил: — Бельгийцы всегда ездят посредине дороги. Это всем известно. А, вот и tapas!

Следующие несколько минут прошли в приятном молчании: все трое исследовали содержимое девяти маленьких тарелочек, принюхивались, пробовали, иногда обменивали кусочек фиолетового артишока на нежнейшего моллюска, завернутого в испанскую ветчину, и обмакивали свежий хлеб в настоянное на травах оливковое масло. В некотором смысле закуски оказались идеальным первым блюдом — достаточно легкие, чтобы не перебить аппетит, и при этом острые, чтобы пробудить вкусовые рецепторы. После того как последняя тарелка опустела, разговор вновь пошел о делах.

— Тебе наверняка известно, что в конце недели планируется прием для прессы и коктейль? — обратился Сэм к Филиппу. — Ты пойдешь? Интересно, а Патримонио там будет?

— Еще бы! — закатил глаза Филипп. — Никакая сила не сможет его удержать. Это же момент его славы. Боюсь, эта старая балаболка закатит там речь длиною в час. А я, конечно, буду присутствовать, чтобы сохранить ее для потомков. Кстати, ты там встретишься со своими конкурентами и познакомишься с их проектами. — Он грустно покачал головой. — Отели, отели, отели… В наше время, похоже, строят только отели да бизнес-центры.

— А как тебе наша идея?

— Ну, подробностей я, конечно, не знаю, но все-таки надеюсь, что она победит. Ваш проект более гуманный, более цивилизованный, что ли. — Филипп задумчиво уставился в свой бокал. — Но, насколько мне известно, Уоппинг так или иначе всегда добивается своего. Побороть его будет непросто. А в том, что Патримонио примет наихудшее из возможных решений, можешь даже не сомневаться.

Элена слегка нахмурилась и поставила свой бокал на стол.

— Вы все время говорите так, словно только он принимает решение. Я понимаю, что он председатель, но ведь есть же еще и комитет. И его члены тоже имеют право голоса. Или это просто пешки, которых набрали для количества?

Филипп собрался было по старой привычке запустить пальцы в шевелюру, но вовремя вспомнил, что ее больше нет.

— Да, в комитете то ли шесть, то ли семь рядовых членов. Я точно знаю, что двое из них обязаны своим местом Патримонио, поэтому они проголосуют так, как им скажут. А насчет остальных можно только гадать. Кстати, они все будут на приеме. Постараюсь что-нибудь разузнать.

В этот момент на стол перед ними поставили главное блюдо во всей его сумеречной красе: тонкие ломтики каракатицы, покоящиеся на ложе из сверкающей черной пасты, которая называлась «волосы ангела». Рядом — нежнейший соус из козьего сыра, призванный продемонстрировать контраст фактур и вкусов, как объяснил Филипп.

Элена попробовала и глубоко вздохнула от удовольствия.

— Восхитительно! Но боюсь, у меня губы почернеют.

Сэм наклонился, чтобы лучше рассмотреть ее.

— Нет, с губами пока все в порядке. Но вот зубы…

— Видишь, что мне приходится терпеть? — пожаловалась Элена Филиппу.

Тот сочувственно покивал:

— Да, англосаксы предпочитают объясняться в любви при помощи юмора. А мы, французы… — Он пожал плечами. — Мы тоньше, нежнее, романтичнее, мы соблазняем и заманиваем.

— И это правильно, — энергично закивала Элена. — Я бы хотела, чтобы меня соблазняли и заманивали.

— Расскажи-ка нам лучше об этой Мими с работы, — поспешил сменить тему Сэм. — У вас все серьезно? Она уже кардинально сменила твой имидж, а как насчет твоей квартиры?

— Ну вот, он и надо мной подшучивает, — обернулся Филипп к Элене. — А насчет Мими… Что можно о ней сказать? Миниатюрная, рыжая, с интеллектом все в порядке, острая на язык, дивные ноги и… — тут он подмигнул, — отлично разбирается в мужчинах, как вы сами поняли. Она вам понравится. Она хотела прийти сегодня, но у нее вечером тренировка по восточным единоборствам.

От Мими разговор естественным образом перешел к десерту. Филипп настоял, чтобы Элена заказала, как он выразился, «стероидные профитроли», политые изумительно легким кремом «Шантильи». Сэм ограничился несколькими ломтиками сыра «Манчего», к которому, как полагается, подали джем из айвы и бокал красного вина из Лангедока. Пока он ел, Филипп перечислил Элене главные достопримечательности Марселя: собор Де-Ла-Мажор с его знаменитой колоннадой, состоящей из четырехсот сорока четырех мраморных колонн; Старый порт; экспозиция современного искусства в Музее Кантини; прославленный бар «Де-ла-Марин»; великолепная богадельня Вьей-Шарите, воздвигнутая для бездомных придворным архитектором Людовика XIV; обзорная площадка у подножия собора Нотр-Дам-де-ла-Гард. Или, возможно, она предпочтет тур по местным бутикам в сопровождении Мими, а потом заслуженный отдых в спа? Ну и, разумеется, не стоит забывать о любимом марсельцами виде спорта, который иногда бывает довольно жестоким.

— Если ты любишь футбол, то нельзя пропустить последний матч сезона: марсельский «Олимпик» против «Пари-Сен-Жермен». Мы их ненавидим. Помяни мое слово: битва будет кровавой.

— Звучит соблазнительно, — заинтересовалась Элена. — А во что стоит одеться девушке, собирающейся на подобное мероприятие?

— Желательно в доспехи. Фанаты «ПСЖ» — те еще монстры.

За кофе они договорились, что Элена и Мими проведут следующий день вместе. Сэму нужно было поработать над презентацией, а Филипп собирался пообщаться со своими знакомыми из городской администрации и постараться что-нибудь раскопать. Они попрощались в теплой, душистой темноте у входа в ресторан. Филипп нацепил черные очки для защиты от ослепительного лунного света, оседлал свой скутер и умчался прочь. Завтра всех ждал насыщенный день.

6

Сэм дочитал последнюю страницу и с облегчением откинулся на спинку стула. Теперь он знал достаточно, и даже более, о строительных планах Ребуля — от количества причалов на лодочной станции до цвета черепицы на крыше и размера ванных комнат. Оставалось только уместить все эти детали в шестидесятиминутную презентацию для Патримонио и его комитета. Сэм встал, с удовольствием потянулся и распахнул ставни, чтобы впустить в комнату солнечный свет. За окном стояло прекрасное сине-золотое средиземноморское утро. Интересно, как там дела у Элены и Мими? Ему захотелось позвонить им и напроситься на ланч, но усилием воли он прогнал это желание. «Работа, — напомнил он себе. — Главное — это работа. За этим ты сюда и приехал».

Сеанс самовнушения прервал телефонный звонок. Голос Филиппа в трубке был деловым и таинственным:

— Ты можешь сейчас говорить?

Сэм подавил желание заглянуть под кровать и в шкаф.

— Могу, конечно. Говори.

— Послушай, у меня есть информатор, который работает в баре в Старом порту. Он много чего видит, но еще больше слышит. Так вот, его приятель летом проворачивает кое-какие делишки с яхтами, приходящими во Фриуль, — это островки неподалеку от берега. И догадайся, чья яхта стоит там уже несколько дней?

Сэм быстро перебрал в уме несколько вариантов — от президента Саркози до Бреда Питта — и сдался.

— Не знаю, Филипп. Скажи сам.

— Лорда Уоппинга! Любопытно? И это еще не все. Вчера вечером он устраивал прием на яхте, которая, кстати, называется «Плавучий фунт». Мне объяснили, что это такая английская шутка. И представь себе: на этом приеме был Патримонио!

— И почему меня это не удивляет? — усмехнулся Сэм. — Пожалуй, стоит сообщить моим партнерам. Может, они пришлют киллера для Уоппинга?

— Хватит шутить, — сердито фыркнул Филипп. — Лично мне очень не нравится эта завязавшаяся вдруг дружба. Думаю, нам надо выйти в море и хотя бы взглянуть на яхту. Будет полезно для моей статьи.

— Для статьи?

— Вообще-то, я планирую целую серию. Называется «Дневник застройки». Хочешь, прочитаю начало?

Филипп откашлялся и начал читать низким, монотонным голосом телевизионного диктора.

— «Бухта Грешников, которая много веков служила тихим пристанищем для марсельских рыбаков, скоро неузнаваемо изменится. Какими будут эти перемены, в ближайшее время должен решить тендерный комитет под руководством Жерома Патримонио, видного деятеля городской администрации. Комитет будет рассматривать три конкурсных проекта. О них и о компаниях, которые за ними стоят, мы расскажем вам в наших эксклюзивных материалах. Всю самую свежую информацию о самом грандиозном перевоплощении береговой линии Марселя за последние десятилетия наши читатели узнают из первых рук». Начало довольно стандартное, — добавил Филипп уже обычным голосом, — но грязь польется позже.

А ты уже что-нибудь раскопал?

— Раскопаю, не сомневайся. В строительном бизнесе всегда полно грязи. Ну так что, сможешь подъехать в Старый порт через полчаса? У меня там есть приятель, он довезет нас на своей лодке до Фриульских островов. Сделаю несколько фотографий яхты. Они потом пригодятся.

Сэм улыбался, вешая трубку. Энтузиазм журналиста был настолько заразителен, что теперь уже и ему не терпелось присоединиться к экспедиции. Но сначала следовало проинформировать патрона.

Реакция Ребуля на новость о том, что Патримонио обедал на яхте Уоппинга, была краткой и выразительной.

— Connu pour un parasite,[22] — высказался он. — Халявщик! Ради бесплатной выпивки побежит хоть на похороны.

Услышав о намечающейся экспедиции, он пожелал Сэму удачи.

— Если выпадет шанс, утопите там Уоппинга, — добавил он.

В Старом порту толпилось множество народу, как это бывает теплым солнечным утром, и Сэм не сразу нашел Филиппа. Наконец он увидел его на палубе скоростного катера, пришвартованного левым бортом к парому. Капитан парома и матрос, свесившись за борт, вовсю флиртовали с экипажем катера в лице молодой блондинки в морской фуражке и в чем-то вроде двух носовых платков, держащихся на обнаженном теле вопреки всем законам физики. Филипп, который в своем черном костюме выглядел на палубе довольно неуместно, махнул рукой, приглашая Сэма на борт.

— Это мой друг Жан-Клод, — представил он невысокого, жилистого, загорелого, как каштан, мужчину, стоящего у штурвала. — Он здесь капитан, так что веди себя почтительно. А это Биргитта, его старший помощник. Воn. Allons-y![23]

Под мягкое урчание мощного мотора катер аккуратно протиснулся между рядами плотно стоящих друг к другу маленьких яхт и направился в открытое море.

Сэм терпеть не мог водный транспорт в особенности за то, что на нем всегда слишком тесно и с него невозможно сойти. Но этим утром даже он искренне наслаждался соленым морским ветром и великолепным видом на Марсель.

Жан-Клод рассказал о своих планах.

— Яхта лорда Уоппинга стоит вон там, — он указал на небольшой островок прямо по курсу, — но сейчас ее не видно, потому что она пришвартовалась в заливчике между островками Ратоно и Помегю. Если не хочешь маячить у всех перед глазами, лучшей стоянки не найти. Мы сейчас пройдем вдоль северного берега Ратоно, свернем в залив Гран-Суфре et voilà.

Через пять минут они уже были в заливе. Жан-Клод сбросил скорость до минимальной, и они могли не торопясь разглядеть «Плавучий фунт» во всей его красе. Яхта стояла носом к выходу из залива и даже издалека казалась белоснежным колоссом. Когда они подплыли ближе, она и вовсе заслонила собой полнеба.

— Un bon paquet, non?[24] — прокомментировал Жан-Клод. — Я обойду ее вокруг, чтобы вы могли рассмотреть яхту получше.

Они подошли к яхте со стороны капитанского мостика, над которым реял личный флаг лорда Уоппинга: огромная буква W, бесцеремонно оседлавшая земной шар. Потом проплыли мимо радарных установок и шлюпбалки, вероятно предназначенной для крепления скоростного катера, но в данный момент пустовавшей. Краска на бортах была безупречно ровной и свежей, блеск иллюминаторов слепил глаза, а на корму будто приземлилось гигантское насекомое — сверкающий белый вертолет с пурпурной надписью на борту: «Авиация Уоппинга».

Тут Сэм обнаружил, что их появление не осталось незамеченным и с яхты за ними наблюдают. Молодой, одетый во все белое матрос не сводил окуляров бинокля с Биргитты.

— Биргитта, сделай мне одолжение, детка, — попросил Сэм. — Помаши рукой тому симпатичному парню на палубе.

Девушка охотно выпрямилась, сорвала с себя капитанскую фуражку и энергично замахала ей над головой, рискуя потерять верхнюю часть купальника. После минутного колебания матрос широко улыбнулся и помахал в ответ биноклем. Жан-Клод подвел катер к самому борту яхты.

— Ну у вас и лодочка! Я крикнул Сэм матросу. — Просто красотка!

Вероятно надеясь получше разглядеть Биргитту, тот жестом подозвал их еще ближе.

— Хозяин и гости пока на берегу. Хотите подняться на борт? — крикнул он.

Матроса, как выяснилось, звали Бобом, и он оказался прирожденным гидом. Он провел их по всей яхте, показывая, объясняя, обращая особое внимание на детали. Боб возглавлял процессию, а Филипп, у которого, казалось, что-то случилось с мобильным телефоном, замыкал ее. Они побывали на мостике, где восхитились чудесами навигационной техники; на палубе, предназначенной для принятия солнечных ванн, с мягкой обивкой и джакузи; в просторной обеденной зоне с барбекю, на котором можно было бы зажарить целое стадо овец; и в главном салоне с белыми стенами, коврами, кожаными креслами и диванами, с золотыми абажурами и зеркалами в золотых рамах. «Остается надеяться, что никто на яхте не страдает морской болезнью, — пробормотал себе под нос Сэм. — Было бы крайне неприятно осквернить рвотой это место».

Экскурсия закончилась на корме. Гости в почтительном молчании прослушали небольшую лекцию о вместимости вертолета (четверо пассажиров), его основных технических характеристиках, дальности полета, скорости (экономической и предельной), беззвучной работе двигателя, легкости посадки и так далее. Наконец оглушенных огромным количеством информации экскурсантов отпустили на их катер.

Сэм, обративший внимание на то, что Филипп все время отставал от группы, спросил, добыл ли тот что-нибудь полезное.

Журналист с ухмылкой показал ему свой телефон.

— Тут хватит на целый фотоальбом, — отозвался он.

Ветер усиливался, и разговаривать теперь было трудно. Глядя на волны, Сэм размышлял о том, что только что увидел. Яхты он не любил и не понимал людей, которые гробили на них такие деньжищи, но кое-какие выводы о своем сопернике он сделал. Несмотря на отсутствие вкуса в области дизайна интерьера, Уоппинг был, несомненно, очень богат. А богатство, Сэм хорошо это знал, крайне редко дается в руки дуракам.

Компания, занявшая лучший столик в «Пероне», явно расположилась здесь надолго. Если бы кто-нибудь из присутствующих решил вдруг взглянуть на море, то непременно заметил бы возвращающийся в порт катер Жан-Клода, но все взгляды были устремлены на хозяина стола. В тот день своих гостей угощал ланчем лорд Уильям Уоппинг.

Справа от него сидел скромного вида человек в сером костюме — старший член тендерного комитета, месье Форе, ради которого, собственно, и состоялась эта встреча. По информации, полученной от Патримонио, он был «не совсем ненадежен», то есть в последний момент мог проголосовать не так, как предложит ему председатель. Тот же Патримонио посоветовал уделить Форе «особое внимание» и по возможности польстить его самолюбию.

По другую руку Форе сидела единственная в компании женщина, подруга Уоппинга Аннабелла Сайкс. Рожденная в околоаристократической семье, она еще в детстве выбрала себе примеры для подражания — герцогиню Камиллу Корнуоллскую и Мадонну, что явно свидетельствовало о ее слабости к британскому высшему обществу и гламуру. Тщеславная, красивая и неравнодушная к взяткам в форме бриллиантов, дизайнерских тряпок, шелкового белья и неограниченных средств на карманные расходы, она познакомилась с лордом Уоппингом на скачках в Эскоте и не устояла: он «подвез ее до дома» на своем вертолете. Позже, трепеща ресницами, она описывала это событие как любовь с первого взгляда.

Справа от нее расположился Крошка Де Салис, выпускник Итона, не оправдавший родительских надежд и своими габаритами напоминающий бочку (отсюда и прозвище). В свите Уоппинга он одновременно исполнял обязанности капитана яхты и пилотировал вертолет. Между ним и Аннабеллой царило полное взаимопонимание, основанное на общем аристократическом происхождении, которое, увы, не спасло Салиса от пристрастия к азартным играм. Собственно, с лордом Уоппингом он познакомился в те дни, когда тот был удачливым букмекером, а Салис увяз в долгах, выплатить которые был не в состоянии. Их первая встреча произошла, когда Уоппинг явился к своему должнику в сопровождении двух крепких ребят, которые в случае необходимости могли сломать пару рук или ног. В тот раз Де Салиса спасло его обаяние, а также умение управлять яхтами и легкой авиацией. С тех пор он выплачивал свой долг, работая на его светлость.

Рядом с грузным Де Салисом сидел личный юрист Уоппинга Рей Прендергаст по прозвищу Хорек, казавшийся еще миниатюрнее от такого соседства. С телосложением жокея[25] и повадками гангстера, он создал себе такую репутацию, что даже самые видные из его коллег предпочитали с ним не связываться. Поговаривали о его тесных связях с преступным миром, о договорных матчах, о подкупленных свидетелях и даже о взятках судьям, но ни одного доказательства приведено не было. Зато для Уоппинга он был незаменим в вопросах уклонения от налогов, захвата недвижимости, махинаций с акциями и трех разводов, которые могли бы обойтись лорду очень дорого. После третьего развода Хорек отправил Уоппингу сообщение: «Жена отлучена от кошелька», и скоро эта фраза стала весьма популярной среди лондонских юристов, специализирующихся на бракоразводных процессах.

Последними в этой компании были два телохранителя лорда, Брайан и Дейв, недружелюбно глядящие на мир через черные очки. Они работали с Уоппингом с тех славных времен, когда занятие букмекерством часто требовало грубой мужской силы, и сейчас откровенно скучали. Накануне Брайан жаловался Дейву, что он уже сто лет никому «не вламывал». Но платили им хорошо, поэтому уходить они не собирались.

Лорд Уоппинг одобрительно взглянул на свою опустевшую тарелку. Да, готовить эти лягушатники умеют, надо отдать им должное. По совету официанта он заказал noisette dʼagneau en croute de tapenade, не очень представляя, что это такое, и был приятно удивлен, обнаружив на тарелке ягнятину, запеченную в тончайшей ароматной корочке из оливок, каперсов, анчоусов и трав. Теперь им должны были принести сыр, а затем — пудинг. И поскольку они сидят на открытой террасе, можно будет позволить себе сигару. Чувствуя себя на редкость благодушно, Уоппинг повернулся, чтобы поинтересоваться, как идут дела у его почетного гостя, месье Форе.

Тут его ожидал еще один приятный сюрприз. Форе, как выяснилось, прилично говорил по-английски и не остался равнодушным к первым осторожным авансам Уоппинга, в частности к предложению прокатиться вдоль побережья на «Плавучем фунте» и, возможно, в компании мадам Форе. А можно и без нее, подумал Уоппинг, заметив заинтересованность Форе в Аннабелле Сайкс. Та предпочитала беседовать с ним на французском, выученном в швейцарском пансионе, и Форе был совершенно очарован изысканным акцентом, а также глубоким декольте Аннабеллы, чему, кстати, немало способствовало количество выпитого им rosé.[26]

Убедившись, что Форе занят и всем доволен, лорд Уоппинг позволил себе немного расслабиться и заодно обдумать следующий шаг. С Патримонио все было ясно: он уже подсчитывал деньги, которые получит в случае утверждения проекта. Ситуация с Форе выглядела весьма перспективно. Так что оставалось пять не охваченных вниманием членов комитета, с которыми Уоппингу предстояло встретиться на официальном коктейле в конце недели. Если прикормить еще двух их них, он обеспечит себе большинство. Надо будет спросить у Патримонио, с кем стоит иметь дело. Лорд откинулся на спинку стула, подозвал сомелье и попросил подать что-нибудь особенное к сыру. Он это заслужил.

Элена закрыла глаза и с наслаждением отдалась во власть сильных пальцев массажистки, двигающихся сверху вниз по ее спине. Идея принадлежала Мими: она решила, что после осмотра достопримечательностей, шопинга и ланча им полезно будет расслабиться, и заранее заказала несколько восхитительных процедур в спа «Шато Бержер». Тонизирующие обертывания из горячей грязи, душ с подогретой морской водой, впивающийся в кожу, будто тысячи иголочек, сорок минут рефлексотерапии и, наконец, фирменный massage energetique. Истинное блаженство.

День начался для них в одном из кафе Старого порта. Как это обычно бывает у женщин при первой встрече, Элена и Мими подвергли друг друга тщательному, хоть и мгновенному, осмотру, включившему туфли, сумки, солнечные очки, волосы и макияж. Каждая с удовольствием отметила, что новая знакомая приложила немалые усилия, чтобы хорошо выглядеть: на Элене было бледно-сиреневое льняное платье без рукавов, на Мими — узкие черные брючки и белоснежный пиджак.

За кофе они обсудили планы на день и решили начать с расхваленного всеми вида на город и море, ради которого определенно стоило преодолеть подъем к базилике Нотр-Дам-де-ла-Гард. Кроме панорамы, базилика славилась и коллекцией пожертвований, сделанных благодарными моряками и рыбаками, которым чудом удалось избежать верной смерти в морской пучине. Изображения тонущих людей, терпящих крушение кораблей и гигантских волн надолго отбивали желание даже подходить к морю, а потому девушки испытали некоторое облегчение и почувствовали себя в относительной безопасности, когда по твердой земле отправились к многочисленным бутикам на рю Парадиз и рю де Ром.

К тому времени они уже успели окончательно подружиться и ни на минуту не прекращали разговор. Мими хотела узнать все о Лoc-Анджелесе, ее любопытство уже было подогрето Филиппом и его восхищенными рассказами. Элена в свою очередь желала получить из первых рук информацию о Марселе, Эксе, Авиньоне и о далеком, но таком заманчивом Сен-Тропе. За приятными беседами утро пролетело так быстро, что они опоздали в ресторан. Когда они прибыли, оставался единственный свободный столик — тот, что был оставлен для них благодаря заботам Филиппа, постоянного клиента.

Ресторан «Ле Бушер» на рю де Вилаж был умело замаскирован под мясную лавку. В задней части магазина, за прилавками с говядиной, бараниной и телятиной, пряталась неприметная дверь, ведущая в небольшой, заполненный людьми зал со стеклянной крышей, тень в котором обеспечивала раскидистая старая бугенвиллея.

— Филипп считает, тебе здесь понравится, — объяснила Мими, — потому что здесь хорошо готовят мясо. Он думает, что настоящие американцы должны любить мясо. Надеюсь, он прав.

— Совершенно, — подтвердила Элена, озираясь по сторонам в попытках найти в зале кого-нибудь похожего на туриста. — Кажется, здесь только французы.

— Не французы, — покачала головой Мими. — Марсельцы.

Элена уже собралась поподробнее расспросить об этом тонком различии, но к ним подошел официант с меню и двумя бокалами шампанского.

— Это от месье Филиппа, — объявил он. — И сегодня в меню его любимые блюда. En plus,[27] он просил отправить счет ему.

Мими отложила меню и подняла глаза на Элену:

— Ты голодная?

— Не то слово, — кивнула Элена, вспомнив о крошечных ланчах, которые съедала за рабочим столом. — Я же настоящая плотоядная американка.

Мими кивнула официанту, тот улыбнулся и умчался на кухню.

— Твое здоровье, — подняла бокал Элена. — Ты хоть скажешь мне, что мы будем есть?

— Для начала bresaola[28] с донцами артишоков, вяленными на солнце помидорами и пармезаном. Потом — говяжьи щечки под домашним фуа-гра. И fondant au chocolat.[29] Как тебе?

— Звучит божественно.

Эти сидящие за столиком женщины выглядели необычайно эффектно и приковывали к себе взгляды находящихся в ресторане мужчин. Элена, с ее черными волосами до плеч и оливковой кожей, вполне могла сойти за местную. Мими, напротив, выглядела так, словно залетела сюда с самых модных улиц Парижа. У нее была белая кожа с легкой россыпью веснушек и короткие, почти как у Филиппа, волосы того богатого, темного оттенка хны, которого могут добиться только в самых лучших салонах. Лицо с огромными карими глазами и полными сочными губами ни на минуту не оставалось неподвижным: оно удивлялось, смеялось, восхищалось и радовалось тому, что в тот момент говорила Элена. Разговор легко перескакивал с одной темы на другую — работа, отпуск, одежда, — а потом неизбежно перешел к мужчинам (в общем) и к Филиппу с Сэмом (в частности). Было решено, что над последними надо еще немало поработать, но материал в целом, несомненно, многообещающий.

7

Весело насвистывая, Сэм шел по дорожке, ведущей от бассейна к дому. Настроение у него было прекрасным. День обещал быть одним из тех трехсот солнечных дней в году, которые сулят туристам путеводители по Провансу. На вечер запланирован прием у Патримонио, и после него начнется настоящая интересная работа. А Элена привыкает к новому легкомысленному образу жизни с энтузиазмом человека, приговоренного к пожизненному заключению, но потом внезапно помилованного.

Сэм нашел ее на террасе в компании большой чашки café au lait и свежего номера «Интернэшнл геральд трибьюн». Наклонившись, он поцеловал ее в еще влажную после душа макушку.

— Доброе утро, мое сокровище. Как настроение? Надо было и тебе поплавать. Вода идеальная. Я плескался, как молодой дельфин.

Элена подняла глаза и тут же зажмурилась от ударившего в глаза солнца.

— Я сделала два круга в душе. — Она потянулась за темными очками. — Сэм, скажи мне, пожалуйста, как ты умудряешься быть таким отвратительно бодрым по утрам?

Сэм немного подумал, прежде чем ответить.

— Чистая совесть, — наконец сказал он, — и любовь прекрасной женщины.

Элена промычала что-то неодобрительное. По утрам она всегда бывала не в настроении, а Сэм, к ее досаде, неизменно просыпался свежим и жизнерадостным. В прошлом из-за этого у них нередко случались перепалки за завтраком, грозящие перейти в ссоры. Но сегодня солнце светило так ласково, а обстановка была такой располагающей, что они пили кофе в дружелюбном молчании.

— Забыла тебе сказать, — подала голос Элена, — Мими взяла отпуск на несколько дней и теперь покажет мне Прованс. Здорово, да? Сен-Тропе, Люберон, Экс и все прочее. А сегодня мы прокатимся на катере из Кассиса по всем этим маленьким бухточкам вдоль побережья.

— Calanques,[30] — уточнил Сэм. — Да, на машине туда не добраться. Либо на лодке, либо пешком. Отличное место для пикника. Может, устроим там что-нибудь, когда я закончу работу.

— А у тебя какие планы на сегодня?

— Ничего интересного, — вздохнул Сэм. — Надо заехать в тендерный комитет, зарегистрировать заявку, получить удостоверение и пропуск, всем поулыбаться и тому подобное. Потом я хочу проверить, правильно ли установили макет. Зато вечер обещает быть более занятным. Сегодня состоится прием, и мы должны показать себя в наилучшем виде.

— И я тоже?

— Ты в особенности. Будешь скромной и очаровательной, и никаких танцев на столе. — Сэм допил кофе, взглянул на часы и поднялся. — Хорошего дня вам с Мими. Ведите себя примерно.

Тендерный комитет располагался в красивом и тщательно отреставрированном здании девятнадцатого века, фасад которого был обращен к Старому порту. Работали в нем, похоже, самые хорошенькие девушки Марселя. Одна из них проводила Сэма до границы общедоступной части здания и передала в руки секретарше, охраняющей вход в святая святых кабинет главы тендерного комитета.

Сэм еще не успел закончить первую, тщательно отрепетированную фразу на французском, когда секретарша мило улыбнулась и подняла руку.

— Возможно, вам удобнее будет говорить по-английски? — предложила она.

— Я не ожидал, что здесь говорят по-английски.

— У нас все говорят. Это часть программы по подготовке к году «Марсель — культурная столица». Сейчас даже таксисты учат английский. — Она улыбнулась и пожала плечами. — По крайней мере, они так говорят.

Она усадила Сэма на стул, попросила предъявить документы, а потом протянула ему папку и формы, которые требовалось заполнить.

Он еще не разделался с первой, когда мимо него быстрым шагом в кабинет прошел мужчина, оставивший за собой запах дорогого одеколона.

— А это…

— Да, — кивнула секретарша. — Это мой босс, месье Патримонио. Председатель тендерного комитета.

Ее прервал звонок интеркома. Она выслушала несколько слов, кивнула, схватила блокнот и скрылась в кабинете, предварительно извинившись перед Сэмом, который вернулся к заполнению форм. Покончив с этим, он заглянул в папку и обнаружил внутри табличку со своим именем, тонкую пачку документов и красиво напечатанное приглашение на сегодняшний прием. Сэм уже собирался уходить, когда дверь кабинета распахнулась и в приемной появилась секретарша, а вслед за ней — председатель тендерного комитета со своим одеколоном.

Патримонио явно принадлежал к тем мужчинам, которые очень серьезно относятся к своей внешности. На нем был жемчужно-серый костюм из тончайшей шерсти — не костюм, а поэма в итальянском стиле, до того облегающий, что в карманах, казалось, оставалось место только для шелкового носового платка. Манжеты небесно-голубой рубашки выглядывали из рукавов пиджака, и поверх левой, в знаменитой манере Джанни Аньелли,[31] красовались крупные часы «Панерай». Высокий и стройный, с темными волосами, чуть седеющими на висках, он казался образцом деловой элегантности. Сэм в своей клетчатой рубашке и хлопковых брюках даже почувствовал некоторую неловкость.

— Enchanté, месье Левитт, enchanté. — Председатель протянул ему руку. — Добро пожаловать в Марсель. Натали сказала мне, что вы здесь. Надеюсь, о вас позаботились?

Сэм не успел ответить, потому что правый карман брюк Патримонио вдруг начал заметно вибрировать, и тот, виновато разведя руками, достал из него тонкий, как лист бумаги, телефон и удалился обратно в свой кабинет.

— Ну что ж, — сказал Сэм. — Похоже, на этом наша первая встреча закончилась.

— Он очень занятой человек, — улыбнулась Натали и взяла со своего стола пачку бумаг. — А сейчас, если позволите…

«Получается, здесь очень заняты все, кроме меня», — подумал Сэм. Он решил прогуляться до Старого порта, выпить там кофе и заодно ознакомиться с документами из папки, которую вручила ему Натали.

Но перебранки торговок на рыбном рынке оказались куда интереснее бумаг из комитета, сплошь состоявших из скучных, набивших оскомину штампов. Сначала краткая история Марселя, потом несколько напыщенных фраз об избрании города европейской культурной столицей 2013 года (с ожидаемыми десятью миллионами туристов), затем тяжеловесное описание красот бухты Грешников и перенасыщенный ненужными техническими подробностями отчет о том, по каким параметрам из множества кандидатов были отобраны только три, и наконец, неизбежные в наши дни заверения в том, что при осуществлении любого из этих проектов окружающей среде не будет нанесено ни малейшего урона. В целом весь документ представлял собой классический образец бюрократического словоблудства, и Сэм решил, что и его презентацию стоит выдержать в том же стиле. Шутки кончились. Ответственность и серьезность отныне стояли во главе угла. При одной мысли об этом он невольно зевнул.

Менее чем в трех милях от того места, где Сэм пил кофе, лорд Уоппинг и Рей Прендергаст склонились над стопкой бумаг в личной каюте его светлости. В документах содержались последние сведения о финансовом положении лорда, и новости были не слишком хорошими; более того — они были чрезвычайно плохими. Проблема заключалась в том, что чересчур оптимистические прогнозы сложились с «неприятными и неожиданными кризисными изменениями в глобальной экономике», как выразился Прендергаст. Долгосрочные инвестиции выглядели угрожающе. Краткосрочные — не оправдывали надежд. Несколько банков все громче и громче выражали свое неудовольствие и тревогу по поводу огромных кредитов, выданных Уоппингу. Даже его основной букмекерский бизнес заметно страдал от усиливающейся конкуренции, и доходы от него едва покрывали выплату процентов.

— Другими словами, Билли, — подытожил Прендергаст, — если это дело с проектом не выгорит, мы пропали. Потеряешь последнюю рубашку. Конечно, у нас есть кое-что в запасе на Каймановых островах и в Цюрихе, но со всем остальным придется распрощаться.

Лорд Уоппинг затянулся сигарой и попытался представить себе будущее без особняка на Итон-сквер, двухэтажных апартаментов на Парк-авеню, без шале в Гштааде, без яхты, без скаковых лошадей и гаража, полного сверхмощными автомобилями. Если уж со всем этим придется расстаться, то и с Аннабеллой тем более.

Прендергаст потер глаза и с тоской подумал о пинте английского пива. Полночи он провел, пытаясь выудить из колонок цифр хоть что-нибудь внушающее оптимизм, и сейчас был совершенно вымотан. Ему уже осточертели и жизнь на яхте в тесной каюте, и эта дурацкая иностранная еда. А что касается французов, с которыми он успел познакомиться, то ни одного из них он и на порог бы не пустил. Напыщенные, капризные и не внушающие доверия примадонны. Он с самого начала советовал Уоппингу не связываться с этим проектом. И по иронии судьбы теперь только он и мог спасти всю бизнес-империю.

— Так что повторяю, Билли: если мы не выиграем тендер, нам конец. Как ты считаешь, каковы шансы?

Уоппинг всегда был игроком, а эта игра оказалась самой важной в его жизни. На кону стояли миллионы, много миллионов — более чем достаточно, для того чтобы отдать все долги и оставить себе на новые проекты и удовольствия. Чтобы выигрывать, надо рисковать — такова была его философия. В прошлом она его не подводила, и теперь, несмотря на обескураживающие факты, он продолжал верить в удачу.

— Твоя проблема, мой дорогой ворчун, в том, что стакан у тебя всегда наполовину пуст, а не полон.

— Я смотрел в этот стакан добрые полночи, Билли. Он не то чтобы наполовину пуст, он сух, как старая кость. В нем нет ни капли. Тебе ведь, в отличие от меня, не приходится иметь дело с банками. Ты только взгляни на это.

Прендергаст потряс перед носом босса пачкой распечатанных писем, содержание которых сводилось к одному: мы хотим денег, и хотим их немедленно. Разумеется, эта мысль была сформулирована несколько мягче. В них говорилось о «растущем беспокойстве» и «неприемлемом положении», упоминалась «неустойчивость рынка» и выражались сожаления по поводу того, что «с лордом Уоппингом так сложно связаться». И во всех письмах содержалось настойчивое пожелание увидеться с лордом лично «для решения наших насущных проблем».

— Сам видишь, — вздохнул юрист, — они жаждут твоей крови. Следующим шагом будет обращение в суд. Вот так-то, Билли. Остается только идти ва-банк.

Поток плохих новостей прервало появление Аннабеллы, глянцевой после принятия солнечной ванны и уже переодевшейся к ланчу в белые джинсы и футболку — и то и другое на размер меньше, чем требовалось.

— Дорогуша, я боюсь, что мы опоздаем, — протянула она и взглянула на крошечные «Картье». — Сколько лететь до Монако? Мы непременно должны прийти вовремя — на ланче будет присутствовать кто-то из королевской семьи, инкогнито разумеется. То есть, я хочу сказать, из княжеской семьи, но все-таки…

Рей Прендергаст взглянул на нее с неприязнью, которую безуспешно пытался скрывать с тех самых пор, когда год назад эта дамочка впервые появилась в окружении Уоппинга. Надутая курица, норовящая прибрать к рукам все, что видит, да еще и мечтающая стать четвертой леди Уоппинг. К тому же она обходится лорду непомерно дорого. А он вроде запал на нее. Прендергаст постучал пальцем по стопке бумаг.

— Билли, пока ты здесь…

Уоппинг виновато взглянул на Аннабеллу:

— Передай Крошке, пусть греет двигатель, я буду через пару минут.

Аннабелла послала ему воздушный поцелуй, подхватила крокодиловую сумочку размером с солдатский рюкзак и поспешила к вертолету.

Уоппинг еще раз посмотрел на бумаги и раздавил остаток сигары в хрустальной пепельнице.

— Хорошо. Отправь им всем письма. Скажи, что я сейчас крайне занят переговорами о реализации большого строительного проекта в Марселе. Они займут еще пару недель, а потом я вернусь в Лондон и лично сообщу им хорошие новости. — Уоппинг поднялся со стула и стряхнул с груди сигарный пепел. — Это немного сдержит их прыть.

— Надеюсь, что так, Билли. Надеюсь, что так.

Короткий, но крутой подъем вел от Старого порта к величественному комплексу зданий Вьей-Шарите, или просто — Богадельне, как называли его в Марселе. Она была построена уроженцем Марселя Пьером Пюже, придворным архитектором Людовика XIV, и Патримонио решил, что это будет самой подходящей площадкой для приема. На этот вечер намечалось что-то вроде премьеры: впервые три макета — Сэма и его соперников — будут выставлены на публичное обозрение, и Сэм желал лично убедиться, что его макет установлен как следует.

Он поднимался к Богадельне по крутым узким улочкам старинного квартала Панье, где в 1620 году и родился архитектор Пюже (по странному совпадению окна его бывшего дома выходили на боковой фасад архитектурного шедевра, который он построит пятьдесят лет спустя). По дороге Сэм припомнил несколько исторических фактов, почерпнутых из разговоров с Ребулем.

Несмотря на название, изначально Вьей-Шарите использовалась скорее как тюрьма, куда силой стаскивали нищих, попрошаек и бродяг, наводнявших в те времена улицы Марселя. Ситуация была до того угрожающей, что весь город напоминал гигантский Двор чудес — традиционный термин для обозначения трущоб. Наконец богатые марсельские купцы решили, что больше с этим мириться нельзя: криминальная обстановка становилась помехой для бизнеса. Поэтому всех сомнительных личностей собрали в кучу и заперли, а после стали использовать как бесплатную рабочую силу. Вот и вся благотворительность.

После Великой революции дела пошли немного лучше. В Богадельню принимали бедных, больных и бездомных, но больше не заставляли их работать. Так продолжалось до конца девятнадцатого века, пока заведение не закрыли. Во время Первой мировой войны здесь располагался корпус медицинских сестер, но после этого Вьей-Шарите пришла в окончательный упадок.

Только в шестидесятых годах прошлого века Марсель озаботился судьбой своего архитектурного сокровища, и после двадцати лет трудоемкой и тщательной реставрации Богадельня стала настоящей гордостью города.

Сэм не знал, чего ожидать. Описание, данное Ребулем, было до того красочным и восторженным, с множеством пауз для целования кончиков пальцев, что он заранее приготовился к тому, что его постигнет разочарование. Но, пройдя через двойные чугунные ворота, охраняющие вход, Сэм замер, пораженный открывшимся видом. Огромный прямоугольный двор, ярдов сто в длину и пятьдесят в ширину, был окружен трехэтажными зданиями, украшенными изящными галереями и аркадами, посреди двора стояла очаровательная церковь, увенчанная овальным куполом. Время смягчило краски, и камень, из которого был сложен весь комплекс, приобрел розово-кремовый оттенок. В лучах утреннего солнца весь двор, казалось, светился.

Несколько лет назад в Богадельне разместились музеи искусств и археологии, а также выставочный центр. В церкви располагалась постоянная скульптурная экспозиция, и именно здесь Патримонио и решил устроить прием. Миновав четыре массивные колонны, Сэм подошел ко входу в церковь, но путь ему преградила крупная женщина с папкой в руке.

— On est fermé, Monsieur.[32]

Слова эти были произнесены с тем плохо скрытым удовлетворением, которое во Франции испытывает всякая мелкая бюрократическая сошка, отказывая вам в чем-либо. Сэм улыбнулся как можно шире и предъявил свое приглашение, табличку с именем и даже папку с документами. Тщательно изучив все это, женщина неохотно отступила в сторону.

Внутри церкви суетились люди, таская ящики с бутылками и бокалами во временный бар. Он разместился в алькове под мраморной статуей, которая смотрела на всю эту беготню слепым белым взором. В дальнем конце зала стояли три длинных стола, задрапированных белой тканью, на них и были установлены макеты. Проект Ребуля, самый низкий, располагался посередине между угрожающе нависшими над ним небоскребами. На каждом макете красовалось имя выдвинувшей его компании: «Уоппинг энтерпрайзес», Лондон, «Ван Бурен и партнеры» Нью-Йорк, и «Эйфель интернэшнл», Париж.

Убедившись, что макет правильно собран и хорошо установлен, Сэм повернулся к выходу и уже готовился к очередному столкновению с драконом в юбке, возможно собирающемуся раздеть его и обыскать, как вдруг обнаружил, что он не один. Стройная темноволосая женщина в черном брючном костюме, похоже, тоже явилась, чтобы осмотреть макеты. Она была довольно привлекательна и принадлежала к тому хищному типажу, который свидетельствует о многих годах строжайшей диеты. От внимания Сэма не ускользнул и ее безупречный макияж. Судя по виду, ей было хорошо за тридцать, но разве с француженками можно знать наверняка?

— Привет. Ну как, нравится что-нибудь?

Женщина повернулась к Сэму и чуть приподняла брови. У нее были ледяные голубые глаза.

— Кто вы?

— Сэм Левитт. — Он показал на свой макет. — От «Ван Бурен и партнеры».

В ответ на его приветствие женщина протянула руку, но ладонью вниз, поэтому Сэм немного замешкался, пытаясь решить, что с ней делать: поцеловать ее, пожать или восхититься маникюром.

— Каролина Дюма, представитель «Эйфель». Значит, мы соперники.

— Похоже на то, — согласился Сэм. — А жаль.

Мадам Дюма чуть наклонила голову и попыталась улыбнуться. Сэм сделал то же самое. Потом она отвернулась и продолжила осмотр.

Вновь оказавшись на залитом солнцем дворе, Сэм задумался о том, является ли у француженок умение отшивать мужчин врожденным, или они обучаются ему на специальных курсах. Так ничего и не решив, он покачал головой и отправился на поиски ланча.

8

Час коктейля в Богадельне уже наступил, а очередь на вход все еще тянулась через весь двор. Причиной послужило то, что Патримонио, подобно царственным особам и главам правительств, решил приветствовать всех гостей лично. Вот они и ждали под мягкими лучами заходящего солнца, демонстрируя разную степень нетерпения. Ситуацию не спасал даже устроившийся в галерее струнный квартет, исполняющий Моцарта.

Элена и Сэм, стоявшие в самом конце, с любопытством рассматривали остальных гостей — в основном загорелых и оживленных (во многом благодаря бодрящим свойствам пастиса[33]) марсельских бизнесменов и их жен. Кроме того, в очереди стояли приезжие чиновники, которых выдавали болезненно бледные лица, три представителя местного телевидения, несколько шикарно одетых пар, вероятно друзей Патримонио, и обязательный фотограф. Филиппа видно не было: скорее всего, он приехал пораньше, чтобы рассмотреть макеты.

Сэм заметил Каролину Дюма, которая выглядела очень элегантно в наряде из темно-серого шелка; она говорила по мобильному телефону. Их глаза встретились, Сэм кивнул, а мадам Дюма едва приподняла бровь.

— По-моему, ты ей не симпатичен, — заметила Элена. — Кто это?

— Каролина Дюма, одна из претендентов. Из Парижа. Постарайся-ка найти лорда Уоппинга.

— А как он выглядит?

— Как англичанин, я полагаю. Пуленепробиваемый костюм в полоску, большой галстук, хорошая обувь и плохие зубы. Посмотри, это, кажется, он. Вон там, с блондинкой.

Догадка Сэма тут же подтвердилась громким хохотом и чисто английским акцентом.

— Что ж получается, он сам напросился? Ну и придурок. — Тот, кому принадлежали эти слова, покачал головой и взглянул на часы. — Если Жером не поторопится, мы проторчим здесь всю ночь.

Рядом с Уоппингом стояли Аннабелла в маленьком черном платье и еще одна пара. Мужчина казался младшим братом Уоппинга — такой же приземистый, плотный и краснощекий. На джентльменах были прекрасно скроенные костюмы, почти скрывающие их животы. Вторая женщина, возвышающаяся над остальными минимум на шесть дюймов, была одета в откровенное серебристое платье, которое нисколько не скрывало ее невероятную красоту.

— Она не похожа на англичанку, — заметил Сэм.

— Она вообще ни на кого не похожа, какая-то ненастоящая, — фыркнула Элена.

Неожиданно очередь стала двигаться быстрее, и через пару минут их уже приветствовал хозяин. Ради торжественного случая он переоделся и сейчас был в желтовато-сером льняном костюме и нарядном галстуке с красными и золотыми полосами, какой можно увидеть на членах лондонского Мэрилебонского крикетного клуба. Сэму показалось, что перед приемом Патримонио еще раз воспользовался своим одеколоном.

— Месье Левитт, если не ошибаюсь? Рад вас видеть. Кто ваша спутница?

Не дожидаясь ответа, он взял руку Элены так, будто собирался присвоить ее навсегда, и изящно склонился над ней.

— Элена Моралес, — представил Сэм. — Она впервые в Провансе.

— Ах, мадемуазель, осчастливьте меня. Останьтесь у нас навсегда!

Наконец Патримонио освободил ее руку, и Элена улыбнулась ему. Он поправил галстук и пригладил волосы.

— Ты пользуешься успехом, — сообщил Сэм, когда они направились к бару. — Мне казалось, он вот-вот пригласит тебя на танец.

— Меня не интересуют мужчины, от которых пахнет духами сильнее, чем от меня, — покачала головой Элена. — Но к целованию рук я, кажется, начинаю привыкать.

— Я попрактикуюсь, — пообещал Сэм и подозвал бармена. — Что будешь пить?

— Папа учил меня никогда не отказываться от шампанского.

Элена оглядела церковь: изящные ниши, в которых прятались мраморные скульптуры, изумительные пропорции зала, купол над головой, мягкий вечерний свет, струящийся через высокие окна.

— Господи, — выдохнула она, — до чего же красиво. Почему сейчас так не строят?

Взяв по бокалу шампанского, они приступили к исполнению своих представительских обязанностей и смешались с толпой. Сэм отыскал секретаршу Патримонио и попросил познакомить его с членами комитета, которые задумчиво стояли перед тремя макетами. Знакомство состоялось, Элена удостоилась восхищенных взглядов, а Сэм ответил на несколько вопросов не выказавшего особой заинтересованности месье Форе, одного из старших членов. Краем глаза Сэм заметил Филиппа, пробирающегося сквозь толпу с прижатым к уху телефоном. Они заранее договорились, что на приеме сделают вид, что не знакомы.

— Вам уже представили вашего соперника, лорда Уоппинга? — спросил Форе, кивнув в сторону бара. — Давайте я вас познакомлю. Очень приятный человек.

Лорд Уоппинг удивил Сэма. Он ожидал встретить типичного представителя Сити и Уолл-стрит: крайне серьезного, немного надменного, как полагается богачу, и очень скучного. Вместо этого он увидел упитанное веселое лицо, которое могло показаться даже добродушным, если бы не острый, расчетливый взгляд, в данный момент устремленный на Сэма.

— Так вы и есть тот самый янки, который хочет построить многоквартирный дом? — усмехнулся лорд.

— Вы не ошиблись. А это Элена Моралес. А там, он указал на макет, — мой многоквартирный дом.

— Ну что ж, удачи, приятель. Пусть победит сильнейший, если им буду я. — Он хлопнул Сэма по плечу. — Шучу. Познакомьтесь с Аннабеллой.

Аннабелла взглянула на Сэма, и ее глаза расширились — старый трюк femme fatale[34] — как будто она никогда в жизни не встречала такого привлекательного мужчину.

— Вам, наверное, уже тысячу раз говорили, — проворковала она, — но я все равно не могу удержаться. Вы ужасно похожи на Джорджа Клуни, если представить его блондином.

Элена холодно кивнула Аннабелле.

— Этот бездельник — Мики Симмонс, — продолжил знакомство Уоппинг. — К проекту он никакого отношения не имеет. Занимается скоростными машинами. Эксклюзивные контракты в Саудовской Аравии и Дубае. «Астон-мартин», «феррари», «роллс-ройсы» — все, что пожелаете. А это, — Уоппинг повернулся к похожей на статуэтку девушке, — Раиса, она из Москвы.

Покончив со светскими обязанностями, Уоппинг заглянул в свой бокал, обнаружил, что там пусто, и помахал бармену.

— Жан-Клод! Я бы не отказался от еще одного бокальчика шампанского.

Сэм извинился и, взяв Элену за руку, увел ее прочь от бара.

— Ну, что ты думаешь о моем сопернике?

— Сейчас я понимаю, почему лорд Уоппинг обычно добивается своего. Это же не человек, а бульдозер. А что касается блондинки, то она настоящее произведение искусства.

— Это комплимент?

— Нет.

Сэм вдруг остановился, потому что заметил у одной из ниш со скульптурой занятную пару: Патримонио болтал с Каролиной Дюма. На этот раз парижанка была куда более любезной и оживленной, чем при разговоре с Сэмом, что его, впрочем, нисколько не удивило. Она во все глаза смотрела на председателя, клала руку на его рукав и была, казалось, абсолютно очарована своим собеседником. Патримонио, естественно, наслаждался столь очевидным вниманием красивой женщины и был откровенно недоволен, когда в разговор вклинилось третье лицо.

Этим лицом был Филипп. Даже на расстоянии Сэм и Элена заметили, что их беседа была далеко не светской. Филипп с видом обвинителя махал пальцем перед лицом Патримонио, а тот пытался этот палец оттолкнуть. Каролина Дюма, неодобрительно поджав губы, тактично отступила в тень статуи. Спор грозил вот-вот перерасти в настоящий скандал, но вдруг Филипп резко развернулся на каблуках и вышел вон из церкви, а Патримонио начал торопливо приглаживать волосы, очевидно готовясь к главному моменту приема — к своей речи.

Сэм заметил, что в зале появился струнный квартет, и уже было решил, что Патримонио собирается произносить свою речь под музыку, как к нему подошла секретарша председателя и попросила занять место перед своим макетом, между Каролиной Дюма и лордом Уоппингом. Пару минут Патримонио перекладывал бумажки и прочищал горло, а потом кивнул секретарше. Та громко постучала серебряной авторучкой по краешку бокала, и в зале все стихло.

Председатель начал с того, что поблагодарил присутствующих за то, что они согласились присутствовать на столь важном событии в истории Марселя. Сэм осторожно огляделся и заметил, что Уоппинг, все еще не расставшийся с бокалом, смотрит на оратора совершенно стеклянными глазами: он явно не понимал ни слова.

Речь Патримонио стала куда более оживленной, когда он перешел к рассказу о талантах, даре предвидения и самоотверженной работе своего комитета. И возможно, скромно добавил он, ему как руководителю этой звездной команды профессионалов тоже удалось внести свою маленькую лепту. Перейдя к выдвинутым на конкурс проектам, он представил публике Каролину Дюма, Уоппинга и Сэма, и каждое имя было встречено шумными аплодисментами. Макеты можно видеть своими глазами, продолжал председатель, и все они настолько великолепны, что выбрать из них один — задача не из легких. Однако он уверен, что члены комитета справятся с ней. Они трудятся не покладая рук и в течение двух недель непременно примут решение. В конце своей речи Патримонио жестом великого дирижера простер руки к музыкантам, и те вдохновенно исполнили «Марсельезу».

Когда музыка стихла, Сэм отыскал в зале Элену, стоявшую неподалеку от друзей Уоппинга. Она слышала, как тот жаловался, что из всей речи узнал только свое имя и музыку в конце: «Как там она называется — „Майонеза“?».

Никто из французов явно не собирался покидать прием, пока в баре оставалось шампанское, и Сэм с Эленой смогли незаметно ускользнуть. Они пересекали двор, когда у Сэма зазвонил телефон. Это был Филипп.

— Я там немного не поладил с Патримонио.

— Мы видели. А в чем дело? Ты где?

— Да здесь, за углом, в баре «Ле Баллон». Он находится на рю дю Пти-Пуи. Два шага, и вы его увидите. Буду ждать вас у входа.

Еще в прошлый приезд в Марсель Сэм отметил пристрастие Филиппа к сомнительным питейным заведениям, и «Ле Баллон» явно принадлежал к их числу. Над входом была приколочена крохотная, видавшая лучшие времена вывеска с изображением футбольного мяча — le ballon и рюмки, un ballon, наполненной жидкостью подозрительного цвета, которую художник, наверное, пытался выдать за красное вино. Филипп в отглаженном черном костюме и белой рубашке выглядел здесь совершенно неуместно.

Раздвинув шуршащую занавеску из бусинок, они вошли в зал и были встречены вдруг наступившим молчанием и подозрительными взглядами десятка мужчин, которые, впрочем, тут же вернулись к газетам и домино. Государственный запрет на курение в закрытых общественных помещениях здесь откровенно игнорировался, и в воздухе висели густые клубы дыма. Тем не менее в баре было чисто и даже по-своему уютно. Вдоль двух стен располагались столики со старыми мраморными столешницами и простые деревянные стулья, третью занимал длинный сервированный приборами стол, а вдоль четвертой протянулся бар, в котором хозяйничал престарелый бармен; крепкая вращающаяся дверь в углу предполагала наличие кухни.

Не считая большого, висящего над обеденным столом телевизора, единственным украшением бара служили фотографии с изображением футбольной команды «Олимпик Марсель», сделанные в разные годы; некоторые из них совсем пожелтели.

— Серж, владелец заведения, сам когда-то играл за «Олимпик», — пояснил Филипп, — а потом в матче с «Пари-Сен-Жермен» один придурок сломал ему ногу. Там за барной стойкой его отец. Ну, что будете пить?

Они заказали кувшин rosé «supérieur»,[35] который Филипп сам принес из бара, после чего он рассказал, что произошло между ним и Патримонио.

Филипп рассчитывал взять у председателя интервью, но все пошло наперекосяк с самого начала, потому что Патримонио представил его Каролине Дюма как «местного писаку». Лицо журналиста скривилось при этом воспоминании.

— Понятно, что он выпендривался перед ней. Конечно, мне надо было наплевать на то, что говорит этот старый козел. Но он вел себя так высокомерно, что я завелся. Дальше — хуже. Я все-таки задал ему пару вопросов, на что он мне процедил: «Оставьте меня сейчас в покое. Если хотите интервью, договаривайтесь с моим секретарем». Черт возьми, это ведь публичное мероприятие! Он представляет проекты и не хочет общаться с прессой? Тут я уже серьезно разозлился и сказал то, чего, наверное, не следовало. — Он ненадолго замолчал, чтобы глотнуть вина. — Я спросил его, считает ли он этичным пользоваться гостеприимством одного из участников тендера. Он ответил, что не понимает, о чем я говорю, и тогда я предложил позвать лорда Уоппинга и поинтересоваться у него. Тут стало совсем горячо, и я ушел.

— А что из этого слышала Каролина Дюма?

— Только начало. Потом она куда-то смылась. — Филипп осушил стакан и налил себе еще. — Но есть и хорошие новости. Я поговорил со всеми членами комитета, и большинству из них больше всего нравится ваш проект. Один даже сказал, что сам не прочь там поселиться.

Пока Филипп рассказывал, бар постепенно наполнялся людьми. Вновь прибывшие занимали места за длинным столом. Из кухни появилась девушка и начала принимать заказы на выпивку. Старик за стойкой бара не шелохнулся. Похоже, обслуживание клиентов за столиками не входило в его обязанности.

— Сегодня вторник? — Филипп взглянул на часы. — Тогда понятно. Раз в неделю жена Сержа готовит рубец, и сегодня как раз такой вечер. В Провансе это блюдо называют pieds et paquets — ножки в конверте. Жена Сержа готовит их лучше всех в Марселе. Вы голодны?

Элена взглянула на Сэма и пожала плечами:

— Никогда не ела рубец. А что это вообще такое?

— В принципе, это блюдо — смесь из овечьих потрохов. Некоторые называют их субпродуктами. Рубец нарезают на мелкие квадратики, из них делают paquetes и фаршируют постным беконом, петрушкой, чесноком, луком, морковкой, оливковым маслом, белым вином, рублеными помидорами и — самое главное — бараньими голяшками. Разумеется, все это надо тушить несколько часов.

— Разумеется, — подтвердил Сэм. — Кто же захочет полусырую голяшку? — Он повернулся к Элене. — Звучит заманчиво. Хочешь попробовать?

На ее лице появилось выражение ужаса.

— Знаете, я плотно пообедала, — почти крикнула она. — Я совершенно не голодна!

9

«ВÉТON SUR MER!» — кричал заголовок газеты «Ла Прованс», что означало: «Бетон у моря!» За ним следовали несколько сотен отнюдь не ласковых слов о том, что автор называл «ползучей заразой» — о постепенной застройке марсельских набережных высотными домами.

Возможно, Филипп даже немного перестарался, но это явилось результатом его стычки с Патримонио. В начале статьи журналист напомнил читателям о двух-трех городских уродцах, построенных в пятидесятых — шестидесятых годах. Время и небрежное отношение превратили их в печальные, покрытые пятнами ржавчины полуразвалины, которые Филипп назвал «прыщами на лице Марселя». «И это должны выбрать для себя жители великого города? — риторически вопрошал он. — Неужели они хотят больше таких зданий?»

Филипп восставал не только против бетона. Его возмущали размеры и, главное, высота этих уродливых башен, грозившая до неузнаваемости изменить облик города. Еще немного, и золотая статуя Девы Марии, венчающая базилику Нотр-Дам-де-ла-Гард, будет скрыта от взоров горожан очередным высотным бизнес-центром. Старинные здания вокруг Старого порта уступят место многоэтажным парковкам и отелям. Когда же граждане Марселя скажут «нет» этому варварству?

Тут Филипп переходил к главному: к возможностям и последствиям застройки бухты Грешников. Предстоит сделать выбор, объяснял он, между много- и малоэтажным строительством; между зданиями, служащими для вытягивания денег из туристов, и домами, предназначенными для самих марсельцев. Журналист не называл ничьих имен, но и без того было ясно, какому проекту он отдает предпочтение.

Как и следовало ожидать, статья вызвала противоречивую реакцию. Ребуль позвонил Сэму, радостно поздравил его со столь удачным началом рекламной кампании и категорически отказался поверить, что Сэм не имел к статье никакого отношения.

Взбешенный Патримонио связался с главным редактором газеты и потребовал немедленного опровержения на первой полосе. В ответ ему пришлось выслушать короткую, но емкую лекцию о правах и свободах прессы. Еще больше испортил настроение председателя телефонный разговор с Каролиной Дюма, ледяной тон которой выражал крайнее недовольство.

Лорд Уоппинг, когда ему перевели статью, пришел в ярость. Он тут же вызвал Прендергаста на военный совет.

— Рей, — заявил он, сердито жуя сигару, — это недопустимо. Совершенно недопустимо. — Уоппинг пренебрежительно отбросил газету в сторону. — Что нам делать с этой занозой в заднице?

— Да то же, что и всегда, Билли, — спокойно ответил Прендергаст. — Предложить ему на выбор наличные в конверте или сломанные ноги. Действует безотказно. Хочешь, я сам поговорю с ребятами?

Уоппинг на минуту задумался: что в данном случае сработает эффективнее — насилие или подкуп. Понятно, что, если Брайан и Дейв устроят парню сеанс внушения, энтузиазма у того поубавится. С другой стороны, если его можно купить, значит, можно и уговорить написать другую статью или даже целую серию материалов, восхваляющих достоинства проекта Уоппинга. Подкуп, решил он.

— Но только поменьше шума, Рей. Займись этим сам.

— А если он не говорит по-английски?

— Заговорит, когда увидит деньги. В этом можешь не сомневаться.

Совет уже подходил к концу, когда в кармане Уоппинга зазвонил телефон. Из трубки раздался взволнованный голос Патримонио.

— Да не убивайся ты так из-за всякой фигни, Жером, — прервал его лорд. — Мы с этим разберемся. Нет, не спрашивай меня как. Тебе лучше не знать.

Успокоенный, но слегка озадаченный Патримонио положил трубку и нажал кнопку вызова.

— Натали, — сказал он, когда перед ним предстала секретарша, — у вас хороший английский. Скажите мне, что значит «убивайся» и «фигня»?

Сэм еще раз, но уже более внимательно прочел статью Филиппа и набрал его номер.

— Ну что, мой друг, — начал он, — думаю, сегодня утром у тебя прибавилась пара-тройка врагов. Уже есть какая-то реакция?

— Главному редактору нравится. Патримонио нет. Мими считает, что статья отличная. Реакция от читателей начнет поступать позже. А ты что думаешь?

— Блеск — от первого и до последнего слова. Но, боюсь, Уоппинг и Каролина Дюма не пришлют тебе писем с благодарностями.

— Если бы я мечтал о популярности, — засмеялся Филипп, — стал бы политиком. Чем займешься сегодня?

— Продолжу работу над презентацией. Надо еще сделать несколько звонков. А ты?

— Ты не поверишь! Сегодня днем на одном из пляжей пройдет потрясающая демонстрация: местное отделения союза «Нудисты Франции» собирается требовать изменений в законодательстве, чтобы спокойно загорать голышом. Думаю, будет весело.

«Интересно, смог бы Филипп прижиться в Калифорнии?» — подумал Сэм и вернулся к работе. Презентация была практически готова, оставалось решить один важный вопрос: где ее проводить. У Сэма имелась на примете одна интересная идея, но осуществить ее было не просто, тем более одному. Пришло время звонить Ребулю.

— Франсис, мне кажется, нам пора встретиться. Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на план презентации и мы обсудили с вами пару вопросов. У вас найдется время сегодня днем?

Сэм услышал в трубке шелест страниц ежедневника.

— Я мог бы выкроить время между четырьмя и шестью часами, — ответил Ребуль. — Но, Сэм, нас ни в коем случае не должны видеть вместе. В Марселе полно чересчур любопытных типов с длинными языками. — Он на минуту замолчал, а потом удовлетворенно щелкнул языком. — Придумал! У меня есть небольшое ранчо в Камарге,[36] там не бывает посторонних. Оливье вас туда доставит. В половине пятого вас устроит?

Сэм знал о Камарге только две вещи: он совершенно плоский и в определенное время года там обитают фламинго и ненасытные стаи больших и злобных комаров. Он отыскал в доме путеводитель и устроился с ним на террасе, поджидая Оливье с машиной. Он был страшно заинтригован, едва лишь начав читать.

Оказалось, что первые американские ковбои были родом именно из Камарга: они променяли фламинго на новую жизнь в заболоченных поймах Луизианы и Восточного Техаса. Те, кто остался во Франции, стали называться «gardians».[37] Они заботились о местных длиннорогих быках, которые, в отличие от другого скота, могли довольствоваться просоленной травой Камарга. Для перемещения gardians использовали потомков белых лошадей, которые были завезены сюда арабами много веков назад и считались местной достопримечательностью.

В наши дни, говорилось в путеводителе, Камарг знаменит в первую очередь своими солевыми залежами, недаром его называют «соляным погребом Франции». Здесь добывают Fleur de Sel Camargue,[38] лучшую соль в мире, деликатес. Причем, как и в старину, ее собирают деревянной лопаткой без использования техники. Сэм никогда не придавал этому продукту особого значения, а потому был крайне изумлен, прочитав целую страницу восторженных отзывов о камаргской соли, которая особенно хороша с молодой редиской. Такое возможно только во Франции.

В этот момент к террасе подъехал Ольвье, Сэм занял пассажирское место, и они взяли курс сначала в Арль, а потом вниз к Камаргу. По дороге водитель, любивший попрактиковаться в английском, охотно рассказал Сэму историю о том, как Ребуль стал владельцем ранчо.

Все начиналось вполне банально: Ребуль пригласил несколько знакомых на покер, и в тот вечер ему постоянно везло. Когда он уже собирал свой выигрыш, один из гостей, марсельский торговец недвижимостью по имени Леконт, заявил, что не хочет прекращать игру. Он, наоборот, много проигрывал, постоянно утешал себя хозяйским односолодовым виски и, возможно, немного переборщил. К тому же по непонятной причине он был убежден, что играет в покер лучше Ребуля, и сейчас рвался доказать это. Леконт всегда был хвастуном и зазнайкой, и виски только усугубило эти качества. Он предложил сыграть один на один — только он и Ребуль, — и ставки должны быть серьезными, а не та мелочь, что была на кону до этого.

Ребуль старался отговорить его: было уже поздно, и завтра всем предстоял рабочий день. Но пьяный Леконт допустил большую ошибку, решив, что Ребуль его просто боится, и продолжал настаивать. Чтобы не доводить дело до ссоры, Франсис согласился и предложил сопернику назвать ставки. Каждый игрок поставил по одному евро. Если бы выиграл Леконт, он мог бы купить за этот евро яхту Ребуля; если выигрывал Ребуль, он получал участок Леконта в Камарге.

— В тот вечер я подавал напитки, — рассказывал Оливье. — Ситуация была крайне dramatique, как в кино. Когда месье Ребуль выиграл, он постарался перевести все в шутку, отдать Леконту его евро и забыть об условии. Но тот отказался. Это ведь был вопрос чести. Et voilà.

— А где сейчас Леконт?

— Он сказал, что Марсель стал для него слишком провинциальным, продал свой бизнес и уехал в Марокко.

К этому времени они уже свернули с трассы, соединяющей Марсель с Арлем, и теперь по узкому шоссе ехали на юг, к побережью. Ландшафт заметно изменился: теперь он был плоским, бескрайним и пустым. Небо, не спрятанное за крышами домов, деревьями и холмами, вдруг стало казаться очень большим. Если бы не ярко сияющее солнце, пейзаж показался бы Сэму зловещим.

— Месье Ребуль часто сюда приезжает?

— Пару раз весной, иногда на Рождество и если ожеребится одна из его кобыл. Он любит смотреть на жеребят.

Дорога заметно сузилась, ее поверхность стала растрескавшейся и неровной. Казалось, она ведет прямо в сердце камаргской топи, но вдруг машина резко свернула вправо, миновала деревянный указатель с надписью «Частное владение» и, чуть подпрыгивая на ухабах, поехала по посыпанной гравием дорожке. Примерно через полмили они увидели в стороне огороженный досками загон со стойлами. Дюжина красивых белых лошадей встретила машину любопытными взглядами и ленивыми взмахами хвостов. Еще сотня ярдов — и они остановились у дома.

Архитектурный стиль у здания полностью отсутствовал. Длинное деревянное строение имело Г-образную форму, множество разных по размеру окон и крытую веранду с южной стороны. Три пса, вынужденные прервать сиесту, неохотно подошли к машине, обнюхали ее и вернулись на веранду досыпать. Когда Оливье выключил двигатель, тишина показалась почти оглушительной. Сэм вышел и, озираясь, потянулся. Похоже, за последние сто лет здесь мало что изменилось. Единственным намеком на двадцать первый век был стоящий за домом вертолет.

— Месье Ребуль уже здесь, — объявил Оливье. — Вертолет он называет своим камаргским такси.

Только они направились к крыльцу, как массивная дверь распахнулась и на пороге показался маленький человек в черных брюках, черной жилетке и белой рубашке. У него было лицо цвета потемневшего красного дерева и слегка кривые ноги. Оливье представил его, мужчину звали Люком.

— Он живет здесь постоянно, охраняет дом и участок, и еще он прирожденный лошадник. — Оливье повернулся к Люку и хлопнул его по плечу. — Les chevaux sont vos enfants, eh?[39]

Коротышка улыбнулся, отчего на его обожженном солнцем лице образовалось еще больше морщин. Он поднес к уху кулак с вытянутым большим пальцем и мизинцем.

— Monsieur Francis parle sur son portable. Venez![40]

Он провел их в большую и, видимо, главную в доме комнату с огромным камином. На стенах висели картины и черно-белые фотографии с изображением лошадей и фламинго. Полки ломились от книг. Рога огромного черного быка служили вешалкой для шляп. Мебель из дерева и толстой кожи не отличалась изяществом, но была удобной.

Ребуль закончил разговор и махнул рукой Сэму.

— Дорогой Сэм, добро пожаловать в Камарг! Что вам предложить? Кофе? Пиво? Что-нибудь покрепче, чтобы отпугнуть комаров? Присаживайтесь.

Они устроились на креслах у окна, из которого открывался вид на пустую плоскую равнину.

— Интересное у вас тут местечко, — заметил Сэм. — А земли много?

— Немного, покачал головой Ребуль, — около сотни акров. Мы выращиваем на ней рис, но главным образом она предназначена для лошадей, и Люк всегда при деле. Знаете, его отец был одним из gardians старой закалки. Люк ездил верхом уже в четыре года, а когда исполнилось десять, начал работать. — Ребуль взглянул на часы. — Ну, теперь, наверное, пора перейти к делу.

Сэм достал из папки несколько бумаг и протянул Ребулю:

— Это сценарий, почитаете в вертолете. Если захотите что-нибудь изменить, сразу же сообщите мне. Меня уверяли, что в комитете все говорят по-английски, но на всякий случай я перевел бы его на французский, а потом раздал бы членам комитета, чтобы смогли забрать его с собой. Филипп мне с этим поможет.

— Хорошая мысль, одобрительно кивнул Ребуль. — Может, стоит добавить фотографию или рисунок макета?

Теперь настала очередь Сэма соглашаться.

— Да, рисунок будет лучше. В нем можно добавить фон, кое-что оживить. — Он сделал несколько пометок в блокноте. — Хорошо. А сейчас нам надо принять важное решение. — Он потянулся за пивом и сделал большой глоток. — Где мы проведем нашу презентацию? Церковь в Богадельне уже использовали. Офис в бизнес-центре или конференц-зал в отеле не подходят, потому что как раз с ним-то мы и боремся. Кроме того, они скучные и безликие, а я хочу произвести на комитет впечатление, показать им то, что они не скоро забудут. Мне кажется, что лучше всего устроить презентацию прямо на пляже.

Ребуль вздернул брови, а потом улыбнулся:

— Ну да, разумеется. На пляже бухты Грешников?

— А где же еще? Это место подходит идеально. Поставим большой шатер или натянем тент. Получится такой неофициальный конференц-зал с длинным столом и стульями для членов комитета. Может, небольшой бар…

— Бар обязательно!

— А презентацию устроим в конце рабочего дня, когда солнце уже начинает садиться. Я специально проверял, какой там закат. Это, скажу я вам, зрелище!

Сэм замолчал, ожидая реакции Ребуля.

— Ну что я могу сказать, Сэм? Браво! Это будет настоящий сюрприз, coup de theatre.[41] Но вам потребуется помощь, и она не должна исходить от меня. Он задумался, глядя в окно, а потом кивнул сам себе и опять повернулся к Сэму. — К счастью, я знаю пару надежных людей. Я попрошу одного из них позвонить вам. Его зовут Гастон, и он не болтлив, ему можно доверять. Если кто-нибудь поинтересуется, откуда вы его знаете, скажите, что познакомились на приеме.

Ребуль встал, подошел к Сэму и в знак восхищения расцеловал в обе щеки.

— Поздравляю, друг мой! Поздравляю!

10

— Сэм, у меня проблема. — Филипп говорил взволнованно и даже слегка задыхался. — Это касается нашего дела. Мы можем сейчас встретиться?

Сэм знал, что журналист ни за что не станет вести важный разговор по телефону. И что для встречи он обязательно выберет какой-нибудь маленький, неприметный бар.

— Конечно. Где?

— На рю де Бир-Хакейм, сразу за рыбным рынком, есть небольшое кафе «Пятое сентября». Через полчаса. Годится?

Филипп был верен себе. Бар действительно оказался тесным, довольно обшарпанным и с неизбежной фотографией марсельской футбольной команды на почетном месте. Единственными посетителями были местные старики, бреющиеся раз в неделю. Филипп выбрал место в самом темном углу. Он поднял руку, приветствуя Сэма.

— Спасибо, что пришел. Я заказал тебе пастис — пить вино здесь небезопасно.

Сэм разбавил пастис водой и приготовился слушать.

— Примерно час назад выхожу я из редакции, — начал свой рассказ Филипп, — и тут меня останавливает какой-то тип, недомерок в крутом костюме, и спрашивает, не я ли мистер Давен. Я говорю — да, и тогда он сообщает, что у меня сегодня выдался удачный день. Сам понимаешь, интересная информация может поступить от кого угодно, и я согласился зайти с ним в ближайшее кафе и выслушать его. Ожидал, что он расскажет какую-нибудь забавную историю об англичанах и их яхтах: они часто тут влипают в неприятности. Но он начал с того, что моя статья о застройке бухты Грешников сильно огорчила его клиента.

— А кто этот клиент, он не сказал?

— В этом не было необходимости. Уже через пару минут стало ясно, что он работает на этого англичанина, Уоппинга.

— А как он тебя узнал?

— У меня запоминающаяся прическа, а в начале каждой статьи всегда стоит маленькая фотография автора. Ну, я, как водится, рассказал ему о свободе прессы и о том, что наш редактор, скорее всего, с удовольствием предоставит место и для выражения противоположной точки зрения. Это ему понравилось: он закивал, заулыбался, а потом вынул конверт. Довольно толстый.

Филипп остановился, чтобы перевести дух и глотнуть пастиса.

— И тут этот урод говорит: «Вот именно — другая точка зрения. И вы как раз тот человек, который ее выразит. Возможно, вам не помешает небольшой стимул». И протягивает мне конверт. «Здесь десять тысяч евро, и это не последние деньги у моего клиента. Симпатичный маленький гонорар за пару статей в нашу пользу. И вы понимаете, все должно остаться между нами. Мы никому не станем об этом сообщать».

— А если обратиться в полицию? — спросил Сэм.

— И что я им скажу? — махнул рукой Филипп. — Что кто-то пытался всучить мне десять тысяч евро? Они пошлют меня куда подальше.

— Так что ты сделал?

— Сказал, что не беру взяток. А он ответил, что мне пора бы повзрослеть. Это Франция, здесь все берут взятки. Тут я разозлился. Посоветовал ему свернуть конверт в трубочку и засунуть себе в задницу. Правда, я говорил по-французски, и он, наверное, многого не понял, но смысл он уловил точно. А потом я встал и ушел. И что мне теперь делать, как думаешь?

— Что тебе делать? Свидетелей нет, так что твое слово против его. А раз он работает на Уоппинга, не сомневайся, там найдется куча ловких юристов, которые докажут, что и встречи-то никогда не было. — Сэм покачал головой. — Нет. Забудь. Я думаю, он не рискнет снова подходить к тебе, потому что на этот раз у тебя в кармане запросто может оказаться диктофон. Ладно, давай я немного подниму тебе настроение. Хочу привлечь тебя к одному делу. Подробности я еще не обдумал, но сама идея такая…

Не выполнивший задания Рей Прендергаст ждал, пока его босс закончит телефонный разговор, и нервно крутил на столе толстый конверт. Лорд Уоппинг не любил промахов.

Повесив трубку, он ткнул толстым пальцем в конверт.

— Ну что, не заглотил наживку?

— К сожалению, нет, Билли.

— Что сказал?

— Ну, последнее предложение он произнес на французском, так что я не все понял, но смысл был в том, что он меня послал.

— Глупый мальчишка. Какой глупый мальчишка, — вздохнул Уоппинг, словно сожалея об ошибке близкого друга. — Ну что ж, выбора он нам не оставил. Поговори-ка с Брайаном и Дейвом, пусть поучат его уму-разуму. Но послушай, Рей, — лорд Уоппинг понизил голос, — ничего радикального. Ты меня понял? Лишние проблемы нам не нужны. Все должно выглядеть как несчастный случай.

Есть на свете такие счастливчики, чья внешность и манеры с первого взгляда внушают людям симпатию. К таким принадлежал и Гастон Пуарье, этакий крупногабаритный херувим с телом в виде груши, пухлым розовощеким лицом и копной кудрявых седых волос. В его карих глазах то и дело мелькали искорки, а губы в любой момент были готовы растянуться в улыбке. Ребуль утверждал, что он лучший посредник в Марселе. Сэму он сразу же понравился.

Они сидели на террасе, и на столике перед ними стояла бутылка розового вина.

— Я не был в этом доме, с тех пор как Франсис переехал в Фаро, сказал Гастон. — Ах, какие вечеринки он здесь устраивал: девушки, шампанское, еще девушки… Чудесные были времена. — Он поднял бокал. — Давайте выпьем за его новый проект. Расскажите мне о нем поподробнее.

Пока Сэм рассказывал, Гастон почти опустошил бутылку. Между бокалами он неоднократно промокал лоб шелковым носовым платком, словно выполнял тяжелую работу. Но слушателем он оказался идеальным: молчаливым и внимательным. Когда Сэм закончил, он несколько раз одобрительно кивнул.

— Идея с шатром мне нравится, — сказал Гастон, — но надо подумать, как ее реализовать. С самим шатром — pas de soucis, никаких проблем. Но поверхность пляжа неровная, значит, нужен крепкий настил из досок. И электричество. Можно воспользоваться генератором, но я знаком с одним электриком, настоящим художником, который сможет подключить нас к городской сети. Еще понадобится проектор, длинный стол, стулья и, возможно… — Гастон задумчиво пошевелил бровями, — …маленький бар, разумеется, с симпатичной барменшей. Я ничего не забыл?

Сэм достаточно знал Францию, чтобы заранее предвидеть массу бюрократических осложнений. На каком-нибудь этапе непременно придется согласовывать что-то с кем-то в городской администрации, а значит, потребуются консультации, лесть, уговоры и деловой ланч, возможно не один.

— Меня беспокоит вот что, — сказал он, — нам ведь наверняка понадобится разрешение.

— А, это, — махнул рукой Гастон. — Pas de soucis. Мэр — очень неглупый человек. Он поймет, что такая презентация в преддверии две тысячи тринадцатого года пойдет на пользу Марселю, создаст имидж динамичного города. — Гастон подмигнул и пальцем постучал по носу. — А кроме того, мы друзья, вместе охотимся зимой. Может, стоит пригласить на мероприятие и его. В любом случае обещаю вам, что проблем с разрешением не будет. Когда вы собираетесь все это устроить?

Для Брайана и Дейва следующие два дня тянулись медленно, но были наполнены приятным ожиданием. Впервые за долгое время им выпал шанс заняться тем, что они умели делать лучше всего, — нанесением тяжелых телесных повреждений или, выражаясь их языком, «молотиловкой». Кроме того, жертвой должен был стать француз — мелочь, но приятная. Как и многие англичане этого социального статуca и поколения, парни были ярыми шовинистами и радовались любому поводу постоять за честь многострадальной Англии и хоть немного, но отомстить наглым иностранцам, захватившим весь мир, не говоря уж о лучших английских футбольных клубах.

Они сидели в баре в Старом порту, который выбрали только за то, что он именовался «пабом», а следовательно, сулил маленькие домашние радости: теплое пиво, дартс и телевизор с большим экраном, всегда транслирующий турнир по бильярду. К несчастью, от паба здесь было только название, отсутствовала даже мишень для дротиков на стене. Телевизор был настроен на какое-то игровое шоу, в котором лягушатники хором выкрикивали ставки, а пиво оказалось холодным. Но сегодня даже эти неприятности не могли испортить настроение Дейву и Брайану.

Два прошедших дня они провели в слежке за Филиппом и теперь примерно знали его расписание и маршруты. В арендованном фургоне они несколько раз проследовали за скутером журналиста от редакции «Ла Прованс» на авеню Роже Саленгро до его квартиры в старом доме, стоящем чуть в стороне от Корниш, широкого шоссе, бегущего вдоль береговой линии. Дейв решил, что это практически идеальное место для инсценировки аварии. Достаточно места для маневра и небольшой крутой обрыв, заканчивающийся у самых береговых скал. Падение на них наверняка умерит пыл журналиста.

— Знаешь, Брай, — сказал Дейв, — мне кажется, это работа для мотоциклов. Один впереди него, другой сзади. На нас шлемы, лиц не видно, и все пучком.

Брайан глубокомысленно кивнул. Он всегда охотно предоставлял разработку операции Дейву, а сам ограничивался чисто физическим участием. Однако на этот раз даже он заметил одну небольшую деталь.

— У нас ведь нет мотоциклов.

— А мы их позаимствуем, Брай. Угоним, когда поедем обратно. Посмотри, что творится на улицах. Они там везде припаркованы. У некоторых даже шлемы висят на рукоятках. А если не висят, значит, спрятаны в ящике позади седла, который сможет открыть даже моя мамаша с помощью пилочки для ногтей.

Брайан опять кивнул. Вот поэтому ему и нравилось работать с Дейвом: тот всегда обдумывал все тонкости. Кажется, пиво уже достаточно согрелось. Он осторожно глотнул и с тоской подумал о разных вкусностях, так хорошо идущих с пивом: например, о настоящем английском пироге со свининой, который подают в его любимом пабе «Хорошее пойло», в Степни. Лягушатники в таких вещах ничего не понимают. Жрут такую дрянь, что даже удивительно, как они еще живы. Улиток, прости господи! Конину! Его передернуло.

— Ну, и когда мы это устроим?

Дейв еще раз глотнул пива и вытер рот рукой.

— Лучше всего вечером, когда он поедет ужинать. Будет уже темно.

Они вышли из паба и пошли к своему фургону, время от времени останавливаясь, чтобы оценить мотоцикл. Дейв, как всегда, оказался прав. Их тут было полно: «БМВ», «кавасаки», «хонды» и даже один отполированный до блеска «харлей» — и припаркованы они были в типичной французской манере — где угодно, невзирая на правила.

— Слишком навороченные нам не нужны, — объяснил Дейв. — Возьмем те, на которые никто не обратит внимание. И номера лучше замазать. — Он похлопал по седлу ближайшей «ямахи». — Слушай, как будем действовать. Сегодня ночью, часа в два, когда все спят, стащим мотоциклы и погрузим в фургон. Завтра вечером выполним работу, а мотоциклы бросим. Плевое дело.

— Плевое дело, Дейв, — согласился Брайан.

Филипп засиделся на работе, доводя до совершенства статью, которую написал днем. Раздражение после столкновения с Реем Прендергастом еще не улеглось, и потому он с особым энтузиазмом расхваливал идею Сэма разбить шатер на пляже. Это, писал он, первая струя свежего воздуха, проникшая в темный, душный и коррумпированный мир городского строительства. После чего следовали очередные комплименты в адрес проекта Сэма, а заканчивалась статья вопросом: смогут ли две другие компании проявить такой же творческий подход, или их презентации пройдут, как это обычно бывает, за закрытыми дверями?

Он откинулся на спинку стула, потер глаза и взглянул на часы. Сегодня ему предстояло выполнить еще одну обязанность: ежемесячный обед с Элоди и Раулем, родителями Мими. Если все пойдет как обычно, его ждут деликатные расспросы о карьерных перспективах, мягкие намеки на то, что хорошо бы наконец продать скутер, купить приличную машину и вообще немного «остепениться», как выражалась Элоди. Филипп не уставал удивляться тому, как в такой безнадежно буржуазной семье могла родиться бунтарка Мими. Он помнил, что было, когда она выкрасила волосы в этот замечательный глубокий красный цвет. Родители испытали шок, который не проходил несколько недель. Впрочем, они славные, добрые люди, а Элоди восхитительно готовит. В ее честь можно даже побриться и, кстати, не забыть купить букет роз.

Элена собирала чемодан. За годы близкого знакомства Сэм усвоил, что это крайне деликатный ритуал и лучше ей не мешать. Ее раздражало, когда в этот момент за ней наблюдали. Ей не нравилось, когда ей предлагали помощь. Но больше всего она не любила, когда с ней пытались завести разговор. Ее отношения с чемоданом и его содержимым были отчасти эзотерическими, и горе тому, кто осмеливался в них вмешаться. Наученный горьким опытом, Сэм взял книгу и спрятался в гостиной.

Элена на пару дней улетала в Париж, чему предшествовал длинный, полный извинений разговор с ее шефом, Фрэнком Ноксом. В парижском отделении компании возникли проблемы с одним из самых важных клиентов, генеральным директором сети фешенебельных отелей. Тому показалось, что штаб-квартира страховой компании уделяет ему недостаточно внимания и даже отчасти пренебрегает его интересами. Он желал получить подтверждение тому, что качество сервиса в «Нокс иншуренс» по-прежнему остается самым высоким. Короче говоря, он почувствовал себя нелюбимым. Не могла бы Элена, робко попросил Фрэнк, на несколько дней слетать в Париж и пригладить взъерошенные перышки директора? И хорошо бы он подумал, что она специально прилетела из Лос-Анджелеса, чтобы поболтать с ним за обедом. А Фрэнк в ответ на эту любезность добавит к отпуску Элены лишнюю неделю. Сэм отнесся к новости с пониманием. Все равно следующие несколько дней он будет по уши занят, а возвращение Элены они с удовольствием отпразднуют.

Он поднялся наверх и приложил ухо к дверям спальни. Оттуда доносился только слабый звук льющейся в душе воды — верный знак того, что сложная задача упаковки чемодана успешно выполнена. Он прошел на кухню и открыл бутылку розового из домена Отт — одну из тех, что оставил им Ребуль. С двумя бокалами он вернулся в гостиную в тот самый момент, когда через другую дверь в нее вошла завернутая в полотенце Элена.

— Закончила? — спросил Сэм.

— Да, — кивнула Элена, глотнула вина и поставила бокал на столик. — Ты что-то говорил о моем возвращении? — Она развязала полотенце, и оно упало на пол к ее ногам. — Может, пока порепетируем?

11

— Будешь по мне скучать?

Сэм и облачившаяся в черный деловой костюм Элена сидели в баре аэропорта и ждали, когда объявят ее рейс.

— Боюсь, я не переживу разлуки. — Рука Сэма под столом нащупала гладкое колено и скользнула по нему. — Нет, серьезно, я бы с удовольствием полетел с тобой, но здесь еще столько работы перед презентацией. Ты ведь меня знаешь — я трудоголик. Больше всего на свете люблю провести вечер в обнимку с компьютером.

— Мими научила меня одному замечательному слову, — улыбнулась Элена. — Blagueur. Оно будто для тебя придумано.

— На слух не очень приятно. Что оно означает?

— Шутник. Приколист. Трепач.

— Ну что ж, сочту за комплимент. — Сэм поднял глаза на табло и покачал головой. — Тебе пора. Передавай привет Парижу.

Поцелуй, прощальный взмах рукой, и он остался один.

* * *

Филипп в последний раз взглянул на законченную статью, отправил ее главному редактору и откинулся на спинку стула. В его работе это был один из самых приятных моментов. Завтра написанные им слова уже станут историей, но пока они свежие, ясные, колкие, убедительные и иногда смешные. Мысленно он погладил себя по голове. Оставалось еще сделать пару звонков, и на сегодня все.

Было довольно поздно, около девяти, когда он спустился в гараж за своим скутером.

Ребуль снял трубку на третьем звонке.

— Франсис? Это Сэм. Может, я не вовремя?

— Нет, Сэм, все в порядке. Я тут сижу наедине с кучей бумаг. — Из телефона послышался грустный вздох. — Дела! В один прекрасный день я все это брошу, куплю хижину на пляже, заведу себе какую-нибудь загорелую девчонку и буду ловить рыбу.

— Уверен, что так все и будет. А я уйду в монастырь. Но у меня есть хорошая новость: только что звонил Филипп. Он написал очень полезную для нашей презентации статью. Называется «Шатер над бухтой Грешников». Через день-два она появится в газете.

— Отлично. Патримонио будет в восторге. Он уже назначил дату для презентации?

— Говорит, в конце следующей недели, так что у нас с Гастоном еще куча времени.

— Что вы о нем скажете?

— О Гастоне? Та еще шельма.

— Это верно, — усмехнулся Ребуль, — но не забывайте, это наша шельма. Если будут проблемы, звоните мне. И знаете что, Сэм? По-моему, будет правильным отметить презентацию хорошим обедом. Все очень интимно, только мы вчетвером. Хочу познакомить вас с моим новым другом.

«Надеюсь, нам будет что праздновать», — подумал Сэм, положив трубку. Ребуль и Филипп, похоже, считали дело решенным, но Сэм не чувствовал такой уверенности. Уоппинг был крепким орешком, да и Патримонио не такой уж дурак. Вряд ли они легко сдадутся.

Вдруг поняв, что соскучился по Элене, он попробовал набрать ее номер, но ее телефон был выключен. Наверное, сидит в каком-нибудь шикарном ресторане с клиентом и делает вид, что ее очень интересуют сложности управления сетью отелей. Уже не первый раз Сэм мысленно поблагодарил судьбу за то, что в его жизни так много разнообразия и так мало рутины. Утешившись этой мыслью, он налил себе бокал вина и занялся презентацией.

Атмосфера на «Плавучем фунте» была напряженной. Лорд Уоппинг нервничал. Шпионы доложили ему, что члены комитета все чаще откровенно высказываются в пользу проекта американца. На этот раз на военный совет был призван Патримонио.

— Мне очень не нравится то, что я слышу, Жером. Все эта чушь о творческом подходе, глотке свежего воздуха, заботе о марсельцах и прочее. Это надо прекратить. Вы можете сказать этим дурням из комитета, чтобы они заткнулись?

Словарный запас лорда часто ставил Патримонио в тупик, но на этот раз смысл был совершенно ясен. Его светлость желает, чтобы его утешили. Председатель пригладил волосы и ободряюще улыбнулся.

— Я не думаю, что есть причины для беспокойства, — произнес он. — Я знаю этих людей, а они знают меня. Пусть себе болтают. Когда придет время, они поступят, как надо. Главное ведь — голоса, а не популистские высказывания. И не забывайте, что голосование у нас тайное.

Настроение Уоппинга улучшилось, и он разлил по бокалам шампанское, которое охлаждалось в хрустальном ведерке. Патримонио сделал глоток, одобрительно кивнул и, слегка нахмурившись, наклонился к хозяину. Теперь он нуждался в ободрении.

— Есть одна маленькая проблема. — Он пожал плечами, словно показывая ее ничтожность. — Этот пройдоха-журналист. Надеюсь, он больше ничего не напишет на эту тему. Вы, помнится, обещали позаботиться об этом.

Минуту Уоппинг молча смотрел на него.

— Я ведь уже говорил, Жером, что подробностей вам знать не надо.

Патримонио откинулся на спинку кресла и потряс в воздухе рукой.

— Нет-нет, я только… — Тут он решил, что безопаснее будет сделать глоток шампанского.

— Вот и хорошо. — Уоппинг поднял бокал. — За наш заслуженный успех.

Уже через пять минут Патримонио возвращался обратно в Марсель на водном такси.

Рей Прендергаст никогда не был гурманом, но с недавнего времени стал ожидать очередного приема пищи с некоторым оптимизмом. Может быть, кому-то жизнь во Франции и идет на пользу, думал он, но ему — точно нет. Помимо осточертевшего французского кудахтанья, его донимала местная еда. Ее как будто специально портили и пачкали — все эти соусы, приправы, кусочки, ломтики, — невозможно понять, что ты ешь! Но несколько дней назад кто-то рассказал ему о «Джеффри», и это стало его спасением.

Целая гастрономическая империя — иначе и не назовешь, — созданная ради утешения бывших земляков и утоления их тоски по родной британской пище. В ней были представлены все традиционные фавориты английской кухни: бекон, вкусные сосиски, печеные бобы, свиной пирог, карри из говядины. Настоящий «Стилтон»[42] и настоящее пиво. Даже овсянка и шоколадное печенье «Маквитиз», способствующее пищеварению. Узнав, что «Джеффри» обеспечивает доставку еды и на стоящие в море суда, Рей понял, что наконец-то судьба ему улыбнулась.

Захватив сэндвич с беконом, он уютно устроился перед телевизором и вставил в DVD-проигрыватель диск с порнографией, позаимствованный у Крошки Де Салиса, но тут зазвонил телефон. Босс хотел задать ему пару вопросов.

— Ты что-то ничего не ешь в кают-компании, Рей. Повар волнуется. С тобой все в порядке?

— Со мной все отлично, Билли. — И он начал с энтузиазмом рассказывать о своем гастрономическом открытии.

— В другой раз, Рей, — прервал его Уоппинг. — Сейчас я хочу знать, как складывается ситуация с этим чертовым журналюгой. Что происходит?

— Ну, ребята уже сделали домашнюю работу, хорошенько подготовились и теперь ждут подходящего момента. Ты ведь сам знаешь, что это главное. Дейв сказал мне, что сегодня ночью они предпримут попытку и сразу позвонят мне. А я сообщу тебе.

— Непременно, — кивнул Уоппинг. — Кстати, у этого Джеффри, которого ты так нахваливаешь, есть копченая селедка?

— Вот он!

Брайан и Дейв одновременно опустили защитные щитки своих шлемов и завели мотоциклы. Они весь вечер дежурили у редакции, поджидая Филиппа. Сегодня он задержался на работе, и Брайан с Дейвом решили, что это хороший знак. В это время все лягушатники уже давно ужинают у своих кормушек, а значит, машин на дороге будет меньше. Это давало возможность находиться от жертвы на расстоянии, не опасаясь упустить ее из виду.

Филипп долго петлял по узким кривым улочкам и наконец выехал к Старому порту. Дейв и Брайан держались в ста ярдах от него. Наступал критический момент. Куда он направится: к какому-нибудь ресторану в людном месте или домой по менее оживленному шоссе Корниш? Скутер повернул на юг, и Брайан с Дейвом продемонстрировали друг другу поднятые большие пальцы: все в порядке, он едет домой!

Ночная прохлада еще не наступила, и с моря дул приятный соленый ветерок. Машин на шоссе было немного, и Филипп немного расслабился в седле, довольный тем, что сегодня ему не приходится уворачиваться от чокнутых, ненавидящих скутеры автовладельцев.

Он услышал рев мотоцикла: большой «кавасаки» обогнал его, взял вправо, перестроился прямо перед ним и снизил скорость. В зеркало он увидел, как второй мотоцикл пристроился сзади. Именно в этот момент он понял, что дело плохо. Его скутер оказался как бы начинкой сэндвича из двух мощных машин — классический сценарий под названием «коробочка». Выбраться из нее на слабеньком скутере не было никакой возможности.

Минуту он ехал словно в тумане. Потом задний мотоциклист прибавил скорость и теперь находился параллельно с ним, так близко, что едва не касался бедра Филиппа. Нога в ботинке огромного размера не спеша, будто в замедленной съемке, поднялась и ударила журналиста в колено. Скутер завилял, Филипп вылетел из седла и покатился к обочине. Он еще успел подумать о том, что зря не надел шлем, но следом наступила темнота.

— Чистая работа, — удовлетворенно заметил Дейв. — Все прошло как по маслу.

Они уже оставили мотоциклы у вокзала и теперь сидели в своем фургоне.

— Позвоню-ка я Рею, чтобы он там не психовал.

— Задание выполнено, Реймонд. Все чисто, свидетелей нет.

— А что с журналистом?

Дейв закатил глаза:

— Знаешь, я как-то забыл справиться о его здоровье. Но несколько недель в футбол он играть не будет, это точно.

Выслушав доклад Прендергаста, лорд Уоппинг почувствовал некоторое облегчение. Ему нужна была хоть одна хорошая новость, после того как весь день его обстреливали электронными письмами из банков. И во всех одно и то же: «Где наши деньги?», «Верните нам наши деньги». Уоппинг с удовольствием послал бы их куда подальше, но сделать этого он не мог. За такое короткое время столько денег ему нигде не найти. И даже шампанское не помогало разогнать мрачные мысли. Ведь поначалу именно он был фаворитом, и вместе с Патримонио они сделали все, чтобы расположить к себе членов комитета. И все-таки его не оставляло предчувствие, что победа может выскользнуть из рук и достаться темной лошадке — чертову американцу с его многоквартирными бараками.

Когда он занимался букмекерством, результат заезда зачастую можно было подкорректировать. Жокеи по крайней мере, некоторые из них, — тайком брали взятки. Лошади, нежнейшие существа, легко могли занемочь в день скачек, конечно, не без помощи какого-нибудь сговорчивого конюха. Так или иначе, опасность, которую представлял удачливый новичок, иногда можно было минимизировать.

Об этом и думал Уоппинг, вглядываясь в черное Средиземное море.

Сэм выключил свой компьютер почти в полночь. Он решил, что звонить в Париж уже поздно, но тут, к его радости, Элена позвонила сама.

— Сэм, надеюсь, ты еще не спишь? Знаешь, после такого вечера мне надо, чтобы кто-нибудь меня утешил.

— Все было ужасно?

— Хуже. Весь обед — один длинный монолог. Потом он пожелал пойти потанцевать в «Кастель». Сэм, ну что за беда с мужчинами-коротышками?

— В смысле?

— Я и раньше замечала. Они как ползучие растения. Цепляются своими ручонками за все подряд.

Сэм вспомнил старый анекдот о Микки Руни,[43] который, как известно, был очень невысоким и при этом обожал рослых женщин. Он решил поделиться им с Эленой.

Много лет назад в Париже Микки познакомился с одной из танцовщиц труппы «Блубеллз», которые славились своим высоким ростом и великолепными формами. Микки сразу же потерял голову. «Ты полный отпад, — заявил он девушке. — Господи, до чего же я хочу переспать с тобой!» Девушка посмотрела на него с высоты шести футов и четырех дюймов (вместе с каблуками) и сказала: «Если ты когда-нибудь такое сделаешь и я об этом узнаю, жди серьезных неприятностей».

— Спасибо, Сэм, — рассмеялась Элена, — мне надо было услышать нечто подобное. Слава богу, завтра днем он улетает в Берлин. Еще раз встретимся утром, и все. Сажусь в самолет и возвращаюсь в Марсель. Не могу дождаться.

12

Филипп с трудом открыл отекший глаз и вздрогнул. Все вокруг было ярко-белым, включая склонившуюся над ним медсестру.

— Как мы себя чувствуем? — бодро спросила она с тем оптимизмом в голосе, который присущ медицинским сестрам, уверенным, что пациент не скончается в их смену.

Филипп задумался над вопросом. Ему было тепло, удобно, ничего не болело, и он словно парил в воздухе.

— Мы чувствуем себя отлично, — ухмыльнулся он.

— Это все морфин. Вы попали в серьезную аварию, но вам повезло: уличный фонарь не дал вам свалиться с обрыва. У вас сломана пара ребер, множественные ушибы и большой синяк глазом, и только.

— И только?

— Могло быть гораздо хуже. Вот выпейте-ка это. Доктор Жоэль зайдет к вам через несколько минут. На тумбочке телефон, если захотите кому-то позвонить.

Филипп позвонил Мими, она позвонила Элене, и не успел доктор Жоэль выйти, как у его кровати уже стояли все трое, включая Сэма.

— Mon pauvre garçon,[44] — прошептала Мими, целуя Филиппа в кончик носа. — Как это произошло? Ты был… — Она поднесла ко рту кулак, выставив большой палец, — классический жест, означающий сильное опьянение.

Филипп осторожно потряс головой:

— Ни капли не пил. Даже стаканчика розового. Меня взяли в «коробочку» два мотоциклиста — один спереди, другой сзади. А потом один ударил меня ногой в колено, и я слетел со скутера. Уверен, парни — профессионалы, но понятия не имею, зачем им это понадобилось. У меня вроде ничего не украли, да и красть было нечего. Может, просто развлекались?

— Ты их узнаешь, если увидишь снова?

— Исключено. У них были опущены визоры.

Сэм нахмурился. Насколько ему было известно, профессионалы так не развлекаются. Эти двое хотели проучить журналиста, возможно, даже убить. Но зачем? Кому надо вывести его из строя? Очевидный ответ не заставил себя ждать.

— Когда выходит твоя статья о шатре на пляже?

— Завтра. Редактор одобрил.

— Значит, дело не в ней. Но и первая статья кое-кому не понравилась, например Патримонио. Плюс ко всему ты поругался с ним на приеме. Но все же это не повод вышибать из человека дух. Нет, это не Патримонио, скорее Уоппинг. Он уже пытался всучить тебе взятку, чтобы ты замолчал. Наверняка это он.

Филипп пристально смотрел на Сэма своим единственным зрячим глазом.

— Да, вполне возможно, — согласился он. — Это логично. И знаешь, что я тебе скажу? Если уж его так разозлила первая статья, то после второй у него случится инфаркт. — Довольно ухмыльнувшись, он повернулся к Мими. — Как ты думаешь, газета раскошелится на охрану?

— У меня есть идея получше, — прервал его Сэм. — Я думаю, тебе надо исчезнуть.

— Ты читаешь слишком много детективов. Кроме того, я не собираюсь прекращать работу из-за одного connard.[45]

— И не надо прекращать. Просто будешь работать там, где не сможешь стать удобной мишенью для молодчиков Уоппинга. Редакция, твоя квартира и вообще все места, где ты обычно бываешь, исключаются. Ты исчезнешь отовсюду, где бывал раньше, и поселишься у нас. — Сэм поднял руку, заметив, что Филипп собирается возразить. — Это идеальное решение. Места у нас полно. Дом стоит на отшибе и хорошо охраняется. Ты будешь в полной безопасности. Есть машина и водитель, если тебе понадобится куда-то поехать. Есть горничная, домоправительница и мы, чтобы ухаживать за тобой. Повторяю, это идеальное решение. И не спорь. Когда тебя можно забрать отсюда?

После долгих переговоров доктор Жоэль все-таки согласился отпустить своего пациента, но при условии, что медсестра будет каждый день навещать его и менять повязки. Оливье встретил их у входа в больницу, а Мими отправилась домой к Филиппу, чтобы взять кое-какие вещи. К тому времени, когда добрые марсельцы только принимались за ланч, Оливье со своими пассажирами уже въезжал в широкие ворота особняка.

— Очень странно, — сказал Филипп, обводя взглядом здание. — Кажется, я знаю этот дом. Нет, точно знаю. Пару лет назад мы делали большой материал о домах богатых и знаменитых — совсем не было новостей в то время, — и этот был один из них. Раньше он принадлежал Ребулю, пока тот не купил дворец Фаро. Возможно, и сейчас принадлежит. — Он повернулся к Сэму. — А вы как сюда попали?

Вот уже несколько дней Сэм чувствовал себя неловко из-за того, что скрывает от журналиста свою связь с Ребулем, и сейчас решил, что пришло время раскрыть всю правду.

— Нам с тобой надо поговорить, — сказал он, — но только не на пустой желудок. История длинная. Лучше расскажу ее после ланча.

Увы, конца ланча Филипп не дождался. Обессиленный, он уснул за десертом, чуть не упав лицом в тарелку. И только ранним вечером, в lʼheure du pastis,[46] они с Сэмом устроились на террасе, и тот начал свой рассказ.

Филипп слушал его с величайшим интересом. История в истории — какая тема! С огромной неохотой он все-таки согласился не упоминать имя Ребуля в своих будущих статьях.

— Но только пока, — подчеркнул он.

— Когда все закончится, — поспешил заверить его Сэм, — я обещаю тебе интервью с Ребулем. Эксклюзив! Договорились?

— Договорились, — пожал протянутую руку Филипп.

— Уверен, он тебе понравится.

— Кому же не понравится эксклюзив? — ухмыльнулся журналист.

Статья Филиппа вышла на следующее утро и, как и следовало ожидать, вызвала бурную и противоречивую реакцию.

Сам Филипп был доволен. В кои-то веки у него не возникло желания переписать весь материал, как только он увидел его в напечатанном виде. Статья начиналась на первой полосе и занимала большую часть третьей. Стиль был деловым и сжатым, но не без парочки изящных оборотов, а художник набросал удачное изображение шатра на пляже. Не хватало только нескольких обнаженных купальщиц, чтобы получился Сен-Тропе. Неплохо. Совсем неплохо.

Сэм читал газету из-за плеча Филиппа.

— Ну, такую статью никто не пропустит, — заключил он. — Боюсь только, что в этом году тебе не дождаться рождественской открытки от Патримонио.

* * *

Статья уже испортила Патримонио завтрак, а теперь грозила погубить и все утро. Ему, будто сговорившись, звонили члены комитета, и почти все отзывались о ней в восторженных тонах. То и дело упоминались уже набившие оскомину «творческий подход» и «струя свежего воздуха». Единственное относительно критическое замечание поступило от ветерана комитета, уже перешагнувшего восьмидесятилетний рубеж: он сетовал на то, что в статье ничего не говорится о наличии туалетной кабинки — предмете, представляющем для него особый интерес. Но в целом идея Сэма вызывала всеобщий восторг.

Патримонио позвонил Уоппингу; разговор получился коротким, громким и малоприятным.

— Мне казалось, вы пообещали, что разберетесь с этим мерзавцем-журналистом?

Уоппинг ощетинился. Он не привык, чтобы на него кричали.

— В чем дело? Мои мальчики еще прошлой ночью вывели его из строя.

— Вы видели сегодняшнюю газету?

— Какую газету? Что там?

— Cʼest une catastrophe.[47] Прочитайте и перезвоните мне.

Элена вышла из спальни и пару раз покрутилась перед Сэмом, чтобы продемонстрировать все достоинства платья — легкого и почти прозрачного.

— Ради этого стоило тебя ждать, — признал Сэм. — Несомненно, стоило. Ты готова?

Он обещал отпраздновать возвращение Элены из Парижа роскошным обедом в ресторане с видом на море. Но сначала надо было встретиться с Гастоном на пляже и посмотреть на поставленный шатер.

Увидев подъехавшую машину, Гастон поспешил по песку им навстречу. Сэм уже успел привыкнуть к вспышкам галантности у французов при появлении Элены, и Гастон не стал в этом смысле исключением. Он взял ее ладонь в свои руки и склонился к ней так, как припадает умирающий от жажды к роднику. Затем его правая рука начала медленное продвижение к локтю и, несомненно, проследовала бы и дальше, если бы Элена не захихикала.

— Какой чудесный сюрприз, — пропел Гастон. — Я ожидал увидеть одного Сэма. — Тут он откровенно подмигнул Элене и потянул ее за руку. — Зайдите ко мне в шатер.

Внутри Сэма прежде всего поразил мягкий золотистый солнечный свет, который просачивался через белую ткань. Если презентацию устроить, как планировалось, в начале вечера, искусственного освещения не понадобится.

— Когда постелют полы, — сказал он, — станет вообще шикарно. А случайные прохожие зайдут сюда, чтобы устроить вечеринку?

— Pas de soucis. Всю ночь здесь будет охрана — два здоровых парня, Жюль и Джим, плюс два ротвейлера.

Гастон провел их к задней стенке шатра.

— Думаю, бар надо устроить здесь. Тут можно будет сидеть, потягивать шампанское и через открытый вход любоваться закатом. Что может быть приятнее?

Экскурсия продолжилась, и Сэм совершенно успокоился. Гастон подумал обо всем: от размера и расположения бара до снабжения электричеством, от стола и стульев до симпатичных блокнотов и карандашей. Он позаботился даже о маленькой, но элегантной cabinet de toilette за задней стенкой шатра.

— Cʼest normal,[48] приятель, — отмахнулся он от комплиментов Сэма. — А сейчас, хоть разлука с мадемуазель и разбивает мое сердце, я вынужден вас оставить. Мой друг мэр ждет меня на ланч.

Поднявшись обратно на шоссе Корниш, они остановились, чтобы Элена могла вытряхнуть песок из туфель.

— Ну как тебе наш сообщник по преступлению? — поинтересовался Сэм.

— Гастон? Он лапочка. А я, между прочим, умираю с голоду. Ресторан далеко отсюда?

— Нет, вверх по дороге.

«Перон» — один из тех ресторанов, о которых вы с тоской вспоминаете в середине сырой и промозглой зимы. Он расположен высоко над Средиземным морем, и его веранда, выходящая на юг, словно парит над ним. С нее не видно ни домов, ни линий проводов, ни строительных кранов — только чистое, сверкающее на солнце море и иногда рассекающие его поверхность катера и яхты. Вдалеке можно разглядеть миниатюрный архипелаг Фриульских островов, серо-зеленый в полдень и фиолетовый на закате. При этом ресторан славится не только завораживающим видом, но и восхитительной кухней: местная рыба всевозможных сортов, выловленная утром и приготовленная одним из лучших шеф-поваров побережья.

Когда Элена и Сэм, следуя за официанткой, шли к своему угловому столику, им казалось, что они шагают по палубе огромного, вставшего на якорь океанского лайнера. Совсем рядом послышалась английская речь, и, обернувшись, они обнаружили лорда Уоппинга в компании его прихлебателей. Разговор за столом смолк, Сэм обменялся с лордом коротким кивком, и тот проводил их тяжелым, неприязненным взглядом.

— Смотри, милый, какая красотка, — заметила Аннабелла. — Впрочем, ее красота несколько этническая: волосы чересчур черные, а кожа подозрительно смуглая. Тебе же больше нравятся английские розы вроде меня?

Уоппинг что-то промычал, на другом конце стола засмеялись, и разговор возобновился.

Сделав по глотку холодного «Кассиса», Элена и Сэм погрузились в меню, полное экзотических названий, совершенно неизвестных в Лос-Анджелесе: pagre и rascasse, rouget и daurade.[49] Тут внимание Элены привлек veritable bouillabaisse de Marseille,[50] легендарный «золотой суп».

— Ты его когда-нибудь пробовал, Сэм?

— В прошлый раз в Марселе, вместе с Филиппом. Он фанатик буйабеса, целый вечер рассказывал мне о нем. Это вкусно. Густовато, но вкусно.

— А из чего он?

— Да практически из всего, что плавает в Средиземном море: из солнечника, морского угря, морского ерша, пинагора… Сюда добавляют помидоры, картошку, лук, чеснок, шафран, оливковое масло, петрушку. Но главное — это rouille, что-то вроде густого острого майонеза, в котором опять-таки чеснок, шафран, оливковое масло и жгучий перец. Ну, и кусочки поджаренного багета. А еще огромная салфетка, в которую ты сможешь полностью завернуться. Попробуй. Тебе понравится.

— Думаешь? — с сомнением спросила Элена.

— И еще один бонус. Раз ты пробуешь буйабес в первый раз, имеешь право загадать желание.

— А я тебе не разонравлюсь, если от меня будет нести чесноком?

— Я тоже его закажу. Так что нести будет от нас обоих.

С помощью официанта Элена завернулась в салфетку так, чтобы полностью обезопасить себя от вездесущего соуса, и теперь с интересом следила, как перед ней выкладывают ингредиенты буйабеса.

— Смотри и учись, — предложил Сэм.

Он взял тонкий ломтик багета, намазал его густым темно-красным соусом «руй», опустил в суп и подержал там, пока хлеб не пропитался бульоном.

— Готова?

Элена наклонилась вперед, открыла рот и закрыла глаза. После того как она прожевала и проглотила, ее глаза широко открылись.

— Еще, — потребовала она.

Единственный существенный недостаток буйабеса состоит в том, что он требует от едоков слишком много внимания, делая практически невозможной любую беседу. Поэтому первая половина ланча прошла в сосредоточенном молчании, изредка прерываемом восторженными междометиями. Только после того, как были унесены все приборы и заменены салфетки, Элена и Сэм откинулись на спинки и вспомнили друг о друге.

— Ну что, загадала желание? — заговорил первым Сэм.

— Можно загадывать? Я бы, наверное, хотела, чтобы все оставалось, как сейчас: никаких страховок, никаких жуликоватых клиентов, надутых топ-менеджеров, заседаний и совещаний, никакого Лос-Анджелеса, смога, ланчей за рабочим столом. Словом, ничего из реальной жизни. — Она отложила меню, которое до этого изучала, и усмехнулась. — Но пока я согласна на черно-белое мороженое.

Они засиделись за кофе, наблюдая, как летающие вокруг веранды чайки вырывают друг у друга кусочки еды. Впереди их ждал долгий солнечный день, и пока они решали, что выбрать — прогулку на лодке или шезлонг у бассейна, — у Сэма зазвонил телефон.

Реальная жизнь в лице секретарши Патримонио вторглась в их планы. Сэм должен, сказала она, немедленно явиться в офис для очень важного и срочного разговора с месье Патримонио. Сэм со вздохом покачал головой. Скорее всего, он забыл поставить какую-нибудь точку или запятую в одном из бесчисленных документов, которые обязаны были предоставить участники тендера.

Но, прибыв во владения великого человека, Сэм понял, что все куда серьезнее. Едва поздоровавшись, Патримонио приступил к делу.

— Эта ваша затея с шатром, — начал он, — боюсь, она неприемлема. Совершенно неприемлема. Мы не можем предоставлять общественные земли Марселя для продвижения коммерческих предложений.

— Почему же нет? — поинтересовался Сэм. — Ведь застройка этого участка пойдет на пользу городу и его жителям.

— Все это так. Но согласитесь, таким образом вы пытаетесь получить преимущество над двумя другими участниками тендера.

— Я считал, в этом и состоит суть бизнеса. И в любом случае ничто ведь не мешает им использовать для презентации другие общественные объекты — стадион «Олимпик Марсель», например, или Богадельню, как это сделали вы.

Патримонио дернул манжеты своей рубашки с такой силой, что, казалось, чуть не оторвал рукава.

— Это совсем другое, — сердито заявил он. — И вы совершенно упустили из виду такой существенный момент, как получение разрешения.

Он откинулся на спинку кресла и важно покивал, как будто уже выиграл важное очко.

— Без моего разрешения ваш план осуществиться не может. Point final.[51] А сейчас, извините, но у меня назначена другая встреча.

Сэм удержался от желания поправить собственные манжеты.

— Вы не дали мне возможности сообщить вам, — спокойно сказал он, — что разрешение у меня уже есть. И подписано оно мэром. Вашим начальником.

13

— Ушам своим не верю! Получил разрешение у мэра? А вы проверили? — Лорд Уоппинг свирепо раздавил в пепельнице наполовину выкуренную сигару «Коиба» (пятнадцать фунтов за штуку, как он любил напоминать друзьям).

— Проверил. Так и есть. Мне очень жаль, но здесь я ничего не могу поделать.

— Как обычно, черт подери! Я-то думал, у вас все под контролем. Ничего подобного! Сначала журналист, теперь это. А как мэр? Продается-покупается?

Патримонио вспомнил о безупречной репутации мэра, его вечной борьбе с преступностью, ненависти к коррупции и покачал головой:

— Думаю, с мэром ни в коем случае не стоит связываться. Это сведет на нет все наши шансы.

— Ну а как насчет помещения для моей презентации? Вы все устроили?

— Разумеется.

— Ну хоть это.

Уоппинг повесил трубку и попытался вновь раскурить погубленную сигару. Услышав о шатре на пляже, он сразу же поручил Патримонио найти что-нибудь столь же необычное и для своего проекта. Тот предложил отреставрированный элеватор у порта. Это, конечно, не привлечет такого же внимания, как шатер, но все-таки лучше, чем конференц-зал в отеле, выбранный для сегодняшней презентации парижской командой.

Его светлость нервничал. Времени оставалось все меньше, а вместе с ним иссякали и доводы, которыми он мог хоть немного сдерживать атаку банков. Требовались решительные меры. Он вызвал Рея Прендергаста, чтобы еще раз оценить ситуацию.

Прендергаст слушал, кивал и при этом очень напоминал внимательного грустного гнома.

— Все, что у нас осталось, Билли, — сказал он, выслушав горестную исповедь босса, — это возможность принять нестандартное решение. Когда у этого Левитта презентация? Послезавтра? Значит, если что-то случится, он уже не успеет сделать все заново.

— С кем случится?

— На этот раз не с кем, а с чем, Билли. Первое, что приходит мне в голову, — это Брайан, Дейв и коробка спичек. Наш Дейв никогда не умел с ними обращаться. И что в результате? Ночь Гая Фокса с фейерверком, вот что. Пуф! И пламя уничтожает шатер и заодно всю презентацию.

* * *

Идея сразу же понравилась Уоппингу. Она была до примитивности простой и действенной, как те штучки, что он проделывал в старые времена. Кроме того, время подгоняло, и особого выбора у него не было.

— Годится, Рей, — кивнул он. — Так и сделаем. Тяните до последнего, до завтрашней ночи. А то они еще умудрятся найти другой шатер.

Помимо всего прочего, в обязанности Гастона входил поиск квалифицированного переводчика для презентации. Считалось, что все члены комитета говорят по-английски, но Сэм хотел быть уверенным, что они не пропустят ни единого важного слова.

Строгий отбор Гастона прошли две кандидатки, и Сэм договорился, что они явятся для собеседования к ним в дом. Элена тоже решила присутствовать, больше из любопытства, чем из чувства долга. Первой претенденткой оказалась молоденькая мадемуазель Сильвестр, лет двадцати с небольшим, и сразу же стало ясно, почему Гастон выбрал именно ее. Несмотря на строгое черное платье и портфель, от нее за километр веяло постелью; впечатление усиливалось духами, высотой каблуков и той демонстративной манерой, с которой она расправляла юбку и закидывала ногу на ногу.

Сделав глубокий вдох, Сэм начал задавать ей вопросы из своего списка. Да, она владеет двумя языками. Да, она совершенно свободна в день презентации. Когда он спросил, где она научилась так хорошо говорить по-английски, девушка улыбнулась.

— Наверное, вам захочется взглянуть на мое резюме? — спросила она, но это прозвучало не как вопрос, а как откровенное приглашение к флирту.

Она вынула из портфеля бумаги и, наклонившись над столом, протянула их Сэму, одарив его при этом ароматом духов и открывшимися в разрезе платья красотами.

— Очень интересно, — сказал он. — Я прочитаю и позвоню вам.

Элена проводила девушку до дверей и вернулась к Сэму.

— Она из тех, кто будет стенографировать, сидя у тебя на коленях.

— Откуда ты знаешь?

— Женщины сразу чувствуют такие вещи, — фыркнула Элена. — Там пришла вторая кандидатка. Более подходящая.

Мисс Перкинс, дама царственного вида и бальзаковского возраста, проработала в отделе связей Британского консульства в Марселе почти двадцать лет, до тех пор, пока он не закрылся. На ней была накрахмаленная белоснежная блузка, застегнутая у ворота брошью с камеей, темная юбка и туфли, которые она наверняка называла «практичными». С первого слова она взяла ход собеседования в свои руки.

— Вы предпочли бы беседовать по-английски или по-французски? Думаю, вам удобнее по-английски.

— Все верно. Приступим? Гастон, наверное, рассказал вам, что нам требуется? В тендерном комитете не все бегло говорят по-английски, а мне бы хотелось, чтобы презентация была как можно более понятной и профессиональной. Это может иметь важную роль при принятии ими решения.

На розовом лице мисс Перкинс появилось страдальческое выражение.

— Простите, мистер Левитт, но в английском языке роль не «имеют», а играют. Иметь можно значение. Это одна из самых распространенных ошибок наших друзей-американцев. — Она поспешила смягчить замечание ласковой улыбкой. — А теперь, я думаю, мне следует получить текст презентации, чтобы сделать письменный перевод на французский для раздачи членам комитета. Это возможно?

— Разумеется, мисс Перкинс.

— Прошу вас, дорогой, — подняла она пухлую руку, — зовите меня Дафной. Нам, в конце концов, предстоит вместе работать.

Сэм проводил мисс Перкинс до ее машины, классического малыша-«Ситроена-2СV», и вернулся к Элене.

— Ты была права. Гораздо более подходящая. Честно говоря, она просто не оставила мне выбора. Взяла все в свои руки, а меня это вполне устраивает. Ты же знаешь, что я обожаю женщин с сильным характером.

Элена закатила глаза, но промолчала.

Они вернулись в гостиную и там обнаружили Филиппа, который только что закончил разговор по мобильному и теперь потирал ребра. Синяк под его глазом превратился из черного в пятнисто-желтый.

— Я говорил с Этьеном, — сообщил он, — моим приятелем из Управления полиции. Он по моей просьбе проверил сводки за последние несколько дней и обнаружил, что было подано два заявления о краже мотоциклов, и как раз в тот день, когда меня сбили. Именно так и поступают профессионалы: они никогда не используют собственные колеса. Вот посмотри. — Он повернул к ним свой ноутбук и прочитал текст по-английски.

Драматический заголовок гласил: «МОЯ ВСТРЕЧА СО СМЕРТЬЮ НА ШОССЕ КОРНИШ», а текст начинался с подробного описания нападения, из которого следовал вывод, что действовали профессионалы. Далее Филипп размышлял о том, что случилось. Он не называл никаких имен и ограничивался вопросами: «Почему именно в это время?», «Кто за этим стоит?», «Какие могут быть мотивы?». А в самом конце — несколько прочувствованных слов о том, что нападение на журналиста — это нападение на всю свободную прессу.

— Ну как вам? — Филипп захлопнул ноутбук и погладил его крышку. — Кстати, вы не могли бы сфотографировать меня крупным планом, пока синяк не сошел?

— Я не знаю, Филипп, — покачала головой Элена. — Ты уверен? Эти ребята ведь не шутки шутят.

— Думаю, Филипп прав, — вмешался Сэм. — Такое нельзя спускать. Если за этим стоит Уоппинг, в чем я лично не сомневаюсь, он поспешит убраться к себе в Англию. Пока Филипп живет здесь, ему ничто не угрожает. И возможно, после такой публикации Уоппинг будет вести себя поприличнее. И полиции статья пойдет на пользу.

Элена принесла фотоаппарат и сфотографировала Филиппа на фоне белой стены. Он изо всех сил старался выглядеть мрачным и искалеченным. Сэм взглянул на картинку на маленьком экране и показал ее Филиппу.

— Блеск! Ты здесь похож на труп. Пусть только в типографии ничего не ретушируют.

Ребуль вернулся в Марсель после нескольких дней, проведенных в Лондоне. Сэм сразу же позвонил ему и в ответ услышал протяжный стон, который с равным успехом мог выражать и удовольствие, и боль. Только потом раздался голос Ребуля:

— Простите, Сэм. Мне тут делают массаж, а у этой массажистки стальные пальцы.

— Как поездка?

— Немного странная. Иногда мне казалось, что я все еще во Франции. Сейчас в Лондоне живет триста — четыреста тысяч французов. Они обосновались в довольно дорогом гетто в Южном Кенсингтоне, которое называют La Vallée des Grenouilles, Лягушачьей долиной, и эта часть Лондона теперь напоминает Париж в плохую погоду. До чего же изменился мир! Ну, теперь расскажите мне, что происходит здесь.

Ребуль внимательно выслушал рассказ о событиях нескольких последних дней и особенно порадовался разговору Сэма с Патримонио. Он несколько раз пробормотал «très bien»[52] и ни разу не прервал Сэма, пока речь не зашла о Филиппе.

— То есть вы рассказали ему все? Журналисту? И вы ему доверяете? Я бы не доверился большинству из них.

— Он гарантировал, что ваше имя не будет упомянуто до тех пор, пока не начнется второй этап — спасательная финансовая операция. Я хорошо его знаю, и, клянусь, он на нашей стороне. Не сомневайтесь.

— Два самых опасных глагола в языке. Но, — Сэм почти слышал, как на том конце провода Ребуль пожимает плечами, — что сделано, то сделано. Вы доверяете ему, а я доверяю вам.

Сэм повесил трубку и про себя горячо помолился, чтобы Филипп сдержал слово. Он знал, что соблазн первым сообщить сенсационную новость практически непреодолим для журналиста и ему будет нелегко. Но все-таки он верил в крайне редкое качество — в порядочность своего друга.

Он набрал еще один номер, на этот раз — мисс Перкинс. Получила ли она все, что требуется для подготовки к презентации? Да, он может не беспокоиться.

— Я почти закончила перевод вашей речи, мой дорогой. Очень мило, хотя пару ошибок все-таки пришлось исправить. Но вы же американец. В любом случае все будет готово и отпечатано завтра утром. Это так увлекательно! Как вы думаете, стоит ли мне присутствовать на презентации на случай, если будут какие-то сложности с французским?

— Дафна, я точно знаю, что без вас не справлюсь.

— Очень хорошо, мой дорогой. Значит, до завтра. Я приеду к вам примерно в полдень и привезу перевод. А сегодня вам надо хорошенько выспаться.

Было три часа ночи, и Брайан с Дейвом без труда нашли место для парковки на шоссе, прямо над пляжем. Не выходя из машины, они могли видеть шатер, расположенный ярдах в пятидесяти от них. Один край тента мягко светился.

— Думаешь, там кто-то есть?

— Наверняка. Какой-нибудь старикашка-охранник.

— А если он дрыхнет?

— Ну так мы его разбудим. Запалим с дальнего конца. Хватит ему времени, чтобы проснуться и дать деру. Все. Двигаем.

Они выбрались из машины, оглядели пустую дорогу и достали из багажника две двадцатилитровые канистры с керосином. Бесшумно ступая, они спустились по ступенькам, прошли по песку и приблизились к шатру. Уже приготовившись облить полотняные стенки керосином, Брайан неожиданно замер.

— Что это за звук? — прошептал он, наклонившись к Дейву.

Пару минут они стояли, напряженно вслушиваясь. Изнутри доносился низкий, непрерывный рокот.

— Наверное, генератор работает.

Рокот стал громче, полотнища шатра распахнулись, и на пляж выскочили две черные безмолвные тени.

— Мать твою! — Дейв совершенно забыл, что говорить надо шепотом.

Ротвейлеры повернулись на звук и так же молча двинулись в их направлении. Бросив канистры на песок, Брайан с Дейвом припустили к спасительной лестнице, но быстро обнаружили, что ротвейлеры их опередили и заблокировали путь. Мужчины отступили. Ротвейлеры шагнули в их сторону. Так продолжалось до тех пор, пока горе-поджигатели не уперлись в море. Ротвейлеры преследовали их дисциплинированно и без единого звука, как овчарки, охраняющие свое стадо.

— Ты разбираешься в собаках, Дейв? Они плавать умеют?

Собаки побежали быстрее, и теперь было видно, как отражается лунный свет в их обнаженных клыках. Брайан и Дейв не стали больше медлить. Они развернулись и бросились в воду, где и провели очень холодные и неприятные полчаса, стараясь держаться как можно дальше от собак.

Жюль, дежуривший этой ночью, свистнул псам и дал каждому по собачьей галете. Обходя шатер, он обнаружил канистры. Может, на них остались отпечатки пальцев? Черт с ними. За ночь никуда не денутся. Он потянулся и зевнул. Позвонить в полицию можно и утром.

Для лорда Уоппинга день начался рано и плохо — с появления мокрых и смущенных Брайана и Дейва, сообщивших о полном провале операции. А вскоре после этого поступила новая порция дурных новостей. Рей Прендергаст получил электронное письмо от «Хофман и Майерс», частного банка и самого крупного кредитора Уоппинга. Читать его было не слишком приятно.

— Они рвут и мечут, Билли. И это не все. Они посылают двух своих тяжеловесов в Марсель, чтобы те разобрались тут. Как они выразились, «в связи с отсутствием удовлетворительных ответов на наши предыдущие запросы».

— Уроды! Ну как может человек честно зарабатывать себе на жизнь, когда у него такие партнеры? Они сообщили, когда приедут?

— В том-то и проблема, Билли. Они будут здесь уже завтра, если мы не сможем их задержать.

Уоппинг поднялся из-за стола и подошел к ближайшему иллюминатору. Его презентация должна состояться через три дня, и единственный выход — это не подпускать к себе банкиров, пока все не закончится. Он посмотрел на море, гладкое, как отполированный стол. На небе ни облачка, и ветра совсем нет: прекрасный день для небольшого круиза.

— Ладно, — повернулся он к Прендергасту. — Напиши им, что я на несколько дней вышел в море и связаться со мной невозможно. Глубокие сожаления, наилучшие пожелания и прочая чушь. И скажи Крошке, чтобы готовился к выходу прямо сейчас.

— Куда мы плывем, дорогуша? — поинтересовалась Аннабелла, никогда не упускавшая шанса немного подслушать. Она появилась в дверях завернутая в полотенце, и с ее волос все еще капала вода после купания в бассейне. — Если тебе все равно, может, отправимся в Сен-Тропе? Сэр Франк уже приехал туда на все лето, и Эскобары из Аргентины. Будет так весело.

Мисс Перкинс, как и обещала, появилась ровно в полдень, привезла с собой документы и согласилась остаться на ланч. К Филиппу, чей синяк с каждым днем становился все менее ужасающим, присоединилась Мими. Сэм разжигал барбекю, Элена мешала салат, в ведерке охлаждалось розовое вино, и атмосфера за большим столом под соснами царила веселая и оптимистичная.

В трапезе под открытым небом есть что-то такое, что пробуждает в каждом хорошего рассказчика. Все расслаблены и довольны. Всем хочется поделиться с другими чем-то приятным. Скоро выяснилось, что мисс Перкинс — кладезь множества историй: от ее школьных дней, проведенных в известной частной школе, «настоящем храме образования для независимых девочек из среднего класса», как она выразилась, до пикантных откровений из жизни Британского консульства в Марселе. Время пролетело быстро, и Сэм удивился, когда, взглянув на часы, обнаружил, что уже половина третьего и им пора ехать. Презентация была назначена на четыре.

14

Зайдя в шатер, мисс Перкинс и Сэм обнаружили там Джима, второго охранника. В черном костюме и черных очках он стоял за маленьким баром и протирал бокалы. Несмотря на то что его наполовину скрывало огромное ведро со льдом, где охлаждались два магнума[53] шампанского, было заметно, что это мужчина очень крупной комплекции. Когда он вышел из-за стойки, чтобы приветствовать их, мисс Перкинс радостно взвизгнула:

— Jim, cʼest toi? Quelle bonne surprise![54]

Джим просиял, сдернул с лица очки и громко расцеловал мисс Перкинс в обе щеки.

— Похоже, вы знакомы, — заметил Сэм.

Теперь просияла мисс Перкинс:

— Еще как знакомы, правда, Джим? Мы всю зиму вместе ходили на кулинарные курсы, и должна сказать, этот молодой человек делает лучшее сырное суфле в Марселе. — Она поцеловала кончики пальцев. — У него такая легкая рука!

Подойдя к столу, мисс Перкинс выложила на него стопку документов:

— Ну вот. На каждом экземпляре имя одного из членов комитета. Как выразились бы вы в своей Америке, они персонализированы.

— А как вы узнали их имена?

Мисс Перкинс взглянула на него как на неразумное дитя.

— Я просто справилась в тендерном комитете. Теперь давайте определимся. Макет стоит у задней стены, чтобы всем было его видно. Значит, сюда, во главу стола, нам придется посадить этого гадкого председателя.

— Вы и с ним знакомы?

— Встречалась с ним в консульстве много лет назад, когда он был просто мальчиком на побегушках. Даже тогда он напоминал беспокойную мартышку. На вашем месте, мой дорогой, я бы не стала доверять этому человеку.

Джим занял место у входа, чтобы встречать прибывающих гостей, а Сэм еще раз обошел шатер: все выглядело безукоризненно профессионально. Он почувствовал прилив оптимизма. Разумеется, оппозиция в лице Патримонио неизбежна, но ведь должны же найтись среди этих чиновников и люди с незашоренным взглядом, открытые для всего нового. Как жаль, что Ребуль не может сюда прийти.

Сразу после четырех начали прибывать первые члены комитета. Каждого встречали бокалом шампанского, от которого чисто символически и очень недолго отказывались. К четверти пятого все семь участников уже сидели за столом; перед каждым стоял бокал и лежал экземпляр документов. Обстановка быстро стала непринужденной.

Стул председателя оставался демонстративно пустым, и через десять минут Сэм начал подумывать, не скрасить ли ожидание еще одним бокалом шампанского, но тут у входа возникла какая-то суета, и появился сам Патримонио, непрерывно поддергивающий манжеты и приглаживающий волосы. На этот раз он выбрал черный шелковый костюм, белую рубашку и строгий галстук в голубую полоску.

Этот предмет туалета немедленно привлек внимание мисс Перкинс.

— Это же традиционный итонский галстук, — прошептала она на ухо Сэму, — а я что-то не слышала, чтобы он учился в Итоне. Какая наглость.

Патримонио наконец уселся, и презентацию можно было начинать. Первые несколько слов на своем безупречном французском сказала мисс Перкинс: она сообщила, что за документы разложены перед членами комитета, и попросила их поднимать руку, если они что-нибудь не поймут в речи Сэма.

Перед тем как начать, Сэм еще раз напомнил себе совет одного приятеля, старого корпоративного юриста: «Не надо рассказывать ничего сложного. Просто скажи им то, что собирался сказать. Повтори это еще раз. И потом скажи им то, что уже сказал два раза».

Судя по тому, что слушали Сэма внимательно, совет оказался дельным. Кроме того, члены комитета еще не вполне оправились после вчерашней презентации мадам Дюма, которая несколько часов забрасывала их прогнозами, технико-экономическими анализами, расчетными показателями, принципами ценообразования, графиками, схемами и вариантами расчетной загрузки. Презентация Сэма оказалась принципиально другой: простой и легкой для понимания, чему, несомненно, способствовало и шампанское, подливаемое в бокалы. Украдкой оглядев аудиторию, Сэм отметил, что некоторые из присутствующих слушают даже с удовольствием.

С одним существенным исключением. Председатель просидел всю презентацию с каменным лицом, решительно отказался от шампанского, несколько раз демонстративно вздохнул и то и дело поглядывал на часы. Но когда Сэм закончил, он заговорил первым.

— Как всем нам хорошо известно, — начал он, поднявшись со стула и прочистив горло, — свободных участков в Марселе мало, особенно участков, граничащих с морем. И тем не менее авторы проекта, с которым мы только что ознакомились, совершенно игнорируют это обстоятельство. Непозволительно большая площадь занята такими бесполезными, в сущности, вещами, как сад и лодочная станция с прогулочной набережной. Уже одно это говорит не в пользу проекта. Но всего хуже то, что, ограничив высоту зданий всего тремя этажами, авторы совершенно пренебрегают рациональным использованием воздушного пространства. Такой тип застройки, возможно, приемлем в Америке, — Патримонио мотнул головой в сторону Сэма, — где так много свободной земли, но мы не имеем права забывать о наших местных особенностях и ограничениях. У нас больше нет возможности расширять город по горизонтали. Для нас путь вперед — это путь вверх.

Патримонио сделал паузу, пару раз кивнул, довольный собственным афоризмом.

— Да, путь вперед — это путь вверх, — повторил он. — И я уверен, что все мои коллеги с этим согласятся.

На этом председатель закончил и, чуть приподняв брови, оглядел всех сидящих за столом: он явно ждал если не аплодисментов, то хотя бы поддержки.

Неловкое молчание прервал Сэм. Он еще раз перечислил преимущества своего проекта и главное из них то, что он задуман не ради туристов, а ради самих марсельцев. Это вызвало несколько одобрительных кивков среди присутствующих.

Патримонио нахмурился.

— Прошу извинить, — сухо произнес он, — но сейчас мне придется покинуть вас, так как я должен присутствовать еще на одном важном совещании. С членами комитета мы обсудим все позже.

С уходом Патримонио обстановка в шатре стала заметно непринужденнее. Вновь разлитое по бокалам шампанское еще больше повысило настроение, и только через час последний гость покинул шатер.

За это время мисс Перкинс успела побеседовать почти со всеми членами комитета.

— Что ж, мой дорогой, вас можно поздравить, — заявила она Сэму. — Все прошло отлично, если не считать выступления председателя. Но по-моему, оно не должно вас беспокоить. Судя по всему, его мнения никто не поддерживает. Все отзывы, которые я слышала, были определенно положительными. Интересно, как велико влияние этого Патримонио на членов комитета?

— Увидим, — пожал плечами Сэм. — Так трудно сказать. Но пару-другую рук он, конечно, выкрутить может.

— Не волнуйтесь, дорогой, — потрепала его по руке мисс Перкинс. — Знаете, они его не особенно любят. Это можно было понять по нескольким случайным замечаниям. Сейчас нам надо успокоиться и надеяться на лучшее.

«Плавучий фунт», занявший сразу два причала, был пришвартован к набережной Сен-Тропе кормой, и прохожие могли любоваться — разумеется, с почтительного расстояния — красотой его задней палубы и наблюдать за сбором приглашенных на коктейль гостей.

Весь недолгий путь от Марселя до Сен-Тропе Аннабелла провела на телефоне, созывая знакомых на импровизированную вечеринку. В итоге набралось немалое количество и тех, кто живет на Лазурном Берегу постоянно, и тех, кто проводит здесь отпуск. Две эти группы заметно различались цветом кожи: у первых загар был глубоким и коричневым, у вторых — красным, причем всех возможных оттенков: от поросячьего розового до почти бордового. Объединяла обе группы любовь к белым одеждам и крупным украшениям, а потому наблюдатели с набережной легко могли принять их за труппу летнего варьете.

«Дорогуша!», «Милочка!», «Сто лет не виделись!», «Выглядишь потрясающе! Этот ботокс и правда помог!», «Божественно!», «Ааа-ах!» — неслось со всех сторон — привычный саундтрек лета на Лазурном Берегу.

Лорд Уоппинг, пришедший после нескольких бокалов шампанского и долгого сна в каюте в отличное расположение духа, долго искал в своей гардеробной что-нибудь подходящее к случаю. Наконец он выбрал белый кафтан с золотой вышивкой, в котором, если верить Аннабелле, напоминал римского императора в его лучшей воскресной тоге. Важный и статный, он неторопливо расхаживал между гостями и уже начал забывать о своих неприятностях и радоваться жизни, когда из глубин кафтана послышалась тонкая телефонная трель.

Это был Патримонио, очень взволнованный Патримонио с удручающими новостями. Вечером после сегодняшней презентации он обзвонил членов комитета. Почти все они были в восторге от того, что услышали, и у Патримонио создалось впечатление, что некоторые из них уже приняли решение в пользу проекта Сэма.

— Вот дерьмо! — Заметив, что гости вокруг него прекратили сплетничать и начали прислушиваться, Уоппинг отошел в сторону. — По-моему, вы утверждали, что все они у вас в кармане.

— Не забывайте, что ваша презентация еще впереди. Если вы предложите им что-нибудь особенное…

Особенные предложения Уоппинга обычно сводились к взятке или применению физической силы, но последнее вряд ли было возможно в отношении семи членов комитета.

— Если купить их всех, во сколько мне это обойдется?

Целую минуту Патримонио раздумывал над возможностью оптовой покупки всего комитета.

— Вопрос очень деликатный, — заговорил он наконец. — Даже если допустить, что все согласятся, представьте, что может случиться, если это выйдет наружу или станет известно мэру… Нет, думаю, даже пробовать не стоит.

— Да уж, отличный из вас помощник. Напрягитесь же наконец! Включите голову! Что-то ведь наверняка можно сделать, чтобы от него избавиться.

Патримонио горестно вздохнул:

— Разумеется, если убедить этого американца добровольно снять свою заявку, наши шансы значительно возрастут.

Оставив своих гостей развлекаться самостоятельно, Уоппинг поднялся на пустынную верхнюю палубу. Ему надо было подумать.

Ребуль с явным удовольствием выслушал рассказ Сэма о презентации.

— Значит, единственным возражением Патримонио была эта ерунда о том, что в Марселе мало земли? И вас ни разу не прервали? Не требовали уточнений? Да, похоже, все прошло отлично. Поздравляю вас, мой друг! Но хочу и предупредить: Патримонио с Уоппингом — опасная комбинация, и без борьбы они не сдадутся. Так что не расслабляйтесь и будьте настороже. Но хватит о делах! Вы непременно должны отпраздновать свой успех и сводить прелестную мадемуазель Элену поужинать в каком-нибудь хорошем месте.

Оставив Филиппа на попечение Мими, Сэм с Эленой по совету журналиста отправились искать бистро «У Марко», надежно запрятанное где-то в районе Старого порта. У входа они долго озирались в надежде увидеть меню, но его не оказалось. Марко подавал только два блюда: стейк с картофелем фри и стейк без картофеля фри. Вдобавок к ним предлагался салат. Несмотря на это, почти все столики были заняты, в зале стоял веселый гомон, а официант влюбился в них при первых же звуках американского акцента. Он сообщил, что обожает американцев, проработал три месяца в ресторане в центре Нью-Йорка, где был поражен — époustouflé! — щедростью чаевых. Он принял у них заказ и принес кувшин красного вина.

Оно оказалось мягким, округлым и на удивление хорошим. Стейки были сочными и в меру зажаренными, а картофель фри выше всяких похвал. Но настоящим кулинарным шедевром, по мнению Элены, был салат.

— Хороший ресторан всегда можно определить по качеству заправки, — сказала она, — а эта просто восхитительна. В ней ровно столько бальзамического уксуса, сколько нужно.

Сэм скоро понял, что благодаря Филиппу они набрели на истинное сокровище — ресторан с очень коротким меню, но при этом с высочайшим качеством блюд и старомодными ценами. По словам журналиста, раньше во Франции было полно таких маленьких ресторанчиков, а теперь их вытеснили сети фастфуда. Но у Марко дела, похоже, шли неплохо. Кучка клиентов ждала у потертой цинковой стойки бара, и столики занимались сразу же, как только освобождались. В зале то и дело слышался смех, официанты были быстрыми и ловкими, а в баре сам patron, Марко, разливал пастис, обменивался шутками с завсегдатаями и улыбался, демонстрируя отсутствие переднего зуба.

Элена кусочком хлеба подобрала с тарелки остатки заправки.

— Знаешь, что мне нравится в этом ресторане, кроме еды? Он настоящий. Его не создавал никакой дизайнер. У него, наверное, случился бы приступ, побывай он здесь, но тут так здорово. Как ты думаешь, десерты у них есть?

Десерты были. Правда, только один — раnna cotta, приготовленный женой Марко, итальянкой. В толстом стеклянном стакане подавали белую воздушную смесь густых сливок и ванили, залитую карамелью.

— Божественно, — выдохнула Элена, попробовав первую ложку.

15

Средиземное море казалось поверхностью черного стекла, а высоко в небе уже сиял молодой месяц, когда «Плавучий фунт» вышел из порта Сен-Тропе и повернул на запад, к Марселю.

Лорд Уоппинг чувствовал, что должен лично наблюдать за воплощением в жизнь идеи, пришедшей ему в голову на верхней палубе, и не желал терять ни минуты. С неприличной поспешностью он распрощался со своими гостями и согнал их по трапу вниз, на причал, к большому неудовольствию Аннабеллы, совсем не желавшей расставаться с Сен-Тропе, который она считала своим духовным домом, по крайней мере летом.

— Я очень расстроена, дорогуша, — сообщила она, демонстрируя редкое умение дуться и говорить одновременно. — Форситы — ну, знаешь, Дикки и Фиона — заказали на вечер столик в «Библосе», а потом мы хотели потанцевать. И вот пожалуйста! Какая скука! Неужели непременно надо возвращаться?

— Да, непременно, — буркнул Уоппинг и добавил фразу, которая всегда безотказно действовала в подобных ситуациях: — Это бизнес.

Опыт научил его, что в голове Аннабеллы слово «бизнес» было синонимом Картье, Диора, Виттона и прочих приятных вещей, количество которых у нее заметно увеличивалось после каждой успешной сделки Уоппинга. Поэтому для Аннабеллы бизнес всегда стоял на первом месте. Она поспешно удалилась, чтобы утешиться шампанским в компании Крошки Де Салиса, а Уоппинг, оставшись в одиночестве, принялся расхаживать по пустой каюте.

Вот-вот должна была состояться презентация его проекта. В случае успеха банки от него отстанут, а в кармане прибавится немало миллионов. Презентация парижан, которую Патримонио попросту саботировал, не произвела на комитет большого впечатления. Но оставался американец. Ему вспомнились слова председателя: «Разумеется, если убедить этого американца добровольно снять свою заявку, наши шансы значительно возрастут».

Несомненно возрастут. Вот только как его убедить? Уоппинг снова припомнил два своих излюбленных метода — подкуп или насилие — и еще раз от них отказался. Если проект американца победит, он сделает на нем столько денег, что любая взятка, которую лорд может предложить, будет смехотворной, да и насилие вряд ли поможет, если только это не убийство. В любом случае заявку американец должен снять сам и добровольно. Потягивая коньяк 1936 года, лорд Уоппинг смотрел в иллюминатор и снова прокручивал в голове ту идею, которая осенила его после звонка Патримонио. Чем больше он о ней думал, тем больше она ему нравилась. И к тому времени, когда он решился переступить порог каюты, где его ждала все еще раздраженная Аннабелла, жизнь стала казаться не такой уж скверной.

Утром «Плавучий фунт» уже бросил якорь на своей прежней стоянке у Фриульских островов, и настроение на яхте заметно улучшилось. За завтраком лорд Уоппинг был воистину душой компании. Аннабелла перестала дуться, после того как ей пообещали рейд по лучшим бутикам Марселя и ланч в «Пероне». Рей Прендергаст отпраздновал изменения в обстановке шикарным английским завтраком из сосисок, бекона, яичницы, бобов и двух жирных поджаренных гренок. А экипаж просто радовался тому, что из респектабельного, буржуазного Сен-Тропе они вернулись в Марсель, где гораздо больше возможностей расслабиться и побуянить.

Выбирая первую за день сигару, лорд Уоппинг насвистывал что-то оптимистическое. Он был благодушен и расслаблен, как это обычно случается после того, как найдено решение серьезной проблемы, и решил позвать Рея Прендергаста, чтобы поделиться хорошей новостью.

— Рей, кажется, я придумал, как разобраться с этим чертовым янки и его многоквартирными бараками. Мы снимем его с забега, и сейчас я расскажу тебе как.

Прендергаст слушал, и на его лице недоверие постепенно сменялось интересом, а потом и одобрением.

— Это, конечно, немного рискованно, Билли, но вполне может сработать. Я поговорю с Брайаном и Дейвом. Главное, выбрать правильный момент. Но сначала нам надо узнать, где он живет. И еще. Нам потребуется врач, который не задает глупых вопросов. Понимаешь?

— Предоставь это мне, — кивнул Уоппинг и взмахом сигары отослал Прендергаста прочь.

Оставшись в одиночестве, он потянулся за телефоном.

— Жером? У меня к вам пара вопросов. Я тут думал над нашей маленькой проблемой, и мне надо узнать, где поселился наш приятель-американец. У вас есть его адрес?

— Разумеется. — Патримонио выдвинул ящик стола и извлек оттуда папку. — Все участники тендера при регистрации должны были предоставить контактную информацию. Сейчас найду… Да, вот он: Шемен дю Рука-Блан. Полный адрес и телефон нужны?

Пока Уоппинг записывал, Патримонио не сдержал любопытства:

— А что вы задумали?

— Так, немного того, немного сего. Да, еще один вопрос: у вас есть прирученный врач? Знаете, такой, который не задает лишних вопросов.

По чистой случайности у Патримонио нашелся и врач, он сам несколько раз пользовался его услугами после неосторожных контактов с юными леди.

— Думаю, с этим я смогу вам помочь. А для чего вам нужен врач?

— Жером, вам лучше этого не знать.

— Да-да, разумеется. Так вот, могу порекомендовать вам доктора Хофман. Немка, но очень неболтливая и очень — как бы это выразиться? — готовая к сотрудничеству. К тому же хорошо говорит по-английски.

— Женщина?

— Да. Но не волнуйтесь, она ничем не хуже любого мужчины. Позвонить ей?

Уоппинг улыбался, когда вешал трубку. День складывался даже удачнее, чем он ожидал.

После того как презентация закончилась и члены комитета получили ответы на все свои вопросы, Сэму и Элене оставалось только сидеть сложа руки и ждать решения. А потому они позволили устроить себе небольшой отпуск и поближе познакомиться с arrière-pays — окрестностями Марселя.

Они обследовали самые фешенебельные районы в округе — Люберон и Альпий, — где, как уверяют, за каждым забором прячется известный политик или кинозвезда. Они любовались розовыми фламинго в Камарге, безлюдными просторами Верхнего Прованса, заглядывали на живописные деревенские рынки и на ярмарку антиквариата в Иль-сюр-Сорге. По дороге — иногда в гаражах, иногда в замках восемнадцатого столетия — они дегустировали лучшие вина Прованса: холодное и сладкое «Бом-де-Вениз», богатые и насыщенные красные из Шатонеф-дю-Пап, благородные rosés из Тавеля.

А еще они ели, и еда была всегда хороша, а иногда и незабываема. Перед отъездом Филипп вручил им список своих любимых заведений, и они быстро переняли французскую привычку строить планы на день, ориентируясь на желудок. В часы ланча и ужина они обычно осматривали именно те достопримечательности, которые располагались поближе к какому-нибудь маленькому, но популярному ресторану, в котором творил знаменитый шеф-повар.

Неудивительно, что никакие мысли о проекте, презентации и тендерном комитете не тревожили их в эти праздные, неторопливые, наполненные солнечным светом дни. Время, казалось, остановилось. Элена была на вершине блаженства, да и Сэм чувствовал то же самое.

Тем временем где-то далеко-далеко, за миллион миль от них, проходила официальная презентация проекта Уоппинга. В помощь ему, а вернее, для того, чтобы провести презентацию от его имени, был призван Фредерик Мийе, юноша с безупречной репутацией, легко говорящий на двух языках и к тому же кузен Жерома Патримонио, перенявший его вкусы в области одежды и парфюмерии.

Уже во время выступления Фредерика стало ясно, что в зале присутствуют по крайней мере двое горячих сторонников проекта. Уоппинг и Патримонио в унисон кивали при демонстрации каждой новой схемы или графика и время от времени вполголоса подавали одобрительные реплики: «Bravo, bonne idée»[55] и «très bien» — от Патримонио, и «Так держать, малыш» и «Давай, давай!» — от Уоппинга, который с каждой минутой чувствовал себя все увереннее.

Не успел Фредерик закончить, как Патримонио вскочил на ноги и на правах председателя подвел итог тому, что они только что услышали.

— Прежде всего, позвольте мне поздравить лорда Уоппинга и его коллегу месье Мийе с безупречно проведенной и крайне интересной презентацией, — после ритуального подергивания манжет и приглаживания волос заговорил он.

Покончив с любезностями, Патримонио чуть нахмурил брови, и его лицо приобрело серьезное, искреннее и глубоко сочувственное выражение продавца, готового атаковать клиента.

— Этот проект, на мой взгляд, полностью отвечает всем нашим требованиям. С точки зрения архитектуры не сомневаюсь, что уже скоро это здание станет одной из достопримечательностей Марселя и придаст современное, актуальное звучание всей береговой линии города. Кроме того, как вы уже слышали, воплощение этого проекта поможет создать сотни рабочих мест для марсельцев. И не только на период строительства, но и на постоянной основе, ибо для эксплуатации и обслуживания всего того оборудования, о котором нам сейчас рассказали, потребуется множество рук. Пока трудно в точности подсчитать, какой именно доход принесет этот проект в городской бюджет, но, несомненно, он будет очень и очень значительным. И в конце позвольте мне сказать несколько слов о том, что я считаю самым важным, о моем пунктике, так сказать. — Тут он сделал паузу, чтобы у членов комитета было время оценить самоиронию председателя и улыбнуться. — Вертикальное пространство, джентльмены. Вертикальное пространство. Драгоценнейший ресурс, которым так часто пренебрегают. Но в этом проекте оно используется максимально, как это и должно быть. Без малейших колебаний я рекомендую членам комитета именного этого участника тендера.

Позже в баре отеля «Софитель» Уоппинг и Патримонио делились впечатлениями.

— Какие-то заторможенные ребята в этом вашем комитете, — брюзжал Уоппинг. — И вопросов почти не задавали. Как, по-вашему, им понравилось?

Патримонио не торопясь отхлебнул виски.

— Не забывайте, что эти люди зарабатывают на жизнь как раз тем, что присматриваются и выжидают. Вот и мы подождем и посмотрим. Им нужно какое-то время, чтобы все переварить. До принятия решения еще десять дней, и я использую их для некоторого лоббирования — пара ланчей, бокал шампанского после работы…

Патримонио развел руками, словно демонстрируя широкий спектр стимулов и мотиваций, доступный для человека с его положением.

Уоппинг молчал. Он думал о своем собственном методе лоббирования.

По рю де Ром Рей Прендергаст поднялся до невысокого здания, стоящего чуть в стороне от дороги. На самой блестящей из всех висящих у входа медных табличек было красиво выгравировано: «Доктор Роми Хофман». Юрист нажал на кнопку, раздался щелчок, и дверь отворилась.

Его встретил помощник доктора, здоровяк с блестящей выбритой головой, одетый в белый тренировочный костюм. Он проводил Прендергаста в пустую, абсолютно белую приемную, где на низком столике соседствовали старые номера «Штерна», «Пари Матч» и «Гала».[56] Висящий в углу телевизор транслировал рекламный ролик, в котором две молодые дамы горячо обсуждали средства при менопаузе.

Прендергаст взглянул на часы. Он сделал ошибку, придя вовремя, хотя прекрасно знал, что пунктуальность — самый ненавистный враг представителей медицинской профессии. Прождав почти двадцать минут, он наконец услышал, как механический голос из динамика приглашает его зайти в кабинет.

Доктор Хофман оказалась невысокой жилистой женщиной лет сорока, одетой в белый хирургический костюм, с висящей на шее хирургической маской. Темные волосы у нее были коротко подстрижены, а глаза скрывались под затемненными стеклами очков. Жестом она предложила Прендергасту сесть.

— Месье Патримонио предупредил меня о вашем визите. Выкладывайте, что вы от меня хотите.

Рей Прендергаст глубоко вздохнул и начал рассказ.

Для Брайана и Дейва, как объяснил лорд Уоппинг, это был последний шанс восстановить свою репутацию. Операция с журналистом прошла наполовину удачно, но все-таки этого было недостаточно для того, чтобы он перестал писать свои гнусные статейки. А уж об операции с шатром на пляже лучше вообще не вспоминать. Там они, по выражению лорда, облажались окончательно.

На этот раз промашки быть не должно. Но, как решили Брайан и Дейв после брифинга у Уоппинга, ее быть и не может, потому что такое задание как раз для них: немного детективной работы, немного слежки и чуть-чуть криминала в конце. Раз плюнуть. Они арендовали скромный «пежо», купили карту Марселя и, прибыв утром на Шемен дю Рука-Блан, заняли удобную позицию чуть в стороне от ворот нужного им дома.

Время текло невыносимо медленно. Люди приходили и уходили, но это были совсем не те люди, которые их интересовали. В машине, хоть она и стояла в тени дерева, скоро стало чудовищно жарко. А Дейва чуть не арестовали, когда один из местных жителей заметил, как он справляет малую нужду под оградой его сада.

Скоро они научились узнавать тех, кто приезжал и уезжал регулярно: горничную Нану на ее мотороллере, экономку Клодин в «Фиате-500» и шофера Оливье в большой черной машине, иногда пустой, иногда с пассажирами. Но пока еще ни разу им не удалось увидеть одинокую женскую фигуру — ту, которую они ждали. Томительные часы превратились в томительные дни, небольшое разнообразие в которые вносила только слежка за Оливье, ездившим в город с каким-нибудь поручением.

Их терпение было вознаграждено в один солнечный полдень, когда гудки подъехавшего к воротам такси пробудили Дейва от сладкой дремоты.

— Пустое, — сказал Брайан, — значит, приехало за кем-то.

Дейв навел бинокль на такси и успел увидеть, что в машине только один пассажир и это женщина.

— Есть! — сказал он. — Поехали.

Держась на безопасном расстоянии, они по извилистой Шемен дю Рука-Блан доехали за такси до центра города, потом свернули на узкую улочку у Старого порта и выехали на рю Паради. Такси остановилось у здания с фасадом из черного стекла, и они увидели, как Элена Моралес, выйдя из него, заходит в дверь с надписью: «Studio Céline Coiffure».[57]

— Прическу пошла делать, — догадался Дейв. — Это нам подходит. Главное — найти, где припарковаться.

Через десять минут ожесточенной конкуренции Брайан умудрился втиснуть «пежо» на крошечный островок как раз напротив салона, вызвав целый шквал гудков и ругательств со стороны других водителей, которых он временно заблокировал. Молодой человек в потрепанном «рено», проезжая мимо, выставил в окно руку с воздетым к небу средним пальцем.

— И тебе того же, приятель, — проворчал Брайан. Ни черта не умеют себя вести эти французы.

— Ну, теперь уже недолго осталось, — успокоил его Дейв. — Шприц подготовил?

Брайан кивнул.

Они подождали несколько минут, потом вышли из машины, пересекли улицу и уставились в окна магазина мужской одежды, расположенного рядом с салоном.

Элена вышла на улицу, зажмурилась от яркого солнца, достала темные очки, и тут к ней приблизился Брайан с картой в руке.

— Простите меня, мисс, — вежливо сказал он. — Вы хоть немного говорите по-английски?

— Да, — кивнула Элена.

— Я тут, похоже, заблудился.

Он подошел к ней поближе и развернул карту. В это время Дейв быстро подскочил сзади и одним движением воткнул в обнаженную руку женщины шприц. Эффект был мгновенным. Голова Элены бессильно повисла, а ноги подогнулись. Подхватив женщину под руки, чтобы не дать упасть, они быстро перетащили ее через улицу и засунули на заднее сиденье «пежо». Прохожие если и заметили что-то, то не подали виду. В Марселе не принято вмешиваться в такие ситуации.

Брайан довольно ухмылялся, заводя двигатель.

— А сильная штука эта гадость в пробирке!

Сэм еще раз посмотрел на часы. Шесть тридцать — время, когда по всему Марселю в предвкушении ужина начинают урчать желудки. Они с Эленой договорились пообедать с Мими и Филиппом, но где же она? Сколько времени может занять простая стрижка? Или потом она решила пройтись по магазинам и забыла про все на свете?

Он позвонил ей на мобильник, но никто не ответил. Через двадцать минут попробовал еще, и потом снова — через десять. Никто не брал трубку. К половине восьмого беспокойство достигло уже такого предела, что он решил позвонить Ребулю. Через час тот перезвонил.

— Мои люди проверили все полиции и больницы. Никаких сведений о несчастном случае с кем-то похожим на Элену нет. Мне очень жаль, друг мой. Но мы не остановимся, будем искать дальше.

Весь этот ужасный вечер Сэм провел в обществе Мими и Филиппа. Они снова и снова безрезультатно звонили Элене. Филипп поднял все свои связи: информаторов, завсегдатаев ночных заведений, владельцев баров и клубов, приятеля, который владел частной сетью машин «скорой помощи». Нигде ничего. Вечер незаметно перешел в ночь, которая стала для Сэма самой долгой, мрачной и бессонной.

Устав мерить шагами спальню, он в отчаянии еще раз набрал номер. На этот раз ему ответили.

— Мы надеялись, что вы позвоните, — голос на том конце звучал как-то странно, словно его специально искажали, но вполне разборчиво.

Сэм сделал над собой усилие.

— Где Элена? — спокойно спросил он.

— С ней все в порядке.

— Дайте мне с ней поговорить.

— Боюсь, это невозможно. Она так сладко спит, жалко ее будить.

— Где она? Кто вы?

— Вам не нужно этого знать. А сейчас слушайте меня внимательно. Мы вернем вам мисс Моралес целой и невредимой, как только вы добровольно и без всяких условий снимете свою заявку с тендера. Можете придумать любую причину, кроме настоящей, разумеется. Вам ясно? Позвоните мне на этот же номер, когда все сделаете. И советую поспешить.

— А откуда мне знать, что вы сдержите слово?

— Неоткуда.

— Почему я должен вам верить?

— А у вас есть выбор?

В трубке раздался щелчок, и телефон замолчал.

16

Филипп уже допивал на кухне первую утреннюю чашку эспрессо, когда вошел измученный и небритый Сэм в мятой одежде и с зажатым в руке мобильным телефоном.

— Ничего нового? — спросил Филипп.

Сэм потряс головой. Когда ночью он сообщил журналисту о телефонном разговоре, тот заново обзвонил своих знакомых в полиции и больницах, информаторов, связанных с миром криминала, и даже службу спасения. Как и прежде, результат был нулевой. Приходилось признать тот крайне неприятный факт, что человек, говоривший с Сэмом, не блефовал: Элена действительно была похищена.

Филипп сел рядом с Сэмом, обнял его за плечи и поморщился, когда от этого движения у него хрустнули сломанные ребра.

— Знаю, тебе сейчас тяжело, но давай попробуем рассуждать логически. Dʼaccord?[58]

Сэм тяжело вздохнул и кивнул.

— Это не похищение ради выкупа, раз денег у тебя не требовали, — продолжил Филипп. — Тебе совершенно ясно дали понять, что от тебя требуется и как это должно быть сделано. Кроме того, этот тип говорил по-английски. Акцент у него был?

— Трудно сказать, когда голос намеренно искажен.

— Да, это типичная картина. — Филипп потряс головой. — Черт, я уже выражаюсь, как коп. Но все-таки, как тебе кажется, это был голос англичанина или француза, говорящего по-английски?

Сэм припомнил, что человек говорил по-английски вполне уверенно.

— Знаешь, сейчас я точно могу сказать, что это был англичанин. Французам трудно произносить английские слова, которые начинаются с «х». У этого парня проблем точно не было.

— Ясно. Значит, тебе звонил англичанин, который хочет, чтобы ты снял свой проект с конкурса. Кому это нужно? Кто от этого выиграет? Кто это может быть, кроме Уоппинга или кого-то из его шайки?

Филипп встал и налил себе еще кофе.

— Это точно он. — Филипп посмотрел на Сэма и пожал плечами. — Понять это в принципе не сложно. Но теперь надо вычислить, где они прячут Элену. Имей в виду, что Марселя он не знает, а потому вряд ли держит ее в какой-нибудь съемной квартире. Уверен, что Патримонио он не станет втягивать в это дело. Тогда тот превратится в соучастника преступления, а это чересчур рискованно. Поставь себя на место Уоппинга. Ему надо спрятать Элену в каком-то надежном укрытии, которое он полностью контролирует. И что это может быть за место?

— Яхта?

— Вот именно. На «Плавучем фунте» нет посторонних и никто не может случайно на нее натолкнуться. Если что, он может просто уплыть. К тому же у него там есть вертолет. Так что давай считать, нам известно имя похитителя и место, где он держит Элену. Теперь самый трудный вопрос: как туда попасть?

— Филипп, подожди минутку. А как же полиция? Разве они не могут обыскать яхту?

Филипп медленно покачал головой и вздохнул:

— У нас тут не любят ссориться с богатыми иностранцами. Это плохо для бизнеса. В Марселе и так хватает проблем с репутацией. Но еще важнее, причем гораздо важнее, то, что у нас нет никаких доказательств: ни улик, ни записи телефонного разговора, ни свидетелей. Одни теории, да и те на словах. А без доказательств ни один коп не поднимется на борт частного судна.

— А разве у тебя нет хороших знакомых в полиции? Какого-нибудь инспектора?

— Ты об Андреи? Он уже на пенсии. Уехал на Корсику и занялся производством сыра.

Все утро Сэм мучился сознанием своей беспомощности, но сейчас ему на смену пришла злость. Какое право они имеют использовать Элену как разменную монету в своей игре? Ему хотелось действовать, причем немедленно и желательно так, чтобы в процессе лично сломать Уоппингу шею. Бессонная ночь была забыта, он чувствовал необычайный прилив энергии.

— Ладно, но обыскать яхту так или иначе надо. Если нельзя привлечь полицию, значит, надо придумать что-нибудь, выглядящее более-менее официально. Иначе на борт нас не пустят.

Его прервал звонок мобильного. Дрожащей от волнения рукой Сэм схватил телефон. Это был Ребуль, спешивший узнать последние новости. Услышав о звонке шантажиста, он пришел в ужас:

— Сэм, я даже не знаю, что сказать! Это моя вина, ведь я втянул вас в эту историю. Знайте, что можете рассчитывать на меня, я готов оказать любую помощь, которая понадобится. Любую. Как вы собираетесь действовать?

— Как раз сейчас решаем. Я вам позвоню.

Пока он разговаривал по телефону, на кухню спустилась растрепанная, еще не до конца проснувшаяся Мими. Она подошла к Сэму сзади и обняла его.

— Ничего нового?

Сэм покачал головой и поцеловал ее в лоб. Он был очень горячим.

— Мими, что с тобой? У тебя же температура.

— Да, ничего серьезного. Схватила какой-то вирус. Скоро поправлюсь.

Иногда сознание делает странные кульбиты и рождает удивительные ассоциации. Вирус Мими заставил Сэма вспомнить об опасном периоде в истории Марселя.

— Послушайте, вы оба об этом наверняка знаете больше. Кажется, в восемнадцатом веке в Марселе была эпидемия чумы? Я где-то читал об этом.

— Да, в тысяча семьсот двадцатом году, — не скрывая удивления, подтвердил Филипп. — Началась из-за того, что никто не соблюдал карантинных правил. Люди умирали тысячами.

— Так что сейчас эти правила, вероятно, соблюдаются?

— Разумеется. А за последнее время из-за нелегальных иммигрантов их даже ужесточили. А в чем дело?

— Предположим, что поступило сообщение о каком-то инфекционном заболевании, которое может проникнуть в Марсель морским путем, с судна, пришедшего, скажем, с Берега Слоновой Кости. Разве санитарные власти не организуют срочные медицинские проверки на судах, чтобы убедиться, что зараза не распространяется?

Впервые за все утро Филипп улыбнулся.

— Кажется, я понял, к чему ты ведешь. Несколько представителей санитарных учреждений в сопровождении пары копов будут инспектировать все суда с иностранной припиской.

— И начнут с яхты Уоппинга?

— Точно. Но только поздно вечером, когда никто не ожидает гостей.

Через десять минут они уже составили список необходимых покупок, и Сэм позвонил Ребулю.

— Франсис, у нас появилась идея, но чтобы ее осуществить, потребуется полицейский скоростной катер, пара парней, которые сойдут за полицейских, и кое-какие медицинские штучки. Сегодня ночью. Вы можете нам помочь?

— С катером проблем не будет, — ответил Ребуль не раздумывая. — С медицинскими штучками тоже. С полицейскими… Пожалуй, я знаю подходящих людей. Дайте мне немного времени, чтобы все организовать, а через час встретимся в частном терминале аэропорта Мариньян. На всякий случай захватите паспорт. По дороге расскажете мне, что вы там придумали.

— Куда мы полетим?

— На Корсику, мой друг. На Корсику.

Сэм положил трубку и покачал головой:

— До чего же проста жизнь, если ты миллиардер. Похоже, все уже устроилось.

Филипп мерил шагами кухню и умирал от любопытства.

— Ну что?

— Через час летим с Ребулем на Корсику. Наверное, для того, чтобы забрать оттуда двух фальшивых копов.

Сэм подошел к Мими, свернувшейся в кресле, и еще раз поцеловал ее в горячий лоб — на удачу.

— Никогда не забуду, что это ты подсказала мне идею. А сейчас выпей-ка аспирин и возвращайся в постель.

Когда Сэм прибыл в частный терминал аэропорта, Ребуль уже был там и разговаривал по телефону. Увидев Сэма, он прекратил разговор, подошел и обнял его.

— Мне так жаль. Очень жаль.

На самом деле сейчас Сэм чувствовал себя гораздо лучше, чем несколько часов назад. Он больше не ждал, он действовал, а это лучшее лекарство почти от всех бед.

— У нас все получится, — заверил он Ребуля, похлопав того по плечу. — Должно получиться, если найдем подходящих людей.

— Сами увидите, — сказал Ребуль. — Поднимемся в самолет, и по дороге я вам о них расскажу.

Еще раз Сэм поразился тому, как мало времени проходит от входа в аэропорт до взлета, если вы являетесь владельцем собственного самолета. Несколько шагов до трапа. Короткий проезд вслед за специальной машиной до точки, где начинается разгон. Разгон. Взлет. Общее время регистрации (которой не было) и посадки — три минуты.

Второй пилот принес им кофе, и Ребуль приступил к рассказу. Для начала он назвал имена двух джентльменов, с которыми им предстояло встретиться: братья Флориан и Джозеф Фигателли, больше известные как Фло и Джо. Ребулю принадлежала большая часть акций отеля, которым управлял их отец, и он знал мальчиков с детства. После того как управляющий отелем погиб в результате несчастного случая на охоте, Ребуль взял его сыновей под свое крыло и предложил им поступить в университет. К великому огорчению их матери и при полном одобрении Ребуля, оба юноши захотели получить образование в Лас-Вегасе, где небольшой, но очень престижный колледж обучал искусству управления отелями класса «люкс».

Разумеется, английский язык был важной частью учебной программы. Кроме того, им объяснили все тонкости отельного менеджмента, включая опасности, подстерегающие управляющего при найме нелегальных иммигрантов, показали исключительную важность чистых ногтей, обучили искусству увеличения чаевых, а также оборонительным действиям на случай, если важный гость, например сенатор Соединенных Штатов, будет пойман с поличным в номере с парой местных проституток.

Фло и Джо окончили колледж с отличием, за что напоследок получили черные шелковые футболки с вышитым золотом девизом города: «Все, что случается в Вегасе, в Вегасе и остается». Подготовленные таким образом, они вернулись в свой родной город Кальви и взялись за управление отелем. Справлялись они хорошо и скоро расширили свой бизнес: теперь он включал несколько баров на пляже и в городе, а также несколько предприятий, деятельность которых нельзя было назвать абсолютно легальной.

— Но они славные ребята, — закончил Ребуль, — и я им доверяю.

— Но они должны выглядеть как официальные лица, Франсис. Что насчет формы?

Ребуль легонько постучал себя по носу.

— А у них уже есть настоящая полицейская форма. Даже не представляю, зачем она им понадобилась. Лучше не спрашивать.

Самолет уже начал посадку, когда Ребуль обратился к Сэму.

— Мы не обсудили одну вещь, — сказал он. — Вы упоминали врача. Где мы его возьмем?

— Он перед вами.

— Вы? Но это невозможно. Вы же с ними знакомы. Они вас узнают.

— Вряд ли, если на мне будет маска, перчатки, очки, белый костюм и шапочка, как у хирургов. Они увидят только мои брови.

Ребуль задумчиво потер подбородок:

— Возможно. Но голос? Они узнают ваш акцент.

— А я не стану говорить по-английски. Вернее, я вообще не буду с ними говорить. Этого не потребуется. У меня есть секретное оружие.

— Какое?

— Двуязычная медсестра.

* * *

Городок Кальви, в котором согласно легенде родился Наполеон, — один из самых красивых на острове. Построенная на мысе шесть веков назад крепость возвышается над узкими извилистыми улочками, с которых открывается великолепный вид на море. В небольшом баре на одной из них Сэм и Ребуль договорились встретиться с братьями Фигателли.

«Пуркуа па» выглядел так же, как сотня других баров на Средиземном море: рыбацкие сети, футбольные плакаты, на стене в рамочке — фотография Джонни Холлидея[59] с автографом, телевизор с плоским экраном и несколько прекрасных старинных зеркал, через сероватую поверхность которых на них, казалось, смотрело само время. Этот бар братья выбрали потому, что он им принадлежал и в нем имелось удобное подсобное помещение, в котором они могли спокойно поговорить.

— Вы пришли первыми, — сообщила девушка за стойкой бара Сэму и Ребулю. — Но они уже едут. Пройдите за мной, пожалуйста.

Она провела их в небольшую комнату, наполовину заставленную ящиками с пастисом и корсиканским виски. Из всей обстановки — только простой деревянный стол с четырьмя стульями. Пока они рассаживались, девушка вернулась с двумя чашками кофе, двумя рюмками и бутылкой из темно-зеленого стекла с написанной от руки этикеткой «Фло и Джо».

Ребуль заметил, что Сэм поглядывает на бутылку.

— Это myrte, — объяснил он, — местный ликер. Его производят из мирта. Здесь его иногда называют «завтраком рыбака». — Он наполнил рюмки и вручил одну Сэму. — Выпьем за Элену и ее скорое возвращение.

Сэм осторожно глотнул. Ликер был густым и сладким как мед, немного терпким и очень крепким.

— Хорошо, — одобрил Сэм. — Они сами его делают?

Ребуль так и не успел посвятить его в тайны изготовления ликера, потому что в этот момент дверь открылась и в комнату вошли братья Фигателли; каждый держал в руках по увесистой сумке. Они набросились на Ребуля с таким воодушевлением, что даже испугали Сэма: тискали его, целовали, обнимали и хлопали по всем местам.

— Сису, до чего приятно тебя видеть! Куда ты пропал? Что у тебя за дело? Как зовут твоего друга?

Ребулю наконец удалось представить Сэма, и каждый из братьев едва не раздавил ему руку. Мускулистые, крупные, черноволосые и синеглазые — сочетание, которое иногда встречается на берегах Средиземного моря, — они показались Сэму людьми опасными и ловкими. «Серьезные ребята», как сказал о них Ребуль.

— У нас не очень много времени, — сказал Франсис, взглянув на часы. — Вы принесли полицейскую форму?

Братья кивнули.

— Хорошо. Тогда постараюсь быть кратким.

Через полчаса они уже вчетвером ехали в аэропорт. На Сэма произвело впечатление то, как братья вели себя во время брифинга: они внимательно слушали, ничему не удивлялись и задавали только уместные вопросы. Только теперь он немного успокоился и позволил себе надеяться на лучшее. Оставалось договориться с медсестрой.

Он позвонил ей из самолета:

— Дафна, это Сэм. У меня тут серьезная проблема. Вы не могли бы подъехать ко мне домой примерно через час?

— Во что вы впутались, шалун? Конечно, я приеду.

Дафна Перкинс повесила трубку и даже порозовела от приятного предвкушения. Сегодня вечером она собиралась в гости к друзьям, там ее ждал вист и скучные разговоры, но Сэм наверняка предложит что-то более увлекательное. У него вообще очень интересная жизнь. Такой озорник.

Элена пошевелилась, открыла глаза и попробовала сесть. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота, во рту совсем пересохло, а в глазах все двоилось. Она даже не заметила, что в темной каюте рядом с ней кто-то сидит, и едва почувствовала, как в руку вонзилась игла. Через минуту она опять спала.

* * *

— У вас не найдется бутылочки портера, дорогой? На улице такая жара.

Сэм заглянул в холодильник. Портера там не оказалось, зато было немецкое пиво. Сэм налил его в бокал и поставил перед Дафной. Она сделала большой, долгий глоток и удовлетворенно вздохнула:

— Вот так-то лучше. Спасибо, мой дорогой. Дорога раскаленная, а в моем бедном «ситроене» нет кондиционера. — Она еще раз глотнула и промокнула губы кружевным платочком. — Ну, теперь говорите, что у вас произошло.

Выслушав рассказ, Дафна сжала губы от негодования.

— Какие негодяи! — воскликнула она. — Высечь бы их хорошенько! Бедная, бедная девочка. Чем я могу вам помочь?

Сэм подробно рассказал ей о подготовке к спасательной операции.

— Врачом буду я, — объяснил он, — но в этом и заключается проблема. Я могу изменить внешность, но не могу изменить голос. Поэтому я буду изображать французского врача, который ни слова не говорит по-английски. Тут в игру вступите вы: исполните роль медицинского работника, моего ассистента, а заодно и переводчика. Проще говоря, будете сестрой Перкинс, правой рукой доктора. — Он вопросительно посмотрел на нее. — В том случае, конечно, если вы согласитесь.

Дафна просияла, и другого ответа уже не требовалось.

— Как интересно! — воскликнула она. — Разумеется, я согласна.

— А у вас, случайно, не найдется формы медсестры?

— Давно уже мужчины не задавали мне подобных вопросов, — вздохнула она, чуть поджав губы. — Нет, формы у меня нет, но я могу попросить ее у подруги, которая работает в «Ла Тимон». Это большая больница, там всего много. А стетоскоп тоже захватить?

— Не помешает, — кивнул Сэм. — Возьмите два.

Они договорились, что Дафна вернется часов в девять, а в десять они отправятся в Старый порт. Наблюдая, как она выезжает за ворота на стареньком «ситроене», Сэм мысленно салютовал ей. Неудивительно, что Британская империя продержалась так долго, раз в ней рождаются подобные женщины.

Филиппа и Мими Сэм застал у бассейна. Закутанная в одеяло Мими спала в шезлонге, а Филипп в воде делал предписанные врачом упражнения. Увидев Сэма, он, морщась от боли, выбрался на бортик.

— Очень странно, — пожаловался он, — в воде могу двигаться как угодно, а на суше… уу-ух. — Он снова поморщился. — Как дела?

— Медсестру я завербовал. Это мисс Перкинс, которая переводила презентацию. Потрясающая женщина. Приедет сюда в девять со всей амуницией. Если хочешь, можешь попросить ее померить Мими температуру.

— А твоя форма?

— За ней поехал Оливье. Двое корсиканцев тоже подтянутся сюда в девять. Уедем все вместе. Если мы сядем в катер сразу после десяти, то попадем на яхту как раз между ужином и отбоем. Думаю, это самое лучшее время. Если повезет, все они будут пьяны.

— А место для журналиста-инвалида в катере найдется?

— Даже не мечтай. Просто взгляни на это с другой стороны: ты получишь потрясающий сюжет, даже не замочив ног.

17

Теплый и тихий марсельский вечер сулил ясную, безветренную ночь. Хороший знак, подумал Сэм. Строя планы, можно предусмотреть все, кроме погоды. В открытом катере дождь и завывающий мистраль могут здорово испортить настроение пассажирам, а видит бог, у их экспедиции хватало проблем и без того.

Он взглянул на часы: восемь тридцать. Пожалуй, пора превращаться в доктора Жину, специалиста по тропическим инфекциям. Он зашел в спальню, где на кровати уже было разложено все его облачение, добытое Ребулем: белые хирургические штаны и куртка, белые резиновые туфли, белая хирургическая шапочка, маска и потертый докторский чемоданчик. Рядом лежали две покупки, которые Сэм сам сделал этим утром: новейшая модель измерителя освещенности вроде той, что используют профессиональные фотографы, и пара тяжелых очков в черной оправе с простыми стеклами.

Сэм разделся. Интересно, полагается ли настоящему врачу носить какое-нибудь специальное, одобренное медицинскими властями белье? Черт его знает. Он надел костюм, маску, очки, шапочку и подошел к зеркалу. Резиновые туфли неприятно скрипнули по паркету. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Сэм почувствовал прилив адреналина. Осталось уже немного.

Он проверил содержимое чемоданчика. В нем было достаточное количество градусников, чтобы измерить температуру всего экипажа, несколько пар латексных перчаток, фонарик, запасная маска и полдюжины заряженных шприцев. Во втором отделении чемоданчика имелись бинты, марлевые повязки, антисептик и стетоскоп. Сэм был готов ко всему. Оставалось только найти пациента.

Он спустился в гостиную, и Мими с Филиппом осмотрели его с ног до головы. Мими объявила, что он выглядит совершенно другим человеком. Правда, немного устрашающим, добавила она.

Филипп тоже обошел его со всех сторон.

— Здорово, — кивнул он. — Узнать невозможно. Может, посмотрите на мои ребра, доктор? Нет, серьезно, тебя даже Элена не узнает.

Сэм опустил на шею маску, снял очки и шапочку и опять посмотрел на часы. Стрелки, казалось, не двигались.

— Тяжело ждать? — сочувственно спросила Мими.

— Еще как.

Они услышали, как по гравию прошуршали колеса, а потом хлопнули дверцы машины. Сэм открыл дверь. В гостиную вошли братья Фигателли со своими большими сумками, и комната сразу показалась меньше.

— Вы уже переоделись, Сэм? Готовы ехать? Мы сейчас из Старого порта, смотрели, что за катер. С ним все в порядке, и с погодой нам повезло. Море вот такое… — Джо провел ладонью в воздухе, словно рисуя прямую линию.

Сэм познакомил братьев с Мими и Филиппом, а потом отвел их в спальню переодеваться. Тут вновь послышались звуки подъезжающей машины — на этот раз «ситроен» мисс Перкинс. Последний член команды явился.

Дафна была безукоризненной медсестрой. Вместо обычной довольно игривой прически она закрутила сзади суровый узел. В кармане белой накрахмаленной куртки сверкал целый ряд термометров. К другому карману были приколоты медицинские часы на черной ленте. Накрахмаленная белая юбка, белые носки, белые туфли и небольшой планшет с зажимом и ручкой завершали образ. Флоренс Найтингейл[60] могла бы ею гордиться.

— Идеально, — сказал Сэм. — Просто идеально.

— Надеюсь, что так, мой дорогой. Я немного задержалась, потому что пришлось заново крахмалить костюм. Нынешние девушки вечно не докладывают крахмал и потому выглядят какими-то помятыми. Я так не могу.

Мими и Филипп, замерев, смотрели на это видение в белом.

— Это Дафна, — спохватился Сэм и представил ее друзьям. — Она наше секретное оружие.

Последовал обмен рукопожатиями и улыбками, и Филипп уже собирался спросить, какую функцию на борту будет выполнять секретное оружие, когда Дафна взглянула за его плечо и ахнула:

— Бог мой, что за крупные юноши!

Переодевшись в полицейскую форму, Фло и Джо, казалось, еще больше увеличились в размерах, а пистолеты и прикрепленные к ремням наручники сделали их вид даже угрожающим. Совершенно синхронно они отдали честь, сняли свои фуражки и ухмыльнулись.

— Флориан и Джозеф, — представил их Сэм, — но, кажется, они предпочитают, чтобы их называли Фло и Джо.

— Конечно, так куда симпатичнее, — согласилась Дафна. — Но как же их различать?

— Я тот, что покрасивее, — хором откликнулись братья.

Сэм пригласил всех в столовую и усадил вокруг стола.

— Я хочу обсудить с вами некоторые моменты. Останавливайте меня, если будут вопросы. Договорились? — Он обвел глазами обращенные к нему внимательные лица и улыбнулся. — Прежде всего, спасибо, что согласились мне помочь. Ситуация паршивая, и не знаю, что бы я без вас делал. Нашему другу, — он кивком указал на Филиппа, — уже досталось от этих людей, и, когда я думаю, что у них в руках Элена, я чувствую… Ну, уверен, вы и сами понимаете, что я чувствую. Так что, спасибо. Спасибо вам большое.

Сэм помолчал, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями.

— Итак, проблема номер один: как попасть на яхту Уоппинга? Думаю, для начала поможет ваша полицейская форма, а потом мы расскажем им сказку о страшном вирусе, обнаруженном в порту. Надеюсь, этого будет достаточно. — Он повернулся к братьям Фигателли. — На катере ведь есть мегафон?

Флориан кивнул и поднял кверху большой палец.

— Хорошо. Теперь предположим, что санитарной команде удалось подняться на борт. Здесь вы, Дафна, сыграете главную роль. Помните, что я французский врач и не говорю по-английски. Поэтому вы с самого начала скажете, что общаться с ними будете вы. Если понадобится, мы можем тихонько переговорить где-то в уголке так, чтобы они не слышали моего голоса. Пока все ясно?

Все сидящие за столом дружно закивали.

— Дальше, — продолжил Сэм, — я хочу, чтобы один из полицейских — вы, Фло, — поднялся со мной и Дафной на борт. Джо останется на катере на случай, если кто-нибудь попытается удрать. Теперь о самом трудном. Мы не знаем, что найдем на борту яхты. Мы не знаем расположения кают и других помещений. Я очень рассчитываю на фактор внезапности. Они ведь не ждали нашего появления и, возможно, просто заперли Элену в одной из кают.

Сэм остановился и опять оглядел стол.

— Если это так, они могут отказаться открыть дверь. Тут в дело вступит Фло. Через Дафну он объяснит им, что они препятствуют действиям властей и, если они не откроют дверь, он ее вышибет. На яхте находятся одни англичане, и вряд ли они захотят ссориться с иностранным полицейским.

Тут Филипп поднял руку.

— Допустим, все пойдет по плану и вы найдете Элену, — заговорил он. — Как вы собираетесь забрать ее с яхты? Уоппинг и его команда вряд ли будут спокойно смотреть, как вы ее увозите, и махать вам вслед.

— Мы уже обсуждали это по дороге с Корсики, кивнул Сэм. — Как только мы обнаружим Элену, Фло достанет свой большой страшный пистолет и выстрелит… в воздух, в потолок, в иллюминатор — не важно. Выстрел, прозвучавший под самым ухом, обычно оказывает на людей следующий эффект: они пугаются и замирают. Кроме того, выстрел станет сигналом для Джо, и он поднимется на борт. Так что у нас будет уже двое вооруженных мужчин. Не думаю, что кто-то станет особенно дергаться, если на него направят два пистолета. А еще у нас с Дафной полдюжины шприцев с мощным анестетиком — одна порция свалит и слона. И как я уже говорил, на нашей стороне фактор внезапности. Так что все будет нормально. Еще вопросы есть?

Фло поднял руку.

— Нам нужны шесть рюмок, — заявил он и вытащил из-под стола темно-зеленую бутылку. — Следует выпить за успех.

Сэм засмеялся, почувствовав, как спало напряжение в комнате.

— Почему бы нет?

Мими отправилась за рюмками, а Дафна осторожно спросила у Джо, что там, в темной бутылке.

— Миртовый ликер, chére madame, знаменитый корсиканский напиток. Очень хороший. Я делал его сам. В семье Фигателли есть обычай выпивать по рюмке каждый раз, когда беремся за важную работу. Он и правда приносит удачу.

Рюмки были наполнены, тост произнесен, и мисс Перкинс, попробовавшая ликер впервые, расплылась от удовольствия.

— Боже, как вкусно! Знаете, он немного напоминает «Оубриджес». — Заметив, что никто ее не понял, она пояснила: — Это такой сироп от кашля. Нам его давали в школе. Очень вкусный и, представляете, вызывал привыкание. У нас все девочки только и мечтали, чтобы простудиться и начать кашлять.

Она допила то, что оставалось в рюмке, взглянула на часы, приколотые к карману, и встала.

— От этого ликера я стала сильнее льва и теперь готова на все.

Подойдя к машине, Сэм оглянулся на дом. Филипп и Мими стояли в светящемся дверном проеме и махали им руками. Филипп поднес к уху кулак с вытянутыми мизинцем и большим пальцем.

— Позвони нам, как только ее найдете.

Тревога вернулась, когда машина пробиралась к Старому порту. Сэм достал из чемоданчика шприцы и три из них передал Дафне.

— Средство действует очень быстро, вену искать не обязательно. Просто ткните в шею, руку, запястье, в любое место, где увидите полоску голой кожи.

Дафна кивнула и аккуратно уложила шприцы в пустой нагрудный карман.

— Хорошо бы не перепутать их с градусниками, — вздохнула она.

В Старом порту за столиками кафе еще сидели последние клиенты, наслаждающиеся вечерним теплом. На длинном причале было пусто и так тихо, что они слышали поскрипывание снастей пришвартованных лодок. Фигателли шли впереди, показывая дорогу. Они уже подошли к катеру, когда Сэм заметил одинокую машину, стоящую в самом конце причала. Ее фары несколько раз моргнули. Все остановились и смотрели, как Сэм идет к машине.

Стекло бесшумно опустилось, и Сэм увидел знакомое лицо Франсиса Ребуля.

— Я подожду здесь, пока вы не вернетесь, — сказал он, высунулся из окна и схватил Сэма за руку. — Удачи, друг мой. Удачи.

18

— Не так быстро, Джо, — попросил Сэм, отирая с лица соленые брызги. — Я хочу подняться на яхту сухим.

Он опять посмотрел на часы, а потом перевел взгляд на мисс Перкинс. В профиль, с поднятой головой и воинственно выпирающей грудью, она напомнила Сэму фигуру, вырезанную на носу парусника. Почувствовав его взгляд, Дафна обернулась и улыбнулась ему.

— Какое приключение! — сказала она и добавила уже серьезнее: — Я тут подумала: вдруг кто-то из них спросит меня, как называется болезнь, которую мы ищем. Что им сказать?

— Слава богу, что вы мне напомнили. Простите, я доложен был сказать об этом раньше. Ее научное название — тропический спастический парапарез. Я несколько лет назад столкнулся с ней в Африке. Там мы ее называли конголезской дизентерией. Болезнь действительно страшная: слабость, лихорадка, судороги, рвота и смерть.

— Прекрасно, — кивнула Дафна.

— Самое главное, она передается воздушно-капельным путем. Если инфицированный чихнет на вашу одежду, носовой платок или подушку, вирус будет сохранять активность в течение нескольких часов. На начальной стадии выявить его невозможно. Человек не знает, что заражен, пока не проявятся первые симптомы.

— А лекарство от него есть?

— Полная принудительная очистка организма, но и она помогает только в первые сорок восемь часов.

— Что ж, это заставит их задуматься, — кивнула Дафна. — О, посмотрите! Какая красавица!

Они только что обогнули мыс острова Ратоно, свернули в пролив и увидели в бухте залитый электрическим светом «Плавучий фунт» — воплощенную в жизнь мечту о красивой жизни. Даже Фигателли были впечатлены.

— Посмотри на корму, — подтолкнул Джо брата. — Видишь вертолет? Да, ничего себе яхточка. Très sérieux![61]

Сэм наклонился к ним:

— Послушайте, Джо. Когда мы поднимемся на борт, встаньте как-нибудь так, чтобы видеть вертолет. Если им понадобится скрыться, они наверняка воспользуются им.

Джо кивнул, сбросил скорость и на тихом ходу подвел катер к борту яхты. В свете, льющемся из окон кают-компании, они разглядели силуэт матроса, который курил, облокотившись о поручни. Потом он швырнул окурок в море и скрылся внутри.

Катер тихо подплыл к главному трапу и остановился, чуть покачиваясь на волнах.

— Ну что, — сказал Сэм, — начали. Покричите-ка им.

Фло взял мегафон и потребовал разрешения подняться на борт. Они немного подождали, но никто не ответил.

— Наверное, они не понимают по-французски, — предположила Дафна. — Дайте его мне.

Она покрепче ухватила мегафон и поднялась с лавки.

— Эй! На палубе! Ахой! Ее мощный голос разносился над морем и отражался от борта яхты. — Санитарная служба! Чрезвычайная ситуация! Повторяю, чрезвычайная ситуация!

Слева от кают-компании открылась дверь, из нее вышла одинокая фигура, подошла к борту и уставилась на катер.

— Эй, вы! Молодой человек! Повторяю: чрезвычайная ситуация. Спустите трап, чтобы врач мог подняться на борт. И поживее!

Рядом с первой показалась вторая фигура, и после короткого совещания трап был спущен. Дафна на удивление проворно поднялась по нему на яхту, за ней последовали Сэм и Фло.

Она с ног до головы оглядела двух членов экипажа и, видимо, решила, что их статус недостаточно высок.

— Мне надо немедленно переговорить с кем-нибудь из вашего начальства, — объявила Дафна. Матросы смотрели на нее с удивлением, и она повысила голос. — Немедленно!

Сейчас маскировке Сэма предстояло пройти первую серьезную проверку. Он поправил маску и очки, напомнил себе, что не говорит по-английски. В этот момент к ним приблизился похожий на гнома человечек, шаркающий в темноте.

— Что все это значит? — сердито спросил он.

Рей Прендергаст был очень недоволен. Только что, устав от невыносимо напряженной обстановки в кают-компании, он закрылся у себя и собрался спокойно посмотреть любимый старый фильм, в котором Джон Уэйн единолично покоряет Иводзиму,[62] — и вот пожалуйста.

Он резко развернулся к Сэму.

— Кто вы такой и какого черта вам тут надо? — спросил он.

Сэм поглядел на Дафну и беспомощно пожал плечами, изображая полное непонимание. Она шагнула к Прендергасту.

— Этот джентльмен — доктор Жину, — глядя на него сверху вниз, объяснила она. — К сожалению, он не говорит по-английски, но я буду переводить. Боюсь, у нас для вас есть очень неприятная и тревожная новость.

Она повернулась к Сэму и по-французски протараторила ему все, что только что сказала. Сэм махнул рукой, предлагая ей продолжать.

— Существует серьезная вероятность, что двое матросов с судна, недавно прибывшего из Кот-дʼИвуара, заражены тропическим спастическим парапарезом. Это вирусная инфекция, приводящая к мучительной смерти, если не выявить ее на ранней стадии. Болезнь очень заразна.

Мисс Перкинс сделала паузу, чтобы проверить, как действуют на собеседника ее слова, и с удовольствием обнаружила, что враждебное выражение сменилось просто хмурым.

— Санитарные службы порта, — опять заговорила она, — сочли ситуацию чрезвычайной и послали несколько групп медиков, в том числе и нас, обследовать экипажи всех судов, недавно прибывших во Францию.

— Послушайте, — прервал ее Прендергаст, снова раздражаясь. — При чем тут мы? Эта яхта пришла сюда из Англии. Мы и близко не подходили к этому чертовому Кот-дʼИвуару.

— Простите, но инструкции руководства порта не оставляют места для сомнений. Вполне возможно, что кто-то из членов вашего экипажа вступал в контакт с матросами зараженного судна. Вы можете гарантировать, что такого не было?

Прендергаст молчал.

— Конечно не можете, — продолжала Дафна, — и поэтому, боюсь, нам придется проверить все помещения судна на наличие инфекции. Вы можете не беспокоиться: доктор Жину справится с этим очень быстро. Думаю, начать следует с кабины капитана, а осмотреть все остальное. Это будет наиболее удобно для всех.

Прендергаст перестал жевать нижнюю губу.

— Мне надо поговорить с владельцем, — буркнул он и скрылся в кают-компании.

Они остались на палубе одни.

Мисс Перкинс подмигнула Сэму:

— Пока все идет хорошо, мой дорогой.

Фло, неслышно расхаживающий по палубе, подошел спросить, должен ли он присутствовать при осмотре кают.

— Конечно, — ответил Сэм. — Когда мы найдем Элену, нам понадобитесь и вы, и ваш пистолет.

Только через десять минут Прендергаст вернулся, на этот раз в сопровождении Уоппинга с бокалом бренди в руке; его тучное тело было завернуто в бордовый шелковый халат. Бегло взглянув на Сэма и Фло, он повернулся к Дафне:

— Это вы здесь говорите по-английски? Давайте подойдем к делу с практической стороны. Почти все на яхте уже спят, и, я уверен, нет никакой необходимости вытаскивать их из кроватей. Я с удовольствием подпишу какой-нибудь документ о том, что вы провели свой осмотр, и мы разойдемся с миром.

Он глотнул бренди и посмотрел на Дафну.

— Мне очень жаль, но, боюсь, это невозможно. Наши инструкции таковы…

— Да-да, я все знаю про инструкции. Рей мне рассказал. Но ведь и вы знаете, как устроен этот мир: услуга за услугу, а я щедрый человек. Вы меня понимаете?

Мисс Перкинс повернулась к Сэму и затрещала по-французски. Когда она закончила, он ничего не сказал, но сердито потряс головой и энергично потряс указательным пальцем. Ответ был ясен и без перевода.

— Если вы предпримете еще какие-нибудь попытки помешать осмотру, — холодно заявила Дафна, — мы будем вынуждены сообщить об этом властям. А сейчас, если не возражаете, мы начнем с вашей каюты.

— Чертовски бессмысленная трата времени, — проворчал Уоппинг и вернулся в кают-компанию. Остальные последовали за ним.

Сэм открыл чемоданчик и переложил экспонометр в карман.

Распахнув дверь в большую и роскошную каюту Уоппинга, они обнаружили там Аннабеллу, сидящую за туалетным столиком в персиковом пеньюаре. Увидев Фло в форме, она чуть двинула загорелым плечом, и тонкий шелк послушно сполз с него.

— Что происходит? — спросила она, не забывая хлопать ресницами. — Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы меня арестовать?

Она была слегка разочарована, когда ей объяснили, что до ареста дело вряд ли дойдет. Сэм, не обращая на нее внимания, двинулся к широкой кровати, а Дафна тем временем объяснила, как будет проходить осмотр. Все очень просто. Доктор Жину проведет датчиком — это такой прибор, похожий на счетчик Гейгера, но предназначенный для обнаружения вирусов, как объяснила Дафна, — над подушками и полотенцами в ванной. Если вирус обнаружится, на крохотном экране появится сообщение.

Под пристальными взглядами разозленного Уоппинга и раздосадованной Аннабеллы Сэм включил прибор и начал водить им по поверхности подушек. Датчик убедительно трещал и помаргивал каждый раз, когда менялась плотность освещения. Через три минуты, разделавшись с подушками, Сэм и Дафна перешли в ванную, подальше от недружелюбных взглядов.

— Cʼest bon? — периодически спрашивала мисс Перкинс. — Pas de réaction négative? Très bien.[63]

В каюту она вернулась с улыбкой на лице.

— Вот видите! Это совсем не больно. Ну а теперь мы пройдемся по остальным каютам.

С бокалом в руках Уоппинг смотрел им вслед, пока они шли по коридору в ту часть судна, где обитали простые смертные.

Первой на их пути была каюта Рея Прендергаста. Здесь на низеньком столике они обнаружили свидетельства двух его главных слабостей: последние номера «Рейсинг пост», настоящей библии британских любителей бегов, и свежий каталог от Джеффри («Новинка этой недели — домашний апельсиново-мандариновый мармелад „Английский завтрак“!»).

Прендергаст не сводил с Сэма подозрительно взгляда все время, пока тот водил датчиком над койкой и подушками. Когда они с Дафной двинулись к ванной, он прервал враждебное молчание:

— Вы что, собираетесь проделывать эту ерунду во всех каютах?

— Боюсь, что да, — подтвердила Дафна. — А кроме того, на камбузе, в прачечной, в кладовке и даже в машинном отделении. Доктор Жину всегда делает свою работу очень тщательно, а в таких серьезных случаях и подавно. Кстати, нам было бы очень полезно взглянуть на план яхты, чтобы ничего не пропустить.

Прендергаст не ответил. В голове он лихорадочно оценивал все риски и возможности и, едва медики покинули его каюту, бросился к Уоппингу, но встретил его на полпути — тот спешил к нему.

— Билли, надо что-то делать.

— Это я, черт возьми, и без тебя понимаю.

Они вышли на верхнюю палубу, подальше от любопытных ушей.

— Она ведь в свободной каюте на корме?

Уоппинг кивнул.

— Такими темпами они доберутся туда минут через пятнадцать. За это время ее надо оттуда убрать. Если они ее увидят, все кончено. Хорошо, что сегодня ребята вкололи ей еще одну дозу, так что шума не будет. Но куда ее, черт возьми, спрятать? Позови ко мне Брайана и Дейва.

В каюте у Крошки Де Салиса Сэм и Дафна вновь обнаружили свидетельства пристрастий ее хозяина: «Вестник старого итонца», выходящий каждый Михайлов день, и диск с фильмом под названием «Горячие девчонки: дерзкие и обжигающие!». В открытой сигарной коробке на тумбочке хранился солидный запас марихуаны. Самого Крошки, однако, видно не было.

В коридоре тем временем происходило что-то наподобие французского фарса: Брайан и Дейв открывали все двери подряд, ныряли внутрь и тут же выскакивали наружу. Наконец они обнаружили каюту, в которой работали Сэм с мисс Перкинс. Дверь была слегка приоткрыта. Брайан осторожно притворил ее и бесшумно запер на ключ. После этого они бегом бросились на корму.

Только через пять минут Брайан вернулся в коридор и, услышав стук из запертой каюты, открыл дверь.

— Простите, мисс, — обратился он к Дафне. — Такое иногда случается с этими дурацкими защелками — срабатывают сами. Надо вызвать мастера, чтобы отремонтировал.

— В чем дело? — неожиданно сочувственно осведомился Рей Прендергаст, подходя к ним.

Брайан объяснил, и Прендергаст, тоже извинившись, пообещал, что не отойдет от них до конца осмотра.

— Просто на случай, если что-то опять произойдет с дверью.

Они уже собирались заняться следующей каютой, когда у мисс Перкинс зазвонил телефон.

— Алло?

— Это Джо. Мне надо поговорить с Сэмом.

Прендергаст насторожился и не сводил глаз с телефона.

— Cʼest lʼhôpital, — сказала Дафна Сэму и перевела для Прендергаста. — Это из больницы. Наверное, лучше не будем мешать доктору разговаривать.

Взяв Сэма за руку, она отвела его в ванную и закрыла за ним дверь.

— Вы же знаете этих французов, — объяснила она Прендергасту. — Всегда норовят забиться в какой-нибудь угол, когда говорят по телефону.

Прежде чем ответить, Сэм для надежности включил душ.

— Что там, Джо?

— Двое мужчин крутились на палубе, прямо надо мной. Я их не видел, но слышал голоса. По-моему, они грузили что-то в вертолет.

Следующие несколько минут Рей Прендергаст запомнил надолго. Французский доктор вылетел из ванной и на быстром английском заговорил со стоящим у двери французским полицейским.

— Фло, оставайся здесь с ним. — Он мотнул головой в сторону Прендергаста. — Если попытается звонить, сломай ему руку. Если попробует удрать, выруби его и свяжи. Дафна, тоже оставайтесь здесь. С Фло вы будете в безопасности. Кажется, они пытаются увезти Элену с судна.

Сэм выбежал из каюты, промчался по коридору, по пустой кают-компании и выскочил на палубу. Белая махина вертолета по-прежнему возвышалась на корме, и, к своему облегчению Сэм увидел, что его лопасти не крутятся. Теперь он двигался гораздо осторожнее. Стараясь держаться в тени, он приблизился к вертолету на несколько ярдов. Пока никого не было видно. Сэм уже мог дотронуться до вертолета рукой. Подняв руку, он распахнул дверцу.

— Интересно, чем это вы тут занимаетесь?

Сэм стремительно обернулся и увидел Крошку Де Салиса, показавшегося с другой стороны вертолета. Он подошел к Сэму и встал прямо перед ним.

— Вы что, глухой? Я спрашиваю, что вы здесь делаете?

Он расставил пошире ноги и чуть согнул их в коленях — большой человек, приготовившийся к удару.

Сэм никогда не любил насилия и потому испытал искреннее сожаление сначала, когда носок его туфли с силой воткнулся в пах Де Салиса, и потом, когда он уже выбрасывал извивающееся тело за борт. Даже не дождавшись всплеска, он снова распахнул дверь вертолета и обнаружил в нем живую и, кажется, здоровую Элену, крепко спящую на заднем сиденье. Сдернув с лица хирургическую маску, он перебрался через спинки, схватил ее и прижал к себе.

— Все в порядке, моя девочка, — прошептал он, гладя ей лицо. — Сейчас мы поедем домой, и там ты проснешься.

Услышав на палубе шаги, он потянулся было в карман за шприцем, но тут же расслабился, узнав подошедшего.

— Она здесь, Джо. С ней, кажется, все в порядке.

В темноте сверкнули белые зубы Джо.

— Formidable, Сэм. Vraiment formidable.[64] И кстати, если вас это беспокоит, я выудил вашего толстяка из моря, и сейчас он отдыхает на катере, пристегнутый к рулевому колесу. Что будем делать дальше?

Сэм вытащил мобильный.

— Первым делом позвоним Франсису. Потом вызовем полицию. — Вдруг он замолчал и озадаченно посмотрел на Джо. — А с полицией у нас не будет проблем? В смысле, вы ведь не совсем настоящие…

— Не беспокойтесь. У нас есть легенда, будто мы прилетели с особым заданием с Корсики. Местные копы могут позвонить шефу полиции в Кальви. Пусть звонят — он наш дядя.

Несколько минут Сэм разговаривал с заметно повеселевшим Ребулем, который пообещал, что сам обеспечит немедленное прибытие полиции. Оставив Джо охранять Элену, он вернулся в каюту. Прендергаст сидел на самом краешке койки, втянув голову в плечи и пристально глядя в пол. На лбу у него появилась ссадина, а щека была испачкана кровью.

Хорошие новости, принесенные Сэмом, вызвали бурную реакцию. Дафна звонко расцеловала его в обе щеки, а Фло заключил в медвежьи объятия. Прендергаст еще глубже втянул голову.

— Пытался удрать? — спросил Сэм.

— Всего один раз, — кивнул Фло.

Сэм чувствовал такое облегчение, что готов был петь в голос и любить весь мир. За одним небольшим исключением.

— Полиция будет здесь через несколько минут, и сначала они должны заняться Уоппингом. Скажи мне, Фло, какой срок во Франции дают за похищение человека?

Фло задумчиво потер подбородок.

— Смотря какое похищение. Если жертве был нанесен вред, то двадцать пять лет. Если вреда не было, то всего двадцать.

— Всего двадцать. А какие здесь тюрьмы?

— Личного опыта у меня, разумеется, не было, — с самым невинным видом объяснил Фло, — но я слышал, что они не слишком комфортабельные.

— Отлично. Ну что, пойдем? — Он поглядел на Прендергаста, на лице которого одновременно отражались и недоверие, и отчаяние. — А этого запрем где-нибудь?

— Не стоит беспокоиться, — пожал плечами Фло. — Я отведу его к Уоппингу и постою у двери, пока не прибудет полиция.

Он не слишком вежливо дернул за воротник Прендергаста, чтобы поднять того на ноги, и вся процессия двинулась по коридору в сторону каюты лорда. Они подошли к ней в тот же момент, что и группа марсельских полицейских, прибывших сюда сразу на двух катерах. К радости Сэма, Фло решил взять все переговоры на себя. Он сообщил капитану, что похититель находится в каюте, что накачанная снотворным жертва спит в вертолете, что спас ее Сэм и что он и его коллега будут рады оказать любую помощь.

Разумеется, на этом все не кончилось. Им еще пришлось давать показания, отвечать на вопросы и как-то объяснять марсельской полиции загадочное появление на яхте двух корсиканских коллег. Поэтому домой они возвращались, когда, по выражению Дафны, «розовые перста зари» уже окрасили небо на востоке.

Сэм навсегда запомнил этот короткий рейс до Марселя. Элена, мирно свернувшись, спала у него на руках, небо было туманно-розовым, а у воздуха был такой аромат, словно его только что выстирали. И облегчение, которое он испытывал раньше, уступило место самому настоящему счастью.

Уже из машины Сэм позвонил Филиппу, и тот схватил трубку после первого гудка.

— Доброе утро, приятель. Надеюсь, я тебя не разбудил?

— Мы не спали. Ну что?

Когда Сэм закончил рассказывать о событиях этой ночи, ему в голову пришла новая мысль.

— Филипп, а как насчет эксклюзивного материала? Ну, знаешь: коварный похититель схвачен прямо на месте преступления доблестной марсельской полицией; попытка сбежать на вертолете предотвращена и тому подобное. Я посвящу тебя во все подробности.

После недолгого молчания Филипп радостно хмыкнул:

— Неплохая идея. Мы еще сделаем из тебя журналиста.

19

Элена пошевелилась и перевернулась на спину. Еще не открыв глаза, она протянула руку и, когда Сэм взял ее в свою, улыбнулась:

— Сэм, милый, милый Сэм. Где я была? Сколько сейчас времени?

— У тебя просто был выходной, милая. Потом все расскажу. А сейчас самое время для завтрака. Хочешь чего-нибудь?

— Душ. Кофе. Круассан. Еще кофе.

Не обращая внимания на протесты Элены, Сэм помог ей подняться с кровати. Она потянулась, поцеловала его и как ни в чем не бывало отправилась в душ.

Сэм спустился в кухню и обнаружил там Мими, звонящую по телефону, и Филиппа, стучащего пальцами по клавиатуре.

— Послушай-ка, Сэм, — предложил он и начал переводить прямо с экрана: — «Миллионер, подозреваемый в похищении человека, согласен сотрудничать с полицией. Попытка бегства на вертолете. Прекрасная жертва спасена». — Он поднял глаза на Сэма. — По-моему, недурно для заголовка. Как тебе? Мими пытается дозвониться редактору. Ему должно понравиться. И полиции тоже. Хорошие отзывы прессы им не помешают.

Филипп жестом отогнал Сэма и снова принялся терзать клавиатуру, издавая время от времени удовлетворенные возгласы. Он едва заметил, как Мими положила трубку и подняла кверху большие пальцы.

— Ему понравилось, — доложила она, — но сначала придется отдать статью в юридический отдел. Поэтому хорошо бы закончить ее до ланча.

Нагрузив поднос кофе и круассанами, Сэм вернулся в спальню. Элена в махровом халате сидела на краю кровати. Она глубоко вдохнула аромат кофе с молоком, обмакнула в него кончик круассана, откусила и с улыбкой повернулась к Сэму:

— А теперь, мистер Левитт, расскажите мне, что со мной случилось. Мне хоть было весело?

На следующее утро статья Филиппа, иллюстрированная фотографиями яхты Уоппинга с вертолетом на корме, украшала первую страницу «Ла Прованс». По требованию юристов она была написана в очень сдержанной манере, но ни у одного из читателей не возникло сомнений, что на «Плавучем фунте» собралась шайка подозрительных и криминально настроенных иностранцев. Те же, кто имел к этой истории хоть какое-то отношение, без труда разгадали все намеки.

Уже не в первый раз статья Филиппа портила Патримонио завтрак. Он любил посидеть утром в кафе в Старом порту, где с удовольствием флиртовал с молоденькой женой престарелого хозяина. Но сегодня ему было не до обмена игривыми взглядами и интимных касаний рук при оплате счета. Все постоянные клиенты кафе знали о приятельских отношениях Патримонио с настоящим английским лордом — надо сказать, он сам ими немало хвастался, — и потому один из них поспешил показать ему статью. После первого прочтения он испытал шок, после второго — почувствовал возрастающее беспокойство, разумеется не за Уоппинга, за себя. Что там раскопают эти полицейские? Не окажется ли и он втянутым в скандал? Как защитить себя от возможных неприятных последствий? Испуганный и удрученный, он вышел из кафе и поспешил в офис.

Для лорда Уоппинга день тоже начался далеко не лучшим образом. Он торчал на яхте под домашним арестом, телефон у него отобрали, вертолет вывели из строя, и везде, куда ни глянь, мелькали полицейские. Уоппинг был реалистом и понимал, что пойман en flagrant delit,[65] как сформулировал один из французских копов, или «со спущенными штанами», по выражению Рея Прендергаста. Одного этого хватило бы, чтобы прийти в отчаяние, но на горизонте появилась и новая туча. С того самого момента, как на яхту прибыла полиция, Аннабелла вела себя так, будто была едва с ним знакома.

Бедная Аннабелла. Она и без статьи Филиппа понимала, что ее, как и всех, находившихся на борту, могут счесть соучастницей преступления, если она не докажет, что ничего о нем не знала. Собственно, почти так и было. За время, проведенное с Уоппингом, она научилась очень ловко закрывать глаза на все, что называла «его бизнесом», а потому не задала ни одного вопроса о спящей женщине, которую Брайан и Дейв притащили на яхту. Теперь она металась в поисках выхода. Если бы только вырваться с этой лодки и сбежать к своим дорогим друзьям в Сен-Тропе. Они бы подсказали ей, что делать. До чего же все это неприятно!

У Патримонио по-прежнему все валилось из рук. С самого утра ему звонили члены комитета и выражали крайнюю озабоченность по поводу привлечения преступного элемента к муниципальному проекту такой важности. Кроме того, у него состоялся крайне неприятный разговор с мэром, который категорично потребовал, чтобы председатель и его коллеги немедленно отмежевались от лорда Уоппинга и его проекта. Для этого по указанию мэра было назначено экстренное внеочередное собрание комитета.

Франсис Ребуль в свою очередь прочел статью с большим удовольствием, к которому, правда, примешивалась и доля досады. Возможно и даже более чем вероятно, что заявка Уоппинга теперь будет снята с тендера, но у самого Ребуля были связаны руки, и он никак не мог способствовать принятию такого решения. Он позвонил Сэму:

— Как себя чувствует Элена?

— Франсис, в Калифорнии крепкие девушки. Чувствует себя так, будто ничего и не случилось. Говорит, что в голове все еще какая-то путаница, а в остальном все прекрасно. Позавтракала, поплавала и уже мечтает о ланче и бокале вина.

— Я очень рад. И кстати, Сэм, поздравляю вас. Вы проделали отличную работу. Надо это отпраздновать. Но сначала хорошо бы подчистить концы и убедиться, что наш проект победил, а я сам, как вы понимаете, никак не могу этому помочь.

Сэм понял Ребуля с полуслова.

— Знаете, что бы я сделал на вашем месте? Я бы попросил своего друга Гастона переговорить с его другом мэром. Он ведь начальник Патримонио и должен знать, что происходит.

Так они и решили. Немного позже Ребуль перезвонил Сэму и сообщил, что после разговора с Гастоном мэр решил лично посетить внеочередное собрание комитета, назначенное на вторую половину дня. Сам Гастон счел, что будет полезно в этот же вечер пригласить мэра на обед в «Маленькую Ниццу». И поскольку ни один находящийся в здравом уме француз не откажется от бесплатного обеда в трехзвездочном ресторане, мэр срочно отменил предыдущую договоренность с главой марсельского отделения «Старых ротарианцев».[66] Гастон выразил уверенность в том, что за изысканным обедом беседа неизбежно повернется в нужное направление.

Для лорда Уоппинга и Рея Прендергаста день тянулся медленно. В просьбе вернуть мобильные телефоны им решительно отказали, невзирая на слезливые сказки Уоппинга о смертельно больной матушке. Они сидели в кают-компании и пытались разогнать тоску с помощью коньяка.

— Недоумки, — жаловался Уоппинг, — у нас же есть право на один звонок адвокату.

— Не знаю, Билли. Беда в том, что они французы.

— Да, Рей, я заметил.

— Я хочу сказать, что здесь совсем другие законы. Приведу тебе пример. Представь себе, они рубили людям головы аж до самого тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

— Уроды, — поежился Уоппинг.

— Это еще не все. Тех, кто похищает людей, здесь сильно не любят. Нам светит от двадцати до двадцати пяти лет в кутузке.

Несколько минут они сидели в мрачном молчании. Уоппинг допил коньяк и снова потянулся за бутылкой, но тут его рука застыла в воздухе.

— Нам же надо выбраться с яхты?

Прендергаст кивнул.

— Значит, отвезешь меня в больницу.

— А что с тобой?

— Сердце, Рей. Серьезные проблемы с сердцем.

— Не знал, что у тебя больное сердце.

— Теперь будет. Предоставь это мне.

Полицейский, дежуривший на палубе, заглянул в окно кают-компании как раз вовремя, чтобы увидеть, как лорд Уоппинг с открытым ртом хватается за грудь и валится со стула.

Жером Патримонио объявил собрание открытым. Его немного смущало присутствие мэра, сидящего за дальним концом стола, тем не менее он сразу взял быка за рога. Позже он будет считать это выступление одним из самых удачных и виртуозных в своей жизни. Начал Патримонио с решительного порицания преступного поведения лорда Уоппинга. Этот человек, сокрушался он, обвел нас всех вокруг пальца, а в результате оказался совершенно неподходящим кандидатом на право воплощения в жизнь столь важного для города проекта. К счастью, его истинное лицо открылось еще до того, как были подписаны какие-либо важные договоренности. И опять же к счастью, продолжал Патримонио, у них имеется два других одинаково блестящих проекта, с которыми члены комитета уже имели возможность познакомиться. А потому в интересах демократии, честности и полной открытости, к которым всегда взывает председатель, он предлагает немедленно поставить вопрос на голосование. Простого поднятия рук присутствующих будет вполне достаточно, заключил он.

Патримонио взглянул на заметно оживившегося мэра, и тот одобрительно кивнул. Члены комитета поспешно придали своим лицам подобающее моменту серьезное и важное выражение. Патримонио напомнил им, что у каждого есть право воздержаться.

Первым на голосование был поставлен проект мадам Дюма и «Эйфель интернэшнл». Патримонио оглядел стол — были подняты только две руки.

Наступила очередь второго проекта, предложенного месье Левиттом от имени швейцарско-американской корпорации. На этот раз над столом поднялись пять рук, и Патримонио с облегчением вздохнул. Теперь его голос уже ничего не решал, и обвинить его в чем-то будет невозможно.

— Что ж, джентльмены, по-моему, комитет высказался совершенно ясно, и я поздравляю вас с этим решением.

После чего Патримонио поправил манжеты, пригладил волосы и объявил собрание закрытым.

Вернувшись в свой кабинет, он сделал два звонка: один — совершенно не ожидавшему этого Сэму, второй — главному редактору «Ла Прованс». Так дурно начавшийся день заканчивался совсем неплохо.

20

— Mais cʼest pas possible![67] He верю своим глазам. — Филипп со смехом протянул Мими утренний выпуск «Ла Прованс». — Ты только посмотри. И ведь ни слова не сказал, мерзавец!

Мими неторопливо отложила круассан, облизала пальцы и развернула газету. На первой полосе красовалась фотография: Сэм и Патримонио пожимают друг другу руки и широко улыбаются в камеру. «Новый облик бухты Грешников», — гласил заголовок, а за ним следовали несколько абзацев восторженной прозы, описывающей дружественные и конструктивные отношения месье Жерома Патримонио с месье Сэмом Левиттом, а также поздравления тендерному комитету в связи с принятием трудного, но верного решения. Кроме того, в статье сообщалось, что скоро состоится пресс-конференция, на которой будут обнародованы все детали проекта-победителя. И в качестве радостного, завершающего аккорда приводились слова самого Патримонио: «Я очень рад, что комитет принял именно такое решение, поскольку с самого начала все мои симпатии были на стороне именно этого кандидата».

Прочитав это, Мими едва не подавилась кофе.

— Ouʼil est bestiasse! Какой идиот!

Филипп все еще смеялся.

— Ну уж эту пресс-конференцию я ни за что не пропущу. Ты пойдешь?

После ареста Уоппинга и всей компании Филипп с Мими решили, что им больше ничто не угрожает, и вернулись в свою квартиру, поэтому теперь они гораздо реже виделись с Сэмом.

— Вот оставь его одного на минутку, — пожаловался Филипп, — и он свяжется черт знает с кем.

Он достал телефон и набрал номер Сэма.

— Не тот ли это месье Сэм Левитт, у которого сложились дружественные и конструктивные отношения с этим козлом Патримонио?

— Знаю, Филипп, знаю, — простонал Сэм. — Не злись на меня. Он позвонил и сказал, что нам необходимо встретиться у него в офисе. Когда я пришел, он только что закончил давать интервью твоему коллеге. Потом появился фотограф, и вот…

— Ладно, все это уже история. Не сомневаюсь, что он заранее напудрился для этого шоу. Скажи-ка мне, когда будет пресс-конференция?

— Завтра днем. Его секретарша уже с утра обзванивает все средства массовой информации. Ты тоже можешь прийти, но только если будешь хорошо себя вести.

— Я?! Когда это я плохо себя вел? Я эталон профессионального журналиста.

— Это-то меня и пугает. Пока, увидимся завтра.

— Так вот, мой дорогой месье Левитт, я думаю, будет лучше, если на вопросы стану отвечать я, — сказал Патримонио, обводя зал глазами в поисках зеркала.

Такового в конференц-зале не оказалось. Сегодня председатель был особенно наряден: кремовый шелковый костюм, бледно-голубая рубашка и его любимый итонский галстук.

— Конечно, если мне понадобится консультация по техническому вопросу, — продолжил он, — я обращусь к вам. Но думаю, будет лучше, если у проекта останется только один официальный представитель, вы согласны?

— Абсолютно, — кивнул Сэм, очень довольный тем, что ему не придется отвечать на вопросы.

Он наслаждался пикантностью ситуации: Патримонио расхваливает проект своего злейшего врага Ребуля.

— Помимо всего прочего, — добавил он, — вы гораздо лучше меня говорите по-французски.

Дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова секретарши.

— Кажется, все собрались, — шепотом сообщила она.

— Ну, запускайте их, дорогая. Запускайте. — Патримонио проделал весь ритуал с манжетами и волосами, после чего надел на лицо улыбку гостеприимного хозяина.

Дверь распахнулась, и в нее вошли три человека с местного телевидения, полдюжины журналистов, пишущих об архитектуре и дизайне, репортер из «Южного берега» и небольшой отряд агентов по недвижимости, жаждущих оказаться в первых рядах, когда дело дойдет до продаж. Замыкал всю эту процессию Филипп. Увидев его, Патримонио на секунду перестал улыбаться.

В процессе презентации председатель очень старался отдать должное всем, кто этого заслуживал, то есть себе. Ведь именно он с самого начала твердой рукой управлял всеми этапами конкурса: от составления шорт-листа до принятия окончательного решения. Чему, если не его дальновидности и неустанной работе, обязаны марсельцы? В середине речи Сэм имел неосторожность взглянуть на Филиппа, и тот сразу же начал подмигивать ему обоими глазами.

Патримонио закончил свою речь и начал отвечать на вопросы, среди которых, к счастью, не оказалось ни одного каверзного. Во сколько обойдется проект? Когда начнутся и закончатся работы? Каким образом будут продаваться квартиры? Патримонио давал на них вполне оптимистические ответы и уже поздравлял себя с тем, что все прошло гладко, когда руку поднял Филипп.

— Месье Патримонио, — начал он, — а что же случилось с этим миллионером-похитителем? Он ведь, если не ошибаюсь, был одним из участников тендера? И вы с ним, кажется, были очень дружны? Какова его судьба?

Патримонио, человек опытный и умеющий ловко обходить подводные рифы, совсем не желал касаться этого вопроса.

— По причинам юридического характера я не вправе давать никаких комментариев. Обращайтесь с этим к полиции. — Он взглянул на часы. — А сейчас, леди и джентльмены, если у вас нет больше вопросов, нам с месье Левиттом хотелось бы поработать.

Ребуль решил, что победу необходимо отпраздновать. Еще не пришло время, чтобы открыто появляться в Марселе вместе с Сэмом и Эленой, а потому он предложил устроить «настоящий деревенский ланч». Две машины приедут к дому, заберут Элену, Сэма, Мими, Филиппа и Дафну и отвезут их в затерянный в глуши Люберона ресторанчик. Сам Ребуль встретит их там.

Ровно в одиннадцать два «мерседеса» затормозили у дома. Два шофера в черных очках и костюмах рассадили пассажиров по местам, и машины одновременно тронулись с места. Дафна настояла на том, чтобы сесть с Мими и Эленой. «Чтобы мы, девочки, могли спокойно о вас посплетничать», — объяснила она Сэму. Мужчины ехали во второй машине.

Уже через час они оказались в совершенно другом мире. После непрерывного людского круговорота, бетона и бесконечных морских панорам Марселя Люберон казался непривычно заросшим, диким и безлюдным. После теплых весенних дождей горы оделись во все оттенки зелени, молодой и яркой, а небо было синим, как на рекламной открытке. Отличная погода для ланча, решили Сэм с Филиппом.

Последнюю часть пути они проехали по узкой, извилистой дороге, приведшей их на самый верх горного массива. Там, под зарослями плюща, они обнаружили нарисованную от руки деревянную вывеску с надписью «Оливковый дом» и стрелкой, указывающей на тропинку, что бежала вверх посреди оливкового сада и заканчивалась у высокой стены и распахнутых ворот ресторана. Там их встретил широко улыбающийся Ребуль.

Он познакомился с Дафной, Мими и Филиппом, расцеловался с Эленой и Сэмом и пригласил всех в просторный двор с двумя огромными каштанами, в тени которых стоял длинный стол. Сэм заметил, что он накрыт на семерых.

— Надеюсь, вы не пригласили Патримонио? — поинтересовался он.

— Нет, не беспокойтесь, — усмехнулся Ребуль. — Но, Сэм, у меня появился новый друг… А, вот и она.

Сэм вслед за Ребулем подошел к главному входу в ресторан.

— Дорогая, это мой друг Сэм, который оказал мне огромную услугу. Сэм, познакомьтесь с Моникой Чан.

Это была миниатюрная, едва достававшая до плеча Сэма женщина с гладкими черными волосами и миндалевидными глазами, уже не юная, но все еще очень красивая и невероятно элегантная. Даже не слишком сведущий в этом вопросе Сэм сразу же понял, что это шелковое платье сшито в Париже. Он склонился над ее рукой, и Ребуль одобрительно кивнул:

— Знаете, вы начинаете вести себя как настоящий цивилизованный француз. У нас с Моникой общие деловые интересы в Гонконге, — объяснил он, обнимая женщину за талию. — Она очень жесткий бизнесмен и прекрасный повар. Но должен предупредить вас, Сэм, никогда не играйте с ней в маджонг — она вас порвет.

— Не забывай, что у нас две тысячи лет тренировки, Франсис, — засмеялась Моника. — А теперь расскажи мне, кто все эти милые люди.

Пройдя через двор, они присоединились к остальным. Когда представления были закончены, к ним вышла еще одна пара с тяжелыми подносами, на которых теснились бутылки, бокалы и вазочки со льдом.

— Это Мирей, — объявил Ребуль, — она творит чудеса на кухне. А это ее муж Бернар, он предлагает нам аперитив.

Эта жизнерадостная, упитанная пара, казалось, была наглядным подтверждением кулинарных талантов Мирей. Оделив гостей бокалами с rosé и пастисом, Мирей извинилась и убежала на кухню, а Бернар занялся сервировкой.

Весь этот сельский двор был воплощенной мечтой дизайнера. Окружавшая его высокая каменная стена за несколько сотен лет приобрела мягчайший серый оттенок, и такими же были каменные плиты на полу, испещренные отметинами времени. Вдоль стены выстроились массивные, выцветшие на солнце терракотовые горшки с жизнерадостной алой геранью и белой петуньей. А на стволах каштанов висела целая коллекция соломенных шляп на случай, если прованское солнце пробьется через их крону и потревожит гостей.

Ланч полностью соответствовал окружающей обстановке и представлял собой целый парад любимых блюд Мирей. На закуску им подали beignets de fleur, соцветия кабачков, обжаренные во фритюре. За ними последовали открытые пироги с анчоусами и оливками на подушке из жареного лука — классическая pissaladière[68] из Ниццы. На горячее они ели настоящий шедевр Мирей — шарлотку из баранины и баклажанов, к которой прилагался обжаренный в гусином жире картофель. Потом немного сыра, любезно предоставленного местной козой. И наконец, персиковый суп с побегами молодой вербены. Это был ланч, который, по словам Бернара, давал человеку достаточно сил для целого дня тяжелой работы в поле.

Разговоры и вино лились рекой, и прошло почти три часа, прежде чем Ребуль поднялся на ноги и постучал ножом по краешку бокала.

— Друзья мои, — начал он, — сегодня у нас всех очень счастливый день, и не хочется портить его долгими речами. Но все-таки я не могу не выразить своего восхищения и глубокой благодарности Сэму и надеюсь, он примет от меня это в знак признательности.

Обойдя стол, он подошел к Сэму и вручил ему конверт. Тот заглянул внутрь и обнаружил там чек на миллион долларов. Несколько секунд он молча моргал, а потом поднял глаза на Ребуля. Оба они улыбались, но все-таки Сэму потребовалось время, чтобы прийти в себя.

— За ланч плачу я, — после долгой паузы объявил он.

Примечания

1

Фасолевый суп (фр.); русский аналог фразы: проще пареной репы. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примеч. перев.

2

Очень приятно, мадемуазель, очень приятно (фр.).

3

Задняя часть, корма (фр.).

4

Очаровательно (фр.).

5

Прекрасно (фр.).

6

Суп с базиликом (фр.).

7

Вот так (фр.).

8

Роскошь и нега (фр.).

9

Влюбленные (фр.).

10

Кофе с молоком (фр.).

11

Буйабес, или марсельская уха, — блюдо французской кухни, рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции. Является оригинальным провансальским рыбным супом, наиболее распространен в Марселе. — Прим. ред.

12

Масл-бич — пляж на побережье Тихого океана в Лос-Анджелесе. Знаменит тем, что здесь собирается огромное количество молодых и опытных атлетов. Пляж называют тренажерным залом под открытым небом. — Прим. ред.

13

Стансы — лирическое стихотворение, состоящее из строф (от четырех до двенадцати стихов в каждой), композиционно законченных и обособленных друг от друга. — Прим. ред.

14

Марсель Паньоль (1895–1974) — известный французский драматург и кинорежиссер, первый деятель кинематографа, ставший членом Французской академии (1946). — Прим. ред.

15

Маркиза — навес из тентовой ткани над окнами, балконом, крыльцом или террасой для защиты от солнца и дождя. — Прим. ред.

16

Приятного аппетита (фр.).

17

Закуски (исп.).

18

Ну конечно (фр.).

19

Ну да (фр.).

20

Я (фр.).

21

Жизнерадостность (фр.).

22

Известный паразит (фр.).

23

Ну, поехали! (фр.)

24

Зд.: Недурная штучка, а? (фр.)

25

У жокеев нет ограничения по росту, лишь по весу. Рост жокеев обычно лежит в диапазоне примерно от 150 до 167 см, вес колеблется в районе 50 кг. — Прим. ред.

26

Розовое вино (фр.).

27

Кроме того (фр.).

28

Брезаола (фр.); итальянское блюдо — вяленая говяжья ветчина.

29

Шоколадное фондю (фр.).

30

Каланки (фр.) — геологические формации, образующие глубокие ущелья, частично поглощенные морем; видимая часть каланки представляет собой бухту, окруженную почти отвесными скалами.

31

Джанни Аньелли — итальянский предприниматель, главный акционер и исполнительный директор компании «Фиат». — Прим. ред.

32

Мы закрыты, месье (фр.).

33

Пастис — алкогольный напиток, производимый и распространяемый повсеместно во Франции. Представляет собой анисовую водку и употребляется как аперитив. — Прим. ред.

34

Роковая женщина (фр.).

35

Сюперьё (фр.) — французский термин, обозначающий более высокое содержание алкоголя.

36

Камарг — болотистая местность на юге Франции, в дельте реки Рона, где расположены несколько заповедников. — Прим. ред.

37

Ковбои (фр.).

38

Букв.: цветок соли Камарга (фр.).

39

Лошади — твои дети, не так ли? (фр.)

40

Месье Франсис разговаривает по мобильному телефону. Проходите! (фр.)

41

Эффектный трюк (фр.).

42

«Стилтон» — английский сыр. — Прим. ред.

43

Микки Руни — американский актер, который до Второй мировой войны успешно разрабатывал типаж бойкого, находчивого подростка. — Прим. ред.

44

Мой бедный мальчик (фр.).

45

Кретин, идиот (фр.).

46

Час для пастиса (фр.).

47

Это катастрофа (фр.).

48

Ничего особенного (фр.).

49

Пагр и морской ерш, морской петух и дорада (фр.).

50

Настоящий марсельский буйабес (фр.).

51

Точка (фр.).

52

Очень хорошо (фр.).

53

Магнум — большая винная бутылка объемом 1,5 л. — Прим. ред.

54

Джим, это ты? Какой приятный сюрприз! (фр.)

55

Браво, отличная идея (фр.).

56

«Штерн» («Stem», нем.) — иллюстрированный журнал в Германии, основанный в 1948 году; «Пари Матч» («Paris Match», фр.) — французский еженедельный журнал новостей, основанный в 1949 году; «Гала» («Gala», фр.) — ежемесячный женский журнал о знаменитостях, основанный во Франции в 1993 году. — Прим. ред.

57

Студия причесок Селин (фр.).

58

Договорились? (фр.)

59

Джонни Холлидей — французский рок-певец, композитор и актер. — Прим. ред.

60

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании. — Прим. ред.

61

Очень серьезная (фр.).

62

Речь идет об американской кинокартине «Пески Иводзимы», военно-историческом фильме 1949 года с Джоном Уэйном в главной роли. — Прим. ред.

63

Все в порядке? Нет отрицательной реакции? Отлично (фр.).

64

Молодец. Настоящий молодец (фр.).

65

На месте преступления (фр.).

66

Ротари-клубы — нерелигиозные и неполитические благотворительные организации, открытые во всех странах, вне зависимости от национальной и расовой принадлежности, вероисповедания и политических взглядов. — Прим. ред.

67

Но это невозможно! (фр.)

68

Провансальская пицца (фр.).

Content

Питер Мейл
Марсельская авантюра

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания