Елена Лобачева

Хроники Птеродактиля

Глава 1. Птеродактиль

«Грустное лицо у живого человека так же нелепо, как веселое у покойника…» Я был нелепым покойником. «Скорая», неизвестно где плутавшая, воткнулась в подъезд и тут же выкатила из своего чрева врача, суетливого, близорукого и простуженного. Подходя к лифту, врач споткнулся, присел, уперевшись головой в лифтовую дверь, которая сразу раскрылась, проглотив спешащего эскулапа. Неожиданно обретя забытую способность видеть, я с любопытством рассматривал оставшихся в «скорой». Вошедший в квартиру простуженный врач рассматривал меня, вглядывался в лицо, не решаясь дотронуться.

— Что ж… хотя бы не мучился, — прошептал наконец ошарашенно он и подписал «констатацию».

Миг моего последнего вздоха наступил, когда карточный кон, благодаря «резвости» Любы, начал увеличиваться так стремительно, что остановить игру могла только смерть. Моя смерть. Эту смерть ждали долго. Потому и приклеилось ко мне со временем необидное, как второе имя, прозвище «Птеродактиль».

Еще в Венгрии, в сорок четвертом, выписывая из госпиталя, хирург-мадьяр гарантировал мне три года: «Женись! Поспеши с этим. Оставь потомство, а там… с богом».

Эти слова, как обычный приказ, легли аккуратно в голову. Женитьбу планировал как военную операцию, где главным плацдармом была выбрана нищая интеллигентная семья в нищей московской квартире с нищей приживалкой-студенткой, будто сошедшей с картины Крамского «Неизвестная».

Иван Николаевич[1], встретившись здесь, не скрыл удовольствия от шутки, выкинутой специально для меня: именно такую невесту как испытание в моем будущем и нарисовал он задолго, в 1883-м, когда еще дед был жив, а отец своим по-детски упрямым лбом испытывал крепость скрипичных смычков, которые регулярно ломали об его голову.

Впрочем, такой же виделась мне и Анна Каренина. Однако Лев Николаевич меня здесь почему-то обходит. Брезгует, наверно.

Этой студенткой и была мой Любчик. Моя жена, мое несчастье, которую я умудрился промучить рядом с собой пятьдесят пять лет.

Я основательно подготовился к смерти, выверив всё до последней даты. Люблю шутить с цифрами, особенно сдваивать их: пятьдесят пять — с Любчиком; восемьдесят восемь — мне; семьдесят семь — ей. И все это на редком переходе веков и тысячелетий — в двухтысячном году, году моей смерти.

Любчик всегда отмечает рождение тридцатого сентября, Вера-Надежда-Любовь, хотя я знаю: родилась девятнадцатого. Что ж, душенька, подшутим над тобой и здесь. Умру-ка я в междувременье: с двадцать четвертого на двадцать пятое сентября и оставлю тебе две заморочки: гадай, дорогая, теперь с поминками и объясняй, сколько тебе было в день обретения вдовства: семьдесят шесть, или семьдесят семь? Я-то знаю, что семьдесят семь. А люди опять уверовали в твою болтовню о вдовстве на год раньше. Да и жизнь свою выдохнул в тот сентябрьский день двадцать четвертого в двадцать четыре часа. А люди от тебя услышали: двадцать пятого в ноль часов.

Шутим-с.

Глава 2. Детство — это когда хочется плакать

«Кто сказал, что лучшая пора жизни — детство? Совсем наоборот: жестокое, несправедливое, обидное и унизительное время жизни — детство,» — Люба поставила точку, закрыла тетрадь и грустно подумала: «Детство — это когда хочется плакать».

И то правда, Любчик, выдумали люди сказку про счастливое детство. И все понимают в зрелости, возвращаясь к детским обидам, вдумываясь в них, — несправедливо было со мной. И нет человека, который не сохранил бы в памяти то, о чем вспоминать не хочется, а оно, это воспоминание, лезет и лезет к тебе в самую душу, спать не дает ночами. А посмотри на это воспоминание со стороны: ничего особенного, как у всех. Но это со стороны, когда тебя не касается…

Люба смотрелась в зеркало, надувала щеки и выпячивала грудь, чтобы казаться «в теле»: двенадцать лет, двенадцать лет… Воротнички беленькие, ленты красненькие — лежат в ее коробочке, а носятся по праздникам. Так-то. И чего я такая худая, такая костлявая? Мальчишки дразнят, девчонки смеются, а жизнь тошная и беспросветная. Да еще мать вечно пришептывает, что «лицо как ягодка, да нутро кувалдисто». Это у меня-то? А сама? Хлев-свинарник, корыто-печка. Ох, мама-мамуля, сдохнуть от ее работы хочется…

— В углышки, в углышки заходи тряпкой, не ленись, дочка.

— Да захожу, захожу я в твои «углышки», чтоб их мыши прогрызли! — Люба кусает губы, скребет половицу и злится: «Почему в „углышки“? Правильно говорить „в углы“».

— Любушка, доченька, домыла? И молодец. Беги на улицу. Чай, забыли с тобой, — праздник сегодня. Гляди, гляди, все выкатились, народу — прямо Китай!

Знала Люба, что Владимирская область славится лесами, извилистыми речками и знаменитыми местами, «не столь отдаленными», к которым ведет такая же знаменитая «Владимирка», дорога скорби и слез, от которой не принято зарекаться, и жила она среди этих лесов в глухой деревушке, как раз неподалеку от Владимирки.

Морозы грянули к Рождеству — сухие и какие-то дикие. Люба не пошла в школу: шутка ли, три километра — не ровен час замерзнешь. Помыкавшись дома, взяла книги, закуталась в шаль, сверху тулуп — и к подружке.

— Дусь, а Дусь, ты куда после школы? И я, как получу аттестат — в город. Дусь, а куда поступать будешь? Что молчишь-то? Чего к окну прилипла?

— Люба, ваш дом горит!..

…Люба боялась подойти к дому. Смотрела издали на мать.

Мать, не шевелясь, вглядывалась в огонь, будто страшилась пропустить что-то важное. Искры жалили снег и гасли.

Трещали перекрытия, лопались стекла. Очумевший ветер грозил перекинуть огонь дальше. От двух колодцев к горящему дому выстроились цепочкой люди. И мелькали ведра, и выплескивалась вода, а пламя, словно в насмешку, играло с людьми, дразнило выплясывающими языками.

— Вор хоть дубинку оставит, огонь — ничего, — сплевывая налипшую гарь, прошамкал сосед.

Люба встала поодаль, прижалась к дереву. Вдруг мать, как очнувшись, с криком: «Ребенок в доме… Люба! Люба сгорела!» тенью метнулась в проем.

— Не пускай ее! — три мужика, замотав мешковиной головы, схватили мать…

— Я не сгорела, — тихо сказала Люба, — переночую у Дуськи. Что глаза вытаращила? У Дуськи, говорю, переночую.

Пламя стихло, соседи побрели было по домам, но воздух… Задымленный воздух не давал уснуть. Захмелев от усталости, выходили на улицу поголосить, посудачить, прихватив из дома кто картошки печеной, кто огурцов, кто капусты квашеной, кто чего.

— Прямо Торгсин, — неожиданно мать улыбнулась, выпрямилась и залилась частушкой, окая и выкидывая руки:

А в Торгсине, а в Торгсине

Есть и сыр, и колбаса,

А в советском магазине

Сталин выпучил глаза…

«Наша жизнь разделилась на „до пожара“ и „после“» — Люба перечитала запись и задумалась: «Почему уцелела тетрадь? Коробка сгорела, ленты сгорели, а тетрадь как нетронутая лежала — бери и читай…» После пожара их приютила бабушка Вера. Жили тесно, но весть о пожаре всколыхнула дремавшую в крестьянской душе жертвенность. Из соседних сел, прослышав о несчастье, пригнали обоз картошки, обоз сена, нехитрую утварь. В самой же деревне прошлись с шапкой по домам, собрав погорельцам не только вещи, но и деньги. Да и колхоз выдал надел под избу, выписал стройматериалы, и к лету семья с молитвой и иконой вошла в новый дом.

«Не ходи в лес: там страшно, там змеи водятся». Люба помнила слова бабушки Веры. А еще она боялась своей бабушки, потому что та верила в Бога, а учительница, Евгения Ивановна, говорила, что Бога нет. Слушая и бабушку Веру, и учительницу, Люба все-таки учительницу не боялась, а уважала, а бабушку боялась, но думала, что та отсталая.

…День был летний, день был жаркий. Люба бежала лесом и не боялась ни змей, ни лешего. Бежала второй километр, и гнала ее зубная боль. Ах, зубы, зубы. Ровные, белые и красивые. Что же болят-то так? А врач, врач — так далеко: три километра.

Вот и добралась. Наконец-то. А зуб, кажется, меньше болит, ничего, пойду, раз добежала.

— А-а-а-а!..

Крик шел будто изнутри, потому что рот держали открытым чьи-то железные пальцы. Другая рука этой тетки-чудовища сжимала Любу с такой силой, что ни вырваться, ни пошевелиться. Ее вдавливали и бормашиной, и руками, и коленями вниз, вниз, всё вниз.

— Я положила мышьяк. Помочи виски уксусом, очнется. Хватит, хватит нашатыря, видишь, глаза открыты. Это испуг, не обморок. — Ну что, напугалась? Придешь через два дня. Пломбу поставлю. Не забудь, через два дня, а то зуб потеряешь.

Не пошла Люба к врачу ни через два дня, ни через неделю. Отправилась она тайком к деревенской ворожее, что жила на отшибе в конце деревни. Отправилась, когда стемнело, оглядываясь и стыдясь.

Ворожея ни о чем не спросила, только вздохнула и утешила:

— Не будут болеть твои зубки. Не будут. Научу тебя, Любушка, шалостям маленьким. Ты ими шибко не бахвалься.

Только по сильной надобности используй да денег за это не бери…

В семье Любу любили, по-своему баловали и очень хотели, чтобы она «выучилась на инженера». И Люба старалась. Терпеливо готовила уроки и радовалась, когда подруга Дуська бегала по улице, — пусть бегает, а я пока поучу да пятерку получу.

Дуська была конкурентом — тоже отличницей.

Так и жилось-поживалось: то школа, то уроки, то хлев, то скотина, — поплакать, что ли?

— Любушка-голубушка, что глазки красные? Что глазки не ясные? — мать прижалась щекой, головой покачала и улыбнулась виновато и мечтательно, — выучись на инженера, Любушка, будет тебе и красота, и чистота, и паспорт.

— Эва чего захотели: паспорта им, погорельцам, понадобились, — бабушка Вера входила неслышно, получая радость от вздрагиваний и испугов будто застигнутых врасплох этих голодраных выдумщиков. И как же не радоваться: если вовремя не обличить да не урезонить, где порядку-то взяться?

Поступила учиться Люба на двух инженеров сразу. На текстильного и пищевого. Усердствовала так не из-за тяги к знаниям. Нет. Просто пришла война. Утром. После выпускного.

Пятерки в аттестате не радовали Любу. Институты пустовали. Фронт забирал людей, силы, еду. А потому и выбрала Люба не то, что хотелось, а то, что жить помогало: в текстильном — общежитие, в пищевом — едой пахло.

Был миг, когда, повинуясь порыву, сочинила Люба за ночь письмо Сталину. И была в этом письме слезная просьба отправить на фронт.

В этой просьбе Любу поддержал Виктор, брат, которому едва исполнилось четырнадцать.

Очень скоро на патриотичное письмо пришел ответ. Положительный. Но только для Любы.

…Люба узнала об этом спустя годы от бывшей учительницы, на которую в тот роковой день наткнулась обезумевшая мать, пробежав одним порывом трехкилометровую дорогу. Не выпуская повестку из сжатого кулака и боясь, что глупая дочь успеет узнать о решении раньше, чем она постарается отплакать отсрочку, мать ввалилась в прокуренный коридор и рухнула на руки Евгении Ивановне, первой учительницы Любы.

И что вздумалось тебе, Любчик, тем горемычным временем геройствовать? С умом, видать, в ладах твоя учительница пребывала. Ишь, как грамотно, как хитро упредила она неведомые тебе, недотепе, беды: и про то, что осталась ты старшим ребенком в семье вспомнила, и про отца твоего, ушедшего на фронт кормильца, сумела вставить, да так к месту, так вовремя, что доказать скоропалительность и необдуманность поступка твоего — и труда уже не было.

Любу на фронт не взяли. Однако спустя год вспомнили о Викторе. И пятнадцатилетний мальчишка с радостью и нетерпением отправился защищать морские рубежи своей любимой родины. На долгие, страшные годы.

Любчик, Любчик… Часто всплывает молодость да глупость твоя. Не по глупости ли брата чуть не угробила? И не по глупости ли со мною связалась? Думала, ненадолго? Ан нет! И опять шутим-с…

В разгар войны общежитие разбомбили. Пришлось напроситься в «квартирантки» к тетке, у которой и так своих было трое. Вот в этой полуподвальной квартирке она и встретила Николая — слепого, усатого дядьку, который находил ее в любом месте, любом углу.

Первый страх перед зрелым, усатым, исковерканным жизнью и войной гостем, зачастившим в дом тетки, сменился любопытством. Тетка с обывательской расторопностью подталкивала племянницу к Николаю:

— Смотри, Любушка, — война. Женихов мало осталось, да сколько еще поляжет. А этот-то — на руках носить будет. Надежная семья получится. Погоди, еще подруги позавидуют. Вон у него наград сколько, — и с квартирой, и с работой у такого должно сладиться. И сколько еще эта проклятая война протянется, сил нет терпеть… Ой, смотри: опять к нам заворачивает. Куда, куда под стол-то лезешь? Вот дуреха! К ней жених, а она — под стол.

Тетка веником, как котенка, вытолкнула Любу из-под стола.

Когда Николай постучал в дверь, обе — и тетка, и Люба, уже давились на диване от смеха, переглядывались и многозначительно трясли головами, усаживая гостя за тот самый стол.

Осенью сорок шестого сыграли свадьбу. Ненадолго попраздновать отпустили Виктора.

«Заматерел, прямо-таки красавец: девятнадцать лет, форма Балтийского флота… Да он затмил и жениха, и невесту, да на него охота идет…» — строчила Люба новенькой авторучкой, стараясь не сильно нажимать на перо.

— Кто ручку подарил, никак Виктор? — мать потянулась к столу, но осеклась, заметив, как спешно спряталась тетрадка и как зарделись щеки дочери. — Да я ничего, поговорить хотелось: осталось-то в деревне мужиков — раз, два и обчелся. Может, Виктора надоумишь побыть подольше.

— У нас из класса никто не вернулся, — грустно вздохнула Люба.

И тут, словно подслушав, вошел Виктор:

— Завтра уезжаю. Будь счастлива, сестренка, цыганка ты наша.

— Опять цыганка? Не надоело? И так переживаю, что глаза черные да и волосы как смоль.

— Зато кожа белая. Жаль, твой жених не видит, какое сокровище нашел.

— Он чувствует лучше, чем другие видят. Однажды рассказал, как я ему представляюсь. Страшно стало — так точно все рассказал.

— Смотри: еще ведро самогонки несут! Уж на ногах никто не стоит, вот беда, — мать суетливо ринулась к двери…

Тетка не обманула. Николай старался для семьи и всеми силами, и всею хитростью. Люба заканчивала институт. На подходе было и рождение дочери. Диплом защищали втроем. Николай в коридоре, обхватив десятидневную Леночку одной рукой, другую держал в чернильнице — на удачу. Удача оказалась кстати.

— Виктор демобилизовался. В техникум собирается. Здесь, неподалеку, — Люба сбивчиво радовалась приезду брата.

То, что брат будет учиться рядом, а общежитие техникума — считай во дворе, казалось упавшим с неба везеньем.

— Ты только подумай: и с Леночкой когда поможет, и с чем еще, а уж мы-то и накормим когда, и деньгами, — Люба рисовала в уме радужные куски их будущей жизни.

И Николай радовался ее мечтам, восторженности и своему счастью.

Послевоенная жизнь у всех складывалась по-разному. К мирным делам труднее приспосабливались фронтовики. Подросшее поколение военных детей проще смотрело в будущее: учись, работай, создавай семью, поступай как положено — и у тебя получится. Им все давалось легче. И не было за их плечами того угнетающего груза, который сумела взгромоздить на уцелевших в военных передрягах солдат уготованная каждому из них судьба.

Виктор привык, что в техникуме девчонок много, они моложе и старательнее. Ну и что? — они не воевали.

Вечерами сидеть за учебниками не хотелось. Играли в волейбол.

Гибкая, светловолосая Нина из соседней группы однажды поразила Виктора ловкостью и изворотливостью. Мяч как приклеенный попадал ей в руки из любого угла. В который раз она изгибается так, что, кажется, еще миг — и согнется пополам.

Виктор решил: выбираю Нину.

Это решение переставило игроков в команде. Виктор и Нина играли теперь на одной стороне.

— Витя, я видела твой волейбол. И давно это у вас?

— Что «это»?

— Она хоть картошку жарить умеет? — вмешался Николай.

— Завтра приведу, и заставьте картошки нажарить. Ниной ее зовут. Отец на фронте погиб. Еще два брата. Она старшая.

Нина умела жарить картошку. Еще она умела делать пельмени, жалостливо петь и заразительно смеяться. Через год Люба научила ее вязать. И крючком, и на спицах.

После техникума Виктору удалось попасть в то же ведомство, где трудились его сестра с мужем. Ведомство было богатое, специалистами дорожило, а семейным заботливо выделяло комнату. Это привело к тому, что через какое-то время две семьи, родственные как по делу, так и по крови, стали жить по соседству.

Лена перешла во второй класс, когда у Виктора и Нины появилась дочь. Лена, увидев девочку, заявила:

— Я буду звать ее «Японец».

— Ее зовут Мариночка.

— Ее зовут Японец.

«Человек предполагает, а Господь располагает», — эту пословицу переводят неправильно. Древние говорили куда как ярче: «Человек думает, а Бог смеется!».

То, что Лена окрестила свою кузину «Японец», проявилось спустя сорок лет: именно в Японии пришлось жить той Мариночке в зрелые ее годы. А родные и близкие с легкой руки Лены так и продолжали звать ее Японцем. Сама же она всегда откликалась на это имя, считая, что так распорядилась жизнь.

Да, своеобразное чувство юмора у Создателя…

…Играть в карты любили все и всегда. И если этот московский дворик высвечивался ночью неспящим окном, знали: там играют — либо кон серьезный, либо кто-то «резвится», не боясь просадить последнее.

Дружили — дом в дом. У кого обед, к тому и шли. И любые встречи завершались картами.

Со временем, уезжая из коммуналок, люди обменивались адресами, благородно уверяя друг друга в необходимости душевного общения, сохранения дружбы и прочая, и прочая, зная, что встречи будут обязательно. Чтобы играть в карты.

Николай первым увез семью в отдельную квартиру.

Выходные стали традиционно одинаковыми: Виктор с семейством приезжал с ночевкой. Сначала занимали ванную, затем долго и вкусно обедали и наконец наступало главное: садились играть в карты.

Николай, прикрыв глаза, прислушивался к происходящему со своего места, нарекая процесс «Ломберным часом».

Глава 3. В восемьдесят пять трудно найти компанию

Татьяна Михайловна начала субботу с решительных действий. Завтра 31 декабря, и новогодние праздники хотелось встретить прилично. В восемьдесят пять трудно найти компанию. Возраст возрастом, но и отказывать себе в приятных вещах не хочется. Кого же обрадовать своим приходом? Татьяна Михайловна полагала, что и теперь ее приход, общение с ней — непременная радость для любого из родственников. Природный юмор остался в прошлом. Хотя… неделю назад вспомнился давний визит к Николаю.

В тот день, восемь лет назад, Николаю было столько же, сколько ей сегодня, то есть восемьдесят пять. Семья двоюродного брата оставалась последней из московских родственников, и Татьяна, случайно оказавшись рядом, без предупреждения явилась в квартиру. Дверь была незаперта. «Старческая рассеянность налицо», — отметила Татьяна и вошла. Николай заученными движениями слепого набирал телефонный номер, видимо, уже не первый раз. Это ощущалось по тому, как его Люба раздраженно сновала мимо, жестикулируя и качая головой.

— Что?! Уже сорок дней отметили? Надо же… — Николай положил трубку.

Татьяна тактично ждала.

— Петра Григорьевича, — попросил Николай, делая следующий звонок. — Как два года прошло? — Николай задумался, затем, вспомнив телефон очередного товарища, снова взял трубку.

Люба не выдержала:

— Прекрати издеваться над людьми! Ты уже полчаса тычешься к покойникам. Да в твоем возрасте все приличные люди по гробам разложены…

— Здравствуй, Люба, здравствуй, Коля, — Татьяна решила обозначить присутствие и заодно прекратить спор.

«Жаль, Николай умер. Но Люба наверняка отмечает Новый год у Лены. Пожалуй, Любе повезло с дочерью, — подумала Татьяна, — ни проблем, ни денежных затруднений. Позвоню Лене. Напрошусь».

Лена, положив трубку, в ужасе смотрела на мужа. Анатолий понял сразу:

— Уже завтра или первого?

— Первого, — успокоила Лена.

Новый год обещал сюрпризы. Четыре поколения за одним столом… бывает.

Тридцать первого Лена и Анатолий готовились к предстоящей встрече. К ночи устали и порадовались, что хоть сегодня вдвоем. Бой часов скрепили бокалами, посмотрели новогодний концерт и, не дожидаясь уличной тишины, рухнули отсыпаться, — завтра гости.

Первой вошла Любовь Ивановна. Зная о визите Татьяны, приоделась, — пусть завидует. Вскоре объявилась и Татьяна Михайловна. До назначенного срока оставался час. Лена знала о способности «первого поколения» приходить заранее. Знала она и о неспособности третьего поколения (вместе с четвертым — несовершеннолетним) хотя бы к подобию пунктуальности. Эти способности и неспособности выработали со временем у Лены и Анатолия стойкое неприятие различного рода сборищ. Только необходимость могла заставить их изредка найти силы и терпение для традиционной встречи Нового года в семейном кругу.

И все-таки повезло. В течение часа собрались все. Дима с сыновней нежностью прижался к Анатолию:

— Пап, как здоровье-то? Выглядишь прилично. Анатолия захлестнула волна благодарности:

— Рад, рад вас видеть. И тебя, Ирочка, и тебя, Иван. Ты мой внучек, родной. Не забываешь дедушку с бабушкой. Ира, дорогая, не стесняйся. Ты же, считай, дома. Что притулилась на краю? Иди сюда, иди поближе.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Мне удобно.

Любовь Ивановна гордилась, что дожила не только до внука, но и до правнука. Свербило желание вызвать у Татьяны зависть. Неважно чем. Лишь бы спесь ее пообмять. Вон, уже села на своего конька. Опять повествует о своих злоключениях, ссылках, скитаниях.

— Вот так-то. В шестнадцать лет я узнала вкус тюремной баланды…

— А за что вас в тюрьму? — Ира спросила из вежливости, не надеясь на честный ответ.

— За дворянское происхождение, — четко, как заученный стишок, произнесла Татьяна Михайловна.

— Врет, врет она, — Любовь Ивановна, думая, что говорит шепотом, доверительно тараторила жене внука обличительные уточнения и про Татьяну, и про всю родню своего покойного мужа.

Лена и Анатолий привычно усмехались перепалкам двух глуховатых старушек.

«Что объединяет этих непохожих женщин? — Анатолий переводил глаза с тещи на родственницу тестя и опять с той на тещу. Они совсем не похожи. Разве возрастом и глухотой? Но есть у них одно общее. Пожалуй, красота, которую и старость не скроет. И еще… порода, что ли? Жаль, Лена не в мать».

— Лен, а правда, что у Татьяны Михайловны не только дочь есть? — спросил Анатолий, помогая жене убирать посуду.

— Да, слышала что-то про сына. Говорят, в тюрьме родился. Но вышла она из тюрьмы без ребенка. То ли умер там, то ли забрали.

Татьяна услышала последнюю фразу.

«Уж не проболтался ли Николай дочери перед смертью? — обида и досада сухим комком застряли в горле. Закашлявшись, она направилась к кухне, выдавливая на ходу таблетку. — Осталась последняя упаковка, — машинально заметила Татьяна, — надо у Любы выпросить еще».

Здесь нет того, что называют Временем. Это знают даже там, откуда мы ушли. Правописание страдает от этого. Сбиваешься от настоящего к прошлому, от будущего куда-то еще.

…Что-то стал отвыкать от земных привычек.

Казалось, при жизни Николай недолюбливал Татьяну. И было удивительно то радостное оживление, с которым всякий раз он суетливо двигался навстречу, чувствуя носом ее присутствие.

И в тот день, вслушиваясь и внюхиваясь, вращая невидящими глазами, спешно засеменил навстречу, опрокинув латунный кувшин. Латунь звякнула, подпрыгнув на паркете, и утихомирилась рядом с Татьяниной ногой.

Люба демонстративно подняла кувшин и, качнув головой, проследовала на кухню, всем своим видом показывая: секретничайте, не помешаю.

Посетовав на нездоровье и непонимание, Николай устало пристроился на диване.

— Что у тебя, с чем пожаловала? — с напускной грубостью спросил Николай. — Если опять ворошить прошлое — уволь, я устал: не помню, не знаю и никогда не знал ни отца твоего, ни почему тогда, в одиннадцатом, отправили мать твою, а мою тетку на эти выселки, в Омск…Да, хороша была твоя мать: не одну душу сгубила, да и тебе досталось. Сколько тебе было, когда ты в «Кресты» попала, шестнадцать или пятнадцать? Так и не нашла хлопчика? Уж он, небось, в дедах ходит, а ты все по нему убиваешься. Забудь, все перемелется. Если уж забрал твой насильник хлопчика, знать, прикипел к нему сердцем — и у сволочей есть инстинкт отцовства. Может, сынок твой, бастард несчастный, лучше дочки твоей живет. А дочка твоя — стерва. Да что делать? Только терпеть.

Глава 4. Поощрялось все, кроме глупости

Зима тогда выдалась слякотной и нудной. Уезжали спешно, оставляя даже необходимое. Два обоза на две семьи — что тут возьмешь? Плакали в голос — и те, кто бежал, и те, кто остался, обезопасив будущее тайной, знание которой и гарантировало пусть неуютную, пусть в изгнании, но все-таки жизнь.

Через два месяца подъехали к Омску. Казалось, зима не отступит. Но как-то незаметно, на второй день по прибытии в природе началось движение, снег постарел и сморщился, потянуло весной.

— Не хранят яйца в одной корзине, — приговаривала Фрося, раскладывая записи по разным кучкам, ровным и одинаковым. Как колоды карт. В семье и называли это занятие пасьянсом. И за секрет-то не считали то, чем владели, — так обыденно и привычно было занятие, объединяющее домочадцев.

— Где исходники брать будем? — не унимался Яков, мешая сестре просчитывать «бухгалтерию» и вносить в записи полученное.

— Пришлют с оказией, чего не отыщем, — огрызнулась Фрося. — Ты, главное, в завесях не ошибись. И всегда помни: у каждого своя часть… А как соединять их, — знать тебе пока не полагается.

Прошел год, другой, третий. Налаживался капитал, росли дети. Традиционная тяга к просвещению соседствовала в семье с азартом, дотошностью и любопытством. В детях поощряли авантюры. Поощрялось все, кроме глупости.

В шестнадцатом один за другим умерли мать и отец. Старшим по пасьянсу стал Яков. Фрося, обремененная детьми и болезнями, была «на подхвате», переложив секрет соединения на плечи младшей сестры, Варвары. Чутье у Варвары было отменное, особенно на пропорции, и в записи смотреть не надо — все помнит, а что не помнит — чувствует. Одно плохо — красива до одури. Но и это, если с умом, можно использовать.

Если с умом. А если нет?

В семнадцатом оглушила революция. В домах притихли, пережидая случившееся. Тешились мыслью о возврате прежних времен. Когда появился Правитель, решили: ну вот — свершилось.

…Варвару как подменили. Разум и плоть рвали ее на части, никак не соединяемые между собой. Она пропадала сначала днями. Потом днями и вечерами. Когда дело дошло до ночей, в доме с горестной обреченностью стали готовиться к худшему.

— Чего ватрушки насластила? — Варвара сморщилась, поперхнулась и словно передернулась вся.

Фрося молча убрала ватрушки, молча поставила миску с капустой и огурцами и села, подперев рукой подбородок.

Варвару не истязали расспросами. Терпеливо ждали: время всё рассудит. Ждали или признаний, или событий. Пришли события: рвота и слезы, слезы и рвота. Фрося металась, как кот в зверинце.

— Заварить снадобье?

— Отравишь доню, перетерплю, — сверкала глазами Варвара.

— Откуда про доню знаешь, вдруг хлопчик будет?

— Нутром чую — доня.

Разными хитростями старалась Фрося выведать имя. Да видать, не прост был тот искуситель. Камнем запечатала рот Варвара. Только отчаяние могло заставить ее сознаться. Это отчаяние сказалось утром, когда первый снег покрыл улицу и по ней, по этой улице, прочь, как от чумного места, метнулись полчища раздосадованной армии Правителя.

— Его зовут Александр Васильевич, — пряча глаза, прошептала Варвара.

…Морозным январским утром двадцатого года раздался крик новорожденной Татьяны.

— Отчество как запишем?

— Да хоть «Михайловна». Вон Мишка, сосед, все в женихи набивается, пусть потешится.

Яков обрадовался младенцу.

Недоумение домочадцев не знало границ. Слыхано ли дело: день и ночь дежурит у люльки, бормочет под нос какие-то несуразности. Не для младенческого ума ведет рассуждения Яков:

— Страх, радость, тревога — чувства, владеющие нами, имеют плохо осмысленную особенность передаваться от человека к человеку. Что, ангел мой, глазенки выставила? Подумай умом свои чистым: каким образом, что за волны-лучи вращаются вокруг нас? Они невидимы и никем не объяснимы. Пока. И есть ли внутри нас вещества, воздействуя на которые мы изменяемся сами и изменяем этим невидимым вирусом-лучом других? Не встретишь ягоды, точь-в-точь похожей на другую, ягодка ты моя. Что уж о человеке-то судить. Если и есть исцеляющая панацея, то у каждого своя. Это лекарь, глупый, одной микстурой думает вылечить от одной болезни всех одинаково. А одинаковых-то и нет. Разве найдешь еще такую, как ты, моя красавица? Потому для каждого и должна создаваться собственная природа. Природа — из природы вокруг нас. Может, и смешны тебе эти пасьянсы-записи, кривляка моя ненаглядная, может, и трудны они своей тщательностью, да велик прок от них. Потому как нет ничего дороже для человека, чем его жизнь. И за каждое лишнее десятилетие готов платить человек всем, что имеет. Но и тут главное — не переусердствовать. Еще мой дед додумался: что будет, живи человек вечно? К чему тогда дети? А может, и сам человек другим совсем станет? Делиться-то на «его» и «ее» нужды не будет.

Фрося дергалась:

— Что лепечешь? Ребенку-то? Говори простым языком.

— Простым трудно сказать, что думаю. Не обучен простому-то. А ребенок что? Он не так слышит, как чувствует. Потому и поймет лучше взрослого. Ох-хо-хо… страшно оно, бессмертие это. Куда ни кинь — уйдет любовь, а с нею и радость жизни. Спи, ангелочек, спи…

Особи среднего рода Якова не вдохновляли. Но любопытство раздражало нутро, а тяга к эксперименту мешала спать. А без сна и мысли убогие. Потому, не найдя предмета для опыта где-то еще, замыслил он рискнуть на себе.

«Не собрать мне исходников для бессмертия… — ну и слава Богу! Как получится — тем и попользуюсь. Остальное — в записи. Пасьянсы — они как память о силе природной: размышляй да складывай. Одно знай — меру!» — так Яков то уговаривал себя, то разубеждал.

И уж совсем было собрался с духом, как подвернулась ему работа. Нужная работа — наборщиком в типографию. «Бог отвел. В другую сторону отвел», — решил Яков.

…И еще прошло время. И другая война успела наследить.

— Вот что я подумал, Фрося. Надо бы дело наше на все случаи увековечить.

— А надо ли? Кто не знает сочетания, беды натворит. И себе, и людям повредить может.

— Потому и хочу на карточки пропечатать. Сделаю их одного размера. И по узору в уголке приставки выделю.

— Лихо придумал: так ведь кто с головой — для себя и выберет. Пусть не жизнь, так здоровье.

— Фрось, а Фрось, Николаю сказать надо.

— Надо — так скажем. А что ему печатное-то? Слепым ведь с войны пришел.

— Скажем. У него в памяти — как на карте. А что слепой, оно и к лучшему. Как резерв у нас будет. Никто из чужих к нему не пристанет.

Яков привычно закрыл типографию. Сегодня ничто не мешало «душепротивной», как он называл ее, работе. Очередной типографский пасьянс готов. И лучше всего он сгодится для тех, кто родился в каждом из четных лунных месяцев. «А там, — думал Яков, — хоть сто лет пройдет, — грамотный да смекалистый найдет для себя лекарство. Ох, чую, недолго мне коптить небо. Жаль забирать с собой дело предков-то. Да чего печалюсь? Вон, и Фрося знает, и Варвара, и Николай. Хоть и убог Николай, да хитер. Память у него цепкая. Даже пугает. Для нашего дела именно такая память и нужна. Находка, одним словом, а не память».

— Мужик, ты чего бубнишь?

— Прости, сынок, — задумался, — Яков опять не заметил, что говорит сам с собой.

— Может, дедуль, согреемся? У меня есть.

— Иди с богом. Мне домой.

— Что, ждут? Поздненько у вас в типографии задерживаются. Или ты там сторожем каким?

— Иди, иди. Никаким не сторожем. Работа срочная, вот и припаздываю.

Парень не отставал. Яков не понимал, что прилепился-то: ни денег в карманах у Якова, ни вида богатого.

— Ну-ка, дедуль, разожми пальцы, дай глянуть, что из типографии прешь.

— Да в своем ты уме, дурень? Ну похож я на вора? Гляди: бумажки здесь. Кому они нужны?

— Что за бумажки? Чего держишься так за них?

— Да ничего. Печатали да испортили. Ерунда какая-то пошла, вот и несу домой на растопку. Сыро ведь, дрова не сразу схватываются. Нельзя, разве? Смотри: ерунда спечаталась, — Яков махнул перед глазами одной из карт пасьянса.

Парень успел заметить несколько слов. Действительно ерунда. В одной куче и мед, и почки березовые, и головастики лягушачьи. Тьфу, мерзость. Действительно, ерунда.

Яков пришел домой напуганным и притихшим.

— Что, в типографию кто нагрянул после работы? — встревожилась Фрося, но засуетилась с ужином и не дослушала ответ.

Ужинали при керосиновой лампе. Второй день не давали электричества. Теплый свет лампы успокаивал и вводил в дрему.

Поковыряв картошку, Яков запил киселем кулебяку.

— А борща не осталось?

— Есть борщ. Да ты ведь не ешь первое по ночам. Стряслось что? На тебя на злого всегда жор накатывает.

Фрося поставила разогреть борщ, придвинула стул и наконец приготовилась выслушать брата.

Яков сбивчиво рассказал и про парня, и про страхи свои, и про то, как пришлось придуриваться для виду. Закончил рассказ, уже отхлебывая обжигающий борщ и заедая его кулебякой.

— Возьми хлеб. Не жирно ли с кулебякой борщ хлебать?

— Да ну тебя! Кусок пожалела для брата. Сдохну, кто тебе на этот кусок заработает? Или опять в мракобесие ринешься?

Яков в сердцах замахал руками, вспомнив испуг по дороге домой и темные предчувствия о кончине или болезни. Да… Что-то должно произойти. Все идет к переменам. И перемены эти, видать, не к лучшему.

Яков перебирал исходники. С тех пор как он приспособил свое типографское место для того, чтобы время от времени обновлять схему только ему привычных и понятных соотношений, на душе становилось полегче. Годы давали о себе знать: мол, коль не хочешь омолаживаться сам, так хоть о других подумай — зашифруй или в кроссворд заложи, только сохрани.

И сохранял он свое непростое знание, копаясь по ночам в типографии, набирая хитроумные пасьянсы в виде привычных колод, сложенных не игральными картами, а типографскими прямоугольниками. День за днем, месяц за месяцем.

«Эх, — думал Яков, — хватит ли у кого разума выложить бумажки как положено, чтобы не навредить ни себе, ни людям, ни потомкам своим… если они будут?»

Эти мысли все глубже проникали в совесть. Терзали, не давали забыться и уснуть. И когда уж совсем невмоготу стало, позвал он Варвару и наказал строго-настрого никому не показывать пачки, а не дай бог найдут — не хвастать, что в них записано: так, мол, осталось от деда, и не знаю, что за бумажки такие газетные.

Умер Яков ночью, во сне.

Варвара не пыталась помочь. Зачем идти наперекор?

Отметив сороковины, смешала исходники в последний раз, для себя. Так, не на сто лет в задаток, а поменьше, чтоб людей не пугать. Тех, которые знали ее уже как бабку. Да не очень-то удивить их лет через тридцать-сорок, когда они ненароком посмотрят на нее, а потом в зеркало на себя.

Глава 5. Не трогай сундук!

— Таня, дочка, не трогай сундук!

— «Дочка, дочка!..» Да я раньше тебя износилась. Чужому и невдомек будет, кто из нас дочка, кто мать.

— Не трогай сундук!

Татьяна не видела мать семь лет. Приехала помочь деньгами и посмотреть на ее «старость». И снова удивиться: а где же старуха?

Полы мыли по-старинному, с кирпичом. Начинали вдвоем, каждая от своей стены, встречались у двери. Толченый кирпич в тяжелом тазу перетаскивался с трудом. Да тут еще этот сундук, будь он неладен…

— Что у тебя в сундуке? — Татьяна швырнула тряпку и стащила с ноги пристегнутую щетку. — Еще дядька Яков по ночам с этим сундуком секретничал. Хоть я и ребенком была, да смышленым. Помню. Так что в сундуке-то?

— Не спрашивай, дурочка. Я сама не знаю. Вернее, забыла. У нас в роду в этой рухляди из сундука только мужики разбираются. У них ум особый. Вернешься в Москву, иди к Николаю. Захочет — расскажет. Чего остановилась? Домывай полы-то.

— Где ключ от сундука?

— Я же говорю: у Николая.

…Головная боль не отступала. Николай сочувствовал дочери и хотел помочь. Привычные средства не облегчали недуга, и к исходу второй недели Николай сдался. «Да что случится-то, если разомну горошину? Только пыль на руках и останется, а боль отступит», — так, уговаривая себя и надеясь, что голова ненароком сама пройдет, оттягивал Николай помощь и мучился от страданий дочери.

Выбрав горошину, сверил с запрятанными в памяти пропорциями, еще раз прикинул ее по размеру и запаху, вздохнул и — была не была! — протянул дочери:

— Только разотри пальцами и приложи к виску, поможет.

Лена, пожав плечами, покатала горошину в ладони, молча направилась к выходу. День предстоял трудный, а от нескончаемой головной боли еще и противный. Набирая привычный номер телефона, Лена продолжала катать горошину.

Телефон отозвался знакомым голосом. Через час Лена входила в чистый подъезд дома, крышу которого многие десятилетия украшала надпись «Известия». В восемьдесят второй квартире ее ждали. Внук художника гостеприимно возился с чаем. Лена механически водила пальцами с зажатой между ними горошиной по краю керамического кувшина с компотом.

— Голова болит? — неожиданно спросил внук.

Лена вздрогнула и выскользнувшая из руки горошина медленно опустилась на дно кувшина. Через час она растворилась, а еще через два о горошине было забыто.

Только здесь я понял судьбу той злополучной горошины. Художник так и не знает, кому обязан обрушившимися на него годами своей изнурительной жизни.

Меня хоронили в день столетия того Художника. Это не я постарался. Владимир, будь он неладен, ерзает здесь, наблюдая за Еленой. Так, поджидая меня, он развлекался на мой манер, тасуя цифры и события.

Любил грешить тот Художник с нежной половиной человечества. Пока не выпил тот злополучный кувшин с компотом. Тогда Художнику было шестьдесят пять. Жарко было в тот день. Потому за один вечер до дна и выпил.

Теперь за Художником приходится поглядывать отсюда — не догадался бы кто о причине столь редко го долголетия.

Как разумно устроена жизнь на Земле — не перестаю удивляться. Суетность и незнание заставляют живых снова и снова хапать, хватать все подряд, бежать за бессмертием. А что даст человеку это бесконечное стяжание благ и дней лишних? Что уравновесит в этом ограниченном объеме земли все безграничные желания и деяния?

Только невозможность увеличивать количество самих себя. Поскольку лишь в нас самих и сложены воедино начала начал. А уж если ты бессмертен, изволь остаться без своего продолжения. Угасни в своих желаниях плоти и радости от нее. Сам живи и сам продолжай жить — ты, существо бесполое, среднего рода существо…

— Слыхал, есть в Омске семейка чудная? Знает такое, что кровь в жилах стынет: захотят — вылечат от любой болезни, а захотят — и вообще притормозят твою старость, насколько захочешь.

— Слыхать-то слыхал, да секрет их сложный — почти высшая математика. Для каждого человека свой расчет. Они эти расчеты пасьянсами называют. Но… если обмозговать, да хотя бы человек на сто подготовить расчеты — остальное дело техники, можно и в формулу приблизительную засунуть идейку-то, а можно где и схалтурить, никто не заметит… Результат заманчивый — озолотимся.

— Что же они сами-то не вечные? Говорят, старуха еле ходит, карточки с записями каждый вечер перекладывает — то по погребу прячет, то по чердаку.

— То-то и оно: пока еще ползает да помнит что-то, можно и выторговать свой будущий капитал, считай, за бесценок. У меня там свой человек уже работает по этому делу. Бабке еще удается сообразить, кому какой расклад подготовить и по пропорциям, и по составу. Есть поезд с проводником знакомым — встретишь, возьмешь «пасьянс» — и ко мне. Не проговорись случаем, — убью!

Глава 6. Сплоченное коммунальное братство

Их было четверо там. Их было четверо здесь.

Созидательное начало радовалось земному и грешному. Четыре женщины росли в коммунальной среде послевоенной Москвы, словно в гнезде, как подброшенные птенцы. Ни одна из них не считала среду обитания достойной и долгой.

Другое начало, четверо мужчин, не зная о существовании друг друга, несли свое разрушение через времена и судьбы, пока здесь, успокоившись и пообщавшись, размеренно и неторопливо, уже разглядели суетность и того, что покинули, и того, что желали ненадолго оставшиеся под луной издерганные жизнью женщины… странным стечением обстоятельств связавшие два мира. Звали их Надежда, Настасья, Елена, Карина.

…Извилистая речка Золотой Рожок еще отражала в свободных водах частые электрички Курского направления.

Звук колес так и не стал привычным для обитателей сохранившихся с довоенных времен бараков.

Общая кухня, общий коридор, туалет на улице. Здесь росла Надежда. Маленькая принцесса с большими планами. Главный из которых — не повторить судьбу матери.

Странная была мать у Надежды. Разговаривала вычурно. И казалась она Наде чужой. Спросит, бывало, Надя о ерунде какой-нибудь, в ответ получит целую проповедь: «Вот ты, Наденька, говоришь, что все знаешь, все понимаешь, только сказать тебе об этом затруднительно. Но в том-то и талант человеческий заключен, что талантливый человек и слово найдет, если он писатель, и открытие сделает, если он ученый. Всё в этом мире уже есть. С самого начала всё есть, смотри и думай: и летать человек начинает, глядя на стрекозу, и плавает, обучаясь у рыбы, и металлы делает, если в земле с умом покопается, и новые миры откроет, если фантазии хватит, когда за отдыхом, глядя на звезды, прислушается к своему сердцу и поверит тому предчувствию».

Надя слушала свою мать как сказочницу, наблюдая с ехидством, как та штопала ночами чулки и перелицовывала для дочери бабушкино пальто…

Напротив бараков возвышались фасады кирпичных складов с чугунными решетками, глубокими подвалами и длинными коридорами. В этих-то коридорах и размещались многочисленные семьи, образуя сплоченное коммунальное братство с комендантом, дежурствами и дисциплиной. Братство объединило поколения, сословия, и национальности. В еврейской семье росла Настя, в польской — Лена. Дружили эти девчонки крепко и назойливо, внося такую суету в коридорный распорядок, что соседям хотелось разлучить их. Хоть ненадолго. Как бы не так! Воспринималось посягательство на их дружбу как несправедливое наказание, и были слезы, вопли и неприкрытый детский шантаж, который никак не хотел понимать отец Насти. Этот простодушный еврей носил фамилию, блуждающую из анекдота в анекдот, — Рабинович.

Поражала в Рабиновиче незыблемая преданность своей вере, традициям и устоям.

— Мы подарили человечеству ваш «Ветхий Завет». Или вам мало? — Рабинович перечислял вновь и вновь заповеди Моисеевых скрижалей, сетовал на бестолковость людей, не понимающих предназначение евреев, а потому не умеющих их правильно ценить.

Николай, не скрывая ухмылки, отсылал Рабиновича к «Новому Завету», к другим заповедям. Пытался доказать изменяемость морали в сторону гуманности и терпения:

— Смотри, дорогой, как меняются Законы. Было «око за око», стало «ударили по щеке, подставь другую». Разве не умнее стало? Только так и можно остановиться и в гневе, и в неправедности.

Рабинович хихикал, поглаживал волосы то Настеньке, то Леночке, уводил Николая за руку из коридора в комнату, вздыхая и сочувствуя слепоте соседа. Николая трогала эта снисходительность.

…Рабинович, Рабинович — и имя ему, и фамилия, и звание. Любил, видно, Рабинович свое звание. Потому и брал на себя как должное все, что этому званию соответствовало: тщательно проверял квитанции; отчитывал, ворча, почтальона; незлобно упрекая, выключал за каждым вторым забытую лампочку. Еще он любил детей. Искренне и самоотверженно. Дети же, далекие возрастом от лукавства и лицемерия, чуяли эту любовь, считая своего Рабиновича и Дедом Морозом, и сказочником, и защитником.

— Николай, — позвал соседа Рабинович, — ты Леночку гулять не пускай. Отит у нее. Второй день за ушко держится. Слышал, она у тебя уже до ста считает. А ведь ей всего шесть.

Рабинович потоптался, потоптался да и включил репродуктор. Тот, что в коридоре. Репродуктор восторженно вещал. Вещал о первой в СССР денежно-вещевой лотерее.

Соседи суетились, выглядывая из комнат, запоминая названия выигрышей. Особенно радовала возможность выиграть автомобиль. Да и холодильник с телевизором не помешают.

— Что, Ленок, хнычешь? Ушко болит? Ничего, вот выиграешь в лотерею швейную машинку и будешь куклам платья шить, — Рабинович прижал ребенка, но та вывернулась и недовольно заметила:

— Ерунда какая.

— Почему ерунда?

— Сказали же: «Сорок процентов вырученных средств пойдут на выигрыши». А кому остальные шестьдесят? Ведь если от ста отнять эти сорок, то будет шестьдесят. Я правильно посчитала?

— Николай, Николай, — Рабинович засеменил к соседу.

Но Николай уже расслышал слова дочери и самодовольно жмурил свои слепые глаза. Рабинович притворно запричитал:

— И ведь это не мой вопрос, это — ее вопрос. Ой-ой-ой, и почему это не мой вопрос? Кто из нас старше и кто из нас еврей? — продолжая причитать, уселся в коридоре на табурет, привлек к себе девочек и усадил их себе на колени.

— Скажи-ка, Лена: ты идешь по улице с Настей и видишь на земле две монеты. И что ты сделаешь?

— Одну себе, другую Насте.

— Нет, Ленок, ты нашла обе, обе себе и оставь. Закон жизни. И еще запомни, девочка: столько не заработаешь, сколько сэкономишь.

Бесхитростный ответ Лены вернул Рабиновича в хорошее настроение.

— Слышь, Николай, таки я про дом напротив. Скоро достроят? Достроили? Ой-ой-ой… Уже заселили! Нуда, не евреям же жить в этих хоромах…

Серый дом из силикатного кирпича казался обитателям бараков и складов недосягаемой сказкой. Там жили в отдельных квартирах. Там мылись в ванной. Там жила Карина.

Имя-то какое: Карина. Непростой надо быть девочкой, чтобы носить такое имя, ой непростой. И старалась Карина соответствовать имени своему изо всех сил. Росла Карина умной и красивой, нравилась мальчикам, нравилась соседям, нравилась учителям. Только девчонки в классе почему-то не понимали, что Карина особенная и дружить с Кариной надо по-особенному. Оттого и скучала на переменах Карина в одиночестве, пока однажды не подошла к ней эта занудливая долговязая худышка со второй парты.

— У тебя глаза необыкновенные. Приходи ко мне после уроков. С Настей познакомлю. У них в комнате пианино стоит, — Лена смотрела на одноклассницу почти с восхищением. Ну что за глаза! Не желтые, не зеленые, на камень какой-то похожи…

Так незаметно свела этих девчонок школа, улица да и сама жизнь. Потихоньку-полегоньку завязала узелком нужда и смекалистость настырную тягу этих четверых друг к другу, спасающую на первых порах от скуки. И перешла эта тяга в дружбу, редко присущую взрослым женщинам.

Я с любопытством наблюдаю, как один за другим прибывают сюда мужчины, связанные случаем или закономерностью с каждой из этих женщин. Четверо мужчин с тоской, из небытия тянут к земле защитные струны. Каждый — к своей женщине.

Юрий поначалу своим истеричным нутром не мог осознать непричастность Надежды ко всем вехам оставшейся жизни, еще недавно насыщенной и полезной. Как же вяло и нехотя начиналась их любовь. Надя с врожденным вкусом к красивой одежде и постоянной мечтой об успехе, как дурная наклонность, притягивала и звала. Юра не сопротивлялся ни влечению, ни зову. Когда же все началось? Ну да. В электричке. Ехали за город покуролесить. Покуролесили. Устали. Пора возвращаться. Обратная дорога показалась скорой потому, что Надя положила голову на его плечо, а руку на его ногу. Намного выше колена. Случайно, наверно. Как же пьянила близость! Как же пьянила…

И почему количество встреч стало портить качество отношений? И почему его тянуло к ней, а ее от него? И почему он хотел быть вместе, а она — просто рядом. Всего лишь рядом.

Юра понуро сопровождал Надю на занятия, в кино, к подругам, к родственникам и с тоской отмечал, что теряет своих друзей, раздражает своих родных. Незаметно настали изнурительные выяснения отношений. То есть пришло начало конца.

«Я покончу с собой, я покончу с собой…» В театральных попытках суицида Юра пребывал до тех пор, пока его, застывшего в московской непогоде, сжалившись и приняв эту жалость за любовь, не привела в свое чистенькое жилище сердобольная толстушка Нюра.

На многие годы в Юрином сердце уснул Надин облик.

Но однажды на перекрестке его взгляд потянулся за детской коляской. Медленно, следуя за предчувствием, Юра поднял глаза. Так и есть. Надежда, ухватив за рукав приземистого мужчину с коляской, говорила и смеялась, говорила и смеялась… громко и напористо, как можно вести себя только с мужем. И снова перевернулась жизнь. Привычная и размеренная жизнь с Нюркой, двойняшками, теткиными болезнями и нудными соседями.

Началось долгое, бессмысленное и тайное следование по пятам за Надькой.

Спустя годы Юрий знал о Надежде все. По иронии жизни муж ее тоже был Юрием, а имена его румяных двойняшек лукаво передались Надиным детям, бледным и худым, с разницей в десять лет. С младшим, возлежавшим в коляске, и встретился Юрий в тот злосчастный день.

Десятилетие за десятилетием, часто уже по привычке, Юрий отслеживал Надины промахи, неурядицы, скандалы с мужем и матерью, пренебрежение сыновей и презрение невесток. Успехов у своей первой любви Юрий старался не замечать. Так было легче.

Развязка наступила случайно. Мать Надежды умирала со свойственным ей благородством. В рассудке. По соседству, в одноместной палате лежала Юрина тетка, которая, не выдержав одиночества, вскоре оказалась рядом с Надиной мамой. Разговорчивая и дотошная, тетка снабжала окружающих информацией друг о друге. Подробно, смакуя детали, она описывала племяннику жизнь соседки по палате, ее дочери, зятя, внуков. Через неделю воспаленный рассудок перевернул привычное представление о Надиной жизни в сторону, для Юриного здоровья весьма опасную: Надя жила все эти годы прочно и счастливо. Без него.

— Всем здоровья и душевной стойкости, — войдя в палату, привычно проговорила Надя.

— И тебе здоровья, Наденька. До чего ж приятная женщина: мать умирает, а она, — откуда силы берутся, — всегда с улыбкой, руки проворные, так и мелькают. И нас не забывает — где поможет, где посочувствует. Муж у нее такой обходительный. Души не чает в Наденьке.

Спиной чувствуя присутствие Нади, Юра неторопливо, скрывая волнение, возился в сумках, раскладывая гостинцы.

— Ой, я вижу, и вас навещают. Ваш сын?

— Нет, Надюша, — племянник. Познакомься, познакомься, может, пригодится и он тебе на какое дело. Иди, Юрик, тебе тоже пора. Небось Нюра заждалась, еще приревнует, — тетка закашлялась.

Юра медленно развернулся. Стараясь справиться с дрожью в голосе, смог лишь выдавить из себя:

— Добрый день.

«Она похожа на сытую кошку», — Юра разглядывал Надю тщательно, стараясь запомнить каждую частичку ее облика.

— Я узнала тебя. Значит, Нюрка есть. Что, и дети народились? Слава Богу. Видишь, все как у людей. И я могу не беспокоиться: повзрослел мой «хлюпик», глядишь, и на человека станешь похожим. Нюрке-то не рассказывай о своей «дури»: вешаться да с моста прыгать… Уйдет. — И, не меняя выражения лица, Надя бросила напоследок: — Пока, я домой. К семье и нормальной жизни.

Все вернулось. Снова мешала дышать липкая непереносимость жизни. Юрий шел быстро, почти бежал, не разбирая дороги, не видя прохожих.

Тошнотворный скрежет эхом проник сначала в желудок, потом в сознание. Мысли, разорванные в клочья, равнодушно остановились: тот самый перекресток…

Больничные койки покинули в один день и умершая мать Надежды, и поправившая здоровье Юрина тетка. Тогда же оставил земные хлопоты Юрий.

Юрий и Надина мать были похоронены в один день на разных кладбищах.

Несуразность Конца Юрий не осознавал. Скудный эгоизм «вновь пришедшего» раздосадовал многих. Призрак понимания проявил лишь Владимир. В знак солидарности.

Владимир, покинувший земные дела первым из них, любил философствовать.

«A bove majore discit arare minor»[2], — с этой фразы начинал Владимир будничные перебранки. В своих деяниях он каялся частями. В отличие от Юрия, Владимир любил каяться. И там, и здесь. Каждая доза покаяния облекалась в стройное учение либо философского, либо теологического характера. Думаю, он не очень-то отличал одно от другого. Я знал его еще по земным делам. Там он слыл болтливым и невежественным.

Владимир оставил после себя униженную жену сына и двух дочерей. И еще он искромсал сердце и душу Лены. Удивляло смирение, с которым она сносила его жестокость.

Сдружило их детство, усадив за одну парту на долгие восемь лет. Лену он считал дурой, но с мозгами. А это можно использовать.

Неосознанно Владимир старался найти тот критический порог, после которого терпению Лены придет конец и она отодвинет плечо, надежное и теплое. Ничуть не бывало. Казалось, жизненные испытания закаляли ее, делая глупее и глупее.

«Ишь, как расселись: ноги-то, ноги — вместе, врозь, вместе, врозь. Ловко получается: мужик ноги раскинул, баба, наоборот, сдвинула. Будто боится, что прямо здесь, в метро, при всем народе к ней под юбку полезут. И как по заказу сидят вперемежку: он, она, он, она… врозь, вместе, врозь, вместе…» — Володя смотрел на сидящих напротив. Вагон покачивало, мысли убаюкивали. Володя любил метро.

Полудремотная расслабленность дорисовывала картинки, в которые Володя ярко и непристойно обрядил противоположный ряд: «Какой-то узор, в самом деле. Почему, когда просто рядом сидят, то есть задница к заднице, то и ноги касаются ног их внешней частью. Мужик и раскрывает ноги так, что рядом другому мужику не сесть. Обычно влезает баба. С другого края — опять мужик. И опять ноги врозь (благо, в штанах — на людях-то).

Другое дело, когда он на ней. Здесь, уж все по-другому: у нее — ноги раздвинуты, а у него вместе. И правильно. Иначе — не войдешь в нее „с удобством“…»

— Молодой человек, подвиньтесь, пожалуйста.

— Садитесь, садитесь, я выхожу, — Володя, краснея, засуетился к выходу.

Апрельское солнце растопило снег. Володя хмуро рассматривал ботинки, впитавшие всю воду, которую он зачерпнул, выпрыгивая из вестибюля «Таганской». Шмыгнул носом, вздохнул и привычной дорогой направился к Ленкиному дому.

Николай вслушивался в слова Володьки, одноклассника Лены.

— Как нет дома? Она ушла из школы давно. Так… значит, без меня — на Красную площадь!

— Успокойся, юноша, стул не виноват. Нечего его ломать, убери руки… Не стучи стулом, сказал! — Николай хотел вышвырнуть мальчишку из комнаты, да спохватился: Лена, обидевшись, может замолчать на неделю. А то и на месяц…Да, чудной ребенок.

Несколько лет назад, когда Лена училась в третьем классе, Любе зачем-то понадобился карандаш. Переворошив ящик письменного стола, она решила заглянуть в портфель дочери. Николай, сидя напротив, слышал шелест бумаги, затем почувствовал настороженность жены. — Ты только послушай, Коль, что эта дурочка пишет. Это, между прочим, ее дневник. Вот о тебе: «…Я ненавижу своего отца. Весь его облик в моем представлении сводится к двум частям: огромный нос и очки. Он думает, что под очками он скроет свою слепоту. Как бы не так! Он слеп внутри. Он не видит, не чувствует, не замечает меня. Меня, единственную, кто еще может его любить…»

Внезапно повернувшись, Николай почувствовал присутствие Лены. Напряжение и парализующий страх ребенка Николай понял с такой силой, что, метнувшись к жене, выкрикнул:

— Прекрати! Это я тебя ненавижу!

Люба не обиделась, лишь немного удивилась. Вспомнила свои дневниковые записи, подумала, успокоившись: «В меня пошла Леночка, дурой не вырастет».

Лена выбежала в коридор и надолго закрылась в уборной.

Выходили из ситуации долго. Да пожалуй, и сейчас ее отголосок плавает в воздухе.

А тогда, уже ночью, Николай думал и думал, забыв о сне, вспоминал первое тепло ребенка, сладкий запах новорожденной дочери и неподдельный ужас от мысли, что с ней может что-то случиться. Ночами, по несколько раз он подходил к кроватке. Вслушивался, внюхивался и постоянно трогал беззащитное тельце. Больше всего он боялся подушки — сдвинь чуть в сторону, подушка станет дыбом, а потом и свалится на ребенка. Так он думал, орудуя в кроватке руками и в сотый раз проверяя, все ли как надо.

Этой ночью он вздрогнул от того, что страшная мысль нарисовала картину намеренного движения: подушка руками Николая опускается на спящее личико девочки.

«Я ненавижу своего отца…»

За что, доченька? Как берег я твои первые сны. Как боюсь я за тебя в каждое мгновение твоих опозданий. Почему ты, такая маленькая, ничего не понимающая, не чувствуешь, как мне больно. Молчишь, целый день молчишь. Смотришь на нас как волчонок.

Вдруг Николаю показалось, что ребенок перестал дышать. Вскочив с постели, он мигом оказался у кроватки дочери. Не дышит! Дрожащими руками он тряхнул ее голову.

Лена не спала в ту ночь. Слепота не позволяла Николаю заглянуть в широко распахнутые, немигающие глаза. «Как могли они открыть мой портфель?! Разве я не имею права на тайну? Если родители могут так запросто влезть в самое сокровенное, в мой дневник, — что же другие? Никому не буду верить. Никому и никогда».

Руки отца, трясущие за голову, показались ей чужими, колючими и холодными. Лена брезгливо вывернулась. Натянула одеяло на голову и отчужденно забилась в угол кровати.

Взяв папиросы, Николай направился к лестнице. «Маленькая, совсем маленькая… Что делать-то?»

Через неделю Николай задавался другим вопросом: когда же она заговорит с нами?

Сейчас, вспоминая то время, Николай понял причину своей терпимости к этому капризному Володьке. Именно тогда мальчишка впервые появился в доме. Паренек с важным видом разглядывал книги. Потом спросил:

— Зачем вам столько книг? В вашем доме только женщины читать могут. Вы — слепой, и книги вам не нужны.

— Заткнись! — Лена спокойно взяла томик Лермонтова, открыла его на нужной странице, воткнула в руки отца и приказала: — Читай, папа.

Это были первые слова, которые она произнесла в доме с того злополучного дня. Николай, едва сдерживая радость, делая вид, что смотрит на страницу, медленно, будто действительно читает, декламировал:

Немного лет тому назад

Там, где сливался шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры…

С тех пор Володька освоился в их доме. Он приходил, когда хотел. Николай замечал, что паренек смышленый, тянется к знаниям. И есть в нем какая-то изобретательность. Его жестокость Николай объяснял сначала возрастом, а потом, познакомившись с родителями Володи, еще и семьей. «Да может, и не жестокость это, — иной раз думал Николай, — это способ мальчишки чувствовать себя достойно… Ведь как живем, как живем…»

Громкий голос Володи вернул Николая в реальность.

— Вы не понимаете! Из-за полета Гагарина она ушла из школы. Ушла! Наверняка на Красную площадь. Наверняка со своими притырышными подружками. Вы ее отец и должны объяснять ей, что главное, что не главное.

Николай устал от выходок этого «друга».

— «Главное», надо понимать, это ты. А все остальные — «притырышные». Я это должен ей объяснять?

— Зачем, зачем вы все перевираете? — Володя присел на диван и машинально потянулся к печенью.

Николай почувствовал, как рука мальчишки замерла на полпути.

— Да бери. Пока жуешь, может, и вернутся девчонки.

День клонился к вечеру. Праздник утомил Николая. Люба еще неделю пробудет в командировке. Что-то надо придумать к ужину.

Полет Гагарина перевернул эпоху. Это был праздник. Ну просто праздник.

Четыре девчонки, исполненные патриотизма, отправились на Красную площадь. Людская лавина захлестнула и повела. Лица, руки, улыбки снимали барьеры и условности.

— Стой, ты чего? — вскрикнула Карина, уворачиваясь от бесцеремонной руки, ухватившей ее за локоть. — Пусти, говорю!

— Не пущу, — прошипел парень.

Он был красивый и взрослый. Где-то в животе приятно заныло. Карина подумала: как на качелях, только лучше. Щеки вспыхивали и не гасли, а парень не уходил. И вдруг так захотелось остаться с ним. Вдвоем и надолго. Без девчонок.

Настя первая поняла, что Карина исчезла.

— Ну, Надежда, ты отвечать будешь, если Каринка придет раньше и расскажет, что мы с уроков сбежали.

— Сама дура! Кто всех подбил: «на Красную площадь, на Красную площадь»?… Сама дура и сама отвечать будешь. Лен, ты чё, плачешь, что ли? Ногу подвернула, или бок болит?

— Пошли в ГУМ, скорее, скорее, — затараторила Лена. — Там ведь есть туалет?

Девчонки остановились. Сообразив наконец, что с Ленкой, скрючились в смехе, разворошили толпу и потащили подругу за обе руки в сторону ГУМа.

Через час, шатаясь от усталости, они входили в родной переулок, радуясь жизни, свободе и космосу, где побывал Гагарин.

О Карине вспомнили, когда стемнело.

— Вась, ну как малолетка?

— Малолетка что надо, — Василий устало отмахивался от приставаний брата.

Все несуразно, все не как у людей. Девчонка старалась держаться по-взрослому — надменно и независимо. Сама же продолжала разглядывать одежду на Ваське. Он уж и не рад, что брат из каждого рейса в загранку тащит ему шмотье в таких количествах, что даже трусов советских не осталось. Да нет, дело не только в шмотье, вон как завелась: щеки пылают, глазищи горят. Янтарные такие глазищи… не, не янтарные — берилловые. Да и кожа у нее как абрикос. И пахнет так же. Карина… «Карина, Карина, Карина…» — как из другой страны.

— А до дома не я ее провожал, а она меня. Я ей сказал, что ногу на Красной площади подвернул, вот она и увязалась. Забавно. Пожалуй, завтра приведу ее в квартиру. Чайку попить.

Спустя неделю Карина уже лопалась от переполнявших ее тайн и чувств.

— Он необыкновенно хорош собой и безукоризненно одет, — начала Карина свой урезанный рассказ, считая, что девчонки и этого недостойны. Настя с Надеждой переглядывались, ожидая, когда Каринка произнесет свое привычное «только Ленке не говорите, растреплет».

— Ничего особенного не было. В квартире богатая обстановка. Живет в центре. С ним приятно общаться. Совсем другой уровень, не то что здесь. Жуткий район, ненавижу. Только Ленке не говорите, — растреплет.

Через месяц Василий, зевая и разглядывая прохожих, довел Карину до остановки. Троллейбус распахнул двери, и, войдя в него, Карина как попутный возглас услышала:

— Меня теперь долго не будет. Уезжаю.

Новогодний праздник Карина встретила слезами. Накануне, возвращаясь от сестры, повернула голову в знакомый переулок и замерла, боясь глазам поверить: неспешно шли двое. Он и она. Шли словно приклеенные друг к другу, ее Василий и… Настя.

— Не уехал, значит, — механически заметила Карина, чувствуя, как в ней начинает происходить что-то ранее неизведанное. Не было ни досады, ни обиды. Что-то другое, похожее на мстительную ненависть. Нет, не к Насте, не к Василию. К себе, к своей жизни, смешной и напыщенной. «Все не так. Все мерзко и неправдоподобно. Все — напоказ, а не для жизни. Настя живая, теплая. Он с ней. Так и должно быть, — Карина перекатывала слова в правильных направлениях, пытаясь быть справедливой к Васе, Насте, пытаясь мысленно наказать себя: так мне и надо. Но спрятанная неискренность все равно вылезала наружу. Гордыня мешала, сбивала мысли: — Ненавижу…» — Карина в бессилии поклялась себе похоронить воспоминания о Василии.

Через пять лет Вася торжественно регистрировал брак. Настя пригласила подруг. В одной из них Вася узнал Карину. По какому-то молчаливому уговору легко и непринужденно представился подруге жены так, будто действительно видит ее впервые. Карина не удивилась: для нее это стало естественным пять лет назад.

Барсика разбудил голод. Пятилетний кот рыжей масти знал, что к чему. «Что» — это его холодильник, его место для еды, его городское жилье и его жилье на даче летом. «К чему» — это к нему относящиеся люди, которые живут рядом, что бы он, Барсик, был сыт, ухожен и весел.

— Мяв? — осторожно спросил Барсик.

— Заткнись! — рявкнула Надежда, накрывая ухо подушкой. Но и через подушку просочился успокаивающий голос Юры:

— Ты мой мальчик. Проголодался, мой хороший. Телятинку, телятинку тебе.

Начиналось обычное утро. Свои девяносто два килограмма Надежда поднимала долго и нехотя. Отекшие ноги с трудом находили тапочки, глаза не открывались, а желудок предательски завидовал Барсику.

— Хочу пельмени.

— Кота покормить можно?

Привычный ритм утренних передвижений успокаивал. Юра заправил майонезом нарезанный с вечера салат. Пельмени весело переворачивались, всплывая и замутняя бульон. Хлеб, масло, грудинка… «Забыл намолоть кофе, — с досадой подумал Юра. — Ничего, обойдемся растворимым, некогда».

Завтракали втроем. Надя, Юра, Артем. Барсик с интересом отслеживал семейную трапезу. Несмотря на сытость хотелось поучаствовать. Что он периодически и делал, трогая лапкой Юрин локоть и заглядывая при этом в глаза так благодарно и преданно, что хотелось накормить его еще раз, третий за утро.

Утренние минуты летели вихрем. Радио с привычной последовательностью отмеряло шаги будничных приготовлений. Первым убежал Артем. Он уже год был женат. Снимали с женой квартиру неподалеку, но редкие случаи Таниных командировок Артем использовал для возврата в папа-мамин уют с традиционным уважением к еде, порядку, Барсику и всему тому, что для Артема означает Дом.

Через десять минут поднялась Надежда. Хотелось прибыть заблаговременно. Сегодня офис на ней. «Будь на то моя воля, — думала Надежда, — я давным-давно выгнала бы этого прибалта. Бездельник. Налепил „дочек“ по всей Москве. А на чьи средства? Все знают и молчат. Ладно, все-таки кормлю три семьи. Когда еще эти детишки осмыслят простые вещи… Хотя Таня у Артема начинает соображать правильно. Наверно, ей передам „дело“, когда станет невмоготу».

Так, разговаривая сама с собой, Надя уже подходила к метро, когда даже не боковым, а каким-то затылочным зрением уловила темный нырок в боковой проем недостроенной многоэтажки. Внезапно послышался звук мотора, громкий и чавкающий. Старый «Москвич» медленно отъезжал, подхватив на ходу то, что и было секунду назад тенью, привлекшей внимание Нади. Надя вошла в проем. Это был знакомый маршрут, позволяющий срезать метров пятьдесят. Лишний вес заставлял экономить силы. Все привычно и знакомо: тот же проем, то же отверстие в виде большой подковы. Только у проема что-то не так. Вот и снег сдвинут. Любопытство и природный азарт непроизвольно тянули к отверстию. Рука наткнулась на некое подобие портфеля — никак не кейса. Это был дешевый, потрепанный увесистый портфель. Ни о чем не задумываясь, Надя просто взяла его, дошла до метро и поехала на работу.

Несуразность находки озадачивала. В портфеле, перевязанные крест-накрест засаленной тесемкой, лежали газетные брикеты, спрессованные в одинаковые пачки. «Нет, это не „кукла“, — подумала Надя, — „куклу“ хотя бы с внешних сторон обрядили в денежную рубашку. Что за ерунда!.. Тащила такую тяжесть через всю Москву. Для чего? Даже сам портфель — рухлядь рухлядью».

Машинально, не запоминая места, Надя воткнула портфель в первую попавшуюся нишу бытового чулана своего офиса.

Прошел день, суматошный до тошноты. Собираясь домой, Надя спохватилась было о злополучном портфеле, глянула туда-сюда и, не вспомнив, куда положила, отправилась домой.

Через неделю история с портфелем окончательно улетучилась из памяти.

Глава 7. Выброси утюг и успокойся

Всю ночь шел снег. Сквозь оконную наледь Вася всматривался в белеющее утро, едва растревожившее первых прохожих. Вчера он дважды возвращался к злополучному месту, куда так опрометчиво сунул портфель. Пусто.

Накануне, выторговав «навар», он запаниковал по привычке. Дурацкий «москвичок» напугал. Уже ночью, прокручивая события, Вася уверился в бессмысленности страха. Да что произошло, в самом деле? Все как обычно. Вокзал, проводник, передал — взял — отнес… да не донес. И что в этом портфеле особенного? Ну увидит кто: не деньги, не газета, а так, что-то типографское и старое. Конечно, он не должен без повода лазить в портфель, да кто узнает? Уж три года как связался с портфельчиком. На досуге даже горошинку скатал. Так, для забавы, «рецепт» проверить…

— Вы не подскажете, как отсюда до Рогожского рынка добраться? Мужчина, вас спрашиваю!

Василий молчал. Усталость, скопленная в последние годы, выработала привычку к медлительности и неразговорчивости. Себе дороже эта суета, не раз замечал Василий. Его удивляла простота, с которой легко и регулярно вот уже который месяц приходили деньги. Он не сразу поверил в затею друга, — ну кому захочется так щедро платить за фантом, за мечту причудливую, никем не проверенную? Да видно, не все знает народ о своих «умельцах». Вон старуха-то как затаилась, словно ведьма из средних веков. И правильно делает — помолчишь побольше, проживешь подольше. Может, и отодвинет старость своими колдовскими горошинами, да от смерти уйти не сможет… Что-то в последнее время о смерти думается чаще обычного, старею, наверно. Может, горошину принять? — усмехнулся Василий и поковылял домой, к Настасье. Под теплый бочок.

Настя возилась с утюгом, перегретое зеркало которого еще в прошлый раз расплавило вискозную ткань, да так, что скобли не скобли — гладить невозможно.

— Тебе что, денег не хватает? Выброси утюг и успокойся.

Настя дернулась и расплылась в улыбке:

— Ах ты, мой добытчик, ах ты, мой котяра. Васька-кот-антрекот, вот!

Настя схватила Василия за руку, потянула к дивану и, перекатившись вместе с ним к середине, замерла, расслабленно внюхиваясь в прижатое тело.

Ох, уж эта Настасья. Всегда ее тянуло куда-то… в пограничную зону. Где еще не тюрьма, но уже не Закон. Надо же додуматься: воровать в семидесятые, да с «почтового ящика»! И воровать не что-нибудь, а спирт, чистейший спирт. Настасью надо было видеть: бюст на заказ. Не шьют такие размеры для розницы! Такая грудь должна приносить доход. Или уносить что-нибудь. Например, спирт из лаборатории. В соответствующей посуде, под грудью.

Это был редкий период социалистического изобилия и натурального обмена, где спирт легко выступал в роли всеобщего эквивалента. Вася с тоской вспоминает то время. Его уважали, с ним считались. Он даже думал, что его любят. Например, жена Анастасия. Что не любить-то? Вытащил ее из коммуналки, одел-обул во все заграничное. Свою фамилию дал — Пархоменко, полностью закрыв этим ее «пятый пункт». Глаза у Настасьи зеленые, волосы рыжие, веснушки и… грудь.

Как-то пришел сосед за чесноком, а на диване заказ из «Грации» с ее бюстгальтерами. Такого лица у соседа Вася не видел, даже когда в семидесятом наши футболисты забили мяч в собственные ворота.

— Дай на минутку, только брату покажу, — завизжал сосед, вгоняя Василия в гордость…

Эх, много чего было в их жизни. Дочка, Танечка, не унаследовала от матери ни бюста, ни хитрости. Простофиля, прости Господи. Так и приходится тянуть лямку. Больше для дочки и внучат. Настасья не дает на себе ездить: хочешь жить — крутись. Так и крутишься. При социализме было спокойней — в подъездах не стреляли.

Телефонный звонок заставил вздрогнуть. «Ну вот…» — обреченно подумал Вася. Посмотрел вниз: девятый этаж.

…Он летел, и ему казалось, что снег поднимается снизу вверх, ему навстречу. Удивляло растянувшееся время, позволившее осознать разницу в скорости свободного падения снега и его человеческой массы. Затем, еще не достигнув земли, он подумал, что почему-то не холодно… лететь полураздетым. И уж совсем непонятно, почему считается, что люди, выпавшие из окна девятого этажа, умирают раньше, чем коснутся земли. Умирают от страха. Ему, Василию, страшно не было. Первый раз ему было не страшно, а хорошо и спокойно. Прошел час после того, как Василий Пархоменко не снял трубку. Его тело так и лежало, медленно припорашиваясь снегом. Случайный прохожий прошел бы мимо, если бы не собака. Она заскулила, поджимая хвост, прося глазами помощи и понимания. Вскоре еще не успевшее окоченеть тело принимал морг № 4. Неподалеку от Бауманской. Морг, куда попадают бомжи.

Днем Надя не любила телефон. Ее помощница, привыкшая к постоянной занятости начальницы, умело разводила звонки в разных направлениях, выделяя только нужных клиентов.

— По какому вопросу? — в ответ молчаливый всхлип и отбой.

— Ну что там? Что за растерянность? — недовольно проворчала Надежда.

— Плачут, Надежда Петровна.

Следующий звонок насторожил Надежду. Рука сама потянулась к трубке.

— Надя, — простонала Настя, — Васька умер. Приезжай. Ленку не могу отыскать, и Каринка не отзывается. Не знаю, как сказать Танечке.

— Отойди от зеркала, — завтра похороны, зеркало не закрыто. Непорядок.

— Ты хоть и брат Василию, да совсем на него не похож. Он рассмеялся бы на эти предрассудки. Вася, Вася. Хоть приснись мне! Ну как узнать, случайно ты из окна выпал или помог кто? Не поверю, что сам руки на себя наложил. Не поверю!

Настя не плакала. Она сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь уразуметь случившееся. Не хотелось вспоминать последние дни. Потому что, вдумываясь в некоторые события, можно и кое-что понять.

«Не буду трогать его вещи, пока не пройдут сороковины», — не сознаваясь себе, Анастасия оттягивала возможность обнаружить что-то непонятное. И это непонятное могло породить неизбежные вопросы, ответы на которые, по ее внутреннему чутью, могли бы огорчить, а то и напугать.

Таня как примерная дочь ходила по пятам, выказывая участие, сочувствие, угнетенность и почти страдание. Брат Василия расторопно хозяйничал, освободив женщин от необходимых дел, связанных с похоронами, документами и походами в разного рода присутственные места.

— Я автобус заказал, мало ли кто придет еще — чтобы всем хватило. Поминать будем там же, на кладбище. У них все предусмотрено. Есть зал специальный. А вот часть продуктов и спиртное — с собой. Нечего деньгами сорить. Еще узнаете, каково оно — без Василия-то.

В хлопотах и разговорах прошел вечер. Перед сном Настя долго выбирала платье на завтра. Совсем черного не было. Остановилась на темно-фиолетовом. «Вдовий цвет, — подумалось мимоходом, — ничего, мне идет».

К утру подморозило. Буднично рассаживались в автобус. Желающих проститься с Василием оказалось много, мест едва хватило. Настя с благодарностью посмотрела на родственников: некоторые искренне плакали. Достав батистовый платочек и стараясь не размазать макияж, Настя всхлипнула, обняла Танюшку… и в этот миг почувствовала тревогу. Тревога имела направление. Медленно повернув голову в сторону последних сидений, Настя зажмурилась. Ей показалась, что чьи-то глаза впились в ее лицо. На нее пристально смотрел чужой мужчина. Он был чужим и для Настиной семьи, и для родных Василия; он не мог быть ничьим знакомым.

Автобус тронулся. Таня склонилась к плечу матери. Покачиваясь в такт движению, Настя прикрыла глаза: бессонная ночь давала о себе знать. И уже не таким страшным казался незнакомец, и такими милыми были близкие и родные, и Вася еще не стал навсегда ушедшим…

— Мам, приехали, проснись, — Таня тормошила задремавшую Настю, — проснись, говорю, все вышли.

Настя растерянно оглянулась: автобус пуст. И незнакомец вышел. Кто же он?

Спустя час в свежий холмик воткнули крест. Выкладывая цветы на могилу, Настя опять почувствовала взгляд незнакомца. Так и есть. Нагнулся рядом, положил четыре гвоздики. Фиолетовые. «Как мое платье, — хоть не снимай шубу на поминках», — Настя усмехнулась и, выпрямившись, направилась в сторону поминального зала. Хотелось согреться и отдохнуть.

— Мне бы поговорить с вами, — незнакомец устроился рядом.

— Как угодно, но лучше в другой раз, устала.

— Я знал вашего мужа. Он кое-что позаимствовал у меня. На время. Надо бы вернуть.

— Его вещи я трогать не буду. Пока не пройдет сорок дней.

— Придется тронуть, — мужчина вздохнул, посмотрел на наполненную водкой рюмку, стремительным движением опрокинул ее в себя. — Я разыщу вас завтра, — бросил он на ходу и так же стремительно вышел.

Наступило завтра. Когда раздался звонок в дверь, Настя еще спала. Звонок сначала вошел в пространство вообще и лишь потом в ее квартиру, голову и разум. Впрочем, разум не успевал за тем, что происходило. Таня, в ночной рубашке, заглянув в глазок, распахнула дверь и впустила незнакомца. Молодые глаза дочери бесстрашно отметили, что этот человек хоронил папу вчера, значит, можно впустить его в дом сегодня.

— Так что, осмотрим вещи Василия? Да вы не бойтесь. Одевайтесь спокойно, я подожду.

Таня, не понимая происходящего, переводила глаза с матери на гостя. Настя кивнула в сторону кухни — иди, мол, мы сами разберемся. Таня покорно вышла. Настя, услышав звук воды, льющейся из крана, лязг металлической крышки чайника, удивилась: «Она хочет его чаем напоить?» И эта мысль показалась ей кощунственной.

Глава 8. Я его тихо ненавижу

— Ну придурок я, придурок! — голос перешел в шепот и стал зловещим.

Карина знала эту особенность мужа превращать раскаяние в угрозу: не поймешь — то ли вина, то ли шантаж.

Автомобиль, новенький первогодок, остался на улице ночью. Просто лень было выйти и отогнать в гараж. И вот утренняя расплата — вместо колес кирпичи.

Ком обреченности и жалости к себе сжал горло. Брань, переходящая в крик, наполнила кухню почти ощутимой злобой. Казалось, тронь — и эта злоба липко измажет. У Саши дрожал подбородок. Он не мог попасть в рукав куртки, махнул рукой и выскочил. Минуя лифт, побежал по лестнице.

«Я его тихо ненавижу», — подумала Карина и стала медленно убирать посуду, механически отмечая, что еда осталась в тарелках, что его язве от этого лучше не станет, что не было дня без скандала и что она, Карина, несчастная из несчастных.

— Саша ленив патологически, — заверяла подруг Карина.

Анастасия многозначительно хмыкнула:

— Как же, как же, с тобой отдохнешь, — паралитики помчатся наперегонки, лишь бы ты отстала.

Они сидели в «Шоколаднице» днем. Народу немного, цены будничные. Привычка хоть иногда собираться вместе и жаловаться на близких помогала расслабиться и жить дальше.

За соседний стол присела девушка. Задумчиво рассматривая меню, накрутила на палец прядь волос и стала ритмично дергать, откидывая голову в такт движению.

— Каждый живет в своем мире, — промямлила Елена, дожевывая эклер. — Смотрите: или голову оторвет, или скальп снимет.

— Не завидуй молодости, — Надежда, доев наполеон, выбирала что еще взять: эклер или картошку?

— Давай покурим, — Анастасия достала сигареты. — Тебе, Елен, не предлагаю.

Вечером снова мучила боль в боку. Говорят, и к пыткам привыкают. Карина несла свои страдания как тяжелый, давящий, но необходимый наряд.

— Ты что, не видишь — я подыхаю!

Сын вздрогнул и обреченно остановился. Лучше не спорить. Медленно поворачивая лицо к матери и так же медленно преображая раздражение в сочувствие, Никита приготовился стойко и молча выслушать все, что будет сказано.

Карина, хватаясь за стены, постанывая и причитая, приковыляла к креслу.

— Вот женишься — узнаешь, каково без матери. Кто, кроме матери, станет терпеть такого неряху, — весь в отца, прости Господи! Еле ноги таскаю, стараюсь для тебя, из последних сил тянусь, посмотри: все постирано, поглажено, обед, ужин, завтрак. Все тебе, неблагодарному. А ты, а ты? За час все изгадил, все изговнил, — голос сбивался на визг, на всхлипы. Лицо багровело. Губы вытягивались и кривились.

«Ну и уродина», — подумал Никита с жалостью и раздражением.

Звонок в дверь прозвучал как подарок. Никита опрометью бросился в прихожую.

Лена вошла в гостиную, тараторя на ходу о попутчиках в метро, о толкотне и бесцеремонности окружающих и о том, как меняется с годами облик москвичей, да и москвичей ли? Всё не то, всё не так.

Карина мысленно затыкала уши. Невыносимо слушать эту Ленку. Не от души у нее всё. Какое-то наигранное, напускное словоблудие. Устаешь от Елены. Тяжелый она человек.

— Что тебе? Молодец, что зашла, — спохватилась Карина.

— Где Саша? Видела его публикацию? Гигант! Завидую, гордись.

Карина растерянно присела. Она не видела последней публикации Саши. Эти двое, муж и сын, затоптали в ней и восторги, и восхищения. Затоптали повседневной замызганной жизнью, их неприспособленность уже вышла за рамки раздражения и перешла на новый уровень. Уровень внутреннего протеста, от которого всего шаг до решительной неприязни.

Где же все-таки Саша? Третий день как должен вернуться. Ну пусть задержка из-за «представительских мероприятий» на день. Максимум, на два. Ладно, контрольный срок не вышел. Подождем.

— Так что там за публикация? Лен, у тебя под рукой? — не дожидаясь ответа, Карина выхватила журнал, торопливо перелистала, наткнулась на знакомую фотографию. Вот:

Боюсь, мы встретимся.

Мир тесен.

И случайность

Уже подстерегает,

угадав Предательство.

Господи, о чем это? О ком? Что за чушь? Так, спокойно, что дальше?

Своим венчаньем

Болезненно вонзаются шипы

Венка, что из одной колючей розы.

Куда это он собрался? Ворчу на него, ворчу, а жалею только мысленно. А в его мыслях…

Уж опоясан лоб.

Один цветок

Горит на обруче изогнутого стебля.

Как отвлекает каждый лепесток

От жалящих шипов.

И каплей в землю,

Конечно, упадет моя слеза.

Но это всё потом.

Пока гроза

Сокрыта

Распогодившимся зноем.

Пока одно предчувствие звенит.

И тихим, кратковременным покоем

Мое исчезновение стоит.

Карина застывшими глазами смотрела на Елену.

— Карин, ну Карин, очнись. Это аллегория, метафора, это не то, что ты думаешь!

— А что я думаю?

Непривычно тихий голос подруги напугал Елену.

Саша летел низко, разглядывая витрины магазинов, лица прохожих, чужие гостиные, спальни, дома. Подлетая к бензозаправке, он не успел сманеврировать и ударился головой о бензинную стойку. Напуганный заправщик бросился к Саше и начал обильно поливать его голову чем-то удушливым и тянучим. «Какой странный бензин», — устало подумал Саша, проваливаясь в вязкую бездонную крутизну.

— Мужик, а мужик, ты живой?

Чистый туалет дома литераторов закрывали редко. Например, сегодня. И то потому, что грозились отключить воду на сутки. Матвеич, едва отворив дверь, насторожился. Живые так не валяются. Неудобная поза.

В кармане бедолаги Матвеич нащупал открытый, но не начатый шкалик ликера. Машинально, не понимая, что делает, Матвеич затряс этим шкаликом над лицом Саши, пытаясь попасть ему в рот. Руки не слушались, струи ликера текли по Сашиным щекам, подбородку, шее, никак не попадая в рот. Опомнившись, Матвеич бросился к телефону.

Дороже ль истина надежды?

Остерегутся мудрецы,

Не поторопятся невежды

С концами совместить концы,

— Хватит, — сказал Владимир, оборвав Сашину декламацию. — Absentem laedit, qui cum ebrio litigat[3].

— Я не был пьян тогда!

— И плохо, — ухмыльнулся Владимир. — Все, что ты сотворил достойного — все это с помощью Бахуса. А сюда попал по трезвости — вот и суди по частям о своей «истине». A minori ad majus[4].

Саша вошел в нашу компанию внезапно и растерянно. Владимир уже перелопатил своей извращенной мыслью главные ступени Сашиной жизни. Здесь забавно наблюдать за курьезной трансформацией прибывающих. Потому и Владимир потешается как над Сашиной растерянностью, так и над его напыщенностью.

И все-таки Сашу мы встретили как долгожданного друга. Его прибытию не удивился никто, даже он сам.

— Уже? — только и произнес. — Так это был не бензин? Это был ликер?

— Давай, поэт, располагайся, — Владимир, как опытный проводник, начал вводить новопришедшего в свод тех нехитрых правил, которые не сразу осваивают попавшие сюда так внезапно. — Не удручай себя вопросами: мол, мы тебя знаем, ты нас — нет. Это сейчас тебе непонятно. Привыкнешь и не удивишься, поэт, когда скоро услышишь собственные стихи. Например:

…И согнулись колени,

Бездна

Приняла последний прыжок.

И затих в том последнем бегстве

Полыхавший в тебе ожог…

Василий решил, что ты про него писал. Нет? А откуда ты знаешь? Помнишь, как посетили тебя эти строки? Будто кто-то подсказал, да? А может, и подсказал.

Карина ждала подруг. Последние дни тянулись как одно большое испытание. Сначала она боялась входить в Сашину комнату. Но, однажды решившись, уже не выходила оттуда часами. Размышляя, перебирая вещи, записи и стихи, Карина не находила ничего, что могло бы привязать их друг к другу надолго и прочно.

Неудачный брак, неудачная жизнь. «Я его тихо ненавижу», — эту фразу, как заученную пословицу, Карина повторяла подругам, сестре, сыну.

Скомканные похороны не задели ни тревогой, ни слезами. Облокотясь на Никиту, Карина пристроилась гостьей на этом горьком мероприятии, спешно сооруженном писательской организацией. И всё. Уже вечером, прощаясь с Никитой, Карина посетовала:

— Надо бы друзьям сообщить, не чужой все-таки…

— А любопытно, поэт, вдова о тебе печалится. И подругам своим не поплакалась. О Василии больше грустит, подругу утешая, чем о тебе. Иль не обидно? — поехидничал по привычке Владимир.

…Рано лишившись матери, Карина искала в окружающих убежище, куда можно забиться и отдохнуть. Этим убежищем должен был стать со временем ее дом, возглавить который должен был Он. Красивый и выдающийся, умный, современный, вызывающий зависть окружающих. Она выискивала партнера по жизни долго и тщательно. Искала его глазами и еще чем-то внутренним, непонятным.

Давным-давно, уступив Ленкиной назойливости, она отправилась в ЦДЛ посидеть в ресторане. Не видя пользы в литературных разговорах, тоскливо наблюдала, как за соседним столиком толстые пальцы с массивным перстнем развешивают по краям тарелки рыбьи кости. Под стать пальцам лоснились губы, смаковавшие мякоть печеного окуня. Пальцы выуживали очередную косточку, когда Карина решила: хватит, сейчас меня стошнит, — и направилась в сторону лестницы, ведущей наверх к туалету. Здесь-то они и столкнулись. Саша спускался, обхватив плечи юной особы. Вызывающая вседозволенность пронизывала их позу. Карине показалось, что они вышли из одного туалета. Захотелось отбить этого баловня судьбы у этой дорогой потаскухи.

«Потаскуха» оказалась женой. Судя по дальнейшим событиям — любимой женой.

— Девушка, на чужих мужей так не смотрят, — съехидничала «потаскуха», разглядывая Карину. — Да ты проглотишь его. Оставь мне нижнюю часть, остальное глотай.

Карина хотела метнуться куда-нибудь, но узость лестницы только прижала ее к Саше, обдав запахом чистоты и силы и еще не знакомого ей богатства.

«Хочу его и только его», — эти слова толчками давили виски.

На две недели клуб стал ее средой обитания. К Карине привыкли. Саша стал приветственно кивать. Мешала жена. «Ничего, я ее выдавлю из нашей с ним жизни. Я умная, я хитрая, я сильная. А она слабая. Слабая тем, что он ее любит. Просто так, как котенка».

Первая близость походила на отрепетированный водевиль. Карина стонала и дергалась, изображая оргазм. Он верил и старался. Потом читал стихи. Свои и классиков, ничуть не смущаясь соседства.

— Ты станешь отцом, — Карина в упор смотрела на Сашину переносицу: след от очков превратился в морщину. Очень глубокую морщину. «Сейчас многие носят линзы», — почему-то подумала Карина, выжидая ответ на свое заявление.

— Ты уверена? Это точно?

«Ерзает, как трусливый кролик. Фу, противно. Ничего, перетерплю».

— Да, уверена. Была у врача.

В загсе не хотели сокращать срок ожидания. Помогла Настя. Что уж она нашептала и что пообещала — молчит. Только срок сократили до трех недель. А это позволяло практически скрыть беременность Карины.

Калейдоскоп картинок, из которых сложилась жизнь, Карина просматривала длинными вечерами. Эти вечера она неподвижно высиживала в Сашиной комнате. «Я заслужила отдых, я заслужила покой, я заслужила счастье. У меня еще будет счастье. Я найду свое счастье…» — неотвязно крутилось в ее голове.

И раньше были попытки этих поисков счастья. Однажды подвернулся Борис. Случайно. Разговорились в аэропорту, ожидая посадки на чартерный рейс.

— Вы локоть запачкали. Не здесь, выше, сударыня, еще выше, — обратился к ней незнакомец.

Карина вздрогнула при слове «сударыня», вспомнив Сашину привычку обращаться к ней так в минуты расслабленности или меланхолии.

Попутчик, поняв, что до локтя ей не достать, вытащил носовой платок и принялся сосредоточенно оттирать злополучное пятно.

Карину позабавила ситуация. Она представилась, спросила имя у попутчика, несколько раз задела подбородком в такт оттиранию его светлые волосы, из-под которых толчками поглядывали на Карину впалые, подчеркнутые усталыми кругами, глаза.

Борис суетился, краснел, терялся, невпопад говорил и невпопад замолкал. Карина снисходительно улыбалась, рассказывая о малозначительных мелочах. Внимание Бориса льстило и успокаивало. Захотелось встретиться с ним еще.

Шло время. После смерти Саши Карина обыденно смотрела на эти отношения. «Приодеть бы его. Опять откажется от „подачки“. Дурачок. В нашем возрасте не до рыцарских предрассудков», — Карине казалось, что она чувствует угнетенность Бориса из-за невозможности блеснуть щедрым жестом. Тем теплее и ближе воспринимала она встречи, становившиеся все привычнее и привычнее.

«Милая, — думал Саша, — я тебя понимаю. Не обреку тебя на одиночество. Только сделаю так, чтобы уберечь от урода, который, — и я вижу отсюда, — нацелил на тебя извращенную утробу. На тебя, на твою искренность и самоотверженность. Я видел все это в тебе и берег, но так редко говорил о твоем драгоценном даре. О сущности твоей, наполненной добром и любовью. Ты не похожа на других. Многие в твоем окружении как тухлое яйцо в раскрашенной скорлупе. Ты же часто только эту скорлупу и видишь. Думаешь, что человек — продолжение такой же яркой обертки. Нет, дорогая. Ты по себе судишь.

Скверно мы жили с тобой. Судачили родственники: что они мучаются? А видели эти родственники одну шелуху. Сними шелуху эту — и брызнет теплым молоком та незаметная для других любовь, привязавшая нас друг к другу.

Слышишь, милая, он звонит тебе. Прости, дорогая, за проводок этот. Не могу допустить тебя к этому уроду. Новая судьба уже на подходе. Подожди чуть-чуть. А пока — споткнись тихонько об этот шнур. Так, так… ну не ругайся ты как сапожник. Потерпи».

— Ну что я за корова! — Карина, прихрамывая, растирала локоть. — Точно, Борис звонит. Не везет.

Стоя у зеркала, Карина незлобно усмехнулась. Синяк начинал наливаться и к субботе должен проявиться во всей красе. Не судьба… опять не судьба. Домашняя неустроенность раздражала, хотелось прибиться к какому-то месту.

«Значит, не судьба», — мысленно произнесла Карина уже поздно вечером, вытаскивая из духовки второй пирог. Большой, на весь противень. С вишней.

— Не выпить ли мне чаю? — вслух спросила себя Карина.

С хорошим настроением положила себе на тарелку: кусок яблочного пирога, кусок пирога с вишней и половинку эклера.

Налив чай, Карина приоткрыла балконную дверь. Стемнело. Лунный диск был ярким и крупным. Карина рассматривала видимые рельефы. Воспоминания снова увели ее в прошлое.

— Каин Авеля убил, — как-то, глядя на Луну, произнесла она вслух.

Саша повернул голову.

— А знаешь, Карин, Луна — удивительная штука.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Как прикажете, сударыня. Вот вам несколько пунктов ее удивительности. Пункт первый: Луна повернута к Земле одной и той же стороной всегда, потому что вращается вокруг оси точь-в-точь как Луна вокруг Земли.

— Пункт второй?

— Пункт второй. Мы с Луной — двойная система. Нет больше в Солнечной системе такого.

— Пункт третий?

— Пункт третий. Во время солнечного затмения диск Луны точно ложится на диск Солнца и закрывает его, оставляя лишь солнечную корону.

— Для чего?

— Наверно, для того, чтобы люди поразмыслили о природе. Слушай дальше. Пункт четвертый. Во время одной американской экспедиции был установлен на Луне сейсмограф. Космонавты стартовали, а разгонный блок упал обратно на Луну.

— Ну и что?

— А то, что сейсмограф регистрировал колебания лунной поверхности после падения разгонного блока еще целых двадцать минут!

— Ну и что?

— Да тьфу на тебя! Такое может быть только в том случае, если Луна внутри пустая.

— Да ладно. Давай еще что-нибудь. — Карина любовалась Сашиным куражом: «Как же он хорош, когда трезвый».

— Так, слушай. Пункт пятый. На Луне нет атмосферы. Но у самой поверхности есть тонкий слой криптона. Это очень редкий в природе инертный газ. Пункт шестой. У Луны есть свойства вулканической деятельности. Я про газовые выбросы говорю. Пункт седьмой. Мы всё ищем источники энергии. А там есть «Гелий-3».

— Ну, нагородил. И что? Какой же вывод?

— А вывод такой. Все, что я вам, сударыня, доложил, наводит на мысль: внутри Луны что-то есть… или кто-то.

«Саша, Саша. Мне не хватает тебя, милый ты мой. Кто может с тобой соперничать? Никто».

Глава 9. Правило красного щита

Саша впитывал мысли Карины и, откликаясь на них, рассуждал: «Что мы знаем о жизни? Что мы знаем о смерти? Кое-кто собирает факты, рисует Мир. Двусторонний. Тот и этот. Забывая, что между мирами есть непроходимая грань, дающая уникальный шанс эту грань не заметить».

Я люблю наблюдать за рассуждениями.

Как-то встретил Рюрика с братьями. Потолковать с ними всегда интересно, — все-таки Русь соблаговолили возглавить и род свой тем увековечили на многие царствования. Сначала они обсуждали «Правило красного щита». Это, когда норманны поднимали красный щит (для прекращения драки, наверно) и вели торговлю. Потом опускали его и начинали грабить тех, с кем только что торговали. Потом обсуждение перешло в назидание. Таким, как я. В «назиданиях» преуспел младший Рюрик. Забавно было наблюдать за тем восторгом, с которым внимал ему Саша. С непривычки, видать.

А Рюрик-то разошелся:

— Враг рода человеческого со времен сотворения мира был недоволен творением человека. Выбрал соблазнительный довод: добр и щедр — значит, глуп и наивен. Попросту дурак. Зачем дураку райское существование? И так, доказывая бессмысленность рода человеческого, рыскал по временам и народам через тайные общества, масонские ложи, да и просто бытовые неурядицы, цокая языком и устраивая коварные испытания и соблазны. Каждый раз, убеждая и убеждаясь в душевной хилости человека, его тяге к предательству и продажности. Как же трудно очистить и вытащить на Свет Божий то доброе зерно и созидательное начало, которое в скорлупе скверны спрятано в каждом из нас, — горячился Рюрик.

Саша не оробел. Считай, разговор поддержал:

— Я еще не допущен к тем вселенским высотам, где определяются основы мироздания. Я так, пока — поближе к Земле.

Юрий присвистнул, восхищаясь дерзостью новичка.

Но беседа продолжалась.

— Плохим человеком быть полезнее, чем хорошим, — хитро мигнув, вставил старший из Рюриков.

— Чем же полезнее? — нервно подначил его Юрий.

— А тем, что хороший человек хоть однажды, да споткнется. Или — того хуже: сподличает по малодушию. Будет потом казниться да каяться. А люди-то быстро забывают хорошие дела. Но то, как он оступился однажды, запомнят. И на любую похвалу возразят: «Ты, мол, его не знаешь… мол, было-то с ним вот что». Совсем другое дело с плохим человеком. К плохим делам его уже привыкли. А ведь даже плохой хоть однажды да сделает душе своей в угоду дело доброе. Вот это одно дело и выставит его до конца жизни чуть ли не заступником каким. И на всякое недовольство будет у него козырь: «когда надо, мол, и я хорош…» Ты посмотри вокруг, мил человек, чему больше веры: хорошим делам, или плохим? Укажи-ка вон на идущего по земле и добавь, что он добр, смекалист, покладист, — не сразу поверят тебе, ой не сразу. Присматриваться будут да выведывать, так ли хорош, нет ли у человека каверзы какой за сердцем. А укажи на того же человека, как на вора, да на разбойника, — сразу уверуют. И проверять не станут.

— Почему не дали? Какие еще «сорок дней»? — Борис вышел из себя.

— Пошел бы сам да переворошил все в квартире. Я и так намерзся с этими похоронами. На меня уже смотрели подозрительно, того гляди пристали бы с вопросами.

— Я не могу туда показываться. Знает меня Настасьина подруга. Я с этой Каринкой хоть и завязал, да в памяти еще маячу: слово за слово — и вычислят нас с тобой.

Смерть Василия не планировалась, — попугать, да и только. Что за дурак!.. И где теперь этот портфель болтается?

Как ни крути, все ведет к этой семье.

— Надя, ну что ты не ешь ничего? — Настя по привычке подкладывала Надежде ложку за ложкой.

— Угробить меня хочешь. Вот забавно: твой Василий приснился. И уже второй раз.

Карина уставилась на подруг остекленелыми глазами:

— И мне. Два раза приснился. Первый раз не придала значения, — это сразу после похорон было. А вот два дня назад — как живой, и все Бориса хотел ударить.

— Чего только во сне не увидишь, — Настя покачала головой и задумалась: — А ведь твой Борис с Василием не знакомы. А сон их вместе свел…

Борис отрешенно смотрел на Карину. Ее радостное возбуждение не передавалось ему и не взбадривало. Хотелось покинуть эту нервозную квартиру и никогда в нее не возвращаться.

— Говоришь, у подруги муж умер? Может, познакомишь с подругой, ведь мы не чужие с тобой. Вместе и посочувствуем.

Карина красиво выкладывала куски обжаренной рыбы на овальное блюдо. Рядом с блюдом уже стояла тарелка с отварным картофелем, под мелко нарезанным укропом. От стола шел вкусный запах, квартира сияла чистотой, в кресле сидел Борис. И совсем не хотелось говорить о похоронах, поминках и особенно об ушедших мужьях.

— Слушай, мы так долго не виделись. Зачем нам чьи-то потери?

«Потери — точно сказано, — подумал Борис, — именно потери. Большие потери. Я не допущу этих потерь».

— Ты скрываешь меня от подруг, что ли? — Борис старался изобразить обиду. Пойми, ты мне небезразлична. Хочу знать о тебе все. Видеть твоих близких, встречаться с родными, быть тебе не чужим по-настоящему, — распыляясь все больше, Борис почувствовал вернувшуюся уверенность и приятный запах еды. — Ну что, за стол?

Карина улыбнулась, пододвинула стул и, снова ощутив себя центром семейного очага, принялась накладывать в тарелку Бориса все, на чем только что остановились его глаза.

— Я завтра собираюсь к Насте. Хочешь, вместе пойдем?

— Завтра, так завтра.

— Заходите, заходите! Как же плохо в доме без мужчины. И страшно. А вы — тот самый Борис, из аэропорта?

— Тот самый.

Карине показалось, что Настя не прочь ее Бориса оставить здесь без нее — дежа-вю какое-то, мало ей тогда оказалось Василия. Впрочем, Вася мог и не рассказать Насте про тот детский роман.

Борис переводил глаза с одного места на другое. Квартира небольшая, но ящиков и шкафов много. Здесь без тесного внедрения не обойтись. «Ну что за лох этот Степа, не мог воткнуться сюда посерьезней. Давно бы все выведал или разыскал», — у Бориса снова потускнели глаза. Усталость последних дней сказывалась все сильнее.

Через час после того, как Борис проводил Карину, у Насти зазвонил телефон. Уже знакомый голос настойчиво потребовал:

— Трубку не бросать, иначе приду сам. Так что, не нашла никакого портфельчика или свертка? Может, все-таки помочь поискать? — Степан напирал: — Запомни, дура: это — вещь не Василия, а моя. И сороковины к моим вещам не относятся. Всё. Завтра последний срок, иначе сам «наведу беспорядок».

— Карин, Борис у тебя? Ушел? Ты в своем уме, нужно мне твое добро! Я о другом. Опять этот «Степик с похорон» объявился. Угрожает. Я боюсь.

Мобильник заурчал, когда Борис открывал входную дверь. Не веря в удачу Борис попросил Карину еще раз повторить просьбу об «охране» Анастасии, подробно расспрашивая, что за преследователь и с какой стати домогается вещей Василия, да кем таким особенным был этот Василий, да все ли у подруги в порядке с психикой, да, может, лучше врачу, а не ему, Борису, опекать подругу.

Поняв, что Карина удручена свалившейся на нее ответственностью за подругу и не может найти в себе сил уйти на попятную, Борис снисходительно дал себя уговорить.

Спустя сутки Борис знал каждую мелочь в квартире Анастасии. Он мог с закрытыми глазами сказать, в каком шкафу висит одежда, на какой полке лежат вещи, чем любил пользоваться Василий, что носила Анастасия, где спрятаны старые тетрадки Татьяны, куда кладут игрушки ее детей. Вещей было много, и они были разные. Но того, что искал Борис, среди них не было.

Через два дня Степан и Борис, встретившись в сквере на Спартаковской, вычеркнули из поискового списка квартиру Василия и его самого. Взглянув на купол Елоховского собора, не сговариваясь, направились внутрь. Поближе к Богу. Каждый от себя зажег поминальную свечу и, перекрестившись, поставил на канун для Василия. Мысленно попросили у Бога прощения и для Василия, и для себя, посетовав, что не по злому умыслу оборвалась Васина жизнь, что будет уроком их тяга к стяжательству, что все грешны перед Господом, а Он, как и подобает Творцу, милостив и постарается их простить.

Облегчив душу, перекрестившись у двери, и совсем уж собравшись уходить, Степан повернул голову и увидел Надежду.

Надя зашла в храм случайно, помянуть мать — благо что оказалась в тот день недалеко от Елоховской. Ее удивило, что в будний день кроме «хромых и убогих» пришли помолиться двое мужчин, по виду успешных и не бедных. Один из них, тот, что худощавее и угрюмее, показался ей знакомым — точно, на похоронах Василия видела.

«Он смотрит на меня. Видно, тоже узнал. Подойти — не подойти?» — Надя не решалась двинуться с места. Вдруг этот худощавый, дернув напарника за рукав, стремительно направился к выходу.

Вечером, набрав Настин номер, Надя поведала подруге о встрече в храме. К удивлению Нади, Анастасия так сильно заинтересовалась происшедшим, что предложила собраться у нее как можно скорее. Надя чувствовала, что это было не любопытство. «Что-то происходит, — думала Надежда. — Я сама виновата: дела, дела, не до подробных расспросов. А ведь что-то происходит, я чувствую».

Утром, придя на работу, Надя, как обычно, сняла сапоги, сунула ноги в рабочие, растоптанные туфли, сделала шаг и поняла, что туфли свое отслужили, пора выбрасывать. «В чем же мне сегодня работать? — подумала Надя. — Кажется, в кладовке лежат какие-то. Пусть старые, зато целые». Открыв кладовку, Надя включила свет, нашла туфли — ничего, выглядят прилично, и, совсем уж собираясь закрыть кладовку, увидела портфель.

«Унесу-ка я домой этот раритет», — подумала Надя, проводя рукой по портфелю. На пальцах отпечатались серые следы пыли. Надя засмотрелась на грязные ладони и не заметила вошедшую помощницу.

— Надежда Петровна, давно хотела спросить, это чье?

Кукольный ротик скривился в сторону портфеля так брезгливо, что Наде захотелось этот портфель тут же выбросить.

— Ничье, — огрызнулась Надя, — старые бумаги, захвачу домой, — разберусь. А ты — работай. Рабочий день начался.

Надя тщательно вымыла руки. Влажной тряпкой протерла портфель и еще раз вымыла руки. Медленно, стараясь не растерять возникшее вдруг предчувствие, Надя присела и задумалась. Воспоминания повернули ее в сторону того злополучного дня. Что-то не давало ей покоя. Мысленно прокрутив все события утра, когда она наткнулась на портфель, Надя поняла причину беспокойства. Это — тень, мелькнувшая в проеме. Очертания тени были ей знакомы. То есть принадлежали знакомому ей человеку. Кому?

Надя напряженно вспоминала, кто же из знакомых мелькнул в том проеме и так назойливо вошел в сознание?

Устав от насилия над памятью, Надя взяла портфель и решительно направилась к двери. Спустя минуту зазвонил мобильник. Настя просила приехать к ней. Просила настойчиво, повторив несколько раз, что надо собраться всем — и Лена приедет, и Карина, так что отказы не принимаются, в чем есть, с чем есть — так и приходи. Прямо сейчас.

Надя вздохнула, посмотрела на портфель и снова засунула его в кладовку.

Спустя час она звонила в дверь Анастасии.

— Сама заварила кашу и сама же опаздываешь, — Лена, сидя напротив часов, следила за стрелками, убеждаясь в раздражающей непунктуальности подруг.

Карина, всего на десять минут приехав позже Елены, молчала и старалась не раздувать напряжение. Что за характер у этой Ленки, ведь не на поезд опаздываем — могла бы и не заметить.

— Короче, мне угрожают, и я в опасности, — Настя решительно посмотрела на подруг и остановила взгляд на Надежде. — Что этот Степик делал в соборе? Грехи замаливал или по мою душу благословение ходил получать? С кем, говоришь, он там свечки ставил? Ты почему так Васькину куртку рассматриваешь? Я не буду трогать его вещи, пока не пройдет сорок дней. Где он бросил ее тогда, — пусть там и лежит.

Надя очнулась от оцепенения:

— У тебя есть что-нибудь в холодильнике? Я с работы, да и девчонки поели бы.

Не дожидаясь ответа, пошла в кухню, открыла холодильник и стала придумывать, что бы смастерить сейчас к столу побыстрее и поаппетитней.

Выложив на середину блюда несколько оставшихся ложек салата, вскрыла мясную и колбасную нарезки. Аккуратно, двумя хороводами ровные куски копченого мяса и колбасы обрисовали холмик салата, придав большому блюду праздничный вид. Еще в холодильнике нашлась отварная картошка, пучок укропа, почти нетронутая курица и кусок засохшего сыра. А на столе в целлофановом пакете лежало много-много хлеба. «Да, трудно думать о калориях в нашей суматошной жизни», — Надя вздохнула и принялась хозяйничать. На сковородке уже растаял кусок сливочного масла, обжаривались ровные кубики картошки, на другой сковороде покрылась корочкой курица. Обмакнув куски хлеба в молоко с растопленным сливочным маслом, Надя посыпала их натертым сыром и укропом, — получился целый противень горячих бутербродов. Духовка раскалилась, минут семь — и готово. Надя радостно блюдо за блюдом передавала Елене, и та торжественно относила еду в гостиную.

— Надька, ты супер! — Карина восхищенно поправляла принесенные Анастасией тарелки, незаметно протирая приборы, завершала сервировку сидя, боясь потревожить стихшую на сегодня боль в боку.

— Последнее время Василий носил эту куртку? — Надя еще сама не понимала, почему так интересна куртка, почему куртка кажется ей отдаленно знакомой и почему так важно узнать, в ней ли Василий ходил этой зимой?

— Ну, в этой… кажется. А что? У него есть еще две куртки и дубленка. Показать? Хочешь для Юрки? Бери, только после сорока дней.

«Ее не исправят ни жизнь, ни испытания», — Надя опять углубилась в поиски ответов на вопрос, почему ей так интересна куртка?

— Так кто тебе все-таки угрожает? — Надя хотела увести разговор к событию, из-за которого они так внепланово собрались.

— Ты была на похоронах? Помнишь такого хмурого, высокого, короче, чужого?

— По-моему, его Степаном зовут. Да, «Степик» — так его водитель окликнул, когда тот в дверях замешкался, — Лена вспомнила, что в автобусе незнакомец сразу сошелся с водителем, который никак не мог раскурить сигарету — у того зажигалка не работала, а старый спичечный коробок намок, и Степик, не меняя сумрачного выражения лица, выручил водителя. Попросту подарил водителю свою зажигалку.

— А ты видела, как этот Степик говорил со мной? Не видела? Да он же напугал меня еще там, на кладбище. Потом домой ко мне заявился, — считает, что мой Василий ему задолжал что-то. Слава Богу, Каринка дала напрокат своего знакомого. И все бы хорошо, да ты, Надежда, опять подтвердила закон, что «если кажется, — все хорошо, значит, о чем-то не знаем».

— Погоди, погоди со своим законом. Я-то чем тебя озадачила? Ну, увидела двух мужиков в церкви. Ну, узнала в одном из них Степана. Дальше что?

— А вторым кто был? — Карину что-то кольнуло. Неясная догадка настойчиво требовала или подтверждения, или опровержения, — постарайся описать второго поподробнее. Очень нужно.

— Так, второй… Волосы светлые. Нет, светло-пепельные. Шапку держал в руках, — церковь, все-таки. Высокий. Не столько высокий, сколько худой. Может, поэтому и кажется высоким. Да, ямочки у него на щеках. Такие милые ямочки. У куртки был расстегнут воротник, поэтому я заметила серо-синий свитер. Еще подумала: к глазам подходит.

— У свитера по горловине фиолетовая окантовка была?

Настя, услышав слова Карины, сделала стойку и стала похожей на спаниеля.

— Фиолетовая окантовка по горловине? — переспросила она, не выходя из образа спаниеля.

«Я чувствовала подвох с самого начала. Курица я суетливая. И мозги у меня куриные», — подумала Карина и резко оборвала Настю:

— Что смотришь на меня, как на Гитлера? — Карину стали забавлять и лицо Насти, вдруг вставшее торчком, и эта ее опереточная love-story с Борисом, и все последние события, похожие на детектив. — Домой хочу.

— Куда ты хочешь? — Лена не могла подыскать слов от возмущения. — Ты, ты… хоть понимаешь, что происходит? Мы влипли. Мы все влипли на старости лет в какое-то дерьмо. И ты этим дерьмом тоже запачкалась. Так что вместе отмываться будем. Начнем сначала. Кто этот Борис? Не надо быть слишком умным, чтобы понять: этот «второй» и есть твой знакомый, Кариночка, которого ты подсунула Насте в качестве телохранителя, — Лена загнула палец. — После смерти Василия осталось что-то такое, что ищут и твой Борис, и этот Степик, — Лена загнула второй палец. — Борис и Степик вместе посетили церковь — следовательно, они давно и тесно знакомы, — Лена загнула третий палец. — Надя, еще раз поточнее расскажи, что ты успела заметить в церкви, когда поняла, что тебя увидели и узнали?

Надя механически отламывала кусок за куском от очередного сырного бутерброда, уставившись в одну точку и совсем перестав участвовать в споре.

Медленное возвращение к действительности можно было проследить по тому, как наполнялось живостью и разумом лицо Надежды. Окончательно очнувшись, она обвела всех победным взглядом и как полководец солдатам объявила:

— Они ищут портфель. Старый облезлый портфель, набитый пачками полуистлевших бумаг из какого-то допотопного времени. И этот портфель у меня.

«Мир тесен. Тесен мир», — повторял Степан снова и снова. Рассказав Борису о том, что женщина, мелькнувшая в церкви, была на похоронах, он сразу замкнулся на какой-то мистической ноте. Покачивая в такт ногой, он и повторял на разные лады эту присказку про то, что мир так тесен.

Борис без раздражения смотрел на отрешенность Степана. Хотелось отвлечься. Нехитрое жилье Степана отдавало аскетизмом. Это нравилось Борису. Жизнь приучила к мысли, что лишние вещи, как и их недостаток мешают свободе. «Не имей вещей — имей деньги», — любил говорить отец. Отец был прав. Обремененность стесняла жизнь, поэтому Борис старался ни к чему не привязываться, довольствоваться необходимым, иметь угол, куда можно залечь надолго, и конечно деньги. Лучшее, что изобрело человечество, — это деньги. А самые честные отношения, которые связывают людей, — это отношения, где посредником служат деньги. Все другое — от лукавого.

Когда-то, рассуждая сам с собой, Борис вывел собственную политэкономию. Суть его политэкономии блуждала между отношениями людей по поводу создания, распределения, обмена и присвоения ограниченного количества благ при безграничном наличии денег. Отношения, которые выходили за рамки денежных, — будь то родственные, дружеские, соседские, супружеские, — все они сводились к обману. Всегда, считал Борис, кто-то кого-то использует: бедные родственники крутятся вокруг богатого; друзья — любят помогать попавшему в беду, но стоит несчастному из этой беды выкарабкаться — сразу припомнят свой «взнос». А если же этот выбравшийся из беды еще и успехов достигнет, опередив в карьере товарищей, — жди беды снова. Но уже от своих «друзей»: любую копейку, любой стакан воды ему вспомнят. И попробуй откажи в услуге: как же, не по-дружески.

Еще удивляло Бориса то, что люди устроены будто «рукой к себе». Отец с юности приучил Бориса, во-первых, никогда ни у кого ничего не брать в долг; во-вторых, если уж жизнь заставила одолжиться — обязательно записать: сколько, кому и когда. Для чего? А вот для чего. Пусть кто-то взял деньги у тебя. Отдай и забудь. Когда должник вернет деньги, прими их как подарок. Борис тогда возразил отцу: зачем мне забывать про свои деньги. Правильно, отвечал отец, и хотел бы про свои деньги забыть — не сможешь. Так уж человек устроен. Зато как быстро мы забываем о своих долгах. Кто из кредиторов попроще, тот напомнит. Но есть люди, которым неудобно напоминать о том, что ты им когда-то задолжал. И чаще всего такие люди — ценные люди, умные, интеллигентные — не стоит такими бросаться. Но все-таки — они люди. И так же, как и ты, помнят о твоем долге. И когда, посмотрев в запись, ты им этот долг вернешь, они могут возразить: да мелочь это, я забыл. Не верь. Не забыл никто ни о какой мелочи. А то, что ты вернул этот крошечный долг, — приятно. Тебе вера и уважение. Тобой не побрезгают в другой раз.

Борис любил вспоминать беседы с отцом. «Ничего не бывает случайным, — часто повторял тот. — Случайная встреча, случайное слово — все уложится в ту дорогу, которая приводит нас к тому или иному событию, ставшему вдруг ключевым».

Сколько же времени прошло, как схоронили отца? До этого долго не виделись: в Омск, где доживал старость отец, без нужды ехать не хотелось, да и незачем было. Присматривала за отцом сводная сестра Бориса, Наталья. Удивительно нелепо эта Наталья жизнь свою загубила. Поверила в сказку о возврате молодости. Благо слух по Омску ходил, что есть способ омолодиться: мол, собери только части вещества, из которого можно снадобье составить. Поверила, дура. Целый год украдкой готовилась к заветному превращению. Да видно, обман вкрался в рецепт снадобья: занеможила сразу, как приняла, а потом и вовсе угасла. Борис тогда телеграмме не сразу поверил, думал, хитрят, зазывают. Когда приехал, отец долго рассказывал и винил себя в том, что случилось с Натальей.

— Давно это было, — еще типография на углу работала. Встретил я как-то наборщика. Встревоженный такой был наборщик, подозрительный даже. Ну, я его по незнанию напугал сначала. Да потом пожалел: незлобливый дедок оказался. А вот семейка у деда была занятной. Мне по службе внимательным быть надлежало ко всем, кого замечу за подозрительными делами. Вот я этого деда и начал с того случая караулить да незаметно за ним послеживать. Хитрые вещи открылись.

— В чем же хитрые? — Бориса тянуло в сон, и разговор он поддерживал скорее из уважения, чем интереса. В отце он начал замечать капризы, старческую словоохотливость и назойливую тягу к общению.

— Район был промышленный: народ на виду, все друг о друге хлопотать привыкли. Наборщик этот сначала чужим показался. Потом разобрались — из приезжих он, из сосланной семейки. А в семейку эту кто только не захаживал — всех принимали. А принимали на особый манер: помощь в недугах оказывали, и не придерешься — денег, считай, не брали. Вот наша Наталья и наслушалась небылиц про долгую молодость. Сама-то туда не ходила, а так, понаслышке, втихомолку, стыдясь своих лет и своих мыслей, замесила по чужим рецептам отраву и разом всю выпила. Видишь теперь, что вышло.

Борис тогда не придал значения отцовской болтовне. Позднее, когда не только от отца, но и от других людей, доверие к которым было крепкое, Борис выслушивал фантастические истории, любопытство повело его в сторону той семьи. А из семьи к тому времени осталась одна бабка с моложавым лицом и вредным характером. Одно хорошо — не гнушалась эта бабка помощью соседки, которая с радостью обихаживала старуху и по хозяйству, и с поручениями какими. Вот к ней-то однажды и подошел со своей историей Борис. Сославшись на то, что живет в Москве, а секреты старухи сложны в исполнении, уговорил он соседку помочь ему. За деньги, известное дело. Не забыв печальный опыт Натальи, Борис всякий раз напоминал о тщательной подборке рецептов — и уж если не удается выведать точно, что и как, то присылать все разом. Весь состав по всем «адресам» — сам, мол, разберусь на досуге.

В Москве его затею с радостью подхватил Степан. Одного не хватало — курьера, который стал бы посредником между поездом «Омск — Москва» и их засекреченной фирмой.

Как же подвел их Василий!..

Сначала, еще до того как поставили «на поток» эти горошины, не верилось, что получится. Первых смельчаков набрали среди обреченных — выписанных из онкологии умирать. Долго не решались поверить, шутка ли: врач звонит через месяц узнать, как дела, в смысле, когда пациент умер, а пациент бодро говорит: дела хорошо, собираюсь жениться.

Через год их тайная фирма обрела такую известность, что составлять схемы уже не успевали, возникала очередь по предварительной записи. Ускорять процесс боялись — помнили о Наталье. Да и отбирали пациентов тщательно: каждому свой состав, одной ошибки хватит, чтобы все дело сгубить. И вот дошла их слава до людей определенного круга. Таких, кому отказывать не принято. Как назло состав предстоял редкий — в високосном году родился клиент, в последний, двадцать девятый день февраля, да и возраст у него степенный. По таким-то условиям и составили, в числе прочих, снадобье, которое не донес до них Василий. Сгоряча сорвалась тогда у Бориса угроза: «Покойник ты, Василий, теперь. И смерть твоя будет страшной».

Принял, дурачок, эту смерть по воле своей, видно…

Люся Григорович десятый год жила в Лондоне. Она не любила Великобританию, но еще больше не любила Россию. Бывая в Москве, всегда звонила Елене.

Люся считала, что с Еленой у нее почти мистическая связь.

— Ты только вдумайся в эти совпадения: твой Дима и мой Валентин мало того что ровесники, они родились в один и тот же день. И дело не только в наши детях, внуки — твой Ванечка и наша Сашенька — тоже практически ровесники, не удивлюсь, если они когда-нибудь поженятся. Мы с тобой общаемся по схеме: я гуляю — ты навстречу.

Лена угрюмо слушала, иногда слабо поддакивала. Рядом с Люсей было неуютно. Люся была членом Союза писателей и когда-то в юности считалась неплохим поэтом. Писательскую организацию в те времена покорила Люсина восторженность, необычные словосочетания, ее вездесущность и неутомимость.

«К пенсионным годам пора меняться, — думала Лена, давно разгадав лукавство этих приятельских отношений. — И почему, когда ищут дурака, всегда приходят ко мне?» — этот вопрос Лена задала себе по привычке.

Приезды Люси Анатолий называл «наездами» — такими бесцеремонными и настырными были посягательства Люси на их семейный уклад.

— Куда сегодня нас хотят пристроить? — Анатолий знал, что разговор с Люсей сведется к тому, чтобы вытащить их с Еленой из теплого домашнего уюта в какое-нибудь творческое сборище для того, чтобы их семья влилась в массу зрителей-почитателей, предварительно, за лошадиную цену, приобретя входной билет, затем купила желательно несколько экземпляров ее новотворческой продукции и после выступления поэтессы долго-долго восхищалась ее талантом.

В этот раз звонок Люси был особенно некстати. Анатолий стоял у плиты и обреченно ждал, когда же закипит молоко. Звонок Люси выдернул Лену из кухни, и она сбросила на Анатолия всю процедуру приготовления ужина. Картофель еще не сварился, молоко для пюре не закипало, у рыбы поджарился один бок, и ее следовало перевернуть. Анатолий вспомнил, как в прошлый раз, переворачивая котлету, он разломил ее на две части, пытался склеить, потом решил оставить как есть, заявив: «Тебе котлета, а мне фрикадельки».

— Сколько можно разговаривать? — Анатолий устал от кухонного дежурства. — Рыбу переверни, сгорит.

Вернувшись к плите, он бросился к кастрюле с молоком, забыв об осторожности, схватил ее голыми руками, донес до подставки и сморщился от боли. Войдя на кухню, Лена застала мужа за разглядыванием обожженной ладони и вяло заметила:

— Дня не проходит без травмы, что за беспомощность… Ну вот, есть причина не ходить к Люсе, врать не придется, — ворчала Лена, покрывая руки мужа пенкой от ожогов. — Представляешь, Люся осваивает сейчас фотоискусство. Выпустила серию открыток с фотографиями цветов из своего сада и чуть ли не насильно заставляет меня ехать к какому-то киоску, чтобы накупить этих открыток для себя и всех знакомых.

— Совсем свихнулась, — Анатолий перевел дыхание. Боль стала стихать, и чужая бесцеремонность уже казалась не такой противной. — Давай поужинаем.

Ели, как всегда, молча. Каждый думал о своем.

Мысли Анатолия лениво двигались в сторону чего-то приятного. А приятным после зарубцевавшегося инфаркта были воспоминания. О тех днях, когда возраст не чувствуется, а здоровье о себе не напоминает.

Люсины звонки уже в который раз всполошили мысли о тех редких днях, когда время принадлежит только тебе, его можно транжирить, и на это есть силы. Анатолий сам себе улыбнулся, подошел к шкафу и опустил руку за ряд высоких, ровно выстроившихся книг, где в тайном укрытии хранились только ему известные вещицы.

В молодости Анатолий любил фотографировать. Постепенно стала увеличиваться коллекция редких стоп-кадров, стать случайным свидетелем которых ему удавалось. Особенно его радовали игривые или двусмысленные позы, в которые, думая, что их никто не видит, попадали не совсем простые люди. У него был отличный фотоаппарат, фотографии получались качественные. Некоторые из них публиковались и даже удостаивались премий.

За книгами, в своеобразном тайнике, лежало то, что Анатолий не показывал никому.

В то лето ему едва исполнилось семнадцать. На Черноморское побережье Анатолий приехал не с родителями, как обычно, а с двумя приятелями, жившими в том же подъезде. Они были старше, учились в университете, и родители им доверяли.

Прибыли в курортный городок ранним утром, когда дикий пляж был пуст и чист, а воздух еще не успел накалиться. Быстро побросав вещи, помчались купаться. Анатолий прихватил фотоаппарат.

Обходя большой камень, они остановились пораженные открывшейся картиной.

Две девушки загорали обнаженными. Их спокойное бесстыдство жаркой волной накатило на Анатолия.

— Снимай скорее, — у приятеля запылали щеки, — редкий кадр, не потеряй!

Анатолий лихорадочно снимал, то поднимаясь на камень, то перебегая к другому, то лежа на гальке, выискивая лучшие ракурсы, играя освещением и радуясь, что тихие всплески волн, укачивая девушек, заглушают его неприличную суету. Девушки переговаривались, меняли позы, и при этом глаза их были прикрыты.

— Видишь, темные очки не надевают, хотят и на лице иметь ровный загар, — приятель шептал в самое ухо, обдавая Анатолия разгоряченным дыханием. — Что, уже пленка кончилась? Идем домой, сохранить пленку надо до Москвы. Там отпечатаем спокойно и качественно.

Спустя месяц в просторной ванной родительской квартиры Анатолий печатал фотографии. Результат ошеломил красотой и естественностью. Терпеливо и аккуратно Анатолий проделал эту работу от начала до конца. На следующий день коллекция обнаженных красавиц заняла свое место в картонной папке, которую Анатолий хранил до сих пор, несмотря на семейную жизнь, служебные командировки и неоднократные переезды из квартиры в квартиру.

«Надо знать, что снимать», — подумал Анатолий о новой затее Люси и усмехнулся, представив того дурака, который решит по ее настоянию разыскивать этой снежной зимой книжный киоск, где продаются открытки с Люсиными цветами.

Есть в черно-белой фотографии своя тайна. Как-то, еще при жизни Саши, появилась идея выпустить поэтический фотоальбом под названием «Черно-белое кино». Саша тогда здорово загорелся: отбирал фотографии, подыскивал у себя подходящие стихи, даже пару недель совсем не пил. Эта дружба семьями особенно нравилась Карине. Постоянный страх, постоянное ожидание, что муж напьется, утихало. Лена тоже с головой включилась в проект. Тогда-то она и обнаружила эти фотографии. Долго рассматривала, то приближаясь вплотную, то отходя в сторону. «Классная вещь, — заключила она. — Если у Сашки не найдется стихотворения хотя бы для пары таких фотографий, пусть сочинит специально».

— Что с Люсей делать? — прервала размышления Лена. — Позвать в гости или на этот раз обойдемся?

— Зови, — Анатолий безразлично зевнул, — лишь бы нас никуда не выдергивали.

Лена набрала Люсин номер, ласково и радушно пригласила в гости, затем долго и терпеливо слушала Люсин монолог.

— Не придет, — сообщила Лена спустя час держания трубки около уха. — Говорит, что в Москве холодно и снежно, такси дорогое и не поймать, а в метро в этой поганой стране ездят одни извращенцы.

Глава 10. Как сазан в корзинке

«Перетащу-ка я мать в Москву», — Татьяна вздохнула и начала действовать.

Решение далось не сразу. Когда-то Николай протестовал, уговаривал, что все это блажь, нечего срывать человека с насиженного места, сама потом пожалеешь.

Три месяца назад, облюбовав в Валентиновке небольшую дачу, Татьяна отправилась в Омск, с твердым намерением без матери не возвращаться. А чтобы не было соблазна пойти на попятную, оформила задаток на дачу, вписав как владелицу свою мать. То есть, Варвару.

Омск встретил Татьяну солнцем и ветром. Вот и знакомая калитка, вот и лавочка во дворе, вот и мать — на лавочке. Татьяна замедлила шаги, приглядываясь к матери. Варвара встрепенулась, почувствовав сторонний взгляд, и ринулась через дворик к дочери:

— Донюшко моя! Уж не обознались ли глаза мои? Ты ли это…

Татьяна поморщилась, устыдившись навернувшихся слез. Обняла мать и направилась к дому.

— Погоди, у меня не убрано, соседка возится. Посидим минутку, она и закончит.

У Татьяны защемило сердце — чужие люди обихаживают мать, а она еще раздумывает: перевозить ли ее в Москву. Видно, в свое время Николай переусердствовал в своей осторожности. Решено: без матери в Москву не поеду.

Через час, умывшись и переодевшись с дороги, Татьяна расставляла привезенные сладости, которые так любила Варвара, всегда приговаривая: и без мяса проживу, да и без картошки обойдусь, а вот к чайку сладенького всегда хочется.

— Ну что, мама, не надоело тебе соседской помощью одалживаться?

— Надоело не надоело, только как ты меня, донюшко, перевозить в такую даль думаешь? Что будем с домом делать, с вещами? Бросить хочешь. Заколотить окна-двери — и оставить так, на разграбление. Сколько раз мы с тобой говорили про это, а тебе все неймется.

— Знаю, какие вещи оставить боишься — сундук свой полуразворованный стережешь. Что обидно-то: от чужих людей узнавать приходится о твоих «тайнах». Поехали в Москву. Заберем остатки твоих пасьянсов, может, и пригодится твоя ворожба.

Увещевая мать, Татьяна спиной почувствовала взгляд. Тяжелый и угрожающий. «Верно, та самая соседка. Неспроста она в помощницы вызвалась: вон как напряглась, про сундук услышав», — черные глазищи Татьяны впились в лицо женщины с такой силой, что щеки у той побагровели, дыхание участилось, открывшийся рот стал заглатывать воздух.

«Как сазан в корзинке», — почему-то вспомнилось детство, пионерский лагерь и рыбалка на Дону.

— Что, занеможилось? Ступай к себе, — Татьяна говорила тихо, будто ничего не происходит. — Иди, иди, я уж присмотрю за матерью. Без тебя справлюсь.

Дверь за соседкой закрыли на ключ. Мать и дочь продолжили чаепитие. Со стороны казалось: мир да покой. И только грудь у Варвары нервно вздымалась в такт дыханию, предательски выставляя напоказ скопившуюся за годы горечь.

«Много грешила, видать, — жалея мать, думала Татьяна. — Ничего, в Валентиновке будет сама себе хозяйкой, а ко мне все-таки поближе. Хорошо, что дачу присмотрела, вместе нам не ужиться».

Удивительно легко перенесла Варвара переезд.

Два дня ехали в купе одни. Татьяна расслабленно предавалась чтению, Варвара, прикрыв веки, дремала, утешаясь тем, что сундук — под полкой и никто, пока она с этой полки не встанет, к сундуку не подойдет. На третий день заняли верхнюю полку над Татьяной, а ближе к Москве появился и последний пассажир. Варвара дергалась: пассажир норовил сдвинуть сундук и воткнуть рядом свою котомку.

— Не трогай, мил человек: у меня там хрупкие вещи, — сама же думала: положит котомку, а потом приспичит в нее залезть за чем-нибудь да и захочется про сундук спросить — что я ему скажу? Врать сроду не любила да и не умела, а молчание всегда только раззадоривает. Так, перебирая всякие доводы, переживая и успокаиваясь, подъезжала Варвара к Москве, чтобы прибыть оттуда к своему последнему пристанищу в этой жизни — к уютной подмосковной даче в Валентиновке.

— Таня, донюшко, знаешь, здесь у художника одного дача есть. Веришь ли, ему больше ста лет.

— И какие же картины этот художник пишет? — поинтересовалась Татьяна, разбирая привезенную утварь. — Не картины, говоришь, карикатуры? Что ж удивляться, с карикатурами весело, вот и живет так долго. И Троцкого знал? Знакомиться будешь или издали за ним посмотришь?

Дача обживалась с охотой. Татьяна сама любила навещать мать. Незаметно создавался уклад, где мать и дочь, не мешая друг другу, уютно уживались во времена встреч и без тоски расставались, когда чувствовали в этом нужду. У каждой был свой угол в доме — с удобной кроватью, светлым окном и привычными мелочами, без которых не обходится ни один человек. Татьяна успокоенно радовалась возможности отдохнуть от тягостной удрученности дочери, которая передавалась и внуку, и ей. «Эта дача — отдушина для меня. Мать поближе, тоже к лучшему. Мать есть мать. Хоть и старость давно подошла, все равно, пока жива моя матушка, я как щитом прикрыта».

Татьяну всегда занимали чужие жизни. Она любила заглядывать в окна, по-своему додумывать то, что не удалось рассмотреть. Прогуливаясь от платформы к даче, она засмотрелась на удивительный домик. Он был низеньким, что редкость на фоне строящихся в последнее время двух-и трехэтажных дач. И еще как будто круглый. Не всякий человек мог придумать такой домик.

— Духом творчества и гармонии веет от этого дома, — пафосно и вслух произнесла Татьяна.

— Сама с собой разговариваешь?

Татьяна вздрогнула.

— А я тебя поджидала-поджидала да решила встретить, — Варвара ухватила дочку за рукав и остановилась перевести дух. — А в домике этом живет тот самый художник, которому больше ста лет. Помнишь, я тебе говорила? Вот и смотри, кто кого переживет: он дом, или дом его.

Татьяна посмотрела на мать и вспомнила, как неделю назад на этой же дороге кто-то, проходя мимо, спросил: вы сестры или она (кивок в сторону Варвары) — ваша дочь?

«Что-то с этим художником не так», — с грустью подумала Татьяна.

Степана разбудил звонок в дверь. Ворча и спотыкаясь, никак не находя ключи, он наконец открыл дверь и впустил почтальона. Телеграмма была от отца. Одной фразой отец выплеснул тоску и одиночество последних лет: «Приезжай, боюсь не дождаться».

Степан не любил Санкт-Петербург. Его угнетали серые набережные, его угнетал вечно сырой воздух и еще — болотный запах, почуяв который в любом другом месте, Степан с досадою вспоминал родной город.

— Надо в Питер съездить.

— Что за новость, зачем? — Борис не любил неожиданные изменения в планах, как и не любил никакие сюрпризы. Даже приятные.

В трубке что-то затрещало. Борис прервал разговор и снова набрал номер Степана:

— Ладно, сейчас заеду, расскажешь.

Спустя час Борис выслушивал надоевшие жалобы Степана на вечные приставания его отца. Он искренне сочувствовал приятелю: тот рос без матери, череда захожих женщин оскверняла детские воспоминания и усиливала привязанность к отцу. Борис по рассказам Степана составил собственный образ этого человека. Мысленно он называл его «Надзиратель». Степан не отличался разговорчивостью, и из обрывочных сведений Борис понял, что родился отец Степана в тюрьме от какой-то красивой и очень молоденькой зэчки. Такой молоденькой, что младенца ей даже кормить не давали. Дед Степана вырастил ребенка по своим понятиям о воспитании и образовании: сначала военное училище, потом служба под пристальным присмотром родителя, в тех же стенах, что и он сам. Жизнь у отца Степана тоже не сложилась: женщин он воспринимал как второсортное сообщество, которое надо держать в узде и не давать садиться на голову. Женщины почему-то этот закон природы не понимали. Задержалась с отцом только мать Степана, и то на полгода. Сбежав, мать еще пыталась вернуть ребенка себе, но воля деда была сильнее: пацана должен растить отец. И точка.

— А не поехать ли нам вместе? Давно в Питере не был.

— Про портфель забыл? — Степан не хотел посвящать Бориса в свои семейные дела и уже пожалел о порыве откровенности. — Сам управлюсь. Мудрит старик, просто соскучился. Побуду денек и вернусь, нечего тебе бросать начатое, вдруг что нароешь.

— Твоя правда. Из-за одного-двух дней и срываться не стоит. Езжай.

На этот раз Питер встретил Степана безветрием и солнцем. Подморозило. Улицы сухие и чистые, обувь на ногах теплая, хотелось пройтись, ни о чем не думая, наслаждаясь бездельем и спокойствием. «Перемены к лучшему», — отметил Степан заглядывал в бакалейные отделы. Он, с удовольствием выбирая гостинцы отцу, всматривался в витрины и рекламные щиты — во всем чувствовался хозяйский прицел на долгое благополучие города.

Отец открыл не сразу. Держа палец на звонке, Степан даже подумал, что старик окончательно оглох. Однако через несколько показавшихся длинными минут что-то зашелестело, затрещало и старая крашеная дверь со скрипом, нехотя открылась.

Отец повис на шее сына. Причитая и глотая навернувшиеся слезы, он впился сучковатыми пальцами в руку Степана и, словно боясь, что сын убежит, потащил его в комнату.

— Что, батя, занеможил, или просто соскучился?

Степана растревожила перемена, случившаяся с отцом за то время, что не виделись: заострившийся нос возвышался над впавшими щеками, кожа пожухла и стала какой-то серой. И руки — они не то чтобы тряслись, но их будто сжимала судорога. Видно было, что отец свыкся с этим недугом, научился поддерживать одну руку другой.

— Удар у меня был. Уж с месяц как случилось, думал, не выкарабкаюсь. Да видать, не придет мой час, пока с тобой не поговорю. Раздевайся, ставь чайник, а я прилягу. Знобливо мне сегодня, да и шатает еще после удара-то.

Степан ринулся в прихожую, разделся, внес на кухню гостинцы, включил газ, вспомнив в который раз, что опять забыл купить электрический чайник. За кухонными хлопотами он успокоился и почувствовал, что совсем не готов ни к какому серьезному разговору.

На стене висела фотография деда в военной форме. Даже на фотографии глаза деда буравили каждого, кто проходил мимо. Степан с детства помнил этот взгляд — просверлит до затылка и воткнется в душу. От деда редко что можно было скрыть, а обмануть деда было невозможно.

— Слушай, что скажу. Да перестань на деда пялиться, не икона. Совсем не икона. Грешник он великий, об этом и разговор. Умирать мне, видно, скоро придется, и твое одиночество мне как бревно под ноги. Мечтал, что внуков увижу или хотя бы снохой полюбуюсь, — не довелось. А вот близкая родня у тебя сыскаться может. Либо в Омске, либо в Москве. В Питере нет у тебя никого. Кроме меня.

— Что за родня? — услышав про Омск, Степан даже дернулся, будто привидение почуял. Последние события испортили сон, а нехватка сна путает мысли, — это Степан усвоил давно, поэтому быстро подавил мистику и вернулся к реальности: — Я всех помню: Омск не наш город, а в Москве только знакомые, никакой родни.

— Бабка твоя живет и здравствует. А теперь сядь и послушай совсем уж необъяснимую вещь. Дошел до меня слух, что на этом свете еще небо коптит, кто бы ты думал? Вот именно, — твоя прабабка.

Степан опустил глаза. Медленно, загибая палец за пальцем, он нервно просчитывал какие-то даты. Лицо отца выдавило подобие ухмылки и стало еще страшнее.

— Что, прикинул годы? То-то и оно, многовато выходит. А старуха живет и живет. И не старше дочки, то есть бабки твоей, выглядит.

«Зря я не взял сюда Бориса. Расскажу — не поверит. Нутром он почуял, где разгадки лежат, оттого и просился со мной в Питер. Отца нельзя оставлять одного».

Степан снова не мог уснуть. Забылся к утру. Портрет деда плавно переместился в сон… Степан все пытался пальцем поковырять глаз на фотографии деда. Палец легко вошел в мягкий глаз, веки сомкнулись, сжав палец, и голова деда медленно выплыла из рамы. Ужас сковал рот, крик не получался. Руки вылезшего из фотографии деда дергали за плечо: «Я здесь, я здесь!» — кричал дед. Степан проснулся.

— Я здесь! — кричал испуганный отец.

Утром все показалось другим и не страшным. Ну живет где-то бабушка и еще одна бабушка. При чем тут их с Борисом дела? Отец что-то про Омск узнал, — проверим. Надо решать вопросы по мере их поступления, глядишь, некоторые и исчезнут. Рассудительность собственных мыслей Степану понравилась, и он бодро пошел ставить чайник.

На Ленинградский вокзал Борис пришел за минуту до приезда Степана. Сутки, отмеренные на поездку, превратились в неделю. Перезванивались ежедневно. Борис нервничал, подозревая, что Степан оттягивает возвращение в Москву сознательно. Кончались студенческие каникулы. Преподавательское расписание на это полугодие уже не сулило много свободного времени. Кафедру покинули еще два доцента, и их нагрузку распределили оставшимся, в том числе и Борису.

— Скудеет образование, — вслух произнес Борис и увидел выходящего из вагона Степана.

— Что за загадки ты мне привез? — Борис нарочито небрежно не стал дожидаться ответа, полез в карман за зажигалкой. Раскуривая сигарету, повернулся спиной к ветру и едва не обжегся, услышав:

— Та старуха из Омска — моя прабабка. Живет. До сих пор.

— Adhibenda est in iocando moderatio[5], — провозгласил Владимир, наблюдая за Сашиными переживаниями, — не грусти, поэт, там нет ни предательства, ни конкуренции. Потому что там нет тебя. До сих пор не привык? Оставь чувства. Они тебе здесь только кажутся. Стремись к покою здесь, получишь радость там. И не шути больше. Не принято, — назидательно произнес Владимир и направился к древним мудрецам.

— Как образумить ее? Она не видит опасности, — Саша не отставал от Владимира, мешая тому беседовать с Питтаком[6].

Голова вождя склонилась в сторону Саши:

— Advenrsus necessitatem ne dii quidem resistunt[7], — процитировал Питтак сам себя и буднично посоветовал: — Не лезь, сама поймет, что делать.

Владимир, передав Сашу Питтаку, вспомнил о Юрии — как бы тот не сунулся в дела земные: Надя-то под угрозой.

Не обнаружив Юрия поблизости и решив, что вечность от него не уйдет, Владимир ринулся ко мне:

— Ваша родня — вам и думать. И нечего мне за Ленку мстить. Я и так пострадавшая сторона.

…Ни жизнь этого дурня не образумила, ни смерть. Рыскает здесь, крутится, ищет истину — мучается одним словом, а пользы пока никакой. Ничего, подождем. В одном он прав: Лену я ему не забуду.

«Паршивый мальчишка», — Николай понял подленькую затею Володьки и изо всех сил пытался задержать его в вестибюле института.

— Как же я доеду домой, Володя, — Николай громко увещевал юношу, используя слепоту как шантаж. Не жди Лену, не собиралась она в институт сегодня, это я так, к старому приятелю заехал, к счастью, ты меня и окликнул. Поехали, уважь слепого человека, будь добр.

Схватившись за рукав Володи, Николай силой потащил его к выходу, стараясь не думать о том, что произойдет, если (не дай бог!) они столкнутся с Леной.

Стажировка за границей замаячила на горизонте жизни дочери как спасение от всех непосильных тягот. Николай радовался тихо, боясь спугнуть удачу. С проректором института Николая связывали приятельские отношения еще со времен рабфака. Лену оповестили о стажировке вчера, и она, ничего не соображая, выболтала все Володьке. И что теперь? Этот паршивец наверняка захочет поломать будущее дочери просто так. Чтобы иметь под рукой мою девочку, на всякий случай. Мысли Николая сгущались в горький комок, он прибавил шагу.

— За вами не угонишься, Николай Сергеевич, — Володька старался не пропустить во встречном потоке Елену. «Ишь чего надумала, за границу от него сбежать, диссидентка несчастная. Нет, я такими тылами разбрасываться не привык», — раздумывая, как сорвать стажировку, Володя быстро ввел Николая в подъезд.

Спустя час они сидели с Леной в «Шоколаднице», строя планы на будущее, в котором не было никакой заграницы. А были их общие дела, общая жизнь и общее будущее, где главным должен стать он, Владимир, а не Елена. Так-то: женщина есть женщина.

Так что там, дочка, у вас происходит? Татьяна перевезла Варвару поближе и совсем не чувствует, что под носом делается? Надо бы узнать ей про сына, пока тот еще жив. Да и внук родной как бы не затерялся во времени.

— Хочу к Николаю на могилку съездить, — Варвара стояла у зеркала и примеряла черный пуховый шарф, тонко вывязанный на оренбургский манер. Поворачиваясь так и эдак, посетовала, что волосы седеют нехотя.

— Будь вся седая, шарф бы смотрелся ярче, — поведала Варвара своему отражению.

Татьяна расслабленно улыбалась, радуясь, что угодила подарком. Мать не любила платки, как и не любила вещи, случайно встреченные на ком-то еще. Все у нее должно быть особенным, только для нее созданным. Ажурный шарф ручной работы благородно оттенял все еще не потухшие глаза Варвары…

— По погоде посмотрим. Вот подсохнет, и поедем, помянем нашего Николая, — Татьяна уютно пристроилась на диване, и ей совсем не хотелось на кладбище. — Я на кладбище с похорон не была, боюсь, заблудимся без Любы… Мам, ты в Омске сказала, где найти тебя можно? Как некому сказать? Ну хорошо, что хоть мой телефон у соседки есть. Как зачем? Да хоть из собеса или еще откуда придут. Тебе что, и пенсия уже не нужна?

— Захотят — найдут. Я уже и регистрацию оформила. Так что считай меня подмосквичкой.

— Кем, кем?

— Подмосквичкой. Ну, не из Москвы, а из Подмосковья.

Четыре березы одинаковой высоты окружали могилу с четырех сторон света. Они исправно сторожили покой Николая, давая прохладу в жаркие дни и укрывая от ветра в осенние. Жаркие дни бывали в середине июля, когда память вела на кладбище в день рождения Николая близких ему людей. Осенние дни тоже вспоминались, потому что именно осенью простился Николай с этой жизнью.

Облокотившись на ограду, Варвара осмотрела крест, на который они с Татьяной повесили купленный у входа веночек, и удовлетворенно перевела взгляд на соседний участок. Там было тесно — покоились двое, и, судя по надписям, муж и жена. Муж пережил жену всего на год. «Да, не живут мужики без надзора. Набалованная порода. А жены торопиться не любят. Возьми Любу, — за гостями да за картами ей не то что печалиться, вспомнить о муже иной раз некогда», — Варвара устыдилась своих мыслей, вспомнив, что сама не знает, как бы себя вела, стань вдовой после полувекового брака.

— Не мне судить, — произнесла она вслух.

— О чем ты, мама? — Татьяна выложила на скамейку бутерброды, разлила в пластиковые стаканчики стограммовый шкалик. — Так помянем, что ли?

Березы качнули ветками, и редкое в этом году солнышко высветило незамысловатую трапезу за помин души.

Позже, подъезжая на электричке к вокзалу, Татьяна через вагонное окно заметила двух мужчин. Уже на платформе, проходя мимо, она ненароком обернулась, и — словно острый коготок процарапал что-то внутри.

Ох, Татьяна, Татьяна. Оторвись от своей ненаглядной персоны и посмотри вокруг. Что повело тебя к моему погосту? Нет, не зов души. Это Варвара. И если мать твоя уже сподобилась на что-то толковое, то и ты, надо думать, сподобишься. А на внука своего посмотри пристальнее. Вдруг узнаешь, или сердцем почуешь. А я помогу. Уже помогаю.

— Посмотри на тех двоих, мама. Ничего не чувствуешь? — Татьяна тормошила мать и пыталась удержать ее от быстрого шага. — Погоди, дай вспомнить, откудая знаю это лицо. Защемило что-то внутри, не к добру.

В полуха слушая дочь, Варвара поправила шарф, обвела глазами платформу и, не увидев ничего примечательного, ускорила шаг.

Татьяна замкнулась, вороша скрытые глубины памяти, о которых не знала мать. В этих глубинах сначала едва наметилось, а затем и совсем прояснилось то кувалдистое лицо, черты которого всплыли в памяти из далекого прошлого. Они прошли еще шагов двадцать, когда Татьяна вдруг развернулась и, не обращая внимания на встречный поток, почти побежала к тем двум мужчинам.

— Простите и не удивляйтесь, но… как вас зовут? Просто Степан, а отчество?

Борис, еще не оправившись от заявления приятеля о родстве со старухой, весь обмяк, готовясь к следующему сюрпризу. «Уже не удивлюсь. Не удивлюсь ничему. Пусть будет что будет», — и, свернув остаток здравого смысла в рулон, направился к стоящей вдалеке «Пиковой даме». Именно так он окрестил Варвару, разглядев наконец ее надменно-прекрасный профиль.

— Вам помочь? — Борис потянулся к сумке и почувствовал легкий водочный запах. «Погуляли бабушки… вот и хорошо», — Борис будто раздвоился. Одной своей частью он следил за Степаном, другая изо всех сил старалась удержать старуху. Не просто удержать, а приручить. Ласково и надолго. Взяв сумку, Борис ощутил уверенность (без сумки не исчезнет), замахал Степану рукой — мол, сюда идите, мы вас ждем.

Степан смотрел на Татьяну с нескрываемым удивлением. Имя отца повергло женщину в непонятное волнение. Она вдруг пристально то с одного бока, то с другого, стала разглядывать Степана: прищуривалась, примеривалась и все время покачивала головой. Затем взяла его под руку и буднично произнесла:

— Нас зовут, пошли.

Варвара дождалась дочь, кивнула Степану и хитро добавила:

— Мы старые, денег нет, значит — поговорить?

— Поговорить, конечно поговорить, — Борис, подыгрывая старухе, по-гусарски добавил: — У вас или у нас? Хорошо, хорошо, в следующий раз. Но… телефончиками обменяемся? Опять в следующий раз? Вы не правы, сударыня, два раза таких случайных встреч не бывает.

Понимая, что излишняя настойчивость все испортит, Борис остановился и с тоской проводил взглядом удаляющиеся силуэты. Когда старухи почти скрылись, он одним кивком приказал Степану проследить. Быстрыми шагами, держась на безопасном расстоянии, Степан, смутно догадываясь о причине, двинулся за своей родней.

Глава 11. Сам собой включился торшер

И снова играли в карты. Кон на сей раз был по рублю, навар по пятьдесят копеек. Примитивная простота этой игры увлекала, завораживала и подчиняла. Сдавалось по четыре карты. Играл тот, кто планировал забрать не менее двух взяток. Те же, у кого на руках оказывалась хотя бы одна взятка — вистовали. Ненужные карты можно было сбросить и заменить другими, из колоды. Если играющий брал больше взяток, кто-то проигрывал и повторял денежный кон, давая другим возможность сыграть бесплатно. Если же играющий не добирал две взятки, ставил штрафной кон, двойной. Это было очень приятно остальным. Играющему сочувствовали и одновременно потирали руки, предвкушая новую «резвость» кого-нибудь из играющих и новую возможность снять повторно удвоившийся кон.

Не зря Виктор называл сестру цыганкой. Ей везло до неприличия часто. Но сегодня у Любы игра не заладилась.

— Еще раз поставлю, и пенсии нет, — с вызовом произнесла Люба, меняя карты: — Играю. Кто со мной?

Нина задумчиво посмотрела на Виктора, сбросила три карты и сказала «вист».

Виктор обречено вздохнул, рассматривая свои явные две взятки, нехотя буркнул:

— И я «вист».

Лена и Анатолий дружно произнесли «пас». Выложив карты, Виктор и Нина радостно сгребли выигрыш, деловито пересчитав каждый свою долю. Люба полезла в сумку за заначкой:

— Нисколько не жалко. Все равно верну, это я так, вас потешить. А теперь держитесь.

Перемешав карты, Анатолий начал сдавать.

— На своих, — твердо произнесла Люба.

Все дружно сказали «пас» и бросили карты. Когда Люба открыла свои, все даже не удивились четкой козырной последовательности: туз, король, дама, валет. Игра снова вошла в привычное русло. Когда выигрыш Любы перевалил за сотню, сам собой включился торшер.

— И часто это с ним? — Виктор ехидно смотрел на сестру, ожидая поддержки остальных. Первой не выдержала Нина:

— Не хочу, впадать в мракобесие, но и молчать не буду: помнишь, Люба, ты на прошлой неделе похвалила мою рассаду? Так вот, к утру вся рассада поникла, а вчера мне пришлось ее выбросить. А год назад? Я про пальто: носила, носила — и дернуло же тебя сказать, что это пальто на мне, как на Шифер! Вечером того же дня (и откуда этот гвоздь взялся?) весь рукав — в клочья. И так всегда, черные твои глаза…

Люба скептически поджала губы, но чувствовалось, что эти обвинения ей не только не противны, а наоборот — приятны. Собрав выигрыш, она пожала плечами и скомандовала Лене:

— Собирай на стол.

Анатолий незаметно юркнул на кухню заварить чай, пока теща не проверит, сколько ложек отмерено в заварник. Лена вытащила из холодильника торт и только начала примериваться, на какие куски его порезать, в дверь позвонили.

— Ты ждешь кого, мама? — механически произнесла Лена, уже поворачивая замок, и тут же квартиру огласил низкий голос Татьяны:

— Мы и не собирались, как-то так получилось, ехали с кладбища, — навещали Николая, вот и решили, пока силы остались и к вам заехать.

Нина, наблюдая за родственниками мужа, заводила глаза к потолку и многозначительно переглядывалась с Анатолием. Анатолий, подавив улыбку, достал еще два прибора, мигнул Нине и порадовался про себя, что не пожадничал сегодня с заваркой: гости оценят, а хозяйка, теща его ненаглядная, переживет.

Тихая дремота обволакивала Степана, пригревшегося на подоконнике. Лестничная клетка блестела вымытым кафелем, в подъезде было тепло, и легкий кошачий запах не раздражал, а скорее баюкал. К кошкам Степан относился с пониманием.

«Когда же они нагостятся-то?» То, что это не их жилье, Степан сообразил еще до того как хозяева квартиры впустили старушек, — слишком громко старушки спорили: навестить какую-то Любу или — ну ее, пусть и дальше «веселой вдовой» здравствует; на часок заглянуть или на минутку, чайку попить. Как бы то ни было, второй час уже на исходе, пора бы и честь знать. Только подумал об этом, дверь открылась, и из квартиры вышли двое. Он и она — в возрасте, но не старые. «Видно, старух ночевать оставили, а гостей помоложе выпроводили, — рассудил Степан. — И правильно, стемнело уже». Его подоконник не освещался, а чуть ниже, около лифта, горела лампочка. «Как на сцене, — подумал Степан, — а я — амфитеатр». Вглядевшись в освещенное лицо женщины, ждавшей лифта, Степан вдруг понял, что это лицо ему знакомо. Так и есть, на похоронах Василия. Что за совпадения, в самом деле…

Выждав, когда пара уедет, Степан бросился вниз по лестнице с такой скоростью, что оказался напротив почтовых ящиков в то же время, что и лифт, из которого вышли, переговариваясь и смеясь, Лена и Анатолий. «Когда же я домой попаду сегодня?» — подумал Степан и обреченно направился за ними.

Мобильник зазвонил невовремя. Степан дернулся и остановился: на звонок обернулись Лена и Анатолий. Вопрос в глазах Елены сначала превратился в раздумье, затем в догадку и очень быстро — в уверенность. Свернув в прежнем направлении, Лена поволокла мужа к метро, нашептывая ему что-то такое, от чего Анатолий посматривал по сторонам, нарочито делая вид, что Степан ему совсем не интересен.

— Ты испортил наше дело своим звонком. Почти испортил, — шипел в трубку Степан. В этот момент он ненавидел Бориса. — Я такое нарыл, а ты трезвонишь. Кому трезвонишь? Кого сам же следить отправил. Ничего я не истерю. Ушли они. Да нет, не бабки. Не поверишь, еще одна Настина подруга нарисовалась — Елена. Конечно, вспомнила. Вот чудило, да по лицу ее понял, что вспомнила. Когда, когда — когда ты трезвонить начал, она на звонок и обернулась. В минуту узнала.

«Оно и к лучшему: сил нет, спать и есть хочется. Утро вечера мудренее», — Степан отключил мобильник, потопал затекшими еще на подоконнике ногами и, словно завершив какое-то важное дело или приняв решение, направился к остановке, от которой на автобусе до его дома двадцать минут.

Борис удивленно посмотрел на затихший телефон, потом вспомнил отца и торжественно произнес: «Ты прав, случайностей не бывает». Никак не укладывалось в голове: что за тайные ходы сплетены в одну сеть и для какой рыбины эта сеть? Наверно, для большой и жирной.

Через час позвонила Карина. Второй раз рассказала про обворованную дачу соседа, посетовала на несуразности погоды, придумывала новые и новые истории, — через полчаса Борис твердо знал, — Елена с подругой говорила. И разговор этот касался Степана, а может, и его самого. Вот только главного, про недавнюю встречу, Елена не сказала. Это чувствовалось по тому выжидательному тону, который Борису был знаком, и указывал этот тон на раздражающее любопытство, удовлетворить которое Карина старалась всегда, но не любой ценой. «Видно, подруга устроила скрытый допрос, а причину дознания не сказала», — Борис стойко выдержал натиск Карины, пожелал спокойной ночи и первым положил трубку. Наступила тишина.

— Вот уж не думала, что заночуем, — Варвара и на этот раз заняла кровать Николая. Заезжать к Любе она считала забавным: слыхано ли дело, живет в трех остановках от кладбища, а навещать мужа и по праздникам не удосуживается. Подшучивая и балагуря, будто дразнила Варвара близких, подзабывших ненадолго, кто они, для чего живут и как незаметна грань между тем и этим, добром и злом, ненавистью и любовью, печалью и радостью. — А вы тоже заночуйте, места хватит всем в этих хозяйских хоромах, — и Варвара смиренно закрыла глаза, не дожидаясь ответа и чувствуя, как Нина, и без того собравшаяся ночевать здесь, вдруг засомневалась и, прикрыв дверь комнаты Николая, спросила:

— Ты как, Вить? Почему «не знаю»? Ну успокойся, — ночь на дворе, не передеремся же, в самом деле…

Ночь пришла с обычной неотвратимостью. Постепенно в притихшей квартире один за другим начали засыпать утомленные и совсем немолодые люди. Полная луна высветила крышу соседнего дома. «Надо же, — подумал Виктор, — труба будто дымится. Это — в Москве-то. Верно, пар — из вытяжки, — Виктор оттягивал дрему, приглядывался к трубе и вдруг изумленно вздрогнул: дым, приняв очертания всадника на коне, закружился призрачным вихрем. — Да нет, это не всадник, да и конь — не конь, а будто палка детская, на какой в деревне скакали… Господи, спаси и помилуй, да это же Люба на метле!..»

Виктор сел на кровати и перекрестился. Нина спокойно спала на диване, лунный свет серебрил ее волосы, и Виктор, залюбовавшись женой, подумал: как же мудро природа делает свое дело: лицо спящей женщины становится иногда красивым даже в старости — ночью, при лунном свете, в тишине и спокойствии. Привиделось же такое: сестру родную за ведьму принял. Но… пошаливает она, однако, не без того. Взбив подушку и устроившись поудобнее, Виктор прикрыл глаза, мысленно задержав облик жены, улыбнулся недавним страхам и незаметно заснул.

Глава 12. Редкий экземпляр одинокого волка

Карина теребила кулон, уставившись в одну точку.

— Порвешь цепуру, — Никита поцеловал мать в щеку, снял через голову Карины кулон, положил на столик и аккуратно расправил цепочку.

Когда-то Саша выбирал этот кулон вместе с сыном к годовщине свадьбы. Подарок вызвал восторг. Сочный берилл в золотой оправе так подходил к глазам Карины, что любой наряд с этим кулоном был кстати. После смерти отца Никита ревниво присматривал за подарком. Однажды ему показалось, что камень зашатался в оправе. Украдкой от матери он отнес украшение в мастерскую, там камень закрепили, а оправу и цепь почистили.

Через неделю, надевая кулон, Карина посмотрела на сына загадочно и произнесла:

— Видишь, папа и оттуда за нами присматривает: кулон-то как засверкал! Это знак.

Ночью, долго не засыпая, Карина перебирала в уме слова Бориса. «А ведь я ему не нужна. И никто ему не нужен. Редкий экземпляр одинокого волка. Рядом с ним не согреешься…»

Ночь заявляла свои права, и долгожданный сон, легкий, без сновидений, перенес Карину из сегодня в завтра.

— Тра-та-та, тра-та-та, мы несем тебе кота. В мешке. — Никита протянул конверт из которого торчала открытка.

На открытке красовался кот, вылезающий из мешка: «Срочно явитесь в правление для перерегистрации дачного строения и участка…» Карина фыркнула. Ну совсем не хотелось ехать на дачу: и погода, и настроение, и… просто лень.

— Может, на тебя перерегистрируем? — Карина с надеждой посмотрела на сына.

— Нет, нет, — у меня уже есть собственность: лишние заботы — лишние налоги, — и Никита выбежал из квартиры.

«Что ж, надо вставать и надо ехать», — Карина снова взглянула на кулон.

Посмотри, посмотри на кулончик и подумай, стоит ли тратить остаток жизни на ненужных людей. Не только ты ему не нужна, но и он не нужен тебе, Борис этот, одинокий волк, как верно ты его назвала. И скоро поймешь, что не нужен он никому и нигде.

…Здесь его тоже не ждут.

Владимира тянуло к Саше, и, поняв, что тот снова вошел в земные дела, добавил многозначительно:

— Хочешь, совместим нас с тобой здесь на общих делах там?

— Как? Свою Елену втравить хочешь? Мало ты ей там пакостей смастерил?

— «Втравить», «пакости», что за язык, поэт? Или не заметил, что я латынь свою на тебя уже не расходую, живым языком с тобой разговариваю?

Карина проснулась затемно. Вспомнив, что Елена встает рано, не стесняясь, набрала номер.

— Поехали, не пожалеешь. Что с того, что не по погоде вояж? Будет тебе и вояж, и тепло, и сытно.

Карина не хотела признаваться не только Лене, но и себе, что боится приезжать на дачу, где каждая мелочь помнит Сашины руки. Очень боится. До сих пор.

Вначале с поездкой повезло: электричка не опоздала, в вагоне было немноголюдно и чисто, и впереди их ждал целый день на природе. Почти курорт.

Настроение испортилось на четвертой станции, когда равнодушный голос машиниста вдруг произнес: «Состав идет в депо, просьба освободить вагоны».

— И куда нам теперь? — Карина со злостью швырнула журнал, наступила на него ногой. — У меня мозги закипают…

— Вижу. Тебе давно пора отдохнуть. Не волнуйся, возьмем такси и с комфортом — до самой калитки. Успокойся, говорю, у тебя над губой испарина выступила — плохой признак.

Лена достала платочек и промокнула Карине лицо.

Удача медленно возвращалась. За рулем оказался пожилой частник, «доцент на извозе», как его мысленно окрестила Карина, небо просветлело, и впереди показалось что-то похожее на солнечный свет.

Однако у самой калитки в утробе автомобиля произошли сбои. «Доцент» извинился и, поняв, что дом в двух шагах, попросился войти, объяснив, что машина старенькая, с ней это бывает, но отдохнуть полчасика ей не помешает.

— Что ж, — сказала Карина, — тогда и вы нам помогите: дрова в сарае, печь-камин в гостиной — это для вас, а мы поколдуем с едой.

Лена, отправив Карину в правление, оторвалась от кулинарных приготовлений и с удовольствием отметила, как ловко и привычно управляется их водитель с дровами, с огнем, с расстановкой стола и стульев. Заглянул в ведро, вышел и сразу нашел колодец. Да, мужик… Незаметно комната согрелась. Вернувшись из правления, Карина радостно потерла руки, по-хозяйски осмотрела комнату и, удовлетворенно вздохнув, села.

— Федор Александрович, Федор, — представился водитель. — Ну как, тепло? — глаза Федора искали, куда бы присесть.

Лена встала со своего стула, перебралась на диван, предоставив гостю возможность занять место около хозяйки. «Они подходят друг другу. Хоть на фотографию — и в рамку для потомков, — мысленно произнесла Лена, опрокидывая вторую рюмку. — Наверно, надо поесть». Она скосила глаза к переносице. Карина хмыкнула и закашлялась. Лена, не вставая с дивана, попыталась стукнуть подругу кулаком по спине, но потеряв равновесие, оказалась на полу. На даче всегда пили водку.

Федор с улыбкой наблюдал за хмелеющими женщинами. Он смирился с тем, что заработать сегодня не удастся, что в этом доме он гость случайный, что пора бы уже и честь знать. Вот только уходить не хотелось. Не хотелось уходить от этой Карины, от ее необычных глаз.

Через час Елена заснула крепким, пьяным сном прямо на диване с вилкой в руке. Федор попытался отобрать вилку. Удалось не сразу.

— И как тебе, трезвому, с нами? — Карина раскачивалась на стуле, не замечая, как нога периодически тычется в брючину гостя.

Зато гость замечал. И в такт покачиванию ноги размышлял: «Уехать? Остаться? С ними? Одному? Уехать? Остаться? С ними? Одному?»

— Надеюсь, ты не бросишь двух беззащитных женщин зимой на пустующей даче? — пробормотала Карина и перестала качать ногой.

— Давно без мужа? — Федор внимательно посмотрел на Карину и, не дожидаясь ответа, добавил: — Не думайте ничего такого, вижу: мужские вещи, да и так чувствуется, что не одна вы здесь управлялись, а что-то не сладилось — вон крышка у колодезного домика туда-сюда хлопает, приделать-то минута, если мужчина в доме, да и в остальном. В общем, чувствуется.

Карина, медленно трезвея, тихо поведала о недавней смерти Саши, о том, что не для праздника сюда приехали, а по делу — дача-то на мужа оформлена, надо начинать переоформление. И начинать его надо с заявления в правление. Для этого она и приехала сюда сегодня. И спасибо Федору, что выручил, и пусть он простит, что отняли у него столько времени, да, раз уж день для него все равно потерян, не отвезет ли он ее с подругой в Москву?

Федор посмотрел на спящую Елену, представил, как эти женщины станут добираться по электричкам, да по метро, да по автобусам…

Елена проснулась, когда дрова успели прогореть, перемытая посуда была расставлена по местам, так же как стол и стулья.

— Где я? — Елена приподняла голову, что-то вспоминая, видимо, с трудом. — Мы еще здесь? А наш водитель? — усмехнувшись сама себе на это «наш», поднялась с дивана, и в это время послышался шум заведенного мотора. — Так нас отвезут?

— Отвезут, — как-то мечтательно произнесла Карина и подошла к зеркалу.

Большое зеркало висело по центру стены, между окон. Карина долго всматривалась в свое отражение, пока не поняла, что она себе нравится.

Обратный путь показался слишком легким и быстрым. Елену высадили первой. Выйдя из машины, она долго разглядывала окна своей квартиры, гадая: спит или не спит Анатолий. Федор несколько раз пытался отъехать, но Карина попросила подождать, пока за Еленой не захлопнется дверь подъезда.

Понимая тревогу пассажирки, Федор тешил себя фантазиями, в которых были два героя — он сам и его новая знакомая, одну обитель которой он уже знает, а в другую сейчас отправится.

Далеко за полночь припарковал Федор свой видавший виды жигуль у дома Карины. Легкая неловкость, похожая на замешательство, кольнула обоих и тут же исчезла. Федор закрыл машину и деловито спросил:

— У вас здесь спокойно?

Карина кивнула и открыла подъезд.

Утром, еще не открыв глаза, Карина почувствовала: Федор на нее смотрит. Не просто смотрит, разглядывает пристально и критически.

— Это ночью все бабы красавицы. А утром и кошки разноцветные, и женщины… — с иронией заметила Карина.

— Перестань, я вот смотрю на тебя и не верю: такая королева — и со мной.

«Он сказал „со мной“, а не „моя“, как принято и как я не принимаю, — Карина с благодарностью посмотрела на Федора. — Щадит мое достоинство. Приятно».

Солнечный луч высветил книжные полки. На одной из полок стояла давняя фотография. Карина на ней была молодая и веселая, сын совсем юный, а муж здоровый и живой.

Федор взял фотографию. Рассматривал долго, не отрываясь. Карина неслышно вошла в комнату и успела заметить, как дрогнул подбородок Федора и как поспешно поставил он фотографию на место.

Сегодня Карина ни о чем не спрашивала: если на день сошлись, то и знать ничего не надо, а надолго — само все узнается… Только дрожащий подбородок все еще стоит перед глазами.

Лена позвонила вечером. Жаловалась на головную боль, на то, как ехидно весь день издевается над ней Анатолий. Затем, как бы вспомнив невзначай, поинтересовалась:

— Кстати, как тот водитель?

Не успела Карина придумать, что сказать, как разговор оборвался: Лене звонили в дверь.

Федор приехал на следующий день. В нарядном свитере и с тортом. Пили чай, вспоминали поездку, снова пили чай… и молчали. «Удивительное дело, — думала Карина, — как приятно и спокойно с ним. Не донимает вопросами, не лезет в душу, не спрашивает советов», — Карина сделала глоток, устыдившись, что предает память о Саше.

Федор пришел и на следующий день, и на следующий и так приучил Карину к своим приходам, что однажды, когда он не появился в привычное время, она испугалась и вспомнила, что не знает, ни где он живет, ни номера его мобильного, ни даже его фамилии. Поэтому, когда он все-таки появился, Карина протянула ему блокнот со словами: пиши.

Все так же молча, аккуратным почерком написал Федор все, что просила Карина.

Спустя месяц Карина знала, что были у Федора и жена, и сын. Десять лет назад сын был комиссован из армии инвалидом. Жена, как могла, ходила за сыном, смирившись с тем, что ни снохи, ни внуков ждать не приходится. Да видно, исподволь так иссушила ее тоска и безысходность, что когда прицепился к ней неизлечимый недуг, бороться не стала, тихо угасла, прихватив за собой через месяц и сына.

Федор не роптал на жизнь, убедив себя, что испытания на то и даются, чтобы укрепить стержень, который есть в каждом человеке, да не каждый этот стержень у себя видит. Федор свой стержень увидел, когда, схоронив жену, а потом и сына, оказался ненароком на своем жигуленке в глухом месте, он возвращался после очередного клиента. Фары выхватили из темноты съехавший в сугроб мотоцикл. Федор ахнул: зимой, в мороз — и на мотоцикле. Подойдя ближе, почувствовал неладное: паренек, почти ребенок, отчаявшись завести мотор, так и сидел на своем «сокровище», прикрыв глаза и уже ни на что не надеясь. Федор силой втащил паренька в машину, а тот и не понял поначалу, что происходит, — морозный сон уже приступил к своему делу. Трое суток не выходил Федор тогда из больницы, двух хирургов забраковал ради того, чтобы спасти парню его отмороженную ногу. И добился-таки своего. Ограничилось все ампутацией только двух пальцев. «Сжалилась гангрена, — сказал третий хирург, — видно, сильно ты за сына молился». Промолчал тогда Федор про сына, не стал поправлять хирурга. С тех пор эта привычка молчать осталась. «Мало кому она нравится, да это их дело. Вон Карина не жалуется, — тоже, ведь, на дороге подобрал. И обратно отвез. В этом и есть суть моего стержня, — размышлял Федор, — может, пришел час, когда этот стержень и подарит мне бумерангом хоть часть от того, что отнято было и загублено».

— Мам, это кто? — Никита ввалился в квартиру с двумя огромными сумками.

Карина смутилась. Федор неторопливо подошел, помог освободиться от сумок, повесил брошенную на стол куртку и молча вернулся к дивану, на котором до этого ковырялся с перегоревшей кофемолкой.

«Понятно, — подумал Никита, — до глухонемых докатились». И язвительно произнес:

— Я женюсь, между прочим.

Карина ойкнула и почему-то засмеялась. Отложив в сторону не желающую работать кофемолку, Федор отправился на кухню. Достал из холодильника принесенную накануне бутылку кагора, прихватил три бокала и, моргнув, дал понять Карине, что неплохо бы и еды какой соорудить по такому случаю.

Никита задумчиво перечислял достоинства невесты, будто узнал о них только что. Успокоил Карину, заявив, что знакомы они давно, но решение серьезное и поэтому скрывали до последнего. Почему до последнего? Потому что через восемь месяцев ты, мамуля, станешь бабушкой.

— Я, пожалуй, поеду, — сказал Федор вставая. — Позвони, когда в себя придешь и перестанешь то и дело смеяться.

Степан явился к Борису ни свет ни заря. Обосновались на кухне, сооружая завтрак, а заодно и разговор. Поскольку на двоих было только три яйца, решили сделать омлет, а не яичницу, как в прошлый раз. Разбили яйца, добавили молоко, немного муки и тертого сыра, взбили миксером и, поперчив и посолив, вылили все это на раскаленную сковородку с топленым маслом. Степан накрыл сковороду крышкой, убавил огонь и приступил к обсуждению последних событий.

Говорил Степан сбивчиво и торопливо. Казалось, он все время боится куда-то опоздать. Но главное Борис понял: ему снова придется звонить Карине, напрашиваться на тесное общение, в котором должна поучаствовать эта таинственная подруга Елена. Степан угадал со своим приходом. Сегодня выдался редкий день, когда занятий в институте не было, завтрашняя лекция начиналась со второй пары, читать ее предстояло третьекурсникам. Почти взрослым и почти воспитанным людям. Борис любил свою работу. Преподавательский труд давал иллюзию свободы и благополучия, а многолетняя практика выработала умение общаться с любым человеком при любых обстоятельствах.

— Ты должен поехать к Карине. И сделать это надо внезапно, без звонка, — Степан куском хлеба вымазал тарелку после омлета и вопросительно посмотрел на Бориса. — Почему неприлично? Близкие отношения должны обходить приличия. Приехал — и всё. Заодно увидишь, как ей живется на самом деле. Без декораций и грима.

Карина поняла не сразу, что скоро все изменится и произойдет это не из-за нее. Что делать, сын давно живет самостоятельно, у подруг уже внуки, пора бы и Никите. Воображение рисовало будущих внуков, семейные встречи, обеды по выходным, подарки детям. «Так, о подарках пора подумать сейчас. К свадьбе нужны подарки. И новое платье. Для меня. И…» — Карина вздохнула и пошла открывать дверь, в которую кто-то настойчиво звонил.

— Почему без звонка? Нет, нет, Борис, я одна, только привыкла, что мои гости предварительно звонят. Я не сержусь, но в следующий раз все-таки звони.

Карина с трудом сдерживала раздражение. Она не могла вспомнить, когда возникла неприязнь к Борису. Одно понимала — Федор здесь ни при чем. Все произошло раньше. Намного раньше.

Чтобы скрыть неловкость, Карина стала рассказывать о предстоящей женитьбе сына, о том, что и внук не за горами, что хлопот теперь будет много и ей придется крутиться и крутиться, так что…

Борис понимал несуразность прихода. Он с деланым участием пытался давать советы по подготовке свадьбы, по обустройству будущих отношений с невесткой.

— Подруг позовешь на свадьбу? Сколько их у тебя? — как бы между прочим проговорил Борис и сразу увидел: Карина насторожилась.

— Кто именно из подруг тебя интересует? — осипшим вдруг голосом спросила Карина.

Который день не выходит из головы Татьяны образ человека с платформы. Не может быть случайным такое сходство: и отчество, и главное — лицо. И еще… сердце подсказывает: жив еще ее сын и как весточка из прошлого — эта встреча с внуком.

В то страшное время, когда у нее отняли ребенка, насильно зачатого, но все равно любимого, долго лелеялась надежда вернуть сына. Потому что сыну своему успела дать имя. И это имя было внесено в тюремные документы. Из-за призрачного страха Татьяна боялась рассказать матери о ребенке. И только спустя годы, когда своими силами не удалось справиться с поисками, решилась поделиться бедой с Николаем. Да уж лучше бы не рассказывала. Помочь он не помог, а вот обвинить ее во всех смертных грехах умудрился. После его отповеди Татьяна на время забылась. Вышла замуж, родила дочь. С Николаем старалась о сыне не говорить. До поры, до времени. Жизнь не сладилась ни с первым мужем, ни со вторым. Дочь росла, и все невзгоды, которые бывают во всех семьях, Татьяна не считала обычными и проходящими. Нет, она их смаковала, доказывала, что источником всех бед ее жизни есть и будет не искупленная вина перед младенцем, жизнь которого началась и продолжается все это время без материнского участия.

«Я найду этого парня», — решила Татьяна и успокоилась.

Варвара, дождавшись, когда Татьяна отправилась наконец на свою московскую квартиру, заперла дверь на ключ и подошла к сундуку. Давно она не заглядывала в свои записи, да и с исходниками беда, — многое зависит от погоды, от времени года и оттого, водится ли тот или иной исходник в Подмосковье. Ей очень хотелось разобраться с тем, что осталось, а заодно и составить кое-что на всякий случай.

Простенький рецепт все-таки получился. С хитрым замыслом накатала Варвара к вечеру целую горсть горошин, ссыпала их в баночку из-под горчицы и, довольная, написав на бумажке «для Любы», уселась перед телевизором.

Шла передача, которая сначала показалась ей неинтересной, и совсем уж собралась Варвара переключить канал, как вдруг увидела на экране того самого художника. Нынешнего своего соседа, которому больше ста лет.

«А может, не только наша семья владеет секретом, — закралось сомнение в Варварину голову, — может, зря я так трясусь над пасьянсами?» Но тут вспомнился Яков, его наказы и опасения, и Варвара решила, что бывают разные жизни, и длина этих жизней зависит не только от ее пасьянсов, но и от многого другого, чего ей, Варваре, неведомо. А художник этот пусть живет: вон как убивается по брату своему, расстрелянному в сталинских застенках еще молодым, все рассказывает про жизнь, считая, что за брата своего доживает лишнее…

Наступил вечер, тихий и одинокий. Борис любил одинокие вечера. И проходили эти вечера в неизменном уюте разложенного на столе пасьянса. Обычно Борис загадывал желание и долго тасовал карты.

Желания были нешуточные, почти глобальные.

«…Не пройдет и трех лет, какя стану Нобелевским лауреатом», — произнес Борис и аккуратно, карта за картой, выложил пасьянс. Пасьянс сошелся сразу, словно премия в память Альфреда Нобеля уже ждала Бориса в соседнем банке. Борис улыбнулся, сладко зевнул, но тут же вспомнил, что вчера, гадая на то, что предстоящие выборы президента России закончатся его, Бориса, избранием, пасьянс сошелся с той же убедительной простотой.

Сомнение в правдивости пасьянса испортило настроение. Борис почмокал губами и решил на сей раз загадать что-нибудь обыденное. Например, что завтра, по дороге в институт он обязательно встретит этого Рогова, этого назойливого аспиранта. Пасьянс не сошелся. Ни на этот раз, ни на следующий, ни потом. Борис, досадуя, бросал карту за картой, но так и не получив желаемого результата, рухнул в постель. Снился ему президент Ельцин, высокий, благородно-седой и недосягаемый.

Утром, не выспавшись, он подходил к институту.

— Доброе утро, Борис Михайлович! — Борис пришибленно замер, услышав громкое приветствие аспиранта.

Закончив лекцию, Борис направился домой, да не тут-то было. Вездесущий аспирант, который все больше раздражал Бориса своим варварским отношением к науке и откровенной ленью, ждал у двери. Ему, видите ли, приспичило проконсультироваться.

Консультация неожиданно затянулась. Борис сначала нехотя просмотрел наброски первой главы. Вздыхая от явных несуразностей, стал расспрашивать аспиранта о материале, с которым пришлось работать, постепенно втянулся и незаметно для себя стал заражаться темой, лихорадочно вставляя собственные замыслы в этот убогий текст.

Аспирант скучал. Он давно пожалел о встрече.

— Кому нужны эти первоисточники. Может, скажете, и «Капитал» Маркса следует почитать?

Борис внимательно посмотрел на юношу и тихо заметил:

— Конечно, следует. Любишь деньги? Ну вот представь, что у тебя где-то в Калифорнии жила-поживала троюродная бабушка. Миллионершей не была, но после смерти сто тысяч долларов на тебя отписала. Что заулыбался? Нравится? Ты, я вижу, парень неглупый и деньги эти на ветер не пустишь. Покумекаешь да и сообразишь на эти средства какое-нибудь дело. Мини-заводик, например. Ну и наймешь на этот заводик человек десять таких, как я. Дальше пошло-поехало: свои сто тысяч ты, как грамотный экономист, разложишь на десять частей. Восемь из них, то есть восемьдесят тысяч долларов ты пустишь, как и положено, на аренду помещения, закупку оборудования, сырья и так далее, — у Маркса это называется постоянным капиталом. А оставшиеся две части, то есть двадцать тысяч долларов пойдут у тебя на зарплату работников, то есть мою и моих друзей. Это у Маркса называется переменным капиталом. И вот мы целый год на тебя пашем. Причем, сначала отрабатываем те двадцать тысяч, что ты авансировал нам на зарплату, а потом уже на твой карман работаем. Эта часть заработка называется у Маркса прибавочной стоимостью. И величина этой прибавочной стоимости не меньше, чем ты нам выдал в виде зарплаты. Даже если они равны, то есть если в конце года мы тебе в карман положили двадцать тысяч долларов, скажи, что произойдет через пять лет?

— Что вы мне детскую лекцию про прибавочную стоимость читаете, знаю я про нее все. Через пять лет вы мне в карман положите сто тысяч долларов. Вы это хотели услышать? — аспирант победоносно смотрел на Бориса, который сочувственно качал головой.

— Жаль мне вас, юноша. Эти сто тысяч, которые мы вам положили в карман, заработали, как «гениально» доказал Маркс, не вы, а мы, то есть ваши работники. И это только начало. Но начало важное, поскольку логически стройное доказательство вашей эксплуатации нашего труда завершается интереснейшим выводом, который в переводе на общечеловеческий язык звучит так: если я со своими друзьями вас, дорогой друг, благополучно убью, а ваш мини-заводик приберу к рукам, то я не буду ни убийцей, ни грабителем. Потому что, считает Маркс, верну свое, заработанное своим трудом, — сто тысяч долларов. Вот так-то: экспроприаторов экспроприируют. Что погрустнел, не хочется быть ограбленным и убитым? А представь, что этот великий труд с твердыми доказательствами попадает в руки недоучившихся студентов, квалифицированных, но бедных рабочих и просто грамотных, но голодных и доведенных нищетой до отчаяния людей. Во что тогда может превратиться эта научная теория?

— Во что, во что — в оружие, вот во что, — аспирант подумал и добавил: — Понятно, почему в СССР был поголовный атеизм. Изощренное учение. На самом мерзком чувстве сыграно — на зависти… Никому не хочется быть лохом.

Борис почувствовал, как проходит раздражение и аспирант уже видится ему милым парнем. Возвращались вместе. Уже без иронии слушал аспирант про то, как с легкой руки Лопатина и Даниельсона[8] появилась эта теория в России. Каким испытательным полигоном стала Россия для этой теории. Да, видно, и в этом есть свой скрытый смысл. Аспирант воодушевился версией Бориса, начал рассуждать о начале Второй мировой войны, о том, что, может, и надо было пройти России эти лихолетья, чтобы не дать заполонить фашизму всю землю, что только так и можно было его уничтожить…

Борис слушал аспиранта и улыбался своим мыслям. И были эти мысли совсем не о Марксе.

«Карина уплывает из рук, будто кто-то третий вмешался в их отношения. Словно подменили ее, — думал Борис. — Что, что могло произойти?…А ведь я смог бы убить человека, — Борис вздрогнул от внезапности этой мысли. — Нет, не человека. Да никого я не смог бы убить. Никого… кроме Карины. Короче, дошел до ручки: Карина — не человек, а потому я смогу ее убить. Бред какой-то. Пусть Степан через Анастасию ищет эту Елену. Раз уж засветился — терять ему нечего. А мне отдохнуть нужно. Лучше уехать дня на три. От греха».

Глава 13. Будто сказку перед сном рассказали

— Борис Ленку ищет. Интересно зачем? — Карина позвонила Надежде сразу после ухода Бориса.

Заявление Нади о том, что во всем виноват портфель, показалось Карине неубедительным. «Все притягивается за уши, а копни глубже — и близко не лежит: домыслы остаются домыслами, а факты — фактами».

Тревога нарастала. Хотелось говорить об этом, хотелось, чтобы кто-то ее переубеждал и успокаивал. Она знала, что этим «кто-то» может быть Федор, но слишком свежо воспоминание о той поездке на дачу… Стыдно вспомнить.

Переключая каналы, Федор остановился на телепередаче о проблеме смертной казни.

Тоскливо заныло сердце при виде уже примелькавшегося декана МГУ, дочь которого убил какой-то мерзавец. Неистово ратуя за смертную казнь, несчастный отец, не вслушиваясь ни в чьи слова, заученно повторял когда-то яркую и выстраданную речь. Федор разочарованно выключил телевизор.

Что за нелепый спор? — спрашивал Федор себя и сам же себе отвечал: если казнить преступника, кем станет этот преступник сразу же после казни, кем останется в памяти людской? Разве преступником? Нет, страдальцем и мучеником. Даже не грешником. А грешником станет тот, кто его убил. Потому что убийца — всегда грешник, а убитый — всегда мученик. Вот и выходит: казня преступника, его не наказывают, а наоборот — совершенное им преступление перекладывают на плечи других, в том числе тех, против кого это преступление совершено. Так не много ли чести убийце, принявшему смертную казнь? Пусть даже по государственному закону. Нет, думал Федор, если бы я был президентом, я бы отменил смертную казнь сразу. И не будет тогда давить груз вины ни на государство, ни на кого другого, а вот преступник, глядишь, и созреет за долгие годы расплаты до понимания того, что сотворил. И страшные будут у него эти годы раскаяния. Куда хуже мгновения смерти, когда и понять-то не успевает человек, что случилось. Что-то Карина не звонит. Закрутилась, небось, с сыном, не до меня.

И тут же раздался звонок. «Не поминай — придет», — усмехнулся Федор и добродушно произнес, не дождавшись слов Карины:

— Я как раз о тебе думал. Неужели почувствовала? Приеду. Завтра же приеду. Что привезти? Хорошо, хорошо, только хлеб и картошку. И молока пакет. До завтра, милая.

— Будто сказку перед сном рассказали, — Карина блаженно улыбалась. — Как хорошо…

Ей захотелось стать маленькой и беззащитной. И чтобы все вокруг было большим и надежным. Она закуталась в одеяло, закрыла глаза и представила себя в движущемся вагоне: скорость поезда нарастает, вагон покачивается, ей тепло, а впереди новый мир с новой счастливой жизнью.

— Поживи у меня, — Карина доедала бутерброд и одновременно говорила.

Федор, прищуриваясь, поддразнил:

— «Пошиву, пошиву», только со мной до двенадцати не поспишь, дела делать надо. Думал к обеду приехать, а оказалось — к завтраку. Не надоело бездельничать да себя жалеть? Раз надоело, то хорошо. Плакаться не будем, будем жить да людей веселить. Как каких? Для начала сына женим. Потом внука дождемся. Дальше — детство, школа, друзья. Скучать нам с тобой будет некогда, поэтому сейчас ты мне расскажешь, пока еще есть время, что у тебя стряслось?

Карина растерялась: ловко повернулся разговор в серьезную сторону. Ну и фокусник, этот Федор: все распознал, все понял. И совсем было собралась Карина разделить с Федором свои сомнения, как громкий стук заставил вздрогнуть и броситься к входной двери.

— Вы уже здесь прописались? — Никита, присев, собирал рассыпавшиеся коробки. Не обижайся, мам, это не грубость, ничего я против Федора Александровича не имею, просто, видишь, что случилось: веревка оборвалась. — И уже совсем буднично добавил: — Ты, мам, не возражаешь, если эти коробки у тебя полежат, пока я небольшой ремонт к свадьбе сооружу?

Федор молча помог собрать и внести в квартиру коробки, аккуратно сложил их в дальнем конце коридора и, кивнув в сторону кухни, спросил одними глазами: мол, будешь завтракать? Никита, пожав плечами, сбросил куртку и сел за стол. «Хоть бы руки помыл, — отметил про себя Федор, поднимая куртку и вешая ее в прихожей. — Неряшлив парень, трудно ему придется с женой на первых порах».

Карина домывала посуду, когда в дверь позвонили. Никита, собираясь уходить, только буркнул:

— Не квартира, а проходной двор! — открыл дверь и, выбегая, на ходу бросил: — Тетя Лена к вам. С визитом.

Карина фыркнула, вспомнив недавнюю рекламу, и направилась встречать Елену.

Федор еле узнал в этой чопорной женщине ту подвыпившую особу, которую он привез когда-то с дачи. Еще больше удивилась Елена, никак не ожидавшая от Карины продолжения того странного знакомства.

— Что за коробки в прихожей? — справившись с удивлением, Елена стремилась сгладить неловкость и мучительно думала, как же остаться с Кариной вдвоем: свидетелей разговору не требовалось.

— Ну, мне пора, извините, в следующий раз чайку попьем, а сейчас — дела, — Федор поспешно натянул шарф, снял с вешалки куртку и, не надев, вышел из квартиры.

Елена облегченно вздохнула и вопросительно посмотрела на Карину.

— Застукала ты меня, — Карина заговорщически подмигнула. — Ладно, посмотрим, что получится. Так что у тебя?

Елена, успев отдышаться, начала медленно, не упуская деталей, рассказывать о невероятной встрече у родительского дома.

— Это была примитивная слежка. Когда я обернулась, он испугался, узнав меня… или, поняв, что я его узнала, — Лена задумалась. Ей почему-то вспомнилось то ощущение непонятного удивления, которое вспыхнуло на лице Степана. — По-моему, он не меня выслеживал. Он очень удивился, когда узнал меня. Этот Степан и твой Борис хорошо знакомы, и им от нас что-то нужно. Чувствую, Карин, познакомился с тобой Борис в аэропорту не просто так, а с великим умыслом. Но я-то здесь при чем? Надька про портфель какой-то талдычит, у Насти чуть ли не обыски устраиваются. Теперь до меня добрались. — Лена передохнула, налила себе чай и, что-то вспомнив, добавила: — Это хорошо, что водитель у тебя пригрелся. С этой бандитской шайкой без мужской руки жутковато.

— Из Омска звонили, — Татьяна на ходу расстегивала пальто, искала глазами Варвару и принюхивалась. Пахло пирогом с вишней. — Сказали, что кто-то адрес новый искал, так дали мой. Думаешь, из-за пенсии?

Повесив пальто и войдя в комнату, Татьяна увидела, как мать сдвигает пирог на деревянную доску, стараясь не нарушить пышность и не смять края. Сколько помнила Татьяна, мать не любила вынимать готовый пирог хоть из печи, хоть из духовки в присутствии посторонних: «Опадет пышность, скомкаются края, — убеждала Варвара, если кто-то оказывался рядом, — а так — смотри, разве у кого бывает такой большой пирог да такой сочный и пышный? Нет».

Татьяна притихла. И только когда мать смазала пирог сахарным сиропом, еще раз окликнула.

— Да слышу, слышу, — Варвара присела, перевела дыхание и строго скомандовала: — Чего стоишь, собирай на стол, чай пить будем.

За чаем еще раз вспомнили Омск. Хотелось верить, что адрес взяли по житейскому интересу, а не по другому умыслу. На всякий случай Варвара запретила дочери рассказывать о том, где она живет в Подмосковье.

— Береженого Бог бережет, а у нас с тобой, донюшко, встреча с ним приближается.

Татьяну передернуло: опять мать с ней, как с ровесницей, будто и нет никакой разницы в годах. Но перечить и тем более указывать на это не стала.

Вечером, перемыв посуду, Татьяна подсела к матери, обняла за плечи и тихо спросила, не скучно ли, не страшно ли ей одной, может, пожить им вместе здесь или на московской квартире?

Нет, не хотела Варвара жить с дочерью. Ни с кем не хотела жить. Сама мысль о чьем-то мелькании в доме вызывала у Варвары нервозность и озноб. И себе боялась признаться, что даже в родном человеке ей видится сглаз да заговор. Годы, однако, берут свое — совсем вдалеке и вправду страшно. Татьяна — умница, сама все давно поняла, и нечего перед ней сейчас лукавить.

— От добра добра искать не будем, донюшко, останемся как есть: и рядом, и в то же время — врозь.

Освободившись от объятий дочери, Варвара повела плечами, потянулась и, словно сбросив лет двадцать, ловко поднялась наверх, прокричав на ходу:

— Я сегодня в мансарде ночую, а ты ложись внизу.

Ночью было холодно и тревожно. Татьяна несколько раз просыпалась, то ли от зябкости, то ли от тишины, которая навевала тоску и плохие воспоминания. «Наверно, пирога объелась», — посетовала на себя Татьяна, перевернулась на правый бок и неожиданно крепко уснула.

Проснулись только к полудню. Позавтракали яичницей и остатками пирога. Татьяне не хотелось уезжать, но поспешность, с которой Варвара укладывала нехитрые гостинцы, говорила сама за себя: пора, мол, и честь знать: проведала мать — и будет. Домой, милая, домой.

— Так я разберусь, если что из Омска придет, — Татьяна уже застегивала пальто, когда снова вспомнился звонок из Омска. Варвара на минуту замерла, размышляя о чем-то своем, и утвердительно кивнула: разбирайся, мол.

Подходя к двери, Татьяна заметила в метре от входа небольшую нишу. «Надо же, и здесь свой сундук пристроила,» — подумала Татьяна, глядя, как незаметно и аккуратно задвинут тот знаменитый сундук, ключ от которого якобы неизвестно у кого лежит после Николаевой смерти. Не хотелось снова раздражать мать вопросами, все равно правды не скажет. Взглянула Татьяна на сундук еще раз и медленно поплелась к электричке, с трудом переставляя ноги, сгорбившись и вздыхая.

Который день не выходила из головы у Степана странная старуха, которая так пристально рассматривала его лицо, выспрашивала его отчество, как будто ведала о его прошлом такое, что ему, Степану, было бы очень полезно знать, но до сих пор было неизвестно. Удивляла и другая старуха — сестра или дочь? Они похожи, но вторая как-то главенствовала над первой. Это вызывало удивление и интерес к таким своеобразным старушкам. И еще Степану показалось, что подошедшая к нему бабуля старалась так говорить с ним, чтобы та, что стояла поодаль, не слышала их разговора. Какая-то тайна связывала Степана с этой первой престарелой женщиной, и тайна эта была неизвестна второй женщине. Степан совсем запутался: если уж так он интересен старухе, почему она отпустила его? Почему посеяла любопытство в его душе и исчезла?

Сколько раз приезжал Степан к тому дому, к той квартире, в которую вошли тогда старухи и из которой вышла Елена с мужем. Он успел узнать, что живет там мать Елены, что выписывает она газеты «Московский комсомолец» и «Аргументы и факты», что ящик почтовый — со сломанным замком, а потому и легко было узнать Степану все, что открывает номер квартиры, нарисованный на почтовом ящике. Несколько раз он вытаскивал и возвращал в ящик письма из пенсионного фонда, ветеранской организации и две поздравительные открытки из Москвы. Никаких следов тех старух Степан пока не обнаружил и из других городов корреспонденции не нашел. Он упрекал себя в том, что пропустил момент, когда старухи покинули квартиру и в том, что не примчался к этому дому на следующее утро.

Сегодня он, скорее на удачу, снова пристроился на детской площадке перед подъездом этого, уже ставшим ненавистным, дома.

Любовь Ивановна выходила из подъезда боком, волоча за собой огромную сумку на колесах. Степан опрометью метнулся к женщине, выкрикивая на ходу:

— Осторожнее, я помогу.

Любовь Ивановна передала сумку помощнику с радостью. Другой рукой она схватилась за локоть Степана, торопливо поблагодарив за то, что он, такой любезный и воспитанный молодой человек, конечно же, доведет пожилую женщину до метро и поможет ей с сумкой войти в вагон.

Степан не предполагал, что короткая дорога от этого дома до метро может растянуться на двадцать минут ходьбы. За это время он узнал, где находится дача Любовь Ивановны, где живет ее единственная дочь Елена, по каким дням приезжает к ней играть в карты брат с женой. И всё. Про двух старушек Любовь Ивановна не сказала ни слова. Собравшись с духом, Степан спросил сам:

— Много родственников вас навещает, или это все?

— Есть и другие. Наведываются, но редко. Живут далеко. В других городах.

Поезд открыл двери, Любовь Ивановна, расталкивая пассажиров, ринулась в вагон, выхватив сумку у Степана с такой силой, что он опомнился, только когда уходящий состав скрылся в тоннеле.

«Ничего, — подумал Степан, — адрес Елены узнать нетрудно: мать подробно описала и улицу, и дом, и квартиру. Таких квартир — по одной на этаже. Найдем».

К вечеру пошел снег. Подходя к своему дому, Степан услышал писк котенка. Поискал вокруг, поискал да и нашел серый комочек справа от входной двери. Котенок дрожал и все пытался воткнуть мордочку во что-нибудь теплое и сухое: то в ладонь, то в рукав. Сунув котенка за пазуху, Степан добрался наконец до квартиры.

Как они кухню-то чуют? Степан приступил к обустройству кошачьей жизни. Под рукой оказалась ряженка, банка шпрот и фотокювета — для туалетных нужд. «На время, — подумал Степан, — по случаю куплю кошачий туалет: что мы хуже других кошек?»

— Кто же ты? — Степан поднял котенка, заглянул под хвост. — Ты у нас будешь Маркиз.

— Ты что сейчас делаешь? — Борис позвонил просто поболтать. — Чем же таким «очень занят»? Ну пока, раз некогда.

Борис положил трубку и направился к двери — пройтись перед сном. Время клонилось к ночи, а погода — к весне. Борис с удовольствием нюхал воздух. Вспоминались разные эпизоды жизни, особенно такие, о которых вспоминать не хотелось, но… так уж устроен человек, — в голову лезет именно та мысль, которую от себя гонишь.

То лето было дождливым и надоедливым. Именно дождь свел его с Анютой, лаборанткой соседней кафедры. Она забыла зонтик, а дождь, похоже, наладился надолго, и Борис пристроил Анюту под свой зонт, широкий и удобный, как шатер.

Проводить Анюту домой Борису не удалось. Удалось Анюте навестить Бориса. Все бы ничего, да уж очень близким приятелем был для Бориса муж Анюты. Этот барьер он преодолевал долго. Часа два. Однако молодость победила.

А дружеские чувства остались. И ополчились против Анюты с такой силой, что в лице этой рыжей лаборантки Борис потерял уважение ко всей женской половине человечества. Позднее он все больше уверялся в своей правоте: нет верных жен, нет любящих невест, нет чистых дочерей и уж конечно нет вдов, которые дорожат памятью о муже.

Тело Карины вызывало у Бориса любопытство: оно дышало длинной жизнью, семейными неурядицами и бесстыдством. Карина не скрывалась под простыней, как многие женщины ее возраста, не дожидалась сумерек, не выключала свет. «Вся на виду, — Борис смотрел то на Карину, то на семейную фотографию. — Групповуха какая-то… Нет, не из-за денег угробил тогда Раскольников старуху-процентщицу — из-за того, что старуха. Еще неизвестно, что было в голове у Достоевского в те страшные минуты, когда он писал об этом. Может, он на бумагу перенес то, от чего его что-то уберегло в жизни», — Борис замотал головой и решил, что пора домой: ночь впереди, а мысли совсем не ко сну.

— Надо заканчивать историю с портфелем, с Кариной, да и со Степаном, пожалуй, — Борис заметил, что не первый раз разговаривает вслух.

Будучи студентом, да и в первые годы преподавательской работы, он рассказывал вслух прочитанное — легче запоминалось. Со временем понял, что все, сказанное вслух, становится будто весомее, значительнее. Постепенно привычка закрепилась, но стала пугать прохожих, потому, что любая привычка легко выходит из-под контроля и начинает жить сама по себе. Несколько раз знакомые, словно в шутку, спрашивали: с умным человеком беседуешь? И Борис решил, что привычка привычкой, а здравый смысл терять не стоит. И сейчас он вовремя опомнился, сомкнул губы и продолжил рассуждения «про себя». Рассуждения повернулись в сторону подруг Карины, переместились на Елену и здесь замерли: старухи. Эта часть рассуждений заставила Бориса сесть на кровати, мысленно переворошить тот разговор на платформе, соединить его с рассказом Степана о доме матери Елены и окончательно понять, что эти вещи связаны между собой крепко и навеки. «Беру дело в свои руки», — Борис удовлетворенно отметил, что сказал это «про себя».

Глава 14. И пороки, и добродетели, и желания, и тайны

— Что, поэт, тревожно тебе? Как это в твоих стихах: «…Мы так охотно называем злом все то, что не усвоено умом»? Думаешь, тебе первому пришло такое в голову? Нет, дорогой, вслушайся в древнее изречение: «Damnant quod поп intellegunt[9]», — Владимир не отходил от Саши, изводил его колкостями, всеми силами отстранял от вмешательства в те дела, которые остались там.

Я понимал старания Володи: Лена ввязывалась в ненужную суету, которая хоть и была ей не опасна, но и нужды в ней особой не было. После прихода сюда Володька, как и там, держался со мной надменно и вызывающе, откровенничать не любил. Да здесь это и не нужно, скрывать-то нечего: все известно, все с нами — и пороки, и добродетели, и желания, и тайны.

У Елены все валилось из рук: еще утром не ожидалось никаких гостей, мечталось поспать подольше и провести Восьмое марта в праздничном безделье. Как бы не так! Первыми напросились дети. Любовь Ивановна не напрашивалась, просто скомандовала: будьте дома, еду. И завершило все предложение Виктора сыграть «по полной программе», то есть до глубокой ночи.

Лена молча швыряла кухонные приборы, что-то резала, терла, перемешивала и раскладывала. Она в который раз называла себя слабовольной и патологически безотказной.

— Ну почему, когда нужно найти дурака, всегда приходят ко мне? — устало присев, пролепетала Лена и горько ухмыльнулась, вспомнив что-то противное из своего детства. Про Восьмое марта, наверное…

В шестом классе девочки вдруг быстро выросли. Володя с досадой заметил, что Ленка смотрит на него сверху вниз. «Вот дылда: тощая, костлявая — смотреть противно, — Володя перевел взгляд на Каринку. — Эта новенькая, пожалуй, ничего… Да нет, воображает много».

…Так, надо что-то делать с Восьмым марта: вон как девчонки расстарались ко Дню Советской армии — и открытки подписали, и чай с пирожными устроили. Наверняка Ленка открытки сочиняла. Что-то есть охота. Открытки, открытки… Сколько же пацаны собрали? Хватит. И на открытки, и на чай. Торт купим. Не будем как они. Да еще на полкило конфет останется. Короче, вперед: сначала открытки, а заодно и поесть!

«Опоздал, — раздраженно подумал Володя, когда увидел, что Лена убирает посуду, — уже пообедали».

«Он так и не научился стучать в дверь, — грустно подумала Лена. — Толкнул, вошел, схватил кусок пирога, сунул в рот и сел. Зачем портфель-то на стол взгромоздил? Такой грязный портфель, истерзанный какой-то.

Ладно, хорошо, что сел. Ох уж этот Володька: маленький, толстый. Интересно, подрастет? А может, и подрастет, и похудеет?»

Лена подошла, встала рядом и наклонила голову.

«Как фонарь над ежиком», — почему-то решил Володя, поднял глаза и кивнул в сторону портфеля:

— Для тебя работа есть. Завтра Восьмое марта, девчонкам подписать открытки надо. Что значит «я здесь при чем»? Кто подписывать будет? Я не умею сочинять поздравления. Так что садись, сочиняй, пиши.

— А себе? Тоже я подписывать буду? — у Лены задрожали губы.

— А кто же? — изумился Володя. — Все открытки одним почерком, иначе нельзя. Пиши, говорю.

— Я не хочу писать поздравление себе. Ну хоть мою подпиши сам, ну хоть одно слово «поздравляю» напиши, пожалуйста… Я не хочу, я не хочу!..

Слезы катились крупными градинами, и сквозь них Лена видела довольную улыбку Володьки. Он икал и сопел.

«Поздравляем с праздником 8-е Марта. Мальчики 6 класса „А“» — подписала Лена последнюю открытку. Для себя.

Тихо вошел Анатолий:

— Скатерть постелил, тарелки расставлять? А салфетки какие, бумажные или…

— Или, — бросила Лена и направилась в гостиную.

С появлением гостей настроение улучшалось. «Да ты помолодел!», «Ты никогда так хорошо не выглядел…», «Уж не пластическую ли операцию сделала?», «Опять новый костюм» — радующие слова произносились легко и искренне. Часы летели, суета затягивала, и только к концу вечера, разомлев от обжорства, наконец вспомнили про карты.

— Молодежь уходит, — Виктор проводил взглядом Диму с семьей. — И чего теперь ждем? Я сдаю.

— А не увеличить ли нам кон сегодня? В стране инфляция, а мы все по рублю да по рублю, — Любовь Ивановна с достоинством положила на коновый подносик пятирублевую монету.

Лена аккуратно отсчитала четыре рубля сдачи для матери, положила свой рубль и тихо произнесла:

— На своих.

В этот раз повезло Нине. Не просто повезло, Нина настолько «расслабилась», что начала блефовать. И здесь удача не отвернулась: каждая замена карт приносила козыри, Нина раскраснелась, сгребая выигрыш. Снова и снова, не брезгуя даже сомнительным видом на взятку, играла или, когда уж совсем на руках ничего, вистовала.

К полуночи усталость взяла свое. Поставили чайник, подсчитали итоги игры и, сменив азарт на тихую беседу, предались воспоминаниям, сетованию на молодежь, политику и моральный беспредел.

— Жаль, Николай не дожил до переезда Варвары поближе к нам, — перевела разговор на семейные дела Любовь Ивановна. — Неделю назад я навестила ее в Валентиновке, так веришь ли, Нина, она подарок мне припасла. Собственоручно сделанный. Целую баночку каких-то шариков. Пахнут вкусно — то ли медом, то ли травкой какой душистой, на ощупь немного жирные, но следов не оставляют. Говорит, что от любой хвори поможет да и годков лишних прибавит снадобье это. Не верится, но обижать не стала, пусть лежит.

— Отсыпь шариков, — Нина развернула целофановый пакетик. — Ну Вить, что смотришь как на дуру? Ладно, не надо мне этих шариков, горошин этих дурацких совсем не надо, — Нина рассматривала баночку, потом встряхнула ее, сняла крышку, понюхала. — Похоже на что-то индийское. Из чего Варвара их делает-то? Не знаешь, а берешь. Да еще хранить собираешься. А если отрава какая да внуки рискнут попробовать?

Нина высыпала несколько горошин на ладонь, понюхала еще раз, потрогала и нехотя ссыпала обратно в банку. То ли случайно, то ли еще почему, но несколько горошин все-таки осело в приготовленном пакетике, который быстро был завязан и уложен в объемистый кошелек.

— Успеть бы в метро до закрытия, — Виктор старался ускорить шаг, почти волоча за собой Нину. — Может, и нам в Валентиновку съездить? Варвару навестим, Татьяну проведаем, если она там окажется. Люба говорит, что Татьяна там днюет и ночует. Дочка-то у нее не слишком гостеприимная, только брать любит, а позаботиться о матери ей всегда некогда, вот Татьяна и скоротала, считай, всю эту зиму у матери в Валентиновке, — Виктор начал вслух повторять, как найти в Валентиновке Варвару, как лучше добраться до ее улицы по еще не растаявшему снегу. Говорил он громко, стараясь расслышать собственный голос да чтоб Нина лишний раз не переспрашивала.

Так и шли до метро, не обращая внимания на случайного прохожего, который внимательно прислушивался к их разговору, все повторял вслух то улицу, то поворот, то дом, то еще что-нибудь из того подмосковного места, куда собралась съездить эта пожилая пара.

Борис радовался как ребенок. Не зря он дежурил в этом злополучном подъезде неделю. Прекрасно, что старики так разговорчивы и глуховаты. Надо же, по нескольку раз повторяют одно и то же, любую мелочь, любую подробность уточняют, обсуждают… Да, старики — это кладезь информации.

Едва дождавшись утра, Борис примчался на Ярославский вокзал и монинской электричкой отправился в Валентиновку. В вагоне было холодно и безлюдно. Мартовское солнце согрело одну сторону плохо отапливаемого вагона. Борис пересел ближе к окну, подставил лицо под весеннее солнце и задремал. Убаюкивающий стук колес заставлял повторять как заученный урок: «От платформы направо, потом налево, прямо — и в тупик. Домик кирпичный, забор зеленый, там колодец, вода — как родник…»

Спящая Валентиновка встретила Бориса неприветливо. Солнце растопило снег, который никто не убирал. Хлюпающая грязь проникла в ботинки и мокрые ноги тут же отозвались начинающимся насморком. «Не хватало еще простудиться, — подумал Борис, — я ведь горлом работаю».

— Есть кто дома? — Борис почему-то считал, что старые люди встают рано.

Ему не открыли ни через десять минут, ни через полчаса. Привычка нести караул в подъезде матери Елены сначала навела на мысль: подождать. Однако поразмыслив и пошевелив пальцами в промокших ботинках, Борис посчитал эту поездку тренировочно-пробной и решил вернуться в Москву ближайшей электричкой.

Обратный путь оказался веселее. Подмосковное население спешило в столицу на службу, по делам, в общем, за счастьем. Люди переговаривались, коробейники призывно выкрикивали товары; кто-то покупал, кто-то читал, все двигалось, дышало.

Электричка прибыла без опоздания, рабочее время начинало свой ход, и Борис, как человек, привыкший жить и двигаться в другую сторону, с удовольствием направился к дому. Поспать и позавтракать.

Мокрые ботинки напомнили о себе к вечеру. Насморк перешел в озноб, озноб в дерущий кашель, а горло стало сухим и колючим. Борис заметил, что снова ругается вслух.

— Это из-за болезни, — возразил сам себе вслух.

Телефонная трубка казалась холодной и почему-то мокрой. Все вызывало брезгливое отвращение. Расхотелось звонить. Расхотелось есть. И снова хотелось спать, спать, спать.

Снился Борису сумрачный подвал, где шмыгали мыши и капало сверху. В подвале кто-то находился, и это вызывало беспокойство. Страшно, однако, не было, и Борис решился на отчаянный шаг: разузнать, кто же в этом подвале живет? Осматривая углы и закоулки, Борис наткнулся на что-то теплое. Это теплое шевелилось, вытягивало из-под покрывала костлявую руку и крючковатым пальцем подзывало поближе. И снова Борис не испугался, а подошел и ухватился за палец, радостно удивившись собственной ловкости. Палец стал мягким и податливым, вытянулся в тонкий шнур. Борис проснулся. Рука переминала телефонный провод, одеяло сползло на пол, а взмокшая от пота простыня сбилась в неприятный комок.

— Здорово меня развезло, — четко проговорил Борис и задумался. Крепко сжав губы, он пытался рассуждать «про себя»: «С этим надо что-то делать, я себя не контролирую, но если я это понимаю, значит, небезнадежен. Просто надо себя контролировать. Каждый раз. Привыкну — и перестану разговаривать сам с собой», — Борис, довольный, подошел к зеркалу, отметив, что такой длинный монолог произнес «про себя», ни разу не сбившись на «вслух».

Пошатываясь, прошел на кухню, поставил чайник и выгреб из выдвижного ящика таблетки. Кроме аспирина ничего подходящего не нашлось. Сунув таблетку в рот, он попробовал ее проглотить не запивая, но пересохший рот не слушался, таблетка царапала нёбо, Борис выплюнул таблетку на ладонь и решил дождаться, когда закипит чайник. За это время нарезал лимон, положил сахар, ложку индийской заварки. И перед тем, как налить чай, снова отправил в рот злополучную таблетку.

Спустя час Борис с удовольствием болел в сухой постели. Не хотелось читать, не хотелось смотреть телевизор, не хотелось никому звонить. А надо бы…

Последний заказ, который так и потерялся вместе с портфелем, нужно было выполнить. И дело здесь не только в деньгах, которые давно растворились в житейских тратах. Дело в заказчике. Заказчик этот — серьезная личность. И требует эта личность к себе серьезного отношения.

— Портфель нужно найти во что бы то ни стало, — Борис испуганно сжал губы, повторил только что сказанное уже «про себя» и почему-то оглянулся по сторонам — не видит ли кто его бесконтрольного поведения.

Глава 15. Маркиз, это моя кровать!

— Маркиз, это моя кровать, — еще во сне Степан почувствовал тепло котенка. Вспомнилось, что неплохо бы вымыть нового жильца, да лень и жалко: пищать будет. «Интересно, — подумал Степан, — у Бориса случилось что или он забил на меня?»

Убрав за котенком, накормив себя и его, Степан все-таки решился позвонить Борису. К телефону долго не подходили. Наконец хриплый голос произнес «алло». С трудом узнав голос приятеля, Степан сочувственно предложил помощь, поинтересовался температурой и, чтобы развлечь больного, рассказал Борису о своих приключениях, благодаря которым у него теперь появился Маркиз, а с ним пришли заботы и ушло одиночество.

— Придушил бы ты своего котенка, — буркнул Борис и бросил трубку.

Степан застыл с трубкой в руке. Он оторопело смотрел на трубку, словно это она такая — жестокая и глупая. Потом, горько усмехнувшись, решил, что больной человек не ведает, что творит, и нечего на него обижаться.

Ноги сами привели Степана к дому Анастасии. Не решаясь войти, он пристроился на скамейке, закурил и стал ждать. Входили и выходили разные люди. Дневное солнце скрылось за крышами. Сразу похолодало и потемнело. Поеживаясь и потирая затекшие руки, Степан поднялся, прошелся туда-сюда и совсем уж собрался уходить, как из-за угла появился знакомый силуэт этой большегрудой женщины. Пройдя несколько шагов, Настя остановилась, замахала кому-то рукой и медленно направилась к подъезду, словно ожидая, что кто-то ее должен обязательно догнать. Так и оказалось.

— Ты что плетешься еле-еле? — Настя выговаривала Надежде, что совсем замерзла, что лишний вес никуда не денется, если быть такими неповоротливыми, что нечего заходить в магазины, обойдемся тем, что есть.

Степан смотрел на женщин почти с восхищением. Смотрел и не верил глазам: в руке вместе с легкой сумочкой Надя держала потертый порфель, совсем не подходящий облику этой дамы.

— Нет, не научила меня мудрости ни жизнь, ни смерть, — Владимир приблизился ко мне с явным желанием пообщаться, — я про войну, добавившую вам и увечий, и страхов, и грехов. Лестно, наверно, вам было почести свои нести по такой долгой жизни?

— Да, мудрости тебе не хватает. Пока. А воинские почести ты мне не приписывай. Вспомни-ка те времена: выбор был невелик — либо идешь на войну, либо, с моими-то гнилыми глазами, кротом докоптишь небо в унижении и обидах. Вот и выходит, что простая выгода на войну меня отправила, и не стоит геройство приписывать ни мне, ни кому другому. Все просто: люди шли воевать, потому что «не воевать» было опаснее и для жизни своей, и для близких, и для совести. Вон как ты маешься: нет тебе ни облегчения здесь, ни покоя, а все из-за гордыни твоей да натуры пакостной. Что, тошно за Леной отсюда приглядывать? То-то и оно, видно, не зря так скоро сюда попал — хватит, напакостил всем, пора и отдых дать суете земной.

— Вы несправедливы ко мне. Сторонитесь нашей компании. А ведь ваших кровей кумушки запутали клубком то, что не принято в житейских делах использовать. Под удар кое-кого подставили родственнички ваши. А Елена вроде бы и ни при чем, хотя дала ход горошинке запретной. Не обижайтесь, помню, что по незнанию. Зато вы знали, что давали ей в тот знаковый час. А уж о старушке-молодушке и говорить смешно, — через ее глупость чуть ли не торговое предприятие сколотилось в виде шайки-лейки из убогих мошенников. Да, убогих. Вон, Саша свою Карину никак у этого психа не выудит. А все из-за ваших родственничков, будь они неладны, — на всякий случай Владимир не стал ждать возражений, переместился в сторону Василия, который по обыкновению, не вмешиваясь, приглядывал за своей Анастасией.

— Этот портфель, что ли? — Настя выхватила портфель из Надиных рук, почему-то потерла его рукавом, понюхала и вернула Надежде, — говоришь, бумажки засаленные с напечатанной белибердой? Видно, белиберда эта денег стоит, иначе никто не стал бы охотиться за этим портфелем, — Настя насупила брови, помолчала. — Думаю, надо попробовать разобраться в этих карточках. Или выторговать за этот портфель хорошую долю. Или войти в долю. Кто это в дверь звонит? Почему не открывать, а вдруг Таня? Ну что ты опять про этот глазок, боюсь я этих глазков: глянешь, а в тебя выстрелят. Открою, Таня, наверно.

Надя не успела понять, как удалось ввалившемуся человеку так молниеносно выхватить портфель и так же молниеносно исчезнуть. Придя в себя, женщины выбежали на улицу, осмотрели окрестности, заглянули в соседние подъезды, — никого.

— Лучше бы ты этот портфель не уносила с работы, — устало проговорила Настя, — звони Карине.

Третий час коротал Степан в собранной из бревен избушке, что стояла заброшенной и захламленной в той части двора Настиного дома, куда давно перестали водить на прогулку своих детей местные мамочки. Широкие щели этого детского домика позволяли увидеть все, что творится в округе. Анастасия и Надежда, выбежав несколько раз из подъезда, заглянув во все мыслимые и немыслимые места, видно, решили, что «захватчик» исчез окончательно и бесповоротно. «Интересно, — думал Степан, — узнали меня эти тетки или нет?» Размотав шарф и сняв шапку, будто специально связанную для таких дел, Степан вытер вспотевшую шею, посмотрел на часы и решил, что пришло время покинуть убежище.

В метро было немноголюдно. Прохожие праздно разглядывали друг друга, оборачивались на ярких женщин, испытывая безмятежное удовольствие от беззаботности, царившей в эти поздние часы в московском метрополитене.

Из открывшихся дверей подошедшей электрички выплыла величественная дама, в которой Степан, почему-то не удивившись, узнал Карину. Всего один раз, на похоронах Василия эта женщина мельком взглянула на Степана.

«Может, не узнает? — лукаво затеплилась спасительная надежда. — Узнает. Уже узнала», — Степан бросился в еще не успевшие закрыться двери.

Поезд тронулся, и Карина боковым зрением увидела, как заспешил в глубь вагона напуганный чем-то человек. В его облике узнавалось почти забывшееся событие, неприятный осадок которого вытащил из памяти тревожные дни похорон, поминок, надоедливых преследований и бесконечных предчувствий.

— Портфель украли, — Настя швырнула Карине тапки. — Обыскали все вокруг, сбежал. Что значит, какой портфель? Мы же вычислили этот портфель. Ну вот, хорошо, что вспомнила. Надя принесла его ко мне. И разгадать не успели, что в тех стародавних схемах зашифровано — раз, и украли. Видно, «вели» Надежду с этим портфелем прямо к моей квартире. Побоялись на улице отнимать. — Настя тараторила, не останавливаясь, боясь, пропустить что-то важное и искренне полагала, что Карина своим приходом все объяснит и поможет.

— А может, ну его, этот портфель, — Надежда устало пристроилась рядом. — Представляете, как легко и свободно снова будем дышать: ни тебе обысков, ни тебе угроз и приставаний — живи в свое удовольствие, спокойно и радостно. В конце концов, это я на тот злосчастный портфель наткнулась, мне и решать: забыть о нем, или нет.

— А как же Вася? За что он на тот свет отправился, — у Насти навернулись слезы. — Да этот портфель найти и с умом использовать — для меня теперь дело чести. Что значит «ну, ну, без пафоса»? — Настя отвернулась и обиженно побрела на кухню.

Карина присела на кухонный диванчик, закурила, посмотрела на потолок и подумала о том, как фотографируют привычные вещи свойства, да, пожалуй, и судьбы своих хозяев. Потолок над мойкой грязным рельефом прочертил пятно, отдаленно напоминающее карту России. Водопроводная труба врезалась в потолок именно там, где на карте должна быть Москва. От «Москвы» ломаной трещиной куда-то на восток шла будто бы дорога. А со стороны окна на эту «карту России» смотрел профиль горбоносого мужчины — точь-в-точь Иван Грозный. «И судит этот грозный царь маленькую семью с маленькими грехами и назначает большое наказание одним и смертную казнь другим», — Карину передернуло от высокопарности мысли при взгляде на грязный потолок. Затушив сигарету, она быстро вскочила, но нога — от резкого движения — болью усадила Карину снова на диванчик.

— Борьку надо искать, — рассудила Карина, потирая ногу, — раз уж известно об их знакомстве, значит, нечего утаивать эту историю с портфелем. Сядем спокойно, прижмем эмоции и по-деловому обсудим все: и тайное, и явное. Ставь чайник, я слойки по дороге прихватила. Да убери ты эти глиняные бокалы, не в столовой, чашки с блюдцами поставь. И тарелочки, тарелочки, тащи сервиз чайный: вон у тебя лимон в холодильнике и колбаска сырокопченая — не жмотничай.

После звонка Карины Борис долго смотрел в окно. Глуповатая улыбка придала лицу новое выражение.

— Вяло текущая шизофрения, — громко произнес Борис, глядя на свое отражение в оконном стекле. Сняв трубку, он стал терпеливо ждать, когда Степан соизволит ответить.

Вскоре длинные гудки сменили короткие. «И телефон меня не любит», — Борис положил трубку на рычаг, открыл окно и вдохнул воздух, как ядовитую смесь, предназначенную специально для того, чтобы его, Бориса, окончательно простудить.

К вечеру Степан позвонил сам. Говорил спокойно, как о самом обычном деле, совсем не выпячивая своей заслуги. Под конец разговора, как бы вскользь, упомянул о нечаянной встрече с Кариной.

— В метро, в дверях? — Борис перешел на хрипловатый визг. — И ты только сейчас об этом вспомнил?! Пулей ко мне! С портфелем.

Обернувшись одеялом, Борис мерил шагами комнату, толкал ногой стулья, то бросал, то снова поднимал книги и говорил, говорил, говорил. Вдруг почувствовал спиной чей-то взгляд, остановился и резко развернулся.

— Дверь незаперта, — заметил Степан, войдя в квартиру Бориса. — Неважно выглядишь. Может, врача?

Степан переодел приятеля в чистую пижаму, укрыл одеялом и, сев напротив, стал обстоятельно рассказывать о своих приключениях.

Борис слушал и радовался, что рядом кто-то есть и этот «кто-то» о нем позаботился. «Хорошо, что я его пока не убил», — подумал Борис, засыпая, и порадовался тому, что сказал это «про себя».

Маркиз встретил Степана радостным урчанием. Погладив котенка, Степан разделся, положил на стол объемную папку и задумался.

Смутное беспокойство, возникшее еще в квартире Бориса, переросло в уверенность: мужик болен. И не только простудой. По дороге к Борису Степан предусмотрительно скопировал карточки, лежащие в портфеле, положил копии в папку, а папку — в матерчатую сумку, где уже болтались купленные утром баночки и пакетики с едой для Маркиза. Степан с улыбкой вспомнил, как боялся, что подозрительный Борис заглянет в сумку, начнет докапываться, что в папке, а оказалось… Больной он и есть больной. В сумку-то он, конечно, сунулся, да сразу и отпрянул, увидев «вискас». Пробубнил только: «Значит, не придушил».

Степан вытащил из папки скопированные листы, отыскал линейку, карандаш, ножницы и начал аккуратно расчерчивать на принесенных листах ровные прямоугольники, чтобы получились карточки такие же, какие оставил он у Бориса. А что делать? — одни карточки должны совмещаться с другими, уголочки третьих карточек должны быть ключом для четвертых, короче, трудное занятие, но выполнимое. А большие деньги за легкое занятие и не получишь. Так-то, квалификация нужна.

Сколько людей — столько рецептов. Степан понимал, что быстро эту работу не сделать, поэтому начал с тех карточек, что в первую очередь понадобятся. Клиент серьезный, ждал долго, получит первым. Сначала рецепт соорудим, потом соберем продукцию, и — вперед, за деньгами!

Всю неделю рыскал Степан по рынкам, по магазинам, по знакомым гомеопатам, чтобы точно и правильно составить злополучный заказ. Клиент не торопил — велик соблазн от результата да и заплатил пока только аванс.

Наконец выверенные на медицинских весах, пахнущие медом и травами бурые горошины — все двенадцать штук, по одной в месяц — аккуратно легли в коробочку, каждая в свою ячейку: на март, на апрель — и так на все двенадцать месяцев до февраля следующего года.

— Не отдавай сразу всё, возьми сначала деньги, — наставлял Степан еще не оправившегося от болезни Бориса. — Деньги большие, смоется, если получит всё.

— Разве бывает два аванса? — съехидничал Борис. — Ладно, соображу.

«Сообразит ли? — засомневался Степан. — Ладно, подстрахую…»

Глава 16. Усталость свидетеля в зале инквизиторских пыток

Варвара привычно открыла сундук, пересмотрела карточки и покачала головой: сколько же их пропало тогда в Омске… Не зря она сюда перебралась, здесь все одна к одной, целехоньки. Ничего, разум еще не отказывает: имея то, что осталось, восполнить можно и утраченное. Секрет-то здесь, в голове, а ключик каждого состава — в уголочке на каждой девятой карточке.

Варвара с благодарностью вспомнила Любу — та на прошлой неделе подарила лупу. С этой лупой легко читаются даже стертые карточки. «Ладно, ручкой обновлю, что истерлось, — подумала Варвара, — а потом и утерянное восстановлю, вечера длинные».

Татьяна толкнула дверь дачи, вошла и неслышно присела: мать перебирала содержимое сундука. Увлеченная своим делом, Варвара не обратила внимания на вошедшую дочь, продолжала копаться в сундуке — перекладывала карточки, проверяя те редкие исходники, которые пришлось везти через пол-России, чтобы не мучиться здесь, разыскивая части необходимых составов.

— И когда же покойный Николай успел передать тебе ключ от сундука?

Татьяна удивилась спокойствию матери: не вздрогнула, не повернулась. Лишь буркнула недовольно:

— Зачем крадешься? Воры да звери так делают, а ты мать родную пугаешь, не дело это, совсем не дело, — Варвара в мгновение ока закрыла сундук, и так же молниеносно ключ исчез из ее руки: нет ключа — и всё тут.

— Лихо-то как, будто не дочь родная, а соперник чужой, — Александр Васильевич[10] любовался Варварой, помня, как пронзила она своей дикой красотой его сжатое в комок сердце в те тревожные годы, на берегу Иртыша в мятежном городе Омске. — Варварушка, ты единственная из всех моих женщин ходишь по земле, ведая или догадываясь, что не ко счастью тебе эта ноша. Вон, невольные соперницы твои — что Софья[11], жена моя, что Анюта[12] — не зная о тебе там, жалеючи смотрят на тебя здесь. А за дочку мою спасибо. Спасибо и за то, что не истрепала имени моего, справилась своими силами и с жизнью, и с уготованными тебе испытаниями…

Только понимаешь ли ты, что жизнь «не за так» даруется? Приходят сюда по-разному, и каждый в свое время. И время это не старостью назначается, а зрелостью души.

Что же ты, милая, творишь? Или «просрочить» поспевание души своей хочешь? Забыла притчу, что лучшие приходят сюда первыми? Да нет, я не тороплю, живи конечно, раз любо тебе там. Только дочку мою, Татьяну, сбереги от этой скверной доли, что ты так неразумно для себя приготовила. За это награда тебе будет — не ровен час о внуке и правнуке узнаешь. Скоро.

— Unus dies gradus est vitae[13], — глубокомысленно влез Владимир, уступив искушению либо поспорить, либо упрекнуть. — Без вас разберутся. Каким же клубком все окручено: в прошлом, в настоящем, в будущем… Знал бы об этом там — не мучился бы здесь.

— Да ладно, какие у тебя здесь мучения? — Саша пытался вклиниться в разговор и при этом не потерять выхваченной из прошлых дел ниточки, притянувшей друг к другу ряд событий, перекроивших естественный ход вещей благодаря «шалостям» Варвары. — За Еленой лучше присматривай, много задумываться стала в последнее время.

— Она во все времена чересчур задумывалась, не то что твоя Карина, — Владимир хмыкнул и ушел своими мыслями к тем дням, которые своей чистотой и юностью и сейчас удивляли как придуманные, или нарисованные. В общем, нереальные.

— Лен, телефон звонит, — Карина расхаживала по просторным комнатам новенькой квартиры. — Быстро вы переехали — и правильно. После вашей коммуналки да в такие хоромы… Что ты там лопочешь по телефону?

Какие еще икс в степени эн, да игрек в степени эн, да зет в степени эн? А… теорема Ферма. Поняла, поняла, «великая теорема Ферма»! А ты при чем? — Карина вернулась на кухню, где Володька доедал салат. — Ленка выеживается: начала с теоремы Пифагора, перешла к теореме Ферма, какого рожна ей надо? Школу закончили, в институт поступили. Лето — отдыхай, не выпендривайся. Помнишь, я не хуже ее училась? Ну вспомни: если сравнить — у меня практически одни пятерки, а у нее, помнишь? Всякое-всякое было. Даже на экзамене четверка. Одна. Или две?

Володя резал торт аккуратно: чтобы розочка с вишенкой чередовались. Сначала протянул кусок Карине, потом себе. Закончив, посмотрел на Карину глазами усталого сенбернара и провозгласил:

— Все просто: ты училась ради пятерок, а Ленка рылась в том, что ей интересно. Ей никогда не хотелось выглядеть лучше. Смотри, как она одевается, — срам! А ей наплевать: прикрыта — и ладно. С ней хорошо запереться, где никого нет, и говорить, говорить… Вот мамашка у них любит повыпендриваться, а Ленка — все ближе к слепому отцу жмется. Раздражает этот папашка, честно говоря. Ископаемое какое-то, Птеродактиль несчастный.

Володя подошел к зеркалу, втянул живот, задрал подбородок и, довольный, вернулся к столу. Есть не хотелось. Но в вазе лежало нетронутым берлинское печенье и очень хотелось как-то разрушить эту красивую горку из хрустящих сердечек, покрытых сахарной глазурью. Володя потянулся за самым ровненьким, торчащим из середины горки. Действительно, оно оказалось большим, ровным, с толстым слоем глазури. Без особого аппетита Володя жевал печенье, равнодушно посматривая на рассыпавшуюся горку.

— И как Ленка терпит тебя столько лет? — Карина, подойдя к столу, покачала головой и быстро начала укладывать рассыпанное печенье в вазу. — Слышала, у нее есть шанс в загранку отправиться? Что значит «шанс был, да уплыл»? — Карина растерянно смотрела на лоснящиеся губы Володьки. Обида за Ленкину глупость перекинулась на эту самодовольную рожу. Хотелось запихнуть в усыпанный крошками рот все, что было на столе, а потом сплясать на его животе ногами, обутыми в ботинки. Живо представив это, Карина успокоилась. — Вали отсюда! Убери руки от стола — не ты принес, не тебе и жрать!

— Володя где? — поговорив по телефону, Лена вернулась на кухню и застала Карину злую, с зажатой в пальцах сигаретой. Не понимая, что случилось, Лена с привычной обреченностью решила: видно, что-то сделала не так, или кому-то не то сказала, или… Ну конечно, разве можно так долго говорить по телефону? Вот и вывела из себя друзей, да так, что один из них не выдержал и ушел.

— Володя хоть поел, чаю попил?

Карина посмотрела на Лену. В глазах читалась усталость свидетеля в зале инквизиторских пыток.

Володя шел по усыпанной желтым листом аллее, нес тяжелую сумку и тяжелые мысли. Ему тридцать пять, и сегодня он в третий раз стал отцом.

«Назову-ка дочь Еленой», — Володя замученно улыбнулся и ускорил шаг.

Жениться пришлось из-за непредвиденных обстоятельств. В одну точку сошлись и угроза армии, и внезапная смерть матери, и запущенная беременность, а главное — безграничная настырность медсестры Татьяны, которая, как Володе подсказывало его внутреннее чувство, могла и вытащить его, если понадобится, из любого дерьма, и затолкать его туда же, если подвернется случай. Попросту — Володя боялся Татьяны.

Однако первобытная грубость жены в иные минуты вызывала такой восторг, который открывал границы, снимал запреты и перемещал в совсем другие ипостаси. Эти ипостаси легко совмещались с обильной едой, обильным питьем, лежанием и… чтением на ночь. Вид мужа с книгой в руках вызывал у Татьяны благоговейный трепет. Как-то Володя в окружении родственников жены процитировал латинское изречение. Возникла минутная тишина, родственники замерли, жена распушилась гусыней. Володя цепко ухватился за этот случайный эпизод как главный и верный шаг всей будущей семейной жизни. С тех пор он главенствовал, глубокомысленно изрекая как итоговый вердикт любую несусветную чушь, лишь бы она, эта чушь, не мешала благополучию его собственной жизни и сопутствовала множеству не всегда безобидных затей. Если какая-то из затей получалась, Володя снова и снова так и эдак возвращался к своей удаче, подчеркивая значимость и своей смекалки, и своей прозорливости. Но весьма нередкие провалы его начинаний как-то удобно укладывались в просчеты родственников, знакомых да и самой Татьяны, в конце концов…

Рождение детей Володя принимал как осознанную необходимость, как вечное желание утвердиться своими генами среди серого сообщества окружающих особей. Даже имена детям подбирались по-семейному: сына-первенца, естественно, назвали Владимиром, дочь, — пусть потешится жена, заслужила, — Татьяной. И вот третий ребенок — снова дочь.

Перед глазами всплыла овечья обреченность немного подзабытого облика Елены. Как она сейчас? Где? С кем? Володя испугался самой мысли просто заехать в ту квартиру, где жила Елена, — выгонят, с лестницы спустят, а про Ленку все равно ничего не расскажут… Мерзкая семейка!.. Володя сплюнул на собственный ботинок и остановился.

Спустя неделю младшую дочь назвали Еленой, и счастливая семья, завершив подготовку необходимых документов, стала радостно дожидаться переезда в просторную квартиру нового дома. Трое детей все-таки…

У каждого в жизни случается нечто, о чем не хочется вспоминать.

Володя гладил по голове свою Аленушку и в который раз просил сам не зная кого: «Переведи на меня ее боль, ну пожалуйста, пожалей ребенка…»

Скарлатина не прошла бесследно, дала осложнение на ноги. Перед каждым изменением погоды ночами Леночку, как древнюю старуху, мучили боли. Володя не хотел отпускать дочку в тот злополучный поход. Да уж очень просилась, с обещаниями и заверениями: и скоро вернемся, и взрослых много, и медсестра с нами. Уступили и отпустили. А приступ боли — тут как тут: скрутил и испортил настроение всему классу. «Не пойду больше в эту школу! — Леночка, рыдая, рассказывала, как обзывали ее в походе одноклассники, с каким раздражением возилась с ней медсестра. — Ненавижу, всех ненавижу и жить не хочу!»

«Ненавижу и жить не хочу» — эти слова всплывали вновь и вновь в назойливых воспоминаниях Володи, уводя его в то памятное лето, когда его ноги в последний раз переступили порог Ленкиного дома.

— Куда мчишься? — окликнул Володя, медленно поднимаясь со скамейки и морщась от падавшего на лицо солнца. Больше часа провел он у Ленкиного дома, даже нога затекла. Ему нужны были деньги. И не когда-нибудь, а сегодня. Сегодня вечером. Володька знал, что у Ленки нельзя просить денег. У нее вообще ничего нельзя просить, потому что она не умела отказывать. И если не могла помочь, то переживала долго и мучительно.

— Ты не могла бы одолжить денег? — Володя опустил глаза. — Только у родителей не проси, — Володя схватил Лену за локоть и потянул в подъезд.

— Стой, парень, я первый! — сумрачный подъезд дыхнул перегаром, и чья-то шершавая ладонь оттащила ничего не понимающего Володьку от Ленкиного локтя. Открылись двери лифта и в то же мгновение две тени обступили Елену, потерявшую от страха разум и волю.

— Заходи, — первая тень манерно указала рукой в сторону лифта.

— Помоги, — шепотом взмолилась Лена, — хоть позови кого-нибудь.

Вторая тень повернулась к Володьке:

— Кыш отсюда!

Двери закрылись. Равнодушный лифт в полной тишине увозил Елену. От него. Навсегда.

Как отголосок того дня ему три раза снился сон. Один и тот же. В том сне Лена поворачивалась к нему спиной, тихо произносила: «Ненавижу и жить не хочу», — и медленно уходила, заставляя просыпаться в середине ночи. Пробуждение после третьего сна вытащило Володю на улицу, где он стоял и курил, досадуя на расшалившиеся нервы. Тишина ночи усиливала шорохи, среди которых явственно прозвучал металлический лязг и деловитый шепот. Автомобильные воришки — решил Володя и строго окликнул:

— Мужики, я вам не мешаю?

— Мешаешь, еще как мешаешь!

Удар был не сильный, но точный. Очнулся Володя в больничной палате. Маленькая медсестра суетливо поправляла койку:

— Небольшое сотрясение, повезло, скоро выпишут.

— Как зовут-то?

— Таня. Ты лежи, лежи, хоть и легко отделался, да голова есть голова, поберечь надо.

Медсестра усердно заботилась, расспрашивала о родных, о знакомых и вскоре уверилась, что кроме нее ухаживать за больным некому. Володя не стал ее разубеждать.

Выписываясь из больницы, Володя снисходительно позволил навещать себя, потом оставаться у себя на ночь, потом перевезти вещи, все больше убеждаясь, что умение вкусно кормить — главное достоинство женщины, а готовность восхищаться его, Володиными качествами может сделать эту женщину близкой и полезной. И когда известие о беременности удивительным образом совпало с призывом к исполнению армейского долга, Володя выбрал семью и детей. Ну чем не служение Родине?

«Почему Таня так быстро стареет?» — Володя рассматривал разбухшие вены на ногах жены: жужжание пылесоса мешало думать. Спать не хотелось, газета перечитана, а новую книгу обещали принести только завтра. «Она когда-нибудь отдыхает? Кому нужна ее бесконечная чистота, бесконечная стирка, бесконечная беготня на работу, бесконечная готовка… Хотя насчет готовки я, пожалуй, не прав».

И тут же донеслось сочное потрескивание котлет. «С чесночком, — удовлетворенно отметил Володя и направился к кухне. — Не пригорели бы, а то с этим пылесосом и без котлет останешься». Вздохнув, Володя снял крышку, перевернул котлеты и присел за кухонный столик, приготовившись к терпеливому ожиданию ужина.

Таня, вспомнив про котлеты, влетела в кухню, сняла крышку и благодарно улыбнулась мужу. «Он похож на толстого кота, которого все любят, что бы тот ни натворил…» Прикрыла дверь, взяла тряпку, мельком взглянула на часы: «Успею до ужина, все равно без детей не сядем…»

Лестничный пролет Таня взялась мыть месяц назад. Деньги небольшие, но все-таки деньги. Сначала стеснялась соседей. Однако через неделю и к ней привыкли, и она освоилась.

— Леночка, дочка, а я здесь заработалась и не заметила, как ты прошмыгнула… что разнюнилась-то? Папа дома, накрывай на стол, я сейчас. Что, что? Как это «голова на столе лежит и храпит»? Таня, почувствовав неладное, бросилась в квартиру…

— Лен, а Лен, это правда, что твой отец от обжорства умер? — мальчишка ел мороженое и ухмылялся.

— Гаденыш, на тебе! — Лена с яростью бросилась на обидчика, выбила мороженое и для верности растоптала его ногой.

— Чего наделала? — твоей же матери мыть теперь, — мальчишка всхлипнул и вышел из подъезда.

Лена успокоилась, заметив, что от злости у нее перестали болеть ноги. Последние дни слились в одни непроходящие слезы: плакали дома, плакали приходившие посочувствовать соседи, а больше всех плакала мама. Лена не плакала. Она пыталась выдрать из головы навязчивую картину: голова отца лежит на столе, руки свесились, а изо рта исходит какой-то нехороший храп. Этот храп стал преследовать: он мерещился на улице, в троллейбусе… «Если я буду выходить замуж, — думала Лена, — то спрошу сначала, храпит или не храпит этот будущий муж».

— Дела наши идут за нами, — забыв про латынь, изрек Владимир. — Что удивительно: не о детях и не о жене мытарства терзают, Елена твоя — вот предмет искупления, верно?

В который раз пытался Владимир получить подсказку, уж и не помню. Да только, не у того он совета просит: хоть и жаль его, да помогать не хочется, — пусть сам докумекает, а я подожду. Да присмотрю за кое-кем.

Вадим Иванович бодро шагал к машине. Утро наполнилось весенней свежестью, настроение источало уверенность как в сегодняшнем дне, так и в завтрашнем, а нудная проблема с «подругой детства» вчера разрешилась сама собой. «Надо бы купить цветы и навестить ее в больнице. Хотя… какие цветы? Ребенка не будет, и это для женщины совсем не радость…» Вадим Иванович считал себя порядочным человеком.

Степан появился около машины так неожиданно, что Вадим Иванович вздрогнул:

— Ну, напугал! Надеюсь, с приятными вестями? Неужели готово? А схема приема прописана? — с трудом сдерживая радость, Вадим Иванович приоткрыл коробочку, понюхол, потрогал, закрыл, просмотрел инструкцию, снова открыл коробку и как ребенок поверил в чудо.

Степан не стал пересчитывать деньги. Чувство отданного долга наполняло легкостью каждый вздох, руки будто стали свободнее, хотелось двигаться вперед и вверх. Из состояния восторженной эйфории вывел звонок мобильного. У Бориса чутье, как у гончей, или… это свойство всех сумасшедших? Степан изобразил уныние и скучно спросил:

— Как самочувствие? Как у меня дела? Да что — я? Стараюсь, кручусь, как могу, главное — ты выздоравливай.

Перебитая радость заставила вернуться к повседневным делам: зайти домой, спрятать деньги, накормить Маркиза и лечь на диван, чтобы собрать в кучу разрозненные мысли.

«Успею сознаться: я сделал, я и решать буду, чем делиться, а что для себя приберечь», — уговаривал себя Степан, поглаживая спинку Маркиза, все меньше веря в собственную искренность и все больше понимая, что долго скрывать от Бориса завершение операции не сможет. Бережно отстранив котенка, он решительно встал, накинул куртку, сунул ноги в ботинки и, бросив по привычке Маркизу: «Не скучай, я скоро», отправился к Борису. «Сориенируюсь по ситуации», — решил для себя Степан, еще раз порадовавшись, что деньги дома, надежно укрыты и долгов у него нет.

Степан привычно толкнул дверь, наперед зная, что не заперто. «Процесс прогрессирует», — мельком подумал он, войдя в квартиру, ставшую похожей на перевалочный пункт.

О своем намерении поехать к клиенту Борис забыл сразу же после ухода Степана в прошлый раз. Да Степан и не удивился этому. По-человечески жалея приятеля, он не хотел загубить результаты последних своих стараний. Как ни крути, не было заслуги Бориса в том, что и на этот раз заказ все-таки сделан, причем сделан аккуратно, как того заслуживали и желание клиента, и полученные деньги.

— Ты умывался сегодня? — Степан открыл окно, собрал в комок одеяло, стряхнул его прямо из окна. — Иди в ванную, я перестелю.

Борис покорно встал, направился в ванную. Из туалета послышался шум спускаемой из бачка воды.

— Хоть бы дверь прикрыл, — беззлобно посетовал Степан, выкладывая чистую пижаму на свежезаправленную постель. — Мойся, не спеши, я пока перекусить организую.

— Как клиент поживает? — вдруг поинтересовался Борис. Он макал хлеб в яичницу и запивал сладким чаем. — Или мы уже с ним закончили? Чего вылупился? Обыкновенно закончили, хм, чтобы не раздражал нас больше, хм — или я не прав? Ах, нечестно, видите ли… Ну-ну, давай по-честному. Только без меня.

Степан молча пережидал бессвязную болтовню приятеля. «Ишь, как повело: день ото дня хуже. И врача позвать боязно: упекут, потом не отмоешься. Неужели простуда так подтолкнула? Простуда помогла разгореться, а тлело-то давно», — решил Степан.

Вадим Иванович долго не решался принять первую горошину. Наконец оставшись один, еще раз перечитал инструкцию, налил полстакана воды из серебряного графинчика — вон как требуется-то: вода в серебряной посуде должна простоять тридцать шесть часов — и запил свою первую горошину. Посмотрев на часы, сделал первую отметину в приложенном к инструкции маленьком календарике и красным фломастером обвел уже на большом календаре следующую дату приема.

«Надо сфотографироваться, — решил Вадим Иванович, рассматривая в зеркале свое отражение. — Через пару лет сравню».

Утомительная карьера отодвигала на второй план все серьезные варианты личной жизни. Вадим Иванович старался не обременять себя ненужными обязательствами и поэтому, когда «подруга детства», как он называл Лилю, сама решила избавиться от незапланированного ребенка, он почувствовал облегчение и благодарность к Л иле.

Впереди маячил выгодный брак с неприлично молодой Вероникой. Именно молодость Вероники и подстегнула Вадима Ивановича на эти авантюрные процедуры. Чем черт не шутит, а вдруг и хранится в чьих-то тайных записях отголосок секрета либо философского камня, либо яблочка молодильного, либо воды живой? Да мало ли как и где прозвано это снадобье. Вот и проверим: восточные правители верили — и я рискну.

После ухода Степана Борис долго смотрел на закрытую дверь, силясь вспомнить что-то важное. Так и не вспомнив, он снова лег на кровать. Спать не хотелось, хотелось поговорить с кем-нибудь, о чем-нибудь. Пальцы сначала нащупали телефон, а затем механически набрали номер Карины.

— Я скучаю, но к тебе не приеду, — Борис уловил какой-то ответ, но не обратил на него внимания. — Потому что… ну, ты понимаешь, не приеду — и всё.

Положив трубку, Борис забылся минутной дремотой, снова взял трубку, нажал на повтор и, услышав голос Карины, пробормотал:

— Я скучаю, но к тебе не приеду. Почему «придурок»? — вслушиваясь в гудки, Борис растерянно покрутил трубкой, снова послушал гудки, и пафосно произнес: — Ты подписала себе смертный приговор. Вот.

И тут же это «важное» вспомнилось: клиент! Разве Степан не для этого приезжал? Точно, чтобы рассказать о делах с клиентом. А как же иначе? Иначе аванс придется возвращать, а аванс уже истрачен… за долги убивают. Борис снова потерял мысль, снова одолела дремота: постель манила свежим бельем. «Молодец Степан, приезжал, чтобы перестелить постель, поменять белье, накормить… Хорошо, что я его пока не убил», — тяжелый, не ко времени подоспевший сон все-таки сморил Бориса, перемешав в воспаленном сознании слова, поступки, лица, события…

Федор вопросительно посмотрел на Карину.

— Положи трубку. Мало ли психов? Не обращай внимания.

— Беда в том, что я этого психа знаю, — растроенно откликнулась Карина, продолжая держать трубку.

— Люся Григорович звонила, — Анатолий встретил Лену в дверях, взял из ее рук сумки, — приглашает на междусобойчик. По поводу, по поводу… Да по поводу помолвки ее племянницы. Как какой? Вероники. С каким-то Вадимом. Вадим Ивановичем, если быть точным. Почему так официально? Да потому, что если верить Люсе, этот «жених» скорее самой Люсе подойдет по возрасту, чем Веронике. Так пойдем или как?

— Пойдем, пойдем, — Лена раскладывала продукты. — Что у них там, любовь или причина? Что Люся-то рассказала? Помнится, над этой девушкой дрожали, пылинки сдували, «упакованная» девушка, кому попало не отдадут…

— Да ты слышала об этом Вадиме. Позавчера по телевизору выступал, помнишь? То-то, твоя «упаковочка» с этим Вадимом Ивановичем еще и золотой ниточкой перевяжется. Добро к добру, одним словом, — Анатолий вздохнул, взял журнал и пристроился на диван дожидаться ужина.

Снова раздался телефонный звонок. Анатолий сосредоточенно слушал, иногда поддакивал, потом произнес «сочувствую» и положил трубку.

— У тетки твоей что-то невообразимое: жар, судороги, расстройство желудка и провалы памяти.

Лена бросилась звонить матери.

— Что с тетей Ниной? Похоже на редкий вид интоксикации? С окончательным диагнозом затрудняются?

Любовь Ивановна старалась вспомнить, чем она угощала брата с женой в последний раз. Виктор настаивал, что именно тогда и возникли у Нины первые симптомы.

«Ох, Нина, Нина… — еще вчера Любовь Ивановна, перебирая продукты, заметила, что коробочка с горошинами стоит не на месте. — Надо ехать, по телефону не дознаешься».

Продолжая думать о Нине, Любовь Ивановна подошла к зеркалу. Смахнув с волос невидимую пушинку, вгляделась в свое лицо: «Когда же мои глаза успели потускнеть?» Она провела по зеркалу пальцем там, где отражались глаза. Будто пыль стерла. Пыль не хотела стираться. С трудом собравшись, спустилась в метро, вошла в вагон, заняла удобное место. Боясь пропустить остановку, заблаговременно подошла к дверям.

Еще в студенческие годы Люба полюбила метро. Она засматривалась на мелькающие в темном туннеле провода, световые пятна, потайные дверцы. И сейчас ей казалось, что за стеклом вагона происходят интересные вещи: ну вот, например, прыгает какой-то не то дым, не то туман.

Люба всмотрелась пристальнее и насторожилась: дым-туман стал вытягиваться, обрастать конечностями и превращаться в человеческую фигуру. «Опять Николай за свое принялся». Люба подмигнула призраку и еле заметно улыбнулась. Призрак из верхней конечности вытянул палец и сурово погрозил: мол, не шали, нехорошо!

За стеклом вагона стало стремительно светлеть, поезд въехал на станцию, остановился, и Любовь Ивановна медленно поковыляла к эскалатору.

— Нина, милая, все пройдет. Ты только скажи, когда ты проглотила горошину? Что-что?! С ума сошла — проглотить всё разом! — Люба в растерянности продолжала вытирать пот на лбу Нины, лихорадочно вспоминая, можно ли дозвониться до Варвары или все-таки придется съездить.

В одном она была уверена: Татьяну от своих «секретов» Варвара уберегает и по сей день. «Ничего, — решила Люба, — спрошу у Татьяны только про телефон. А начнет допытываться, для чего да почему, прикинусь глухой, переспрашивать замучается», — Люба улыбнулась, вспомнив любимый прием с глуховатостью, который еще при Николае выручал… И палец призрака снова погрозил откуда-то сбоку. Или ей показалось?

Наутро, проснувшись в квартире Виктора, Люба решила не будоражить ни брата, ни Нину. За ночь Нине стало легче: температура снизилась, вся она как-то успокоилась и заснула.

Люба согрела чайник, заварила некрепкий кофе, отрезала кусок сыра, достала хлеб, масло.

— У тебя как с холестерином-то? — Виктор вошел неслышно, и Люба от неожиданности вздрогнула. — Не жирно масло намазала? Да ты что, мне не жалко, я о тебе думаю.

Виктор присел рядом, положил в свой бокал лимон, четыре куска сахара и налил заварки.

— А у тебя с диабетом как? — ехидно хмыкнула Люба и принялась за бутерброд. — Нине твоей врачи не помогут. Вот Варвара знает, что это за хворь, придется ехать. Может, вместе?

К вечеру у Нины начали слезиться глаза, а на подушке войлочным комком остались лежать вдруг начавшие выпадать волосы. Однако чувствовала себя она лучше, вспомнила о замоченном накануне белье, выстирала почти шутя то, что обычно стиралось целый день и, не давая себе передохнуть, принялась за уборку квартиры.

Она знала, что Виктор и Люба отправились навестить Варвару. Путь в Валентиновку легкий, адрес Татьяна, наверно, напомнила пусть прогуляются. «И все-таки, что с волосами? Почему глаза так слезятся? — Нина чувствовала себя нашкодившим ребенком. — Догадалась Люба, ну и ладно. Сознаваться ни в чем не собираюсь, к врачам больше не обращусь: посмотрю, что будет дальше. Уж если сразу не умерла — значит, жить буду долго, в здоровье и силе. А волосы-то — новые отрастут, да и глаза, может, просохнут».

— Не для Нины твоей, а для тебя смастерила я эти горошины! — Варвара редко гневалась, но сейчас, что называется, вышла из себя. — Мало мне своих грехов, так теперь за твои расплачиваться. А Виктору, Виктору-то зачем знать об этом? Я от родной дочери весь свой век умалчивала, и — на тебе: всему свету теперь растрезвонилось.

Виктор сидел на кухоньке, обхватив голову руками, жмурился от каждого громкого возгласа и в который раз жалел, что отправился в эту поездку. Нельзя помочь Нине — это он понял, как только Люба рассказала об истории с горошинами. Придется жить как получится, приспосабливаясь к новым причудам, связанным с непонятными и, как теперь осознал Виктор, богопротивными деяниями Варвары. Все, что могла объяснить эта старуха: если сразу не умерла его Нина, покоптит еще небо, а может, и многих переживет. Но… бесследно такое не проходит, поэтому лучше будет, если обо всех изменениях с Ниной ей, Варваре, будет доложено.

На том и порешили.

Домой вернулись за полночь. Нина спала. Виктор потрогал лоб, поправил одеяло и решил, что худшее позади. Люба, заметив клочья волос на подушке, насторожилась, но виду не подала. Стараясь не шуметь, приготовила постель себе и брату и, аккуратно сложив одежду, с удовольствием залезла под одеяло. Любе нравилось ночевать у брата. Нравилось легкое тепло перины и пухового одеяла. Нравились завтраки за одним столом.

Нравилось быть не одной.

Прошел месяц. Нина заметила, что на месте выпавших волос стали отрастать новые, какие-то тонкие и мягкие. Как у ребенка. Изменился вкус к еде: мясо уже не вызывало прежнего аппетита, влекло к сладким фруктам и все время хотелось мороженого. Фильмы с любовными сценами стали вызывать у Нины брезгливость и отвращение, куда приятнее передачи о животных и путешествиях… Виктор подумал-подумал и купил второй телевизор.

Варвара наведалась дважды. Каждый раз заглядывала Нине в зрачки, трогала кожу, перебирала волосы и вздыхала.

— Повезло вам, милые мои: Бог уберег и от тюрьмы, и от сумы, и от казни смертной. Не гневите его, примите это испытание с покорностью и терпением. Глядишь, испытание и повернется к вам другим боком. Милостью или даром каким. А глазки-то твои, Нина, поди забыли о начавшейся глаукоме? Вот тебе и первая милость. Принимай эту милость и радуйся.

Вадим Иванович подошел к зеркалу, улыбнулся и положил в рот вторую горошину. Месяц прошел в приятной суете, помолвка помогла освоиться с новыми родственниками, а юная Вероника самозабвенно готовилась к жизненным переменам, начало которым должна положить предстоящая на днях свадьба.

О Лиле Вадим Иванович старался не вспоминать.

— Я хочу ребенка, — Вероника лежала, уткнувшись носом в плечо Вадима. — У нас должен получиться классный карапуз.

Вадим Иванович блаженно перебирал пряди волос Вероники. Посмотрев на часы, вздрогнул и бросился одеваться:

— С тобой часы превращаются в минуты, карапузом займемся вечером. Пока!

«Вечером так вечером», — подумала Вероника и, потянувшись, закрыла глаза, убаюкиваясь приятными мыслями о начале неведомой жизни, где будет создано все самое лучшее для ее бесконечного счастья.

— Скрытое унижение пережить трудно, но можно. Публичное унижение — непереносимо, — Борис разглядывал аспиранта. «Какой-то он испуганный», — пронеслось в голове. — Я прав, молодой человек? Конечно, я прав. Поэтому мой вам совет: никому не позволяйте себя унижать. А вы позволили. Вчера. И публично. Что значит — это не унижение, что значит — никто не заметил? Я заметил.

Аспирант тихо встал и, бросив на ходу:

— Мне пора, извините, — направился к двери.

Борис не заметил, что аспирант ушел. Спустя час он забыл и о том, что аспирант вообще приходил. Радуясь, что занятий в институте к концу семестра поубавилось, Борис все чаще оставался дома. Дома рецензировал статьи, дома принимал аспирантов, знакомых, коллег. Однако в последнее время он с удивлением стал замечать, что многих из них как будто видит впервые.

«А я женат или нет? Ну хоть женщина у меня есть?» — этот вопрос начал занимать Бориса недавно. Вспомнил: есть. Зовут Карина. Почему не навещает? Потому, что я уже не болею. Навещают больных. Так принято. Успокоившись этим логическим выводом, Борис открыл записную книжку и набрал номер Карины.

— Почему меня не навещаешь? — голос Бориса приобрел трескучесть, и Карина не сразу догадалась, кто звонит.

В хлопотах, связанных с женитьбой сына, беременностью новоиспеченной снохи и присутствием Федора, Карина просто забыла о существовании Бориса. Легкое чувство вины кольнуло и тут же отступило: кто я ему? Однако Борис, шмыгнув носом, затянул жалостливую историю о несправедливой судьбе, болезненных напастях и всеобщем предательстве, которое царит сейчас в мире.

— А царить, — продолжал Борис, — должно сострадание и милосердие.

Карина, сидя на кухне, попыталась настроить себя на сострадание и милосердие. Поняв, что не получается, решила хотя бы изобразить сострадание и милосердие: открыла холодильник, достала свежую нарезку семги, лимон, несколько яблок, остальное решила докупить по дороге. «Вперед» — скомандовала себе и двинулась навстречу сама не зная чему.

Дверь в квартиру Бориса была незаперта.

Чувство тревоги появилось внезапно. Карина повернула голову прежде чем мягкая ткань шарфа быстрой петлей откуда-то сверху упала на шею и начала затягивать горло. Руки Карины сумели отвоевать небольшое пространство, в которое нырнул подбородок, и она смогла вздохнуть. За спиной щелкнул замок. Борис, скривившись в воспаленной улыбке, загородил дверной проем. Карина метнулась к окну: высоковато.

Вдруг все успокоилось, и усталое безразличие заставило сесть напротив друг друга Карину и Бориса. Борис поигрывал ключами от запертой двери.

— Поговорим? — Карина вопросительно посмотрела и почему-то улыбнулась.

Эта улыбка вызвала у Бориса сначала удивление, потом что-то похожее на доверие. Впалые щеки покрылись румянцем, мутные глаза посветлели, и Карина поняла, что приступ угас.

— Но сначала пообедаем. Я вкусненькое принесла, тебе понравится, да и я не откажусь. Карина почувствовала легкость, оттого что может свободно пройти на кухню и хоть на какое-то время остаться там одной. Поставив сковородку на плиту, Карина лихорадочно думала, как вернуться в комнату и вытащить из сумки мобильный? Ответ пришел сам собой, когда Борис, почувствовав запах жареного антрекота, вошел в кухню и Карина, со словами «совсем забыла, там у меня…», вернулась в комнату, выудила из сумки мобильный и стала судорожно набирать эсэмэску стараясь не напутать в адресе и сообщить об угрожающей ситуации, в которую она вляпалась.

Федор, едва дочитав эсэмэску, ринулся к дому Бориса.

…Дверь заперта — что делать?

— Хозяин, откройте, от вас вниз течет, — Федор стучал и кричал, стараясь придать голосу бытовую озабоченность.

За дверью слышались шорохи, тихие слова — значит, все живы. Федор, немного успокоившись, вошел в роль затопленного соседа и с еще большей настойчивостью забарабанил в дверь.

Борис, флегматично озираясь, появился в дверном проеме.

— Где течет? У меня сухо. Хочешь, сам взгляни.

Федор вошел в квартиру и увидел Карину, деловито убирающую со стола. Обессиленно сев, Федор поднял глаза, будто спрашивая: «И что дальше?»

Почувствовав взгляд Федора, Карина повела глазами в сторону двери, затем, будто невзначай коснулась пальцами воротника, и Федор с ужасом увидел пылающую полосу на шее. «Да он душил ее… Карина, бедная моя, зачем тебя сюда понесло?… Стоп. Хватит эмоций, пора выбираться».

Оттеснив Бориса в глубь комнаты, Федор резко вошел в кухню, потрогал кран, посмотрел в моечный шкафчик, затем резко схватил одежду Карины и со словами «вон отсюда» выпихнул ее из квартиры. Растерявшийся Борис перевел взгляд с Федора на дверь. Почувствовав, что кто-то исчез, а кто-то появился, Борис тихо спросил:

— Ты кто? — не получив ответа, снова спросил: — А кто ушел?

— Когда ушел? — переспросил Федор.

— Только что, — уточнил Борис.

Федору показалось, что его вовлекли в детскую игру. Он помолчал, ласково похлопал Бориса по щеке и спокойно отправился догонять Карину.

После грязной электрички и вокзальной толчеи теплый воздух возвращал силы. Татьяна, приехав в Валентиновку, шла, наслаждаясь запахом весны и предчувствием отдыха рядом с матерью. Вот и калитка. Издали потянуло пирогом. Кажется, с капустой.

Варвара расставляла чашки, тарелочки, прихватывая заодно и то, что привезла Татьяна.

— Садись, донюшко, кулебяка с капустой пышная, редко в последнее время такая удавалась. Видать, мука хорошая, без примесей. Что смотришь, как загадку загадываешь? Или дело какое ко мне?

Мать и дочь, разглядывая друг друга, каждая думала о своем, что не мешало им отрезать кусок за куском этой сочной кулебяки, запивать травяным чаем, не задумываясь ни о калориях, ни о лишних килограммах. Много ли радости в жизни? Не очень. И поесть с удовольствием — одна из них.

— А ведь есть, донюшко, в одной дальней стране удивительная еда. Местные эту еду «халвой» называют. Лежит халва эта на земле в роще из «медовых деревьев». Почему медовых? Да потому, что в стволах этих деревьев зреет сладкая начинка, на вересковый мед похожая. Особенно запахом.

— Что ты выдумываешь, мама?

— Не выдумываю, донюшко. Есть такая медовая роща, и есть такая халва. Только дойти туда удается не всякому. А кто дойдет, тот прожить может хоть сто лет, хоть двести. Не веришь? Ну и не верь. Все равно туда не добраться. И страна далекая, Камерун называется, и озеро рядом с рощей опасное. Жители его так и зовут «Желудок Дьявола». Не бойся, дочка, по-настоящему оно зовется Ниос.

— Что же я про эту халву первый раз слышу? Да еще от тебя. Может, и не существует такой халвы вовсе? Что-то не встречала я людей, на земле по двести лет проживших, — Татьяна посмеивалась, отрезая новый кусок и чувствуя, что вот-вот услышит то, о чем так долго молчала мать.

— Ты ешь, доченька, ешь. А не знаешь ты таких людей оттого, что жить они могут только около медовой рощи. Потому что, кроме этой халвы, есть уже ничего не должны. В этом и кроется их несчастье. Ты вот все любопытствуешь про сундук-то. А я, может, тебя уберечь хочу. От соблазна, от греха, от лукавства. Но, видать, время пришло рассказать. Уже кое-кто про мои секреты прознал, а я тебя все за дурочку держу. Обидно небось? То-то. В сундуке этом есть две интересные вещи. Одна называется «пасьянсы», другая — «исходники». Так вот, пасьянсы занимают в сундуке места немного. Это только схемы, по которым нужно точно составить рецепт. Для каждого случая — свой. А вот в исходниках разобраться трудно. Иные из них по триста лет могут храниться, а иные нужно вовремя восполнять. Главный из исходников я храню как собственный глаз. Этот исходник добавляется к снадобью только в редких случаях. Цены он не имеет. Привезен был еще бабке моей из… Камеруна. Поняла теперь, о чем я? А теперь, донюшко, поделись со мной своей тайной. И не отнекивайся. Я еще тогда, на платформе, поняла: неспроста ты к случайному мужику подошла. Так что за дела у тебя с незнакомцем? — Варвара налила чай, положила в рот карамельку и приготовилась выслушать исповедь своей неразумной дочери. Как обычно — всё принимая и ничему не удивляясь.

— Не тайна это, мама, а беда моя, — нехотя начала Татьяна. С трудом разговорившись, начала вспоминать подробности, по несколько раз повторяя одно и то же, будто убеждаясь, что это ее жизнь, а не чья-то еще.

Варвара слушала, не перебивая. И чем больше узнавала о прижитом в тюрьме ребенке, тем ярче виделся ей заостренный профиль того незнакомца. К концу рассказа дочери у Варвары почти нарисовался облик и внука своего, и правнука. «Есть, оказывается, и мужицкая веточка в моей крови», — с тайной гордостью решила Варвара и, задержав дыхание, несколько раз попросила, почти с мольбой, сама не зная кого о скором соединении их растянутой нити перемешанных поколений.

— Правильно думаешь, Варварушка. Будет тебе посильная помощь в твоих помыслах и будет тебе успокоение.

Я не стал возражать Александру Васильевичу, пусть потешится — все-таки его кровь…

Ночь за окном побледнела. Наступила предутренняя тишина, во время которой чаще всего случаются внезапные пробуждения от явственности вещих снов.

Федор проснулся от стонов Карины. «Что снится ей? Надо что-то делать с Борисом: добром это знакомство не кончится».

Рассеялись остатки сна. Федор встал с кровати и направился к кухне, зажигая на ходу сигарету. Мысли крутились, вырывая из памяти то один случай, то другой. И скручивалось всё в замысловатый клубок, где концы болтались где-то внутри. «Неспроста свела жизнь меня с этой женщиной», — Федор услышал шаги Карины, включил чайник и поставил на огонь сковородку.

Наскоро позавтракали бутербродами. Будничные дела отвлекали от ненужных мыслей.

— Сегодня у тебя извоз или что? — Карина прихорашивалась у зеркала.

— Да надо бы, лишние деньги не помешают, — Федор помог Карине одеться, закрыл за ней дверь, накинул куртку, осмотрел, все ли в порядке, и нехотя направился к машине.

Автомобиль не хотел заводиться. Что только ни пытался сделать Федор, двигатель как парализовало. Промучившись минут двадцать и совсем потеряв надежду, Федор повернул ключ и… мотор откликнулся знакомым урчанием: терпение было вознаграждено, машина тихо тронулась с места.

Вскоре объявился первый пассажир. «Мужик», — обрадовался Федор. Как большинство водителей, Федор был суеверен. Он твердо знал, что если первым в машину сядет мужчина, день сложится удачно.

Пассажир назвал адрес, вжался в кресло, поднял воротник, и задремал…

— Приехали, — Федор заметил, как нехотя пассажир стряхивал дремоту, расплачивался, вылезал из машины.

Разворачиваясь, Федор увидел, что его пассажир не спешит войти в дом: присел на скамейку, достал из кармана газету, а сам все поглядывает на дверь. Стало интересно. Приглушив двигатель, Федор тоже решил отдохнуть около этого загадочного дома и понаблюдать, кого же здесь дожидаются с утра пораньше?

Через полчаса Федору надоело ждать, и он поехал, внимательно посматривая, нет ли желающих разделить с ним путь.

Больше часа сидел Степан напротив дома Татьяны. Любопытная старуха не выходила из головы. Все вспоминалась та встреча на платформе. И вот недавно судьба снова столкнула их. Как и тогда, старуха вцепилась в рукав Степана и с тревожной настойчивостью стала диктовать номер телефона. Несколько раз заставила повторить, и только когда убедилась, что память прочно держит номер, взяла со Степана слово, что тот ей обязательно позвонит. Степан позвонил на следующий день. Старуха рассказала, где живет, обмолвилась о какой-то тайне, которую хранит всю жизнь, и добавила, что к этой тайне он, Степан, имеет отношение. Степан не поверил, но обижать «бабушку» не стал. Купил в булочной тортик и поехал. Перед входом в дом почему-то струсил. Решил передохнуть и успокоиться.

«Ладно, была не была — тайна так тайна», — Степан решительно встал и направился к двери.

Две профессии вызывали у Вадима Ивановича неприязнь: милиционеры и врачи. Почему? Да потому что именно эти профессии отвергали то, что Вадим Иванович считал важным в жизни, — право человека на тайну.

«Противно, когда тебе задают слишком личные вопросы, противно, когда вторгаются в твою жизнь, и еще противнее, когда тебя осматривают, заставляя при этом раздеться», — эти мысли проносились в голове Вадима Ивановича, сидящего у двери кабинета врача. Ему дважды предлагали зайти, но он тянул время, ссылаясь на необходимость то безотлагательно просмотреть какие-то документы, то сделать кому-то срочный звонок…

Месяц назад Вероника, смущаясь, рассказала Вадиму Ивановичу о том, что в безуспешной попытке забеременеть обратилась к врачу и прошла полное обследование. «Я совершенно здорова. Доктор просит зайти тебя», — Вероника смотрела молящими глазами, сердце Вадима сжималось от благодарности и любви. Он с легкостью согласился пройти обследование. «Лиля избавилась от моего ребенка — в этом я уверен, так что со мной этих проблем быть не может».

Анализы неожиданно и неприятно удивили. «Абсолютное бесплодие» — таким, похоже, вырисовывался приговор. Вадим Иванович расстраиваться не стал. Он просто не поверил и решил повторить обследование. Превозмогая неприязнь к врачам, Вадим Иванович бодро вошел в клинику, присел на стул около кабинета и… вот уже второй час не решался войти в эту, почему-то пугающую, дверь.

«Ну конечно, я тогда явился после банкета, а накануне перенервничал из-за этого болвана-референта, напился успокаивающих — вот и результат. Так, а что сегодня? Сегодня тоже нельзя: ночью повысилось давление, и я снова налег на лекарства. Так что в следующий раз», — Вадим Иванович облегченно зевнул, встал со стула и уверенно направился домой.

— Что анализы? — Вероника слегка зарделась. — Готовы?

Вадим Иванович провел ладонью по волосам жены, улыбнулся и бодро кивнул:

— Всё в порядке. Не волнуйся: и дети будут у нас, и внуки — устанешь еще от забот этих.

Попытка успокоить Веронику и ему вернула хорошее настроение. Он уже и сам поверил, что у них так все и будет. «И зачем я туда ходил? Ясное дело: перепутали анализы», — Вадим Иванович старательно убеждал себя в расхлябанности и безответственности нашей медицины, в собственной доверчивости, снова вспомнил Лилю и окончательно успокоился. «Надо жить и радоваться. Долго жить и долго радоваться». Вадим Иванович достал очередную горошину и, проглотив ее, с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. Об этой женской ерунде с неначинающейся беременностью он решил больше не думать. И еще он решил не ходить в клинику. Хотя бы по этому поводу.

— Имя?

— Виталий.

— Фамилия?

— Рогов, — аспирант испуганно смотрел на Бориса и не понимал, почему тот решил на армейский манер начать сегодняшнюю встречу.

Последнее время у Виталия мимолетное прежде беспокойство стало перерастать в уверенность: с его руководителем что-то не так. Вчера, например, Борис Михайлович заставил написать в его присутствии целую тетрадку чепухи, которая просто обсуждалась как черновик неких мыслей, совсем сырых и, как оказалось, ненужных.

— Ты запиши! — кричал Борис Михайлович. — Существует только то, что записано. Любая запись — она как книга: всегда учит…

«Другой вопрос — чему?» — спросил вчера сам себя Борис Михайлович, закрыл глаза и сразу уснул.

Рогов помялся, посидел немного, но ровное сопение руководителя подсказывало: это надолго. Пришлось сегодня вернуться к прерванной теме, показать вчерашние записи и в ответ получить вопрос: «Что за чепуху ты здесь написал?». Виталий не нашелся, что ответить, как тут же получил вопросы об имени и фамилии. И сейчас, стоя перед руководителем по стойке «смирно», Виталий лихорадочно придумывал предлог, чтобы сбежать.

Спас ситуацию телефонный звонок, отвечая на который Борис забыл об аспиранте, незаметно покинувшем его жилище.

Звонили из Омска. Борис с трудом вспомнил о своем последнем запросе и не сразу сообразил, о какой «бабушке» и каком «доме с сундуком» идет речь. Переспрашивая и записывая предполагаемые места, куда могла бы переехать «бабушка», Борис понял наконец, что единственным местом обитания старухи сегодня может быть только квартира ее дочери. Переспросив в который раз имя, Борис аккуратно записал все, что было известно в Омске об этой дочери: и отчество, мол, у нее придуманное, и фамилию она несколько раз меняла, да и с законом у этой Татьяны были нелады еще с детства.

— Что-то Степан давно не приходил. Неужели с котом нянчится? — Борис осмотрелся и понял, что это его голос. Попытался произнести эти слова «про себя» — не получилось. Подумал над этим минуты три. Через пять забыл. А через десять позвонил аспиранту: «Когда же ты ко мне соизволишь явиться? Или решил забросить диссертацию?». Не дождавшись ответа, бросил трубку. Походил по комнате и снова подошел к телефону. Пальцы жили своей жизнью, набирая привычные номера.

— Имя? Фамилия? Кто спятил? Я спятил? Фамилия, спрашиваю! — на минуту Борис вспомнил, что кто-то ему сегодня называл свою фамилию. — Значит, не спятил, — сказал вслух и положил трубку.

Из окна Борис посмотрел на людишек. На мелких, суетливых людишек, напыщенное самомнение которых вызвало у Бориса приступ смеха:

— Букашки, — задыхаясь от смеха выкрикивал он, — ничтожные букашки! Ишь, как заполонили, ишь, как снуют: нашествие… Нашествие букашек. Почему их так много? Что-то надо делать. Делать надо что-то… Ничтожества. И это называется «жизнь на планете»? На прекрасной, чистой, богатой планете — такая жизнь?

Очистить. От этих скверных букашек надо очистить хоть что-нибудь. Да, да, — начать с малого, хотя бы отсюда. А потом дальше, дальше… пока не останется ни одной букашки.

Ишь, как за жизнь цепляются, гнусные твари…

…Карина повертела трубку в руке, вздохнула и вернула трубку на место с такой осторожностью, будто боялась заразиться безумием.

— Ты что притих, Юра? Хочешь сказать, что я в ответе за то, что написал?

Юрий сторонился Сашиных помыслов, но невольные наблюдения заставляли общаться. И Юра нехотя произнес:

— Там их четверо, и здесь мы, четверо — как отражение. Но с другим знаком — другой пол: здесь мужской, там — женский; другой мир. Люблю это четное число «четыре». Как грани пирамиды, идущие от основания к вершине. И мы, и они — эти грани. А основание у пирамиды общее. Нас всех оно и связало. Кристалл какой-то получился. Будто из двух пирамид слепленный: одна пирамида вниз вершину направила, другая — вверх.

— Когда руки начинают жить отдельно от головы, лучше остановиться, — Надя собрала остатки упавшего на пол яйца, вытерла несколько раз пятно и пригрозила Барсику: это из-за тебя — не можешь спокойно слышать звук открывающегося холодильника.

Барсик был ни при чем. Утром, переставляя в шкафу старые книги, Надя наткнулась на фотографию: она и Юра. Тот Юра.

«Вот и валится все из рук целый день — мистика какая-то. Мямля ты моя истеричная, — Надя с нежностью вспомнила о фотографии, достала, провела пальцами по юному лицу Юры. — Оставишь ли ты меня в покое хоть на старости лет? Или так и будешь то фотографии подсовывать, то сниться в неприличном виде?»

Надя машинально положила фотографию на телефонный столик, присела на диван. Перебирая воспоминания, стала спрашивать себя: все ли так плохо было в том далеком детском романе? Может, неспроста мелькает в голове мысль о тех давних событиях все последние дни, может, чего-то она не сделала в свое время и сейчас понадобилось исправить?

Незаметно наступил вечер. К приходу мужа ужин дымился на плите. Барсик в ожидании хозяина пристроился в прихожей, распластав свое шерстяное тело. Звонок в дверь заставил Барсика встать, потянуться, задев телефонный столик, и снова лечь. Как раз на фотографию, что случайно соскользнула с телефонного столика.

— Всем привет! — Юра погладил Барсика.

Тот, не двинувшись с места, снисходительно приоткрыл глаз, как бы говоря: «Ну сколько можно тебя встречать?» И лишь когда тарелки на столе стали наполняться, Барсик вошел в кухню. Так, для компании. Есть ему не хотелось.

За ужином Надя, задев рукавом, опрокинула стакан. Юра посетовал, что томатный сок в стакане был последний, и он хотел попросить у Нади глоток, да, видно, не судьба, потянулся к солонке, Надя в это время хотела взять хлеб, тоже протянула руку, руки столкнулись, солонка опрокинулась, соль просыпалась, Юра вскочил, задел ногой Барсика, тот истошно взвыл…

Юра раздраженно ходил по прихожей. Развернувшись в очередной раз, заметил на полу поблекшую фотографию, поднял ее и, узнав юную Надю, аккуратно поставил на телефонный столик. Пройдясь по прихожей еще раз, остановился у столика, посмотрел на Надиного спутника и решил выяснить, кто же это такой.

— Любовник детства, — бросила в ответ Надя. Ей уже казались смешными сегодняшние сомнения и угрызения.

Юра недоуменно моргая, смотрел то на Надю, то на фото, то на Барсика, то снова на Надю — какой еще «любовник»? Нам не нужны никакие любовники. Так кто же это?

— Если друг детства, так и скажи: друг детства. А бесстыдства твои мне надоели.

— Я и говорю: любовник детства. В смысле, в детстве он меня любил. Успокойся, он меня, а не я его. Разницу чувствуешь?

Юра, с напускным равнодушием водрузил на колени расстроенного Барсика, извиняющимися почесываниями успокоил кота и миролюбиво произнес:

— Ладно, друг, любовник — какая разница? Детство есть детство. А где этот «друг» сейчас? Почему я про него не знаю?

Надя, загадочно улыбаясь, любовалась домашней идиллией: муж, кот и недоеденный ужин. Зачем портить конструкцию?

— Умер. Потому и не знаешь. Всё. Давай забудем. А фотографию можешь порвать и выбросить.

Барсик неожиданно вскочил и, ощетинившись, уставился в проем двери, ведущей в кухню. Надя и Юра, не сговариваясь, проследили взгляд Барсика и с ужасом увидели, как медленно, будто тронутая чьей-то рукой, фотография съехала с телефонного столика, повисела мгновение в воздухе и плавно опустилась к Надиным ногам. Надя подняла фотографию и, не скрывая испуга, бросилась в комнату, вспоминая, где же было спрятано фото все эти годы? Так и не вспомнив, Надя воткнула фотографию наугад, примерно в то же место в старом книжном шкафу.

— Ты что творишь, юродивый? — Владимир приблизился к Юрию с намерением, не предвещавшим ничего приятного.

Мне не хотелось его останавливать, но и поощрять ненужные вмешательства не стоило: глупая история с фотографией могла спровоцировать многих на подобные «шалости». Например, Сашу. Он давно еле сдерживается от соблазна «помочь» Карине. Уж о Василии и подумать боязно, того гляди встанет стеной между Настей и всем остальным враждебным ей миром. Нет уж, дорогие мои, не успели сделать там — терпите здесь. Терпите.

— Лен, с тобой когда-нибудь случались необычные вещи? — Надя начала издалека, потом, видя, что Елена отнеслась к ее рассказу серьезно, подробно обрисовала путешествие фотографии, поведение Барсика и весь несуразный день, в котором чувствовалось присутствие «того Юрия».

Лена слушала, не перебивая и только в конце проговорила, словно вспоминая что-то: «Всякое бывает, живи и не удивляйся».

После разговора с Надей Лена позвонила Виктору. Трубку взяла Нина и сразу начала жаловаться на мужа, приговаривая, что он ее не понимает, считает то ли дурой, то ли сумасшедшей, то ли в детство впавшей. Отдышавшись, переключилась на Любу, обвинив ту сразу во всех грехах, не упустив ни черный глаз, ни тяжелую руку, ни пророческое слово — ведьма, короче.

Лена терпеливо выслушала, пожелала здоровья и душевного покоя, повесила трубку, посмотрела на Анатолия. Анатолий достал коньяк, плеснул в две рюмки, одну протянул жене, молча выпили, посмотрели друг на друга и засмеялись. «Сумасшедший дом, сумасшедший город, сумасшедшие люди», — подумал каждый из них, ничуть не удивившись, что сидят молча, но точно знают, кто из них что думает. Это у них получалось все чаще с тех пор, как однажды кто-то из них произнес: «Ты подумал — я сказал». Однажды ночью Анатолий, взяв подушку, ушел досыпать в другую комнату со словами: «Трудный день у тебя был сегодня, все думаешь, думаешь, а я не могу уснуть из-за твоих сослуживцев». Лена вздрогнула и сказала вдогонку: «Ты слышишь мои мысли? Вот забавно». С тех пор они спали в разных комнатах. Чтобы не мешать друг другу мысленной болтовней и не подслушивать того, чего знать не следует.

Степан приехал в Валентиновку утром. Его ждали. В доме пахло пирогами, травами и медом. Необычная чистота даже воздух делала звенящим и вкусным. Степан разглядывал старушек, не понимая, кто из них старше. «Наверно, к восьмидесяти все теряет очертания — и возраст, и желания, и силы», — удивился Степан собственной мудрости и подвинулся ближе к столу.

За чаем Татьяна снова заговорила об отце Степана — о собственном сыне. Варвара качала головой: уймись, мол, напугаешь больного, наперед зная, что дочь не внемлет ее предостережению, да и сама Варвара хотела встретиться с внуком, пока тот еще жив.

— Мы старые, он больной, как нам свидеться? — сетовала Татьяна, а сама уже прикидывала, удастся ли в этот выходной выбраться в Питер и согласится ли ее вредная дочь принять этих свалившихся бог знает откуда новых родственников.

Ехать решили через неделю. Вдвоем: Степан и Татьяна. Притихшая Варвара поразмыслила и решила: жизнь рассудит. Если после удара внук ее оправится и перенесет дорогу из Питера в Москву — значит, суждено ей обрести и внука, и правнука. Ну, а на нет и суда нет.

Степан помог Татьяне подняться на второй этаж отцовского дома.

Татьяна не была в Питере с тех самых пор, как вдохнув свободный воздух, уходила пешком от своей неволи улицами города до самого вокзала, дав слово вернуться сюда только по очень большой нужде… К сыну, например.

Долго не давала Татьяна внуку нажать на звонок. Так и стояли бы они еще неизвестно сколько, если бы не соседка.

— Степушка, приехал! А папка твой уже на ногах, за хлебом с утра отправился, считай полчаса как.

Татьяна облегченно вздохнула, посмотрела на внука, а тот вдруг заулыбался, глядя куда-то мимо нее.

…Они стояли друг напротив друга. Долго и отрешенно вглядывались в родные черты, боялись приблизиться, боялись заговорить, боялись нарушить хрупкую тишину, обманчиво принятую за спасительный покой.

Первым не выдержал Степан. Подойдя к двери, взял из отцовской ладони ключи, открыл квартиру и, протиснувшись в коридор, стал распаковывать вещи, доставать гостинцы, состряпанные ловкими руками Варвары для своего неведомого внука. Пока очень далекого, но уже любимого.

Федор разглядывал кулон на шее Карины. Федор любил берилл и как-то подумал, не подарить ли Карине этот камень — так он подходит к ее необычным глазам. И вот он на шее. Висит себе на золотой цепочке. Только подарок оказался не от него. Видно, любил бывший муж свою яркоглазую Карину. Она, видать, тоже оберегает память о нем, иначе откуда такая трепетная бережливость к его подаркам? Да и созналась не сразу в том, что есть у нее уже этот берилл, что память о муже умершем в том камне и от другого мужчины она такого подарка не хочет. То есть подарки она любит, но берилл — только в память о муже.

…Только от мужа.

Сегодня был шумный день и суматошный вечер. Карина собирала друзей на годину мужа, и Федор невольно окунулся в неизведанные стороны Карининой жизни. Поминальная суета разделила повседневную обыденность на две части: главную и побочную.

Главная — будто собрала все особенности отношений этих людей, снисходительно не замечала мелких огрехов, выделяла достоинства, поступки, сильные черты характера. Карина светилась, несмотря на то, что год без Саши дался ей нелегко, и свою потерю Карина не хотела ни принять, ни понять. И все-таки за этот год удалось осознать, кем для нее был Саша на самом деле.

А прочее оставалось в тени, и привычные разговоры о детях, внуках, прочих родственниках, как и о грязи в подъездах и росте квартплаты быстро затихали, уступая место воспоминанию об очередном эпизоде, где и люди выше, и события главнее, и жизнь правильнее.

К концу вечера Федор разговорился с мужем Надежды. И разговор-то начался с ерунды: как черенковать розы. А перерос — в целую дискуссию о плодородии, размножении, сначала растений, а потом и животных. Чуть до человека не дошли. И как подошли-то к этому!

— Если одно и то же растение можно размножить и черенком, и семенем, то почему животных клонировать считают зазорным? — горячился Юрий.

Ему возражали, что животных пусть клонируют, но человека трогать нельзя.

— Почему же нельзя? — Юрий распалялся все больше. — Человек, в отличие от животных, свободен!

— А если свободен, то сам и сделает выбор: такого же свободного после себя оставить или клона своего со всеми сохранившимися пакостями, явными, или неявными. Так что пусть выбирает: любить, творить любовью свое продолжение, либо, как ростку одинокому, прозябать неизвестно сколько без любви, без надобности, без будущего. Вот ты сам говоришь: даже растение может размножиться либо семенем, либо ростком. Так и человек: если семя оставит — будет потомство новое с душой и разумом, а по-другому — клон будет, обреченный на вымирание, — возразил Федор и даже расстроился от собственной многословности.

Так и тянулся вечер вокруг этих забот. Надя еще добавила своим вопросом:

— Лен, а что у Вероники? Тебе Люся Григорович рассказала о проблемах, кстати сказать, с продолжением рода?

Юра тут же примкнул:

— Это не у Вероники, а у Вадима проблемы. Почему не может быть? Да слышал я про эту Лилю. Тогда было, а теперь, видно, сплыло. Не нравится он мне в последнее время, на себя не похож. Может, заразу какую подцепил, вот и не до детей.

Но все кончается, завершился и этот день. Гости разошлись, посуду помыли, оставшуюся еду разложили по баночкам и — в холодильник. Федор почувствовал, что к нему возвращается давно утраченное ощущение семьи с ее заботами и ответственностью. Ему понравилось это ощущение. Ему понравилось, что он опять кому-то нужен, может кого-то защитить, кому-то помочь, а взамен получить несокрушимую крепость в виде теплого дома, где его ждут, где ему рады, где он не один. Вон и тапочки его здесь, и халат. Это все Карина, с ее привычкой успокаивать нервы поездкой в ИКЕЮ. Ну все, что она для него прикупила, из ИКЕИ!.. Видно, мало с этими шведами Петр I разбирался.

Поворчав немного, Федор переоделся в тот самый халат, натянул те самые тапочки и включил телевизор. Передавали новости. Вскоре на экране мелькнуло лицо Вадима, и Федор подумал, что Юра, наверно, прав. Вадим Иванович на себя не похож: то ли помолодел, то ли поглупел, но выглядит по-идиотски. Как старая актриса после пластической операции. Дождавшись прогноза погоды, Федор выключил телевизор.

Возвращаясь от Карины, Лена и Анастасия решили пройтись пешком. Поговорили о Федоре и Карине, вспомнили, что напрасно Никита уехал с женой, — мог бы и задержаться на отцовскую годовщину. Потом вспомнили о своих детях и решили, что, в конце концов, все дети одинаково заняты своими делами, им не до традиций. И слава богу, что такие выросли, у других куда хуже.

— Они поженятся или будут так жить? — Лена держалась за Настин локоть, перебирая занывшими к концу вечера ногами. Сегодня вместо мужа опорой служила Настя. Анатолий не любил поминок, да и занят был днем, а к вечеру, уставшим, ехать не хотелось. Лена и не настаивала: две подруги уже вдовы — нечего лишний раз расстраивать мужа.

Настя не ответила. Ее мысли возвращались к прожитому году, к тем испытаниям, которые коснулись и ее семьи, и Карины, да и остальных подруг не обошел этот год вниманием, многих царапнул. Но ей с Кариной досталось больше всех: были жены, стали вдовы. В какой-то момент она почувствовала неприязнь к Надежде: нашла портфель дурацкий, а вдруг из-за него Васеньки не стало, кота моего родного… Настя смахнула слезу, отогнала гнетущую думу словно дикий поклеп, и постаралась вспомнить о Наде что-нибудь хорошее…Не получилось.

Расстались с Еленой в метро, когда делали пересадку. Каждая на свою линию.

Утром Федор довез Карину до Сбербанка, оставил там, мысленно просчитав движение очереди, и вернулся в машину, надеясь поймать пару клиентов. Клиент оказался один, но щедрый, а поездка неутомительной. Вернувшись к Сбербанку, Федор издали заметил выходящую из дверей Карину. Она на ходу просматривала оплаченные квитанции. Припарковав машину, Федор направился к Карине.

— Помогите тремя рублями, — юный солдат, почти ребенок, обращался к Карине, зажав в руке две десятки, — на рулет не хватает. Вон на тот, с маком и глазурью. У Карины заныло сердце: «Вот так и Никиток мог… Повезло: попал в институт, а не в армию».

Федор, стоя у киоска, видел суетливые движения Карины, отталкивающие руку солдата, который настойчиво пытался вернуть Карине свои десятки в виде скудной сдачи с ее ста рублей, которые она все запихивала в карман гимнастерки худенького солдата.

Поразило Федора лицо Карины, отразившее в один миг безграничную тревогу за чужих мальчишек. «А ведь этим юнцам доверяют оружие», — Федора всегда удивляла несуразность того, что называют сегодня чем-то похожим на «Комитет солдатских матерей». Не женщины, такие, как Карина, должны защищать и поддерживать этих ребят, а они, солдаты, защитниками называются…

Впрочем, какие они защитники? Восемнадцать лет, в руках оружие, а в голове детские мысли. Нет, правильно делали раньше: созрей, дорасти до этой чести — быть защитником, быть солдатом. Уважать надо службу и форму, тогда не будет ни безобразий, ни психов разных в армии. А солдатикам в увольнении и побираться не придется.

Федор вздохнул, дождался, когда солдат отошел от Карины подальше, взял ее как потерявшегося ребенка за руку, усадил в машину. Спустя минуту они молча и тихо двинулись к дому.

По приезде из Питера Степан пригласил Татьяну к себе. Соорудив «праздничный ужин», он с нежностью наблюдал за движениями бабули. Быстро освоившись, Татьяна переставила приборы, разогрела картошку с мясом, добавила зелени в салат и, щедро разложив то, что захватила с собой, наконец села на придвинутое кресло. Маркиз проникся к Татьяне доверием и интересом. Подождав, когда гостья устроится, он прыгнул на подлокотник и деликатно тронул Татьяну за руку. Татьяна заглянула в глаза коту, улыбнулась и ласково провела рукой по шелковистой спинке.

«Животные тоже разумны, — подумал Степан, — животные могут страдать и радоваться, испытывать страх, голод и удовольствие, даже думать, даже соображать, где лучше и что для этого нужно сделать. Вот только с моралью у них проблемы. Другими словами, у животных нет того стержня, что называется совестью. Маркиз, например. Милый, добрый, теперь даже воспитанный. А увидит птичку, и… Не будем о печальном. В общем, совесть его потом мучить не будет». Степан открыл бутылку кагора, капнул себе, налил Татьяне, долил свою рюмку и выжидательно посмотрел.

— Сыночка мой. Хоть и внук, все равно — сыночка. И не знаю даже, как заслужила я на старости лет эту радость — свидеться наконец и с сыном, и с внуком своим, — голос Татьяны задрожал, она подняла кверху глаза, чтобы нахлынувшие некстати слезы вкатились обратно.

Залпом опрокинула рюмку, и сразу щеки ее покраснели, влажные глаза уставились куда-то в себя, а осмелевший Маркиз перелез с подлокотника на колени, ловко подсунув голову под ласкающие пальцы.

Степан наслаждался покоем. Первый раз за долгое время. «Семья — это здорово. Это лучше, чем богатство. Старуха эта — немощь и почти нищета, а я сейчас чувствую себя под ее заслоном. Удивительно все устроено…»

— Так что с твоим отцом делать будем? — прервала размышления Татьяна. — Больной он у нас. Может, сюда, к тебе превезем? Жаль, ко мне нельзя, дочка у меня капризная… тетка, значит, твоя. Степан стал рассказывать об упрямстве отца, о том, что много раз пытался наладить с ним совместную жизнь, да так и не сложилось.

Татьяна еще раз выслушала историю о том, что каждый в этой жизни сам по себе, и думая, что делаешь лучше другому, можно не угадать. Совсем не угадать.

Звонок Никиты разбудил Карину ночью:

— Сын, мама! Сын у меня и внук у тебя, — голос от возбуждения сорвался на крик, задрожал и окончательно разбудил Карину. Радость сына еще не успела проникнуть в ее сознание. Но сон прошел, Карина села на кровати, посмотрела на Федора, и тот, будто почувствовав взгляд, приподнялся, широко улыбнулся и, выдохнув, произнес:

— Что ж, поздравляю… бабушка. Не поеду никуда сегодня. Отдыхаем. Отдыхаем и празднуем.

Через несколько часов, едва дождавшись того утреннего времени, когда спать уже стыдно, а работать еще не хочется, Карина начала обзванивать подруг, знакомых, родственников. Радость Карины превращалась в общую радость, подруги спешили с советами, а дальняя родня без обиняков высказалась, что наконец-то свершилось: думали, не дождемся от Никиты ничего путного — загулялся в холостяках, а это нехорошо; ну да ладно, родился сын — и слава Богу.

Вечером бурно праздновали. Карина впервые почувствовала, что отчужденность между Федором и Никитой проходит, что общие заботы начали их сближать, а первый день жизни маленького мальчика будто объединил разных людей в прочное сообщество. И это сообщество называется семья. Так и сказала Карина, держа в руках бокал шампанского, посматривая то на сына, то на Федора, то в зеркало, словно примеряя на себя новое звание, звание бабушки. «А зеркало запылилось», — подумала Карина к концу вечера, провела пальцем по стеклу и, всматриваясь в свое изображение, уловила на зеркальной глади движение какой-то тени. Оглянувшись, поняла, что в комнате никого и что зеркало не запылилось. Совсем не запылилось, а наоборот — сверкает отшлифованной поверхностью как новое.

«Ты прости меня, милая, я не мог не быть с тобой в этот день. Это и мой внук пришел в твой мир сегодня. Не хотел пугать тебя. Тень в зеркале — эка невидаль. А ты глазастая у меня. Заметила. Всех обрадовала ты сегодня, всем сообщила. А вот меня даже не вспомнила. Ничего, я не в обиде. Федор так Федор. Да и пора тебе, в самом деле: год прошел, сын устроен, внук родился», — Саша не мог понять, печаль или радость тревожат его и заставляют метаться от явной стороны к неявной. Вот и с зеркалом вышла нелепость какая-то. Будто напомнить о себе решил. Нельзя. Поздно на людей обижаться.

Вадим Иванович вернулся из командировки расстроенным. Цель командировки так и оказалась недостигнутой, переговоры дважды срывались, а эти наглые норвежские партнеры еще и нахамили напоследок, забыв и о протоколе, и о традиционных для подобных встреч застольях. «Жмоты и хамы», — думал раздраженно Вадим Иванович, разбирая пакеты с подарками для Вероники. Один из пакетов выскользнул из рук, перевернулся, и на полу оказалось легкое платье, свободное и цветастое. Вадим взял его в руки, погладил, приложил платье к щеке и обернулся к зеркалу, любуясь яркой тканью. В этот момент и вошла Вероника.

— Он трансвестит, точно говорю! Сама видела, — Вероника почти кричала на Люсю, которая смеялась и все просила повторить, как Вадим примерял женское платье, и была ли у него на лице косметика, и вообще, может, подарить ему на Восьмое марта колготки.

Устав объяснять Люсе серьезность своих опасений, Вероника положила трубку, вспомнив испуганно-недоуменный взгляд мужа. «Быстро он нашелся, — Вероника усмехнулась, глядя на груду подарков, — что ж, притворюсь, что поверила, и приму все это с благодарностью. А он, если уж так ему срочно нужно было на работу, пусть работает. Хоть до утра». Вероника перебирала вещи, разглядывала сувениры, но то платье, с которым крутился муж возле зеркала, отложила в сторону. Минуту подумав, туго свернула и спрятала в обувную коробку. Как свидетеля чего-то неприличного.

Подарки обычно смягчали горечь переживаний из-за неполучающейся беременности. Но не сегодня. «А был ли он действительно у врача? И если был, то почему свой „положительный“ результат не продемонстрировал мне? Не тот он человек, чтобы промолчать и отмахнуться, если у него все в порядке», — Вероника, немного порывшись в записной книжке, отыскала наконец нужный телефон и набрала номер амбулатории.

Глава 17. Он не открыл окно и не закричал

Непогода стучала в окно непрерывающимся дождем.

«Барабанит и барабанит, — Борис мучительно преодолевал желание открыть окно и закричать, что есть силы: „Уймись! Да раздвинь эти жуткие тучи и дай свет, сил нет жить в этом унынии…“» Он не открыл окно и не закричал.

Он выскочил на улицу. Пробежав несколько метров, остановился, будто вспоминая что-то важное, затем медленно пошел вдоль дороги. Рядом шли люди, сновали автомашины, переключался светофор, заставляя либо остановиться, либо продолжить движение.

— Они не просто букашки, они — дрессированные букашки: остановились, поехали, остановились, пошли, люди, машины. Что уставился? Не с тобой разговариваю! — Борис заметил, как трусливо отпрянул от него прохожий, фыркнул и твердо ступил на мостовую. — Я заставлю вас мыслить, я заставлю вас понимать, я заставлю вас быть людьми или… уничтожу!

Грохот улицы заглушил выкрики, и только возникшая неразбериха из-за выбежавшего на проезжую часть человека заставила часть машин остановиться.

Федор вез пассажира. Пассажир спешил и нервничал. Не справившись с собой, нервный пассажир вылез из машины с твердым намерением выяснить причину пробки. Федор еще раз восхитился крепкой фигурой и громадным ростом своего пассажира.

Увидев мятущуюся между автомобилей фигуру, пассажир схватил Бориса за воротник и, словно тряпичную куклу, несколько раз встряхнул. Борис изумленно посмотрел на великана, дернул ногами, но, так и не найдя опоры, попытался оттолкнуться от этого громилы.

Поток автомобилей двинулся вперед. Федор, приоткрыв дверцу, подъехал к пассажиру. Тот, не отпуская барахтавшегося на руке Бориса, втиснулся на заднее сиденье, перейдя из нервного состояния в благодушное:

— Куда девать бедолагу? В дурку или еще куда?

— Отвезу его домой. Но сначала с вами простимся, — Федор оглянулся на притихших сзади пассажиров и двинулся дальше.

Через какое-то время Борис покорно вошел в квартиру, позволил Федору посадить себя на диван и даже налить чаю.

«Гнусные вещи творят люди».

— Это ты о себе? — Федор с усмешкой размешивал сахар. — Что значит, откуда? Ты вслух сказал. Ладно, бывай…

Оставшись один, Борис вспомнил, что накануне приходил Степан и что-то рассказывал про свою семью. Разве у Степана есть семья? Что-то он еще оставил в спичечном коробке. Ах да, — пару горошин «для улучшения настроения». Борис прошел на кухню, открыл холодильник и замер: в холодильнике была еда. Настоящая еда: кастрюлька супа, сковородка с котлетами, в другой кастрюле — пюре.

Борис видел, что после каждого прихода Степана, холодильник будто сам собой наполнялся, в квартире становилось чище, а сам Борис чувствовал себя вымытым и спокойным. «Повезло коту Маркизу, — Борис впервые без злобы вспомнил о животном. — Так что там с горошиной?» — привычно вслух произнес Борис и открыл спичечный коробок.

Перебирая горошины, Борис лениво подумал о Карине. На миг встрепенулся и нехотя произнес: «Убью Карину. Потому что старая. Старых не должно быть. Я-то знаю, что можно долго жить и не быть старым. Но… — то Я. А Карину лучше убить. Заслуживает, чтобы ее убили. Вон муж ее — умер, а она сразу — ко мне. От меня — к этому примитиву Федору… А сама старая», — Борис поиграл горошиной, запрокинул голову, открыл рот и ловко попал в него сначала одной горошиной, потом еще двумя. Запил водой и с удовольствием икнул.

— Что, поэт, интересно понаблюдать? — Владимир пристроился рядом с Сашей. — Не переживай, это не «вмешательство». Горошины этому придурку просто необходимы. Твоей же Карине облегчат участь: снимут агрессию, снимут… а то, что волю и интеллект свернут, так это — побочный эффект такой у горошин. Не переживай, говорю, воля у него и так дала сбой, да и интеллект стал с вывихом, — подвел итог Владимир, решив, что проявил к Саше и доброту, и участие.

Юра и Вася, внимая Володькиным словам, совсем не соглашались с тем, что подобное является «невмешательством». Я наблюдал, как прозрение и развитие исправляют пришедших сюда невовремя. Но уж очень трудно и медленно исправляют.

Вася, со свойственным ему простодушием, придумывал свои названия многим привычным вещам. Признался как-то, что еще там, при жизни, наблюдая телевизионное изображение Земли в виде шара-глобуса, летящего в межзвездном пространстве, назвал этот яркий шар «инкубатором». И часто рассказывал, как волнует его беззащитность всего земного, привязанного к этому инкубатору всем своим существованием. Уязвима жизнь на Земле, — и в этом прав Василий. Саша, услышав рассуждения Васи, тут же со всем поэтическим пылом досказал то, что даже меня удивило:

— Ты прав, Василий, Земля — это инкубатор, и свойством этого инкубатора является то, что ученые называют «цикличность».

— О чем это ты? — Вася замер в недоумении.

— Милый Вася, все мы живем в постоянных ритмах: стихотворение запоминается легче прозы; ритмичную мелодию воспроизводим охотнее, чем симфоническую тему. Почему? Да потому, что день сменяется ночью, весна летом, и так всегда. Стержень всего этого заложен в движении Земли, светил, космоса — во вселенских ритмах, в которых, как в колыбели, качается наша привычная Земля: туда-сюда, туда-сюда, ритмично и убаюкивающе. Это и есть, Вася, цикличность.

Варвара раскрыла сундук. Аккуратные стопки лежали нетронутыми с прошлого раза. Исходники, разложенные по коробочкам, напоминали провизорский склад. А в самом низу, как маленький тайник, виднелся уголок пергаментного пакета, где спрятана была единственная фотография, вырезанная из старой газеты в те мятежные времена.

«Ох, Александр Васильевич, Александр Васильевич…» — только и проскулила Варвара, расправляя бумагу и поглаживая едва различимое лицо.

…Он привиделся Варваре под утро. Молодой и веселый. Смотрел, улыбался и будто манил к себе. Варвара кивнула в ответ. И тут он произнес: «Жду, Варварушка. Нынче».

— Страшно умирать, — сказала Татьяна. — Страшно умирать грешному человеку. Праведник смерти не боится. Впрочем, все мы грешники. А вот мне, донюшко, пора. Загостилась я на этом свете. Пора и честь знать. А ты, донюшко, поживи еще всласть. С сундуком не балуй. Пора сундуку этому снова к мужицким рукам пристать. А то после Якова нашего только женские руки и знал сундук этот. А женщины народ нервный…Так что Степану наследство оставим. Он справится и попусту транжирить капиталец наш не будет, — Варвара вздохнула, поднялась к себе в комнату и, прежде чем прикрыть за собою дверь, еще раз обернулась к дочери, словно забыв что-то сказать напоследок.

Я замер, предчувствуя что-то невиданное и удивительное.

Он протянул руку. И как продолжение руки незримым потоком заструились теплые и приветливые лучи. Лучи приглашали, указывали путь, ждали.

Робко, еще не понимая происходящего, Варвара устремилась навстречу. Ближе, еще ближе, пока единым порывом свершившегося соединения они, очищенные и свободные, созвучные только им понятной музыке, ощутили наконец тот единственный миг радостного завершения. Покоя души и сердечного счастья.

— Карина, я скоро вернусь. Кстати, я починил шкатулку. Как, какую? Ту самую, где кулон твой лежит. Ты загляни в шкатулку-то. Проверь, хорошо ли починил. А я пошел… Так я скоро вернусь.

Карина закрыла за Федором дверь, прошла в гостинную, Она смотрела на шкатулку, сияющую обновленной полировкой. Помедлив, словно не решаясь, открыла. Медные петельки легко подались, и Карина увидела кулон. Кулон лежал слева. Справа на каком-то предмете возвышалась крошечная визитка-открытка. «Сделай меня счастливым, стань женой», — прочитала Карина. А что же под ней? Карина осторожно, боясь что-то сломать, накрыла ладонью визитку и то, что лежало под ней.

Кольцо пришлось впору: солнечный берилл так подходил к ее глазам… и так подходил к ее кулону.

Федор вскоре вернулся. Он не стал открывать дверь ключом. Позвонил. Робко и как-то тихо. Один раз.

Эпилог

Человек шел, не разбирая дороги. Что-то вспомнив, остановился, поднял голову и, повинуясь неясному порыву, направился в другую сторону, следуя то ли за мечтой, то ли за облаком. Облако перемещалось медленно, давая идущему время для отдыха и размышлений.

— Простите, я нечаянно, — девушка кошачьим движением подхватила борсетку, выбитую из рук прохожего и покраснела. Незнакомец невольно залюбовался. Гибкая девушка поправила волосы. Пшеничные волосы, заплетенные в косу. «Как из другого мира, недавнего, но совсем другого», — подумал прохожий и снова посмотрел на облако.

— Меня зовут Нина. Вы тоже заметили облако?

На соседней улице располагался загс. Площадь перед загсом пестрела цветами, воздух от напряжения казался густым и мутным, а свадебные церемонии следовали одна за другой.

Подъехавший автомобиль не походил на свадебный кортеж. Это был старенький жигуленок. Вышли из него совсем не юные люди.

Карина тронула Федора за локоть и, подняв глаза к небу, засмотрелась на облако, которому будто не хотелось преодолевать земное притяжение. Вдруг, решившись, облако устремилось вверх, изобразив напоследок в своих контурах чьи-то знакомые силуэты. Подруги вслед за Кариной подняли головы, пристально вглядываясь в неясные лица, сотканные из воздушных хлопьев, а может, из чего-то еще…

— Лена, Лена, — стройная девушка с косой ринулась к переходу.

Елена оглянулась и, не понимая, что происходит, строго посмотрела на девушку.

— Лена, да ты что, в самом деле? Это же я, Нина. Тетка твоя!

Толпа затихла с той же внезапностью, с какой возник перед Ниной прохожий с борсеткой.

— Ваша племянница занята, кажется…

Елена смотрела вслед уходящей паре. Из глубины далекого детства тревожил забытый облик девушки, гибкой и быстрой. Очень давно где-то играли в волейбол. Там была эта девушка. Конечно, была. Кто она, кто она?

Игривый поток то ли времени, то ли пространства устремил нас дальше от привычного «инкубатора», где все мы берем начало, развиваемся и созреваем. Уходит из-под ног хрупкий шар — первозданная колыбель, где напоследок старались мы что-то создать и что-то предотвратить, переосмысливая в искуплении свои промахи и ошибки, совершенные с умыслом или по глупости. Но жизнь продолжается.

…И она забавна.

Примечания

1

Крамской Иван Николаевич, живописец (1837–1887).

2

Старый вол учит пахать молодого (лат.).

3

Кто спорит с пьяным, тот воюет с тенью (лат.).

4

По малому о большом, по части судить о целом (лат.).

5

В шутках следует знать меру (лат.).

6

Питтак — милитенский (правильно: митиленский — прим. пирата) народный вождь, один из семи мудрецов древности.

7

Против необходимости не властны и сами боги (лат.).

8

Даниельсон Николай Францевич (1844–1918) и Лопатин Герман Александрович (1845–1918) — первые переводчики на русский язык I тома «Капитала» К. Маркса, Ф. Энгельса в 1872 году.

9

Осуждают то, чего не понимают (лат.).

10

Колчак Александр Васильевич (1874–1920). В 1918–1920 гг. — Верховный правитель Российского государства, возглавлял борьбу с советской властью в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке.

11

Софья Федоровна (урожд. Амирова) — жена Колчака.

12

С Тимирёвой Анной Васильевной (1901–1975) у Колчака был роман. Зимой 1920 года она пыталась забрать тело Колчака из Иркутской тюрьмы.

13

Один день — ступенька жизни (лат.).

Content

Елена Лобачева
Хроники Птеродактиля

Глава 1. Птеродактиль

Глава 2. Детство — это когда хочется плакать

Глава 3. В восемьдесят пять трудно найти компанию

Глава 4. Поощрялось все, кроме глупости

Глава 5. Не трогай сундук!

Глава 6. Сплоченное коммунальное братство

Глава 7. Выброси утюг и успокойся

Глава 8. Я его тихо ненавижу

Глава 9. Правило красного щита

Глава 10. Как сазан в корзинке

Глава 11. Сам собой включился торшер

Глава 12. Редкий экземпляр одинокого волка

Глава 13. Будто сказку перед сном рассказали

Глава 14. И пороки, и добродетели, и желания, и тайны

Глава 15. Маркиз, это моя кровать!

Глава 16. Усталость свидетеля в зале инквизиторских пыток

Глава 17. Он не открыл окно и не закричал

Эпилог

Примечания