Павел Михайлович Шмелев

Истории Дальнего Леса

Сброшу одежды привычных сует,

Сяду за стол и пройду сквозь века.

К ночи ведь я — настоящий поэт,

Сказочник. Эта дорога легка…

Видеть все скрытое в толще веков,

Слышать далекие песни чудес.

Счастье — не спорить с толпой дураков, —

Только касаться рукою небес.

День неожиданных встреч

В один из редких теплых дней не столь давно прошедшей осени, когда еще не начал кружить хоровод разноцветных листьев в бесконечном калейдоскопе сезонов, а седой Атлантический океан, напевая о своем грозном величии барашками набегающих волн, все еще призывно приглашал окунуться в освежающие воды, мне захотелось остаться дома.

Да, бывает же так, что такое нелепое желание родилось в ничем особым не примечательный рабочий день, привычно казавшийся полным до самых краев будничным мелкоделием и стервозностью. Вот только первое впечатление нарастающей с раннего утра приземленной вредности оказалось иллюзорным: то ли звезды так сошлись тем, уже давно прошедшим туманным утром, то ли, по необъяснимой воле ветреной и непостоянной удачи, на самом деле наступало время сказочных превращений. Именно тогда жизнь заиграла новыми, неожиданно сверкающими гранями наступающего сезона чудес. Я, привычно закутавшись в плед суетных забот и волнений, просто еще не знал о неожиданном тайфуне разноцветных сказок, который закружит меня в год перемен…

В те времена сомнительной умиротворенности и обманчивого спокойствия я обитал на благодатном океанском берегу неспокойной и переменчивой Атлантики. Моя неприметная хижина из стекла и бетона находилась на окраине сияющего острова, прозванного «Большое Яблоко». Тот сумасшедший город мне понравился своей непохожестью на остальную огромную пуританскую страну, так парадоксально сочетающую необузданную мечту о свободе, сверкающей гранями удачи и благополучия, и невиданное, несказанное ханжество горделивых наследников первых переселенцев Нового Света…

Тогда я наконец повесил на гвоздик охотничье ружье, занявшее свое место рядом с золотой офицерской саблей. Поставив в дальний угол хижины посох странника, привычный спутник путешествий по чужедальним странам, измерениям и временам, я, не мудрствуя лукаво, помогал акулам капитализма различной величины и хищности сохранять данные в компьютерных сетях. А акулы капитализма, несмотря на свою изрядную зубастость, ничем не истребимую природную вредность и фантастическое коварство, невольно помогали оплачивать мои довольно скромные желания.

Так и жили по законам мирного сосуществования и по странной воле замысловатого, неведомого шахматиста, скрытого таинством густого тумана быстротекущего времени. Именно он, называемый возвышенными именами разноголосых земных племен, скрываясь в загадочном тумане небесной недостижимости, так причудливо передвигал разноликие фигуры на скользком черно-белом поле земной судьбы.

Порой по какой-то неизбывной наивности, оставшейся в душе со времен построения рая на земле неугомонными пролетариями в стране природного волшебства, мне искренне казалась вечной и несокрушимой эта странная круговерть благополучных дней и лет. Но у меня, к счастью, всегда хватало ума благословлять данный мне день и жить в его коротком интервале, не пытаясь рассмешить бога долгосрочными прогнозами.

Я не мог и представить, что утро откроет мне дверь в новый неожиданный и волшебный мир сказок и мою жизнь изменят удивительные встречи.

В тот памятный день, благословляя свою давнюю привычку не строить особых «долгоиграющих» и сказочных планов, я, ничего не ожидая, просто пил кофе без сахара и молока. Братья-программисты наверняка поймут, почему с утра для меня обычен именно такой рецепт.

Наконец окончательно удалось проснуться. И в эту минуту произошло чудо — я внезапно увидел большую птицу удивительной красоты, которая, пролетая над моим домом, присела отдохнуть на изгородь. Затем она зевнула и попросила малинового чая. Глупая мысль о том, что птицы не обучены нашему замысловатому языку, даже не пришла мне в голову. Я пригласил ее в свой сад, и птица порадовала меня сказочной красоты историей. Причем она рассказала не только о себе, но и о своих друзьях, которых, путешествуя по разным странам необъятного мира, давно уже не видела.

Так вошло в мою размеренную и рациональную жизнь отчаянное безумство волшебства. А вместе с ним и ежик-путешественник, так неожиданно изменивший привычную пешеходную жизнь, и хорек Василий, мечтатель и философ, все-таки нашедший свой талант, и норка Анфиса, магический персонаж Дальнего Леса, не чуждый коммерции, и неугомонный выдренок Константин, коренной лесной житель, и многие, многие другие исконные и весьма достойные жители магического леса Архипелага Сказок. Подобно некоторым из нас, не любят они, загадочные лесные отшельники, пускать чужих в заповедные владения истинного края чудес.

Мне же птица рассказала, как найти Дальний Лес. Оказалось, он совсем рядом, в Архипелаге Сказок. Если будете пролетать над морем Воображения с севера на юг, как только достигнете южной оконечности континента Любви, отсчитайте второй остров Архипелага Сказок к северу от пролива Надежды. Это ведь так просто для любого магического персонажа!

И пока диковинная птица все это рассказывала мне, я подумал, что для меня найти Дальний Лес на самом деле еще легче: просто надо снять одежды каждодневных забот и тревог, прислушаться к едва уловимому ветру мечты. Посмотреть на небо и увидеть далекие сверкающие миры, призывно мигающие нам из своего невероятного далёка туманных звездных скоплений и загадочных галактик. Просто надо поверить в сказки. Никому из нас не заказана дорога в те благословенные края. Вот только частенько дела, кажущиеся нам столь важными и неотложными, не отпускают в дорогу…

С тех пор я и стал время от времени наведываться в удивительный лес, скрытый таинственными туманами Архипелага Сказок. В какой-то момент я понял, что мои странные встречи с разноголосыми жителями Дальнего Леса, наивно-добродушными или кажущимися несказанно вредными, могут быть интересны не только мне одному. Так и родился дневник путешествий. В него я записывал то, что мне довелось увидеть самому или услышать в Дальнем Лесу от его обитателей различной степени пушистости, зубастости, хвостатости и загадочной магичности. Первой в этом ряду я поставлю, конечно, историю про мою старую знакомую — птицу, которая и открыла мне мир Дальнего Леса. Высокого ей полета и удачи.

Странное дело: вот сейчас, неспешно перечитывая наскоро записанные в моем видавшем виды потрепанном путевом блокноте сумбурные впечатления от удивительных встреч с обитателями Дальнего Леса, я поймал себя на мысли, что в их радостях и горестях, по странной иронии судьбы или случая, неуловимо проступают черты затейливой вязи нежданных горестей и насмешливого счастья изменчивого и, увы, далеко не сказочного мира людей.

Так что, если повнимательнее приглядеться к каждодневной суете быстротекущей жизни, все эти сказки и про нас с вами…

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ

Предчувствие полета, или Сказка про ежика, мечтавшего о высоком небе

Жила-была однажды на белом свете большая красивая птица с огромными крыльями и удивительно гордой осанкой. Никто не мог понять, что это за представительница неугомонного крылатого семейства, какого она рода-племени. Птица неожиданно появлялась, как казалось, ниоткуда и не менее таинственно улетала в неведомые манящие дали, словно унося едва уловимые ощущения тайны в туманную дымку берега мечты.

Было ей дано удивительное счастье — после стремительного и короткого разбега уверенно взмыть в голубые небеса и долго-долго парить над сонными горами с недосягаемыми вершинами, укрытыми вечной сединой зимней чистоты и совершенства, над широкими полями с миллионами колосящихся тонких стебельков, над бесконечными равнинами, залитыми солнцем и погруженными в неземное блаженство почти неземного покоя. Со стороны казалось, что прилетела эта птица из далекого и неведомого края чудес, скрытого от нас непроходимой стеной нескончаемых грозовых туч ежедневных невзгод, так горько и надрывно плачущих то тут, то там надоедливыми, затяжными дождями.

Так порою самые удивительные и необычайные чудеса приходят к нам исполненными мечтами, слегка запорошенными снегом прошедших тревог. Они кажутся близкими и доступными, но на самом деле почти совсем скрыты под густым и таинственным туманом быстротекущего времени…

Эта уверенная и независимая птица с легкостью, недоступной для бескрылого племени пешеходов, весь свой век неспешно бредущих по извилистым пыльным дорогам, парила над землей, игнорируя высокомерное убожество придуманных нами земных границ и их надменных хранителей, высоких заборов и нахохлившихся изгородей, воздвигнутых недоверчивыми разноязыкими жителями земных просторов. Она даже не замечала многочисленного племени завистливых, вечно сонных и степенных стариков-филинов, столь удобно примостившихся на раскидистых и скрипучих ветках огромных вековых деревьев.

Этот неистребимый легион почтенных и уважаемых болтунов с нарочитой неторопливостью вечно вчерашних мудрецов продолжал рассуждать о том, как было б хорошо полетать, да в эти новомодные и невероятно суетные времена и погода уже не та стала. Вот ведь какая беда: испортилась погода с течением времени, считали филины, имеет она такое вредное и коварное свойство. Только огромная птица, беззаботно наслаждающаяся полетом, не думала об изменчивой погоде и степени ее вечной и неизбывной противности. Так уж устроена наша жизнь: когда мы делаем то, что любим, мы не замечаем препятствий и критики…

Странная, большая и сильная птица любила просто летать и не думать ни о погоде, ни о дорогах, ни о том, где найти вкусных жирных червяков. Но об этом никто не знал — потому что становилась она уверенной и быстролетящей покорительницей небес только в первую ночь каждого месяца. Такая странная была у нее судьба.

А в остальное время превращалась эта необычная птица в удивительно забавного и милого ежика с мягким животиком и бессчетным числом торчащих из спины острых иголок, терпеливо несущего по извилистым лесным дорожкам свою не очень-то веселую и совсем непростую приземленную судьбу. Он удивительно смешно и неторопливо переваливался с боку на бок, подобно множеству других ежей Дальнего Леса и его ближайших окрестностей.

Отличался он от своих многочисленных собратьев не только непонятной для всех прочих ежиков мечтой о полете, но и невесть откуда взявшимся длинным хвостом средней степени пушистости. Никто не мог понять, откуда у этого ежика появился хвост, столь нетипичный для его обычных лесных собратьев, которые без всякой магии, таинственных заговоров, наворотов и странной хвостатости, дружно и весело семенили всю отпущенную им далекими богами земную жизнь по извилистым дорожкам Дальнего Леса.

Но этому ежику, как ни странно, нравилась его неожиданная хвостатость. Именно этим хвостом самозваный лесной живописец рисовал бесчисленные и замысловатые художественные загогулины на песке. А потом ежик восторженно, напрочь забыв о скромности, любовался своими творениями, разглядывая их удивительно долгим, влюбленным и печальным взглядом. Несомненно, эти художества ему бесконечно нравились. В самом деле: редкий творец глуп и одновременно скромен настолько, чтобы критиковать свои собственные нетленные шедевры. Для этого есть окружающие нас искусствоведы, искусстволюбы и просто беззаветные ценители неуловимого чуда изысканного художественного образа и безобразия почти совсем «отвязной» наивности простого ремесла.

Но надо признать, из-под хвоста ежика иногда выходили довольно презанятные пейзажи, равно как и весьма тонкие и очень ироничные портреты. Не то чтобы он был верным и фанатичным последователем всем нам известных импрессионистов, нет. Был у этого ежика свой стиль и почти сказочная, ни на чью иную не похожая, особая художественная метода. Хотя, надо признать, слово такое знал он с раннего детства и «импрессию» особого свойства в стиле его рисунков видно было прямо-таки невооруженным глазом.

Смотрел ежик с какой-то щемящей, поистине неземной и печальной обреченностью на свои творения и, понимая, какой художник вот так нелепо пропадает в глубине заповедного леса, вдали от новомодных бьеннале и шумных презентаций, тяжело и продолжительно вздыхал да охал, а потом расстроенно брел прочь.

А рассеянный, грустный и мудрый мелкий дождик, последний романтик дикой природы из старинного и неспокойного рода природных катаклизмов и несуразностей по имени Голдстрим, робко и несмело шел по свежим следам ежика. Он, хорошо понимая парадоксы искусства и жизни все повидавшим, а потому грустным сердцем вечного странника, смущенно и стыдливо, но весьма старательно и аккуратно, смывал все рисунки на песке.

Бывает так, что лучше смыть пейзаж и потом, с удовольствием и особо светлой грустью, думать, что он был воистину новаторским и гениальным. Вот так и создаются старинные легенды о потерянных сокровищах и не дошедших до нас абсолютно гениальных в своей сказочной неповторимости картинах безвестных старинных мастеров. Уж так исстари заведено в природе по воле всемогущего провидения: настоящее высокое искусство всегда намного проще и несказанно добрее всех наших придуманных вычурных легенд и представлений о нем…

Когда заканчивалось время бесшабашного и высокого полета, птица улетала в неведомые дали, а вместо нее появлялся ежик. Вот и в этот раз опять настало для ежика время семенить по нескончаемым тропинкам, перешагивать через коряги и смотреть на деревья снизу вверх. Кончилось короткое время мечты, и неспешно брел ежик по знакомой лесной дорожке средней степени проходимости, устало ковыляя мимо вековых дубов и раскидистых лип, совсем не замечая пробегающих мимо по своим важным и суетным каждодневным делам грустных или веселых лесных жителей различной степени добродушия.

Он вспоминал свой недавний полет и вновь привыкал к неспешности неровных лесных путей, несущих его мимо многовекового молчания деревьев-исполинов, на скрипящих ветках которых выводили витиеватые сонеты певчие птицы. Вот только не до сонетов было ежику.

Всякий раз, когда он возвращался в пешеходную будничность, он не замечал никого и ничего. Сложно ему было опять медленно брести по лесным дорогам, привыкая к предопределенной природой или богами земной доли неспешно ползающих существ. Особенно после недавнего бесшабашного полета вне видимых границ и пределов.

Шел он к себе домой, в норку повышенной комфортности, затерявшуюся в середине квартала ежиков у Западного оврага — заветном месте, где жили самые успешные обитатели Дальнего Леса и его окрестностей. При этом он был весь погружен в размышления о своей странной и непредсказуемой судьбе.

Искренне и просто рассказать, не мудрствуя лукаво, что именно не устраивало ежика в этой, так привычно и неспешно текущей жизни, казавшейся всем его знакомым весьма успешной и устроенной, было совсем непросто. Никто бы его все равно никогда не понял и ни за что не поверил бы ему. Как объяснить чувство полета лишенным крыльев пешеходам, сумевшим полюбить извилистую бесконечность пыльных земных дорог! Какую цену можно заплатить за мечту и как непросто изменить спокойную жизнь, когда все уже кажется таким сложившимся, надежным и вечным.

Ежик по своему внутреннему укладу и свойству характера был в меру общительным и совсем не злым. Поэтому он был не лишен огромного числа хороших и милых знакомых, как в Дальнем Лесу, так и в его ближних и отдаленных окрестностях. Именно таким лукавым образом устроена наша жизнь: милых и очаровательных знакомых всегда много, пока ты успешен и благополучен. Вот только друзей много не бывает, узок их заветный круг. Так уж ведется исстари. Дружба — это особая категория, которую дарует нам изменчивая судьба, а друзья — подлинное богатство, редкий дар.

Вот и у ежика был всего один друг, да и тот, в силу то ли вредности, то ли особого поэтического дара и несказанной мечтательности, частенько тонул в океане занудной бесконечности философских обобщений и многословии поэтических отступлений. Его, как разноцветный листок в пору осеннего стриптиза деревьев, вовсю готовившихся к наступающему параду феерических белоснежных шуб, так часто уносило стремительным ветром вдохновенного миросозерцания и парадоксального осмысления происходящих вокруг него событий куда-то очень далеко. Он был полон какой-то внутренней противоречивости и неизбывного стремления к прекрасному. К тому же звался он редким для сказочных мест Дальнего Леса и его окрестностей именем Василий. Был он нелеп и добродушен по изначальной природе, хотя, словно по иронии судьбы или воле случая, вел свою родословную от неизвестного мелкоформатного представителя бесчисленного племени серых степных хищников. В сказочных пределах Далекого Леса все хорьки превратились в добродушных грызунов, сменивших коварство оскала охотничьих баталий на смекалку и обаяние волшебства спокойной жизни собирателей плодов сказочной природы Архипелага Сказок.

Считалось, что, по устоявшимся стандартам и понятиям Дальнего Леса и окрестных сказочных мест, ежик совсем неплохо устроен. Да и сам он благосклонно соглашался, что, если говорить по большому счету, столь важный в лесу вопрос непосредственно выживания для него уже давно не стоял.

Ежик не жаловался на судьбу, нет, он немало пожил на белом свете и был достаточно мудр, чтобы понимать всю глупость и нелепость обиды на судьбу, он просто называл судьбу индейкой, хотя такого зверя отродясь не видел на родных лесных просторах. Ведь именно таким словом самые старые и премного уважаемые всеми жителями Дальнего Леса и его ближних и дальних окрестностей ежики любили называть превратности своей долгой и непростой пешеходной жизни. Что, впрочем, весьма характерно не только для жителей Дальнего Леса, но и для всего нашего, далеко не сказочного мира: порой мы повторяем абсолютные несуразности, часто лишенные всякого смысла, только потому, что слышали их когда-то в детстве от старших собратьев. А с возрастом, как известно, далеко не все становятся умнее.

Была у этого ежика еще одна удивительная способность, которая выделяла его из несметного числа лесных собратьев — умел он соединять грубые куски кожи различной длины в подобие дизайнерских котомок, изящество которых так нравилось зверям всего Дальнего Леса и его окрестностей. Никто, кроме него, не мог так лихо приноровиться и неподатливую, вечно скользящую, кожу соединять так умело и красиво.

А у ежика, к тому же, помимо большого таланта и огромного терпения, имелись необычные, съемные иголки: но вовсе не для красоты или особо модного и «кутюристого» вида. Лишен он был внешнего лоска и горделивого блеска многих прочих хвостатых дизайнеров-пустозвонов из соседних земель. Кроме простых иголок, которые защищали его от вредности лесных тварей и редких в этих сказочных местах хищников, были у него еще иголки особые — для любимого портняжного ремесла. А на все изготовленные котомки он ставил хвостом свой фирменный знак. Мол, знай наших умельцев! Слава о нем и его уникальных авторских котомках шла по всем землям Архипелага Сказок и многим чужедальним королевствам, где эти изысканные творения работоспособного ежика называли новомодным ученым словом «эксклюзив».

Не то чтобы котомки были так жизненно необходимы жителям леса, совсем нет. Просто, по странному стечению обстоятельств или, скорее всего, иронии судьбы, в этом уголке Архипелага Сказок считалось, что любому, даже самому малюсенькому и невзрачному, но порядочному и достойному зверю без фирменной и красивой котомки ну никак не прожить. Не жизнь это будет без котомки, а просто сплошное беспросветное выживание, по странному ехидству судьбы лишенное светлого праздника изящной красоты и невероятно приятного, хотя и осознанно грешного излишества.

Ах, если бы мы все делали только то, что необходимо для нашего выживания и покупали только те вещи, без которых просто невозможно обойтись! Жизнь наша была бы серой до самой что ни на есть крайней будничной и вредной несуразности, откровенно грустна и скучна, противна своим подлым ехидством и необычайно однообразна. А котомки ежика приносили редкое ощущение праздника в души всех окрестных жителей. За это и любили ежика многочисленные сородичи. Ежи, в отличие от многих людей нашего сумрачного и далеко не всегда доброго мира, умеют любить и просто так, по велению своей души и без всяких на то видимых причин. Они прощали ежику небольшие шалости и неизбежные приступы тоски — спутницы странников, устало бредущих по извилистым земным дорогам.

Все было хорошо в жизни ежика, только не мог он забыть, что ведь на самом-то деле он гордая и красивая птица, и тосковал по высокому небу. Все было благополучно и даже спокойно. Но сверлила его мысль о небе и полетах, не давая никак успокоиться и наслаждаться неспешным течением дней и сменой сезонов в Дальнем Лесу.

И в этой своей ипохондрии, а по-нашему, в нехитром, сермяжном и быстром переводе, в тоске неизбывной, забрел ежик в самую глубину леса. Завела его в эдакую чащобу та заветная тропинка, о которой уже давно шептались все окрестные ежики, бобры, выдры и даже горделивые и вредные выхухоли. Только совсем немногие смелые или отчаянные жители Дальнего Леса решались зайти в самую чащобу леса.

Среди этих обитателей далеких сказочных мест был и довольно неприметный по внешним размерам, но великий по степени мироощущения, исконный лесной житель по имени Константин. Он был самым младшим членом весьма заметного в лесу и в чем-то даже знаменитого семейства лесных суетливых выдр переменчивой капризности. Никогда не отличался Константин никакими творческими способностями и возвышенным полетом духа. Поэтому и жил он просто и конкретно, не забивая себе голову непрактичными несуразностями и громадьем непонятных теорем, аксиом и прочего ученого безобразия.

Так вот, именно этот выдренок Константин и утверждал, что захаживал он не раз в самую чащобу леса. Да и не просто так, из-за глупости выпендрежного натурализма и природокопательства, которые Константин презрительно отвергал. Нет, было у него особо важное дело, и даже видел чудодея-мага в облике длинноухого и откровенно пузатого зайца невероятных даже для сказочного и необычного Дальнего Леса размеров. Причем, несмотря на такую очевидную пузатую несуразность, был маг быстр в движениях и весьма умен. Конечно, к рассуждениям Константина об остром уме магического зайца все относились с понятной опаской, но ведь дыма без огня не бывает. Таинство истинного волшебства, так же как и все связанные с ним явления, были особенно притягательными для всех лесных жителей. Но в таинственного зайца, наделенного чудотворным даром, верили немногие из них.

Поэтому, хотя и слабо верилось в это, но, по словам Константина, этот загадочный и таинственный заяц однажды смог разрешить для выдренка главную жизненную проблему. Никто и подумать не мог, что у выдренка Константина, при всей его внешней незатейливости, бывают серьезные проблемы в его неспешно текущей и не балующей резкими поворотами лесной жизни. Но узнать о том, какую же проблему решил загадочный чудодей для выдренка по имени Константин, никто из жителей Дальнего Леса так и не смог…

Меж тем смеркалось. Ежик огляделся вокруг, ища заветную поляну магического зайца. Суетливый день уступал поляны и извилистые, быстро убегающие в самую чащобу тропинки медленно наступающей сумеречной поре исконного природного волшебства. Приходил вечер, истинное время отчаянных чудес, когда самое невероятное становится возможным. В это загадочное и таинственное время неясные и зыбкие тени добра и зла сплетаются в клубок сумрачных превращений.

Последние лучи заходящего солнца, с трудом пробившиеся в чащобу, осветили вековой необъятный дуб. То есть, сколько звери ни пытались, так никто и не смог его объять. Ни мысленно, ни, тем более, буквально. Ни словами, ни лапками, ни хвостами, ни хоботом, вообще никак. Да, по правде говоря, и не очень-то пытались — была у этого места слава странного и таинственного, почти волшебного.

Да и потом, честно пораскинув данным волею природы и великих богов мозгами, жители Дальнего Леса так и не поняли, с чего это зверю в нормальном и здравом рассудке, если он, конечно, не перепил березового сока или еще какого-нибудь облегчающего трудную лесную жизнь напитка, дающего магию и волшебную легкость преодоления невзгод, пытаться объять вековой дуб.

Вот и ежик, одолеваемый мыслями о странном дубе, задрал голову, пытаясь увидеть, где же дуб заканчивается, но так и не смог. В эту минуту ему искренне показалось, что растопыренные ветки патриарха Дальнего Леса уходили прямо в небо и протыкали его во многих местах, предвещая грядущую непогоду или какую-нибудь очередную природную несуразность особо вредного свойства. Меж тем частый гость сказочных мест, стремительный западный ветер из знаменитого семейства природных несуразностей с гордым именем Голдстрим, пролетая в небесах по неотложному делу или просто гоняя окрестные тучи разной величины и степени вредной стервозности, теребил ветки этого патриарха Дальнего Леса. Казалось, что как будто само небо начинало отчаянно плакать затяжным и тоскливым дождем. Да и помощники бога дождя и прочих осадков стояли настороже, предвидя очевидную неизбежность «мокрого». И «мокрое» не заставляло себя долго ждать, особенно в непутевые осенние дни прощания с теплом уходящего лета…

Наконец, когда ежик все-таки опустил взор с небес, он сам удивился нахлынувшей на него столь неожиданной и абсолютно не типичной для него меланхолии. Ежик вдруг отчетливо почувствовал, что кто-то внимательно наблюдает за ним. Так оно и было на самом деле. В следующую секунду ежик совершенно неожиданно наткнулся на внимательный и сердито-колючий взгляд неморгающих, глубоко посаженных глаз.

— Ну, здравствуй, друг колючий. Однако же, ждал я тебя. Причем, можешь мне верить или нет, ждал именно сегодня, с самого раннего утреннего часа появления дневного светила, — неожиданно громко и уверенно проговорил внушительного вида косматый серый волк, глядя прямо на ежика сверху вниз. — Догадывался я, понимаешь ли, что направит тебя перст судьбы, случай или еще какое-нибудь едкое нахлынувшее коварство. И предчувствие меня не обмануло. Было оно у меня с раннего утра, предчувствие прихода вот именно такого, полного колючих иголок дивного лесного жителя. Вообще-то, говоря по истинной правде, мало кто способен меня обмануть в этом сказочном лесу. Так с чем пришел ты сегодня, мой странный колючий брат, с добром или с чем еще?

— Ой!.. А у меня и не было никакого предчувствия. Обходит оно меня стороной, да и не верю я в особенные душевные трепетания и неистовое таинство дребезжания чувств. Поэтому обманывать и некому было, вот уж извините меня за это, — простодушно и немного испуганно выпалил ежик, не привыкший быть для кого-то колючим братом и другом одновременно. А потом он задумался.

У ежей Архипелага Сказок так бывает: неожиданный поток сознания, прорвавшийся наружу, заставляет их пораскинуть мозгами.

Ежик на самом деле силился вспомнить, что же он делал в момент появления дневного светила. Но так и не вспомнил. Не случилось, выпало это воспоминание из череды мгновений убегающего дня.

Затем его мысли перенеслись на нежданно встреченного кудесника. Было в этом удивительном и магическом звере что-то странное, да и что же скрывать — очень боялся ежик кусачих и зубастых волков с самого раннего детства. Так уж видно было исстари заведено на этой сказочной и таинственной земле с переменчивой планидой, что не дружат одинокие и суровые охотники-волки с нежными ежами-мечтателями, точно так же, как в нашем мире не дружат любители темно-голубых мундиров охранного отряда с вальяжными владельцами изысканных фраков от кутюр. Уж больно разные они по жизни, да и молятся разным богам…

Когда ежику становится страшно, он начинает все понимать буквально. Вот и в этот час встречи с магическим волком ежик подумал, что ничего особенного для угощения волшебника он и не захватил. А выдренок Константин специально говорил об этом намедни: мол, надо волшебника обязательно знатно угостить, чтобы был добр, благодушен и расположен исключительно к добру. Надо было его послушать, ну да ладно. Что теперь об этом думать, не сложилось у меня со знатным угощением для размягчения нрава зубастого магического существа.

Но ежик, как и многие его собратья в Дальнем Лесу и его окрестностях, не без оснований считал себя совсем даже неглупым, поэтому и решил прервать противно затянувшуюся паузу. В самом деле, как ни крути, а все равно подарка для странного колдуна у него с собой нет.

— Я всегда с добром прихожу. И не думай даже ничего другого, я всегда хожу по белому свету исключительно с добром. У меня за длинными и колючими иголками — одно сплошное и несказанное добро спрятано. С ним и живу с самого что ни на есть раннего детства. С ним засыпаю по вечерам, с ним сплю и просыпаюсь по утрам. И все это — с добром чистой воды. Подожди… Это я запутался с тобой. Про добро — все правда, вот только когда я просыпаюсь, воды совсем нет. А так все верно, я ведь сам даже удивляюсь: и что это я такой добрый! Для самого себя — это, ни дать ни взять, абсолютная загадка. Вот только в наше непростое время добро с иголками должно быть. Вот такие времена…

— Ну если так, то давай рассказывай, — неожиданно миролюбиво проговорил волк, чувствуя где-то очень глубоко внутри себя огромное облегчение. — Хорошо, что с добром пришел, несмотря на доставшиеся тебе и мне времена. Вот только жаль, что оно, добро это, у тебя какое-то несказанное. Вот ведь ты учудил как. А времена, знаешь ли, не бывают плохими или хорошими, добрыми или злыми. Такая уж у них определенность: они просто отсчитывают наши нелепые или уверенные шаги. И всё. А вообще говоря, в наших сказочных местах нельзя жаловаться, это же тебе не какие-то там запредельные Палестины… Но все-таки попробуй рассказать, что же такое ты еще загадал. Порадуй меня своей придумкой.

Магический волк, благодаря особой волшебной и таинственной сущности, сразу прочитал мысли ежика о добре. Но решил выслушать это колючее существо.

В глубине души волк, конечно, был несказанно рад, что ежик оказался не таким глупым, как приходивший намедни выдренок Константин. Вот с тем была настоящая беда: тоже ведь пытался добро приносить. Вот только не на себе, как этот, с иголками, а с собой. Много разного добра приносил, причем охапками — разного и сомнительного добра.

— А где же… заяц? — непроизвольно вырвалось у еще не оправившегося от пережитого страха ежика.

— День сегодня, понимаешь ли, совсем не заячий, — ответил волк и рассмеялся, — бывает это в наших местах: как задастся день с раннего утра не по-заячьи, так и пойдет все кругалем. Но ведь и ты не аистом паришь, а с боку на бок устало переваливаешься, как и братья твои, ежи лесные. Ты ко мне по делу пришел или просто так, в поисках зайца вислоухого или кожи для новых котомок?

— Кожей для котомок я запасся надолго, — тихо проговорил ежик, обдумывая, как это день может не задаться, да еще по-заячьи, и куда это все идет непонятным «кругалем», — и зайцы мне, по правде говоря, не друзья, и даже не родственники совсем, и теперь без всякой практической надобности. Я к тебе за помощью пришел, только не знаю, как и начать. Тем более что день у тебя как-то не задался. Я, вообще-то говоря, мог бы и подождать немного, вдруг завтра у тебя день задастся. Уж больно тонкое и магическое дело…

— Ты вот что: не смущайся. Ждать задавшегося дня мы с тобой не будем. Так что давай, начинай, не мешкая, но и не суетясь, без вредного скоропалительного коварства, прямо с сердцевины природной непонятности. А то приходил тут ко мне утром один лысоватый старичок-лесовичок. Тоже все глазами сверкал да рассказывал о временах. Потом все сетовал, что потерял иллюзии. Вот и хотел один на один со мной поговорить. Как пить дать, он в прошлой жизни болтуном работал… Ну да ладно, не о нем речь, а о тебе. Наслышан я о тебе и так думаю, что понять-то тебя смогу. Как же не понять! Вот только попроще говори. Есть у нас в Дальнем Лесу любители «словесной цветастости», беда с ними просто, ну прямо сущая напасть лесная. Заражают они всех несуразностями.

— Скажу тебе просто: трудно мне так жить. Не ремесло трудное, а какая-то жизненная «разломистость». Просто беда.

— Трудно? Просто беда? — переспросил волк, не вставая с пенька. — Ага, вот ведь как значит. Трудно. Ну-ну. А кому же сейчас легко? Покажи мне этого счастливца в нашем Дальнем Лесу или его близлежащих окрестностях. Найди и приведи ко мне, расцелую и озолочу от доброты душевной… Но у тебя же все вроде бы складывается удачно. И не бедствуешь ты совсем. Что же за эдакая «разломистость» тебя одолела?

— Ага, все вроде бы и хорошо. А если с другой стороны посмотреть, то плохо. Намедни друг мой, хорек Василий, говорил, что, мол, такова обоюдоострая двуединость диалектики нашей жизни. А может быть, назвал он это двуединой обоюдностью. Уж не помню, больно ученые слова. Но как бы это ни называлось, устал я так жить. Не для меня, наверное, жизнь неспешная да пешеходная, — пробормотал ежик, опуская мордочку и думая про себя, какие это окрестности близлежащие и почему же нет счастливцев в сказочных местах. Но более всего он переживал, что не по силам чудодею задача окажется. Чувствовал он, что слишком на многое замахнулся.

Медленно встав с пенька, вздыхая да охая, по-хозяйски основательно прошелся волк по полянке вокруг ежика, думая о чем-то своем, несомненно высоком, чистом и магическом. Со стороны казалось, что он думал о том, стоит ли делиться каким-то особым и праведным знанием, да и вообще о сокровенном говорить вслух. Но потом волк все-таки решился поделиться посетившими его божественными мыслями и усталым басом промолвил:

— Вот ведь беда какая. Прямо чистая напасть какая-то средней степени вредности и огромного, совсем не сказочного, чистого природного лукавства, небрежно перемешенного с очевидной ехидностью. Ну просто блажь несусветная, и все. Такой успешный и хорошо устроенный в этой жизни ежик, а хочет летать. Знаю, знаю все про тебя и про твои котомки. Знатное и прибыльное ремесло. В нашем лесу секреты не скроешь, да и я не простой волк серый. Чего уж скрывать.

— Не совсем я понял по поводу природного лукавства, уж извини меня за это, — пробормотал ежик смущенно, — да еще с какой-то очевидной ехидностью. Я ведь магии совсем не обучен и не философ по природе своей изначальной. Вот и не очевидна мне никакая ехидность, ты уж прости меня. Ты попроще скажи, без высоких материй да таинства магических заворотов, обычными лесными словами — помочь-то сможешь или как?

Пауза неприятно затянулась. Последние слова ежика как будто повисли в воздухе. Ему даже показалось, что он видит эти два слова — «или как». Присела эта пара оживших слов на соседний пенек и нагло, не моргая невесть откуда появившимися среди букв голубыми глазами, уставилась на лесных персонажей. Ежик слабо себе представлял вариант «или как» и всей душою надеялся на помощь. Меж тем погода все более очевидно начала меняться в сторону вредности. Прилетел западный ветер с далеких Кантебрийских горных вершин, не снимающих зимнее белоснежное убранство уже много лет. Покружил он по полянам Дальнего Леса, как будто искал кого-то, и умчался по своим небесным делам. И лишь говорливые липы не могли успокоиться и все еще махали ветвями вслед исчезнувшему за горизонтом изменчивому посланцу небес. Меж тем в лесу началось непонятное природное явление, которое смышленый ежик заметил и назвал по-своему — неприцельное шишкометание.

Ежик тут же отвлекся от глобальных мыслей о непредсказуемости поворотов судьбы и глупой нелепости случая и стал размышлять о только что начавшейся буквально на его глазах природной несуразности отъявленного лиходейства.

«Это и есть самый настоящий лесной шишкопад», — решил рассудительный ежик.

Вот ведь какое природное чудо случается в нашем Дальнем Лесу. Залетел как-то ветер в Дальний Лес по своим спешным небесным делам повышенной магичности. Но по общей своей вредности переменчивого характера не задержался он в этих местах. Пролетел с севера на юг да и скрылся где-то там, за горизонтом. Только его и видели. Но не пропало его дело — он разбудил елки. Елки, не задумываясь, развернули затаенную до сего момента природную активность и разбудили шишки. Шишки, полные заветными семенами, поняли, что пора собираться в полет, осеменять лес и поддерживать свою породу.

И вот вся цепочка нелепостей или затаенной природной зловредности заканчивается тем, что глупые шишки падают ежику на мордочку в самый неподходящий момент. «Нет в природе всеобщей гармонии или даже малейшего намека на какую-нибудь мало-мальски заметную справедливость, — грустно думал ежик, — и отродясь не было. Поэтому и страдаем мы так часто и неимоверно много. И, вопреки расхожему поверью, нет в этом страдании никакого очищения. А есть во всем этом лишь какое-то природное ехидство».

Он нервно теребил иголки, от чего они «заходили» нервными волнами, и ждал своей участи. При этом ежик представлял себя то падающей глупой шишкой, то взволнованной ветром беспокойной елью. А порой он представлял себя элегантным и загадочным ветром-непоседой, странником с переменчивым настроением и добродушным характером. А потом он почему-то подумал о своих котомках и о том, как здорово было придумывать новые серии нетленных шедевров. К тому же кожи целая гора заготовлена. Вот ведь как оно все неожиданно сложилось! Ведь еще пару дней назад он и не думал, что его жизнь может сделать такой крутой поворот. А еще он вспомнил, как нелегко ему все досталось и сколько беспокойных лет он шел к нынешнему относительному благополучию и сытости.

Меж тем волк, устав читать стремительно бегающие по кругу мысли ежика, неторопливо присел на пенек и, задумчиво глядя на своего гостя всезнающим усталым взглядом настоящего мага и чародея, тихо произнес:

— Задал ты мне, однако, сегодняшним утром задачу! Вот ведь какая неожиданная закавыка получилась: свободно летающих ежиков не бывает в природе вообще, даже в наших особых и сказочных местах. Ведь не птица же ты глубоко «внутрях» своих, не ласточка же ты, не филин и вовсе не сова, на худой конец, даже не корова. Слышал я, что в каких-то запредельно диковинных землях коровы летают целыми стадами. Низко-низко, но летают. Наверное, что-то там опыляют или молоком своим поливают. Уж не знаю, как и почему, но летают же. Вот ведь чудеса какие на белом свете бывают! А на соседнем с нами острове обитает целая стая диких розовых летающих слонов. Правда, вредные они, до полной и абсолютной невозможности. А по цвету, словно бы по непонятной иронии, розовые они от природы. А вот ежиков летающих нет. Никогда не было и не будет. Уж очень земное и пешеходное существо — ежик. Значит, придется превращать тебя в птицу. Ничего другого и не остается. А это же другой вид волшебства, и с ним морока неимоверная. Ну хорошо, приходи сюда завтра. Подумай только обо всем еще раз. Только хорошо, серьезно подумай — ведь превратить тебя обратно в ежика я уже не смогу. Такая уж природа волшебного превращения. Да ты все равно не поймешь, даже если я начну тебе объяснять. И вот только не говори мне ничего сейчас: иди и подумай. Если очень захочешь и не испугаешься начать все сначала, то будешь летать. Это я тебе обещаю. Да, и не думай о несусветных глупостях — шишкопада не бывает. Вообще. Никогда. В окружающей природе никакого особого ехидства нет — оно, ехидство, всегда заключено в нас самих. Земные существа, чтобы ты знал на будущее, самые коварные и ехидные. А среди земных обитателей особенным коварством отличаются лесные жители и странные двуногие существа, называемые людьми. Так и знай это про себя. А то вот ведь чего еще удумал, какой-то там шишкопад в нашем волшебном лесу!

Хотел ежик что-то еще спросить, но загадочного волка и след простыл. Нет, он не убежал куда-то, вильнув хвостом. Нет. Он просто повернулся к озадаченному ежику спиной и мгновенно растворился в воздухе, как будто его и не было никогда в природе. Устал кудесник и был таков.

«Вот ведь фрукт какой или овощ. Марку свою волшебную держит. И уходит ведь как, прямо-таки по-английски, своим особым магическим манером…» — подумал ежик и медленно побрел к своей норке.

Он привык, что небо небом, — это его любимая мечта, неожиданная радость короткого полета. Изредка. Временами. А вот норка на самом деле удобная и привычная, все под рукой. И вновь он возвращался к мыслям о привычном ремесле и о том, что кожей он запасся надолго — как раз и заказов на новые котомки ежик набрал на полгода вперед. Боялся он, что его заветная мечта потеряет свой таинственный и притягательный блеск отчаянно высокого и непостижимого в тот самый момент, когда она из сверкающей и небывалой звезды редкого и заветного откровения нежданно превратится в будничность черной дыры исполненного желания.

Вдруг случится так, что вся притягательность полета и радость парения над просторами необъятных равнин и сонных горных вершин, убеленных вечными снегами, уйдет в облако обыденности и очевидности каждодневной суеты, растворится в утреннем тумане и перестанет быть мечтою. Слышал он когда-то от ученой совы, к которой часто захаживал долгими сумрачными вечерами после обычного стервозного рабочего дня, что страшнее невыполнимой мечты может быть только ее неожиданное и стремительное исполнение. Он тогда не понял, как это может быть. Потому и запомнил эту странную мысль. Только сейчас он ее понял до конца.

Время было уже очень позднее, а сон все не приходил. Вот ведь какая напасть случилась! И в сказочных местах бывают накладки и жуткие природные несуразности различной степени коварства. Вот и заказывай себе диковинный иноземный сон по магическим каналам или еще как-то! А потом лежи на левом или правом боку и переживай, жди его полночи!

Долго ворочался ежик с боку на бок в недавно купленной, по случаю удачной продажи новой партии котомок, дизайнерской кроватке переменной степени мягкости. Была эта кроватка импортной, из самого Вестбинского королевства, с золотыми коронами у изголовья, мягкими матрасами повышенной комфортности. Любил ежик время от времени себя баловать такими интересными вещицами.

Так бывает, когда удается поймать удачу за хвост. Тогда и дождик над головой не капает, и норка теплая и удобная. Всё под рукой, правда, душевного спокойствия нет как нет. Если нет любви и любимого дела, красивые и удобные вещи успокаивают, дают теплое и приятное ощущение благополучия и отсутствия несчастий. Кажется, что все идет как надо, правильно. Вот только чего-то самого главного и не хватает.

И не имеет никакого значения, где ты живешь: в таинственном и сказочном лесу Архипелага Сказок или далеко не сказочном и огромном городе, где по ночам не видно на небе ни одной звезды. Везде и всегда все самое прекрасное дается бесплатно, как божий дар или бесценный подарок судьбы. И это прекрасное сумасшествие так не вписывается в привычный и давно заведенный скучный порядок вещей. Оно свободно и кажется таким иллюзорно простым. Вот только мечта, как и любовь, так часто ускользает от нас. А купить за большие деньги или заработать тяжелым трудом можно лишь иллюзию счастья, спокойную сытость или призрак любви. Вот так и живут многие в мире иллюзий и призраков…

Ежик обычно сразу засыпал, намаявшись за целый день, но сейчас это как раз и не получалось. Не помогала ни повышенная комфортность, ни желание увидеть заказанные на эту ночь по магическим каналам чудесные иноземные сказки.

Сон, который был им специально заказан в эту ночь, меж тем, гуляя взад и вперед по нескончаемым лесным дорожкам, упорно не хотел приходить к ежику в его просторную норку. Вставал ежик не раз и пил березовый сок, принесенный ближайшим соседом, хорьком Василием, истинным ценителем этого подарка леса сомнительной полезности и несомненного аромата. Было в этом аромате что-то такое, что непонятным образом отвлекало от обычной несуразности мелких каждодневных забот и пьянило нежданной легкостью и ощущением приходящего чуда…

Ну не мог ежик спать в эту звездную ночь! Совсем не мог. Вот такая случилась неприятность. А тут еще и огромный диск луны светил прямо в круглое окно. И вот в тот самый момент, когда наконец показалось, что бессовестно заплутавший в лесу или окрестных землях сон появился на пороге норки ежика, он услышал неожиданный и неприятный в своей нескончаемой настойчивости стук в дверь. Затем послышались торопливые шаги, какой-то странный продолжительный грохот, шуршание и звон падающей посуды. Все эти звуки совсем не предвещали скорого прихода долгожданного сна…

Ни для кого не покажется нежданным откровением или огромным секретом тот простой факт, что ежики удивительно добры и незлопамятны по своей изначальной природе. А жители диковинного Дальнего Леса и вовсе не расположены сердиться из-за всяких природных неприятностей или чьей-то откровенно неказистой глупости.

Причем ежи добры даже не так, как мы, в глубине непонятной субстанции, наивно и насмешливо прозванной нами душою, а прямо на всей своей чувственной поверхности. Но вот злить ежиков никак нельзя — это занятие вредное своей несуразной самоуверенностью и очевидным лиходейством такого замысла. В каждом разозленном ежике просыпается настоящий лесной зверь, с необычной для их внешне малоразмерного облика особо повышенной вредностью, невероятной колючестью и даже, как это ни покажется странным и необычным, довольно сердитой и отчаянной кусачестью.

Но когда ежик открыл глаза, не успев до конца окунуться в навестивший его в эту ночь удивительный и неповторимый сон, он увидел нежданного ночного гостя и конечно же сразу его узнал. В полумраке норки горели большие и печальные глаза настоящего философа и поэта природной несуразности бытия Дальнего Леса. И в этот момент вся его начинавшая было просыпаться звериная злость, грозящая заслуженной карой несчастному, решившему потревожить сон ежика, мгновенно прошла сама собой. Ежик, конечно, мгновенно узнал пришедшего в столь поздний час гостя. Чувствовалось что-то до боли знакомое в этом несуразном грохоте, нежданно взорвавшем ночную тишь.

Ежик даже поднял голову и, без всяких к тому усилий, искренне улыбнулся приковылявшему к нему в столь поздний час существу. Ну конечно же, ведь на пороге его норки стоял ближайший сосед — хорек Василий, державший в руках неизменную, повышенной вместимости, непочатую бутылку любимого березового сока, которая словно была его талисманом. Были в Дальнем Лесу многочисленные знатоки и любители березового сока. Вот только никто не мог сравниться с хорьком Василием, каким-то внутренним чувством улавливающим правильный момент принятия очередной порции этого знаменитого в лесу божественного напитка.

Злиться на Василия было воистину грешно и несказанно несправедливо. Вполне достаточно было посмотреть в его бездонные и печальные голубые глаза, начисто лишенные всякого намека на природную или благоприобретенную ехидность, и любая злость или досада бесследно проходили.

Василий был юрким зверьком довольно маленького роста с нехарактерной для обычных хитроумных тружеников-хорьков тонкой и длинной аристократической шеей. Но особо выделялись его удивительно большие и печальные глаза, выдающие всякого истинного философа и поэта. Он явно обладал необычайным талантом, вот только сам не знал, каким именно. Но ощущение особого таланта носил с собой как божественную данность и знак судьбы. Эта данность, по мнению ежика, разделяемому многими добрыми знакомыми хорька Василия, и не давала ему заняться никаким ремеслом, равно как и любым более или менее прибыльным занятием. Сложно творческой натуре себя найти, просто напасть одна.

Великое и любимое дело, подобное вселенскому празднику бытия, все еще не приходило к хорьку Василию ни на ум, ни в другие, не менее интересные и значимые места. А будничного и противного ремесла, полного бесконечной тоски, каждодневной и большей частью бессмысленной суеты вкупе с невероятной занудностью, он и сам давно уже не искал. Проще говоря, великое не пришло, мелкого и убогого — не хотелось.

У философов и поэтов это далеко не редкость: такова истинная планида всех беспокойных душою творцов вне зависимости от постоянного места жительства, степени вредности и сказочности окружающего мира, глобальной погодной несуразности, микроклимата, проходящего сезона или стоящего на дворе тысячелетия.

— Я ведь сразу понял, что ты, друг колючий, еще не спишь, — не мудрствуя лукаво проговорил Василий, начиная ночной разговор с интонацией усталого путника, который вдруг увидел накрытый стол с самыми своими любимыми яствами. — Норки-то построили такие, что все прекрасно слышно. Учуял я твои шаги туда-сюда и обратно. Вот и решил я зайти к тебе просто так, по-соседски. Захотелось поделиться наболевшим. Знаешь, что-то неизбывно тревожно мне сегодня. Даже после полбутылки сока не спится, прямо «катаклизма» какая-то, прости уж, не к ночи будет сказано. Есть такое прямо-таки смутное предчувствие, что меняется что-то в лесу или в природе вообще, в глобальном ее разрезе.

— Природа всегда меняется, живая она ведь, — спокойно ответил ежик, отрываясь от внезапно замеченной им луны и переведя взгляд на остановившегося в дверях хорька Василия. — Но вот только резать ее никак не надо. Ни глобально, ни в нашем Дальнем Лесу и его ближайших окрестностях. Просто заканчивается лето. Мы же с тобой вроде бы всё заготовили. Так что перезимуем и в этот раз без особых проблем, хватит нам запасов надолго. Да ты не стой в дверях-то, проходи. Не идти же назад, если уже пришел.

— Да нет же, — взволновано ответил Василий. — Чувствую я какой-то природный диссонанс, вот и тревожно мне во всем внутреннем естестве, ну просто очень.

— Если тебе почему-то тревожно, да еще очень, то совсем это и непросто. Наверное, стресс у тебя такой случился. Бывает. Я от одного старого филина слышал, что это сейчас везде бывает. Говорят, что за пределами наших сказочных мест этот самый стресс — ну прямо настоящая страшенная беда. Вот он и к нам, по ехидной вредности своей, просочился. Есть у меня по этому случаю рецепт, который всегда мне помогает бороться с такими напастями. Вот послушай: надо заварить березовой коры и выпить отвар второй воды. Самое нашенское средство от всякой вредности и коварства окружающего нас безобразия. А уж от стресса это вообще первое средство. Я сам неоднократно проверял — просто спасение от стресса, особенно в наших сказочных местах. Закавыка в том, чтобы не перепутать. Главное, чтобы вода была вторая. Тут особая аккуратность нужна. Первая вода вообще не лечит, а третья ведет к желудочной несуразности.

— Я так и знал, что стресс. Просто слово это странное на ум не приходило. А про вторую воду я обязательно запомню. Экая, однако, хитрость лесная! Скажу тебе честно, как сегодня с утра встал, так и понял, что день выдался какой-то проблемный. Явно совсем неправильный день. Я ведь сегодня весь день думал. О нас, о природе вещей и нашем Дальнем Лесе. Что ни говори, а природа у нас сказочная. И вот как только она диссонирует с моим мироощущением, так у меня от этого особая тревожность наблюдается. Такой вот синдром нарисовался. А может и страшная болезнь развиться от этого обычного природного безобразия. Вот ведь как бывает — живешь себе не тужишь, а тут, за углом, на неровном повороте жизненного пути, тебя ждет судьба с дубинкой невиданной болезни. Одно естественное спасение у меня осталось — березовый сок!

— Любишь ты пугать всех своими страшными болезнями да неровностями жизненного пути. Да и судьба в наши сказочные места не ходит с дубинками. Никогда. Конечно, целый день думать — совсем не к добру. Кто же такое истинное наказание выдержит! Я вот, как котомку новую придумаю, иду к Серебряному озеру, пройтись и от мыслей отдохнуть. Только не помню, чтобы ты когда-нибудь болел, ты ведь всегда здоровый и веселый. А сок березовый нам всем дан для борьбы со стрессами да несуразностями, — сонно проговорил ежик. — Куда же без него в Дальнем Лесу!

Вздохнул ежик и подвинулся на лавке, молчаливо приглашая хорька Василия присесть рядом. Меньше всего ежику хотелось в этот час философствовать о природных катаклизмах и прочих несуразностях. Думать хотелось о чем-то добром и суразном. Но выслушать ближайшего соседа и отхлебнуть немного березового сока — это просто святое дело.

Хорек торопливо подошел и сел рядом с ежиком. Так и сидели они молча и любовались ночным пейзажем уже почти совсем заснувшего леса, освещенного одинокой луной, пока не начал Василий нервно ерзать. А это был верный знак того, что не так просто поболтать о природных несуразицах, погоде, стрессе, странностях непростой и замысловато закрученной судьбы или последних новостях Дальнего Леса и окрестных королевств он пришел в ту ночь к ежику. Какая-то тайная мысль завладела Василием и не давала ему расслабиться.

Когда Василию чего-то было надо, то он начинал ерзать, как будто на гвоздь сел, и его хвост начинал нервно дергаться. Вот как сейчас. Порою казалось, что мысли и слова у Василия находились в постоянном соревновании и перегоняли друг друга, так что Василий всегда любил говорить короткими предложениями, чтобы не потерять мысль окончательно. Да и после принятой еще дома порции березового сока он решил не испытывать судьбу обычным для себя длинным оборотом безбрежности безумного словоизлияния.

— Вот ведь что, — начал хорек Василий и внимательно посмотрел на ежика.

— Что? — оторопел ежик, не понимая, к чему в этот раз хорек клонит. Сложно понять философа после изрядной дозы выпитого сока, особенно в сумраке ночи. Но ежик уже внутренне напрягся. Ведь даже в идеальных условиях утреннего благодушия и спокойствия понять до конца, чего же на самом деле хочет его сосед и не отстать от замысловатого полета его стремительной мысли было совсем не просто. Ежик по опыту многолетнего общения с другом прекрасно знал, что почти всякий разговор с Василием подобен процессу познания и поиска истины в сумерках угасающего дня. Тем более именно сейчас, в загадочном таинстве ночи, при лунном свете и после изрядной дозы березового сока!

— Да тумана совсем нет. Был и пропал. Наверно, внутрь весь пошел, — задумчиво промолвил хорек, весьма основательно отпивая березового сока.

— Определенно внутрь, — согласился ежик, — куда же еще! Тут и спорить нечего. Туман, он такое свойство имеет — просто въедается внутрь.

— Во-во. Точно ты заметил. Туман, он субстанция такая, — согласился хорек, — просто беда случается с туманами, прямо-таки природная несуразность.

На самом деле ежик не понял, куда внутрь ушел туман и почему именно с туманами какая-то диковинная беда случается, но решил поддержать друга в этой мысли. Василий слыл в лесу настоящим философом и истинным поэтом. Вот только с работой ему не везло. Так бывает у многих философов без определенного таланта и склонности — творческая натура всегда в поиске.

— Это климат сдвинулся, — авторитетно промолвил Василий, тяжело вздыхая и качая головой, — видишь, как тепло-то. Не к добру это. Я слышал от зайца, что у нас по радио целый день лесными новостями трезвонит, музыку заводит да всякие природные казусы комментирует, что грядет к нам какая-то новая беда из семейства природных непотребностей — глобальное потепление. Вот ведь истинная напасть какая случилась! Точно тебе говорю — тепло, оно не к добру случается.

— Почему это не к добру, — встрепенулся ежик, который очень любил тепло и всегда терпеливо ждал его бесконечными холодными зимами. — Да еще и напасть! Вот уж нет, потепление как раз к добру бывает. Даже и не говори мне про потепление. Осень на дворе, того и гляди — холода грянут во всей своей природной вредности. Заметет зима все лесные дорожки, и закружат бураны снежными несуразностями по всему лесу. Будешь еще тепло вспоминать. Тепло определенно и однозначно к добру. Всегда.

Василий аж поперхнулся березовым соком, никак не ожидая такой реакции от флегматичного и казавшегося уже совсем сонным ежика. Проблема добра и зла и их «взаимоперетекания» друг в друга в сумеречные часы уходящего дня была одной из его любимых «долгоиграющих» тем. Она занимала хорька Василия на протяжении всей его жизни в Дальнем Лесу. Но сейчас Василий оценивающе посмотрел на ежика своим долгим и неморгающим взглядом. Он был до крайности удивлен категоричностью ежика и взвешивал на каких-то только ему известных внутренних и особо точных весах целесообразности, стоит ли поднимать тему о добре и зле именно в эту ночь.

Решив в конце концов, что березового сока для такого глобального разговора катастрофически мало, а достать его ночью определенно никак нельзя, хорек Василий счел за благо перенести разговор на утро. Добро добром, а так оно всем спокойнее будет.

Василий слегка отодвинулся от ежика, изобразил на весьма характерной и выразительной мордочке невероятную игру чувств от легкого и абсолютно невинного сомнения до вселенской неизбывной тоски и, скрепя сердце, решил сменить тему их ночного разговора. И начал с самого наболевшего…

— Вот если бы я был ежиком, — мечтательно произнес хорек Василий. — Спал бы себе всю долгую и холодную зиму в теплой благоустроенной норке. А нежданно проснувшись, я бы лакомился лесными дарами, заготовленными за долгий теплый сезон. А там, за окном, пусть себе зима заметает лесные дорожки да завывает. И делал бы котомки на радость себе и всем жителям леса.

— Так давай же научу, — отозвался ежик, — и заодно поможешь мне с котомками. Заказов много.

— А почему бы и нет! Давай попробуем. Долгой зимою все равно ужасно тоскливо будет. Ведь в снежный сезон конгруэнтности бытия совсем не хватает, — печально произнес хорек, вставая с лавки.

— Не знаю, как там с конгруэнтностью бытия, не знаю я такого сезона, — ответил ежик, — а материала для новых котомок точно хватит.

Какой-то скучный и надоедливый внутренний голос говорил ежику, что учить Василия этому исконному ремеслу ни за что не стоит. И Василий, в свою очередь, интуитивно понимал, что не будет он учиться этому хлопотному делу. Ежиком он, конечно, быть хотел. А вот долго и нудно учиться ремеслу настроения не было.

Всякому настоящему философу неимоверно сложно перебороть себя любимого. Просто какая-то беда! Взять да и склониться к суетному и монотонному ремесленному времяпровождению, оказавшись в пыльных одеждах серых каждодневных забот и проблем. Вот если бы каким-нибудь чудесным образом стал Василий колючим ежиком с уже готовым умением и навыком котомки плести, тогда еще ничего. Согласился бы, так и быть, этим ремеслом промышлять. А долго и нудно учиться хорьку Василию совсем не хотелось. Если это дар, думал хорек Василий, так пусть приходит, не откажусь и не спрячусь. Пусть он приходит прекрасным подарком, удивительным чудодейственным приобретением. А вот если надо день за днем, месяц за месяцем, преодолевая тоску и противность, осваивать что-то, так это самая что ни на есть подлая природа ремесла, а не сказочный подарок истинного божественного дара. Это совсем не то…

Василий медленно подошел к огромной куче кожи, заготовленной ежиком. Он встал на задние лапы и самозабвенно нюхал груду кожи. Может, и казался кому-то этот запах обычным или даже противным, но вот только для хорька Василия кожа пахла как-то особенно. В этом запахе был аромат страстно желаемого Василием богатства и сытости, столь нетипичных спутников в мире лесных хорьков.

И пока ежик все еще мечтательно глядел на ставший уже совсем сонным Дальний Лес и отчаянно одиноко светящую луну, хорек Василий неспешно, детально и основательно, по-хозяйски осматривал норку ежика и печально качал головой. Вот оно — настоящее богатство, думал он, мне бы все это каким-либо образом заполучить, и ничего не надо больше для полного, абсолютного счастья. А ежик, уж если так тянет его в высоты небесные, пусть летает себе соколом или какой-нибудь еще вольной птицей!

Ну на самом деле, рассуждая здраво, зачем птице благоустроенная норка? И влетать сюда через окно сложно, и вообще: это же огромная природная несправедливость в чистом виде!

И вдруг высокий и стремительный полет мысли хорька Василия к придуманным им самим философским высотам прервался на самом интересном месте. Он уже почти придумал новое обтекаемое выражение мысли о природных и лесных несуразностях, набрал воздуха и собрался было выдать ежику очередную тираду, но тут, абсолютно неожиданно для самого себя, увидел в дальнем углу непочатую с прошлого сезона бутылку березового сока. Как будто сама судьба посылала Василию добрый знак в виде очередного лакомства. Он остановился на мгновение, не зная, как поступить. Оставлять бутылку сока ему ужасно не хотелось, а взять ее просто так он не решался. Нужен, отчаянно нужен был весомый повод для торжества, а вот он как раз и не находился.

Наконец, как ему показалось, он нашел выход. В глазах Василия появился блеск нежданного озарения — он придумал повод для ночного праздника.

Хорек предложил своему соседу отметить приход полнолуния — явления, которое казалось Василию настоящим природным феноменом. Василий начал свою речь, засыпав полусонного ежика целым потоком эпитетов о красоте божественной луны и невиданной красоте леса, освещенного таинственным диском загадочного ночного светила.

Ежик, по простоте душевной, не очень понял, почему вдруг надо специально отмечать полнолуние и почему это становится феноменом, ради которого надо жертвовать заранее заготовленной и отложенной на зиму бутылкой березового сока. Вот только спорить с единственным другом он не стал: праздники, традиционно ожидаемые или внезапно появившиеся на горизонте жизни, так редки. А праздники он любил вне зависимости от их истории, происхождения, тайного или явного и очевидного смысла. Праздники всегда освещают нашу серую жизнь новыми красками, даруя небольшую паузу в забеге каждодневных забот и дел длиною в жизнь.

Василий, решив не упускать момента мимолетного торжества и так нежданно и весьма кстати появившегося праздничного настроения, быстро достал заветную бутылку и не мешкая открыл ее. Сок и на самом деле оказался знатным — прошлого сезона, особо щедрого на природные дары.

Василий не удержался и от всей души, не скупясь, отхлебнул волшебного напитка. Затем хорек крякнул от удовольствия и продолжил разговор, решив, что настало время поговорить о самом главном. Он уже не мог не выпустить на свободу слова, которые проговаривал внутри себя много раз:

— Вот небезызвестный выдренок, почему-то у нас в лесу словно бы по иронии Константином прозванный, заходил ко мне недавно. Интересный он экземпляр лесной приземленности, да и редкой пешеходности, если можно так сказать, даже в наших сказочных местах. Жалко только, что нет в нем никакого полета фантазии. Да и особым философским понятием жизни он явно обделен. Очень уж он приземленный, но чем-то даже и забавный. А если покопаться в нем, то он несказанно милым покажется. Ну так вот, он такие небылицы рассказывал, откуда только что у него берется! Я сразу догадался: он же целый день на улице был. Вот там и набрался туману. Отпаивал я его соком несколько часов кряду, пока весь туман не вышел. Ты ведь сам знаешь, что туман в голове — такая вселенская беда хуже всякой напасти и очевидной природной несусветности. Он мне потом рассказал, когда весь туман у него благополучно вышел, что, мол, ходил ты к таинственному пузатому зайцу за каким-то магическим советом. Вот бы мне тоже туда сходить!

— Да не жалко мне совсем, давай вместе пойдем с утра. Я думаю, что волшебник из чащобы леса будет совсем не против. Если все получится, то я бы хотел и тебе помочь. А вот назвать выдренка Константина милым, по правде говоря, сложно — это ты, братец хорек, явно перегнул. Хотя он совсем не вредный. Выдренок Константин, при правильном подходе, может быть очень даже полезным. Любите вы, философы, глубоко копать. Беда прямо с вами! Напасть несусветная.

Хорек Василий хотел было ответить и начать разговор о сути философии и глубине самокопания в характере лесных жителей разной степени исконности. Тема эта была одной из его самых любимых еще и потому, что копаться в себе приходилось часто и подолгу. Практически каждый день: как вставал утром, так и начинал без устали копаться. Вот только показалось ему, что в поздний час это будет явный перебор. Да и друг его, ежик, как-то странно замолчал и снова уставился на вызывающе нескромно обнаженную луну. По всем признакам было понятно, что настала пора хорьку Василию идти домой.

Угадал Василий: ежик и на самом деле серьезно задумался. Его колючему другу захотелось представить свое будущее, а оно ну никак не складывалось из разрозненных, противоречивых фрагментов калейдоскопа фантазии в какую-то более или менее понятную и объяснимую изящность.

Ежик тяжело вздохнул, отпил березового сока и вздохнул опять. Ежик понимал, что наступает новая полоса и вся его прошлая жизнь вот так, капля за каплей, уходит вместе с выпитым березовым соком. Причем, жизнь совсем не заканчивается. Просто меняется все, этим и интересна настоящая жизнь. Делает судьба ежика крутой поворот, может оно и к лучшему! И не мог ежик ничего поделать, нельзя же предать свою мечту о небе. Может быть, заодно и у этого философа и поэта что-то получится. Не такое уж и сложное занятие котомки делать. А кожи-то вон сколько остается.

И в этот самый момент заплутавший на лесных дорогах сон вновь настойчиво постучался в окно к ежику. Обидно ему было уходить ни с чем в заоблачные дали мечты. Недаром же его направили именно к ежику в эту ночь. Искренне удивился сон, что ежик еще не готов его встречать, — вот ведь какой заковыристый клиент попался! Сон за многие годы ночных путешествий по различным островам и материкам привык приходить как особый, терпеливо ожидаемый и знатный подарок…

Так что попрощался ежик с ближайшим соседом и другом хорьком и поспешил выпроводить его из своей норки. Одно дело попрощаться с хорьком Василием и пожелать ему спокойной ночи. Это относительно легко. А вот дождаться, когда он на самом деле уйдет после этого окончательного прощания, — дело сложное, требующее огромного, совсем не сказочного терпения. Попрощается Василий пару раз и словно уже соберется уходить, но вот только не уходит, а снова начинает рассказывать небылицы или что-нибудь из наблюдений за парадоксами лесной жизни.

А сейчас затягивать прощание было просто опасно. Нельзя же заставлять пришедший сон так долго ждать, а то он еще уйдет опять в лес. Ищи его там потом! Удобно устроившись в кроватке, ежик закрыл глаза, чтобы не спугнуть долгожданного гостя, и начал наслаждаться полетом фантазии пришедшего к нему волшебного сна.

Был этот редкий сон длинным и удивительно добрым. Попросил он ежика покрепче закрыть глаза и поудобнее устроиться. А потом диковинная фантазия осенней ночи перенесла усталого ежика в далекие теплые страны, где он никогда еще не был.

Оказался колючий житель лесных просторов в тех незнакомых и манящих местах, где совсем не бывает холодной зимы и противной слякоти продолжительного межсезонья. И, конечно, в этом сне ежик был крылатым повелителем небес и долго-долго летал над ласковым морским берегом при ясной погоде. И его совсем не смущало, что он был в этом сне малюсенькой длиннохвостой кузякой с яркой раскраской и длинным клювом.

Рядом были другие птицы, маленькие и большие. Были они не менее красивыми. Все вместе они кружили над экзотическими вечнозелеными растениями, высокими пальмами и разноцветными цветами с удивительными и прекрасными запахами. Было ежику в облике этой птицы так хорошо и спокойно. Так бы и летал он над далеким и теплым островом, но пора было сну в обратную дорогу. И так загостился он в Дальнем Лесу. Поэтому оставил он ежа на его комфортабельной кроватке с вестбинскими коронами и растворился в лучах восходящего солнца наступающего дня. Дня, который должен решить судьбу ежика, кроившего котомки в Дальнем Лесу и мечтавшего о таинстве полета…

На следующий день, встав необычно для себя рано, ежик и хорек отправились в чащобу леса на встречу со странным кудесником. Им еще предстояло найти ту таинственную и загадочную поляну, поэтому оба немного волновались. Шли они молча, и каждый думал о чем-то своем, сокровенном.

Ежик думал о небе, а хорек Василий все еще не мог забыть удобную норку ежика и вкусно пахнущую гору кожи для котомок. Долго-долго шли они до заветной опушки. Удивительно, что на их пути не встретились ни медведи, ни норки, ни какие-либо другие обитатели Дальнего Леса. Спали все еще, или сама судьба решила не беспокоить двух мечтателей. Словно по мановению волшебной палочки, все внезапно вымерли. Ежик и хорек, обычно обсуждающие последние лесные новости, за всю дорогу так и не произнесли ни одного слова.

Только пришли они на заветную поляну, так сразу и увидели, что на самом большом пеньке сидит толстый-толстый заяц, — видно, день такой выдался, очень даже заячий. Был заяц молчалив и загадочно-задумчив. Только его длинные уши то поднимались вверх, как бы прислушиваясь к неизвестной мелодии, то снова опускались. Так и молчали звери — каждый о своем.

Заяц, как показалось ежику, был весь в думах высоких, таинственных и магических. Сам же ежик даже и не знал, что впереди, поэтому смутная тревога не покидала его.

Но и мечта о небесах не давала ему отступить и повернуть назад.

Хорек Василий, как это ни покажется странным, совсем не витал в облаках своих любимых философских догадок, парадоксов, природных несусветностей и неожиданных мировых теорий глобального свойства, полных противоречивой противности и коварства. Это был тот редкий момент, когда ему было не до любимой философии и ее забавных силлогизмов и парадоксов. Василий просто окончательно понял, что перепил ночью березового сока. Организм сам подсказал хорьку, что он явно перебрал. Но хорек не подавал виду и держался. Уж очень хотелось ему тоже пожить в удобной и благоустроенной норке, чтобы было тепло и уютно — он ведь так истосковался по настоящему теплу…

А вот мечты ежика были далеко-далеко: он страстно хотел подниматься в воздушных потоках и парить над землей, пренебрегая границами и прочими земными условностями пешеходного бытия. Причем не раз в пару месяцев по ночам, а всегда. И пусть Василий тоже делом займется вместо пустой мечтательности — котомки-то всем нужны и кормят совсем даже неплохо. Чем не занятие для Василия! Хотя и не любит он работать совсем, но, может быть, понравится ему немудреное ремесло — производство котомок.

Решился ежик первым нарушить затянувшуюся паузу и уверенно произнес:

— Вот я и пришел. Не могу я больше по-старому жить. Но и бросить все тоже не могу. Поэтому есть у меня к тебе дополнительная просьба — пусть Василию немного повезет. Плохо ему. Может быть, ежиком ему будет лучше, да и мне спокойнее: ведь когда я летаю, то могу и съесть беднягу ненароком. И котомки пусть делает. Ремесло надежное и прибыльное. А в свободное время пусть себе философствует.

— Да уж вижу я, — недовольно пробурчал заяц. — Ты бы еще кого-нибудь привел с собой. Что же одного только? Беда с этими ежами тонкокожими. Ну а ты, потерявший хищную личину божий грызун, что скажешь? Тоже тебе плохо орехи да грибы собирать — в ежики решил с горя или после изрядно выпитого березового сока податься?

— Так ведь вот какой явный и обоюдовредный лесной казус вырисовывается: образуется в природе некая пустотелость в размере одного ежа средних размеров. Непорядок это. Да и котомки нужны, — проговорил Василий. — Природа же именно эти незаполненные проколы бытия как раз и не любит.

— Природа много чего не любит, однако же терпит, — авторитетно кряхтя, заключил заяц.

— Вредно это терпеть, — начал было Василий развивать теорию, — вот я, например. Как только сок у меня березовый кончится, а за новой бутылкой идти не с руки, или, того хуже, природная вредность в виде завесы дождя или потока снега идти не дает, так вот и терплю. И такая в душе откровенная несусветно-вредная сущность от этого терпения образуется, что высказать литературно абсолютно невозможным становится! Просто караул.

— Да уж, — пробурчал заяц, — у одного там «внутрях» все абсолютно невозможным становится без очередной дозы выпитого сока, другой, брат колючий, не может жить по-старому. И это не где-нибудь в Тьмутаракании среди неустроенности далеко не сказочных и глупых существ. Нет. У нас, в волшебных и особо благословенных местах Дальнего Леса! Глаза б мои на вас не глядели, вот ведь чего удумали!

Вздохнул заяц тяжело и отвернулся от них. Что-то внутри ежика как будто оборвалось, а Василий развел лапками в стороны и опустил их вниз. Хотел Василий развить свою уже высказанную мысль про казусы природных пустотелостей и прийти к осознанию импозантной неустроенности лесной жизни, да поостерегся. Заяц ему попался какой-то совсем не симпатичный. Он был несомненно магический, но грубоватый то ли от природы, то ли от таинственных вывертов колдовского жизненного пути. Не поймет он все равно.

А заяц вдруг повернулся к ним и торжественно произнес:

— Пройдут туманы и дождь, и дважды пролетит старый филин этой ночью. А утром каждый из вас отправится своей дорогой. Ты, Василий, проснешься ежом и должен будешь трудиться — на философию твою времени мало будет. Ты же, мой колючий друг, потеряешь иголки и будешь парить над землей. Вот только рисовать уже никогда не сможешь. Такая уж планида твоя, колючий поклонник магической крылатости. Вы сделали свой выбор, попробуйте быть счастливыми. Знаю, нелегко это. — Заяц устало перевалился с боку на бок и добавил: — Плохо Василию сейчас от березового сока да шальных мыслей о твоей норке. А кому, скажите мне по истинной правде и честному разумению, хорошо? А? Не бывает так, чтобы всем всегда было хорошо. Есть в природе закон сохранения равновесия доброты и вредности. К тому же за все в этом мире надо платить. Чем отчаяннее мечта, тем выше цена. Может, передумаете еще? Это ведь навсегда. Был у меня недавно один гость — выдренок Константин. Так ведь подумал да и решил навсегда остаться выдренком. А ведь тоже с фантазиями разными приходил. И откуда что у вас всех берется! Жили бы и радовались нашей сказочной природе. Ан нет!

Наступила какая-то странная тишина. Лишь где-то вдалеке поскрипывали ветки и едва слышался крик перелетных птиц. Посмотрев на своих гостей долгим и внимательным взглядом, заяц понял, что вряд ли они передумают. Ничего не сделаешь, выбор ведь за ними. Зря, конечно, он обещал им все эти чудеса. Неправильно это, против всех природных законов. Жили бы как обычно, ну попили бы березового сока, если уж так тоскливо станет.

Заяц тем временем медленно встал с пенька и прошелся по опушке в таинственной задумчивости. Он понимал, что в его руках судьбы этих двух обитателей Дальнего Леса. Наконец он тяжело вздохнул, повернулся к ним спиной и промолвил:

— Да знаю я все! Идите домой, пока я не передумал. Сложно мне с вами, прямо напасть какая-то. Жили спокойно без магии. А теперь вот подайте им таинство, и всё!

Заяц повернулся в сторону кустов и, подобно магическому волку, просто растворился. Оба зверька вздохнули поочередно, словно прошла сквозь них череда переживаний природным фронтом каждодневной магии, и поплелись домой.

Обратная дорога прошла для них без особых сказочных происшествий и порадовала отсутствием неприятностей. Они говорили ни о чем, обсудили погоду и последние новости леса. Но настоящий разговор совсем не клеился: им обоим было сложно прощаться с привычной жизнью. Они ждали перемен с нетерпением и боялись их одновременно. Всю дорогу до дома оба провели в воспоминаниях о различных событиях своей прошлой жизни, которая так круто и неожиданно меняется. И показалось им, что не так уж плохо все и было…

Лишь изредка они вздыхали и переглядывались по дороге домой. И показалась им эта дорога далекой и извилистой, как сама их изменчивая судьба. Дойдя до своего комплекса норок, они не пошли внутрь. Спать еще совсем не хотелось. Решили они пройти еще немного по тропинке, которую все местные жители иронично называли грибной, ввиду полного отсутствия каких-либо грибов, кроме полулечебных и полумагических поганок, до ближайшей опушки. Там они присели на широкий пенек и стали слушать концерт неизвестных лесных птиц под аккомпанемент мерного стука старого дятла да журчащего неподалеку родника.

— Я много видел чудотворцев разных мастей, — уверенно соврал Василий, глядя на своего друга, — но тот, которого мы встретили сегодня, самый странный из них. Есть в нем что-то ненастоящее.

— Даже и не знаю, что тебе сказать, — ответил ежик после значительной паузы, — все так неожиданно быстро. Давай попробуем не потеряться в той, новой жизни. А может быть, прав ты, никакой он и не волшебник. Проснемся завтра и пойдем по своим обычным делам. Хотя я верю ему. Чувствую ветер перемен где-то высоко над головой.

— А мне не верится совсем — нет ощущения того, что судьба меняется. И ветра никакого нет. Какой-то явно перекормленный заяц, мистика и чудеса — в общем, сплошные глупости и несуразности.

— Это ты зря. Мечта сбывается, только если готов ради ее исполнения всё поставить на карту. И верить. А ты все про свои любимые несуразности думаешь.

— Верить… А что это такое, вера, знаешь? Не мудрствуя лукаво, я тебе скажу, что это немного упрямства, капля надежды на лучший исход да щепотка желания исполнить задуманное всем назло. А это и есть химера относительной вредности в чистом виде, которую мы придумали ночью и пытаемся увидеть днем.

— Знаешь, Василий, — проговорил задумчиво ежик, — я не философ. Не привык я к твоим оборотам, да и химеры по ночам не придумываю, особенно «относительной вредности», как ты их обозвал. Я просто чувствую, что жизнь меняется.

— Это совсем не оборот, это такая аллегория, — понесло Василия по бесконечной реке привычных философских понятий.

Хотел было Василий плыть и дальше по волнам аллегорий да парадоксов, объясняя ежику философские понятия, рассказать соседу о свойствах мечты и своей любимой теории двуединой несуразности бытия. Но, оглядевшись вокруг, понял, что для такого разговора явно не хватает березового сока и какого-то особенного, творческого настроения.

Да и ежика жалко стало: он же с непривычки и утонуть может в бурном и бесконечном океане философских понятий, захлебнется волной философских аллегорий, и всё, поминай как звали. Пришлось наступить на горло собственной песне и заняться банально-будничным и скучным в несусветной сущности обсуждением последних лесных слухов и новостей.

Так и проговорили они о простых ежедневных мелочах: об изменчивой погоде, об удивительной жаре прошедшего лета, о последних событиях сказочного Дальнего Леса да о своей прошлой жизни со всеми ее проблемами и радостями.

Но ближе к ночи погода и на самом деле начала меняться в сторону стремительного повышения уровня относительной мокрости: прогремевшая гроза и тяжелые капли неспешно начинающегося дождя ненавязчиво намекнули ежику и хорьку, что пора бы уже и поспешить домой. Наверное, кто-то из богов или их помощников решил поскорее закончить неспешно текущий разговор, или просто грозовая туча не выдержала затянувшейся философской беседы ни о чем и внезапно горько разрыдалась от несуразности небесного путешествия. Быстрые и давно застоявшиеся в недрах неспешной тучи капли дождевой воды устремились на землю, стараясь получить удовольствие от своего недолгого, но прекрасного полета.

Всего лишь через мгновение какие-то из них коснутся земли и утолят жажду деревьев и цветов. А другие сольются с зеркальной гладью Серебряного озера. Вот только избранным каплям удалось соединиться с философом и поэтом хорьком Василием. С каждой секундой уходящего в небытие времени таких счастливиц становилось все больше и больше. Капли как будто серьезно соревновались за главный приз: какая из них упадет на нос или на макушку Василию. Одновременно с хорьком ежик тоже стал объектом пристального внимания быстрых капель. И на мордочку колючего кудесника котомок невиданной красоты и изящества устремился поток веселых и лишенных даже ничтожно малой толики сухости посланцев небес.

Друзьям-соседям эти фривольные игры дождевых капель почему-то сразу не понравились слишком надоедливвым подлым текучим лукавством и какой-то несказанной глобальной мокростью, и они оба, не сговариваясь, сочли за благо поскорее вернуться домой. Дойдя до норок, ежик и хорек договорились встретиться утром пораньше и направиться в самую чащобу на судьбоносную встречу с кудесником. На том и расстались. Ежик решил во что бы то ни стало основательно выспаться и был очень рад, что Василий не завернул к нему в гости на ночные разговоры о жизни, судьбе или странностях любви. Спать ведь тоже иногда надо. Это приятно и полезно. Именно во сне нам удается, пусть хотя бы ненадолго, уйти от каждодневных забот в небывалый мир мечты.

Но, придя домой, хорек Василий никак не мог уснуть. Прямо беда, и всё! Он взволнованно бродил взад-вперед по своей небольшой норке. Вызванный по такому особенному случаю сон, казалось, просто игнорировал Василия. Вот ведь какая несуразность и природная напасть! Меж тем ему в голову приходили какие-то неприличные и совсем непонятные мысли о дизайнерских котомках. Наконец, выпив изрядную дозу спасительного березового сока, хорек Василий благополучно заснул. Мысли о котомках его покинули, а плутавший все это время по извилистым лесным тропкам и бесчисленным полянам сон наконец добрался до его маленькой норки. И так уж, видно, было угодно судьбе, что сон этот пришел к Василию из далеких и холодных лапландских земель. Почти с самого Полюса Холода, где рождаются суровые снежные бури и беспокойные бураны. Именно там и расположена главная база неугомонных ледовых феерий. Там исстари молодые и неопытные северные ветра учатся непростому искусству снегопадов и быстрокрылых, все покрывающих белым невесомым одеянием метелей. Там, по преданиям, живет известный путешественник и знаток зимнего искусства Дед Мороз. Поэтому и не сразу появился этот диковинный сон из далеких северных краев — уж больно далека дорога оказалась.

Но получить такой феерический ночной подарок — это, конечно, редкая и несомненная удача. Порой бывает так — придет какой-нибудь до невероятной противности скучный, старый и нравоучительный сон из соседнего квартала или отдаленной горной страны, и мучайся с ним всю ночь, выслушивая его несомненно простые и правильные, но кажущиеся такими нелепыми и так некстати произносимыми слова. Просто тоска смертная. То ли дело сон экзотический, праздничный и нереальный. Про белоснежные переливающиеся на ярком солнце фьорды и стремительных леопардов, диковинных бородатых чародеев да разные многоцветные, смешные, сердитые и совсем не страшные напасти.

Здорово, когда ночь переворачивает все вверх дном, а не становится скучным продолжением дневной суеты незапоминающихся и бесконечных мелочных дел и череды вредоносных серых забот.

В таких местах, как Дальний Лес, затерянный в туманном Архипелаге Сказок, сны имеют особенное свойство: они прилетают по заказу издалека и никогда не обманывают — такое уж свойство у этих диковинных цветных снов. Уж если на них сделан заказ, а они согласились этот заказ выполнить и прийти в гости, они рассказывают удивительные истории — только правду, одетую иногда в таинственные и загадочные одежды сумерек. Одну правду, хотя частенько не всю и не настолько однозначно, как бы этого хотелось. Уж такие они, эти диковинные сны. Непростые, совсем даже непростые…

В эту ночь хорьку Василию все-таки повезло со сном. Вообще-то говоря, в сказочных местах Дальнего Леса цветные вещие сны совсем не редкость. Любят они сказочные места. Но в этот раз нежданно прилетел к хорьку совершенно удивительный добрый сон без особого предварительного заказа или какой-либо просьбы, словно подарок от магических небожителей.

Оказался Василий вдали от своего обычного суетного ежедневного и кажущегося таким занудным бытия, чудесным образом перелетев в царство бесконечной фантазии снежной зимы. Приветствовал его огромный толстый заяц с пушистой шеей и ушами, как у африканского слона, мерно раскачивающимися в такт какой-то непонятной мелодии, которую заяц старательно мычал. На нем была надета вязаная шерстяная шапка с вышитой буквой «Ч». Несмотря на свои солидные размеры, он свободно летал по небу без всяких видимых усилий. В каждой из лапок у зайца было по дизайнерской котомке из последней, прошлогодней серии ежика. Котомки весело напевали тирольские народные мелодии, создавая приподнятое настроение магии и истинного праздника снежного безобразия несказанного веселья.

Рядом с зайцем почему-то летала огромная ведьма, явно не местного магического пошиба и степени волшебной стати, издали удивительно похожая на воздушный шарик неправильной формы, неимоверно расширяющийся книзу до прямо-таки невообразимых размеров. Был этот магический персонаж волшебного сна хорька Василия до удивления странным, но почему-то немедленно вызывал добрую улыбку.

У ведьмы были длинные развевающиеся по ветру серебряные волосы и огромные немигающие глаза. Причем глаза эти лишь на мгновение посмотрели на Василия внимательным и пронизывающим насквозь взглядом смешанной иронии, удивления и бездонной печали, чтобы опять вращаться в разные стороны. Василию искренне показалось, что эти глаза он уже видел, просто не мог вспомнить, где и когда.

— Вот чудеса-то какие! Прямо лесное бесшабашное дежавю. Ведь наверняка мы уже где-то встречались. Что же это за существо, ты кто? — спросил Василий странного вида волшебницу.

И с удивлением услышал, как внезапно появившееся Лесное Эхо, полное своей всегдашней иронии, со смехом повторило еще несколько раз: «Кто, кто, кто, кто…»

— Ну зачем тебе знать, что я за существо. Это же сон, наслаждайся его загадками и нежданными радостями. Я из далеких сказочных краев. Не местная я, не из вашего диковинного леса, даже не из Сказочного Архипелага. Совсем не похожа на вас, лесных жителей, да к тому же и не скрываю: я персонаж удивительного сказочного обаяния, бодрой напасти и реальной суразности. Хотя… да что я буду тебе все рассказывать, это совсем не важно, — нараспев проговорила ведьма.

И веселое Лесное Эхо, продолжая свою игру, повторило часть ее ответа: «Важно, важно, важно, важно…»

— А что, собственно, важно? — с тревогой спросил Василий, ощущая смутное состояние тревожности то ли от предчувствия чудес, то ли от съеденной пищи и надвигающейся желудочной несуразности.

— Подожди, — прокричала ведьма и мгновенно взмыла вверх.

Она перевернулась несколько раз в воздухе, поднялась еще выше и спустилась с невероятной высоты вниз, наслаждаясь полетом. И Лесное Эхо, вновь рассмеявшись, повторяло для Василия снова и снова: «Дожди, жди, жди, жди…»

Хорек Василий покачал головой, посмотрел вверх на ярко сияющее солнце и увидел, что оно раздвоилось. «Нет, — подумал он, — это явные чудеса. Так не бывает». Но эти чудеса ему почему-то нравились. А верить Эху и ждать дождя не хотелось совсем. Вот если бы снега, много-много белейшего снега…

И желудочная несуразность мгновенно прошла, как будто и не было ее у хорька совсем. А на небе вместо одного солнышка было два. Потом их стало четыре. А потом шесть. Подумал Василий, что не надо было березовый сок пить на ночь. Тогда, может быть, дневное светило не стало бы множиться на глазах.

А ведьма, меж тем, хохоча, с нескрываемым удовольствием выделывала различные кульбиты в воздухе. Она развлекалась, веселя и немного пугая множество непонятно откуда прилетевших в этот сон смешных и пушистых белокрылых ворон. К удивлению Василия, были эти вороны цвета новогоднего снега в заповедных нетронутых местах западной оконечности Вестбинского королевства. Для тех, кому не повезло побывать в этом райском уголке, я напишу, что снег там ослепительно, просто до самого явного неприличия, белый.

Так вот, эти странным образом появившиеся в таком количестве белые вороны сидели на ветках столетнего дуба так, как будто они только этим всю жизнь и занимались. К тому же они покачивались из стороны в сторону в такт какой-то веселой мелодии. Были эти вороны слегка хмельны и весьма довольны своей жизнью. Казалось, ничего не может расстроить их и испортить настроение: им все нравилось.

А ведьма кружила по замысловатой траектории, и ее одежда сменилась. Теперь на ней оказались рваные черные чулки разной длины, невообразимые черные лаковые туфли с золотыми пряжками, синяя кофта в мелкую белую крапинку и огромная, почти безразмерная тоже синяя юбка с нарисованным на ней белым цветком. Из-под юбки неспешно вылетали снежные комья причудливых очертаний. Они плавно и торжественно опускались на землю, а как только достигали земли, сразу же превращались в смешных снеговиков. Целая армия смешных снеговиков двигалась по лесу с огромными метлами, расчищая лесные дорожки. Некоторые снежные комья неожиданно распадались в воздухе на хоровод невесомых снежинок, переливающихся множеством цветов. Василий подумал, что вот этого точно не бывает, забывая про волшебные законы сна. До того все казалось реальным и нереальным одновременно.

Василий ошарашенно смотрел на магического персонажа своего сна и все не переставал удивляться, как это она, такая огромная, может свободно летать. Про себя он окрестил ведьму весьма характерно, в своем оригинальном стиле: «Синь в белую крапинку».

Хорек Василий тоже решил попробовать взлететь, и вроде бы ему это даже почти удалось. Помахав маленькими лапками, он взлетел на одно мгновение, но уже через секунду плюхнулся на землю, — что-то неведомое тянуло его к земле даже во сне. Не удавалось ему парить над лесами, полями и озерами. Да что там парить, и нескольких метров пролететь не получалось. Василий опять пытался взлететь, снова мгновение держался налету, и опять все заканчивалось падением. Земля или какая-то магическая сила не хотела отпускать хорька-пешехода даже в короткий полет.

Василий снова и снова падал в мокрый снег, но абсолютно не чувствовал ни холода, ни сырости. Каким-то чудесным образом хорек оставался сухим. «Сухой снег», — реалистично рассудил Василий. А на самом деле, он просто был в сказке. И совсем не в реалистичной, потому что сказка ночного сна не может быть реалистичной по определению. По ее добрым законам никто не промокнет ни от моросящего дождя, ни от падающего с небес снега, если только сам этого не захочет.

Оглядевшись, Василий заметил, что его удивительный сон полон небывалых разнокалиберных птиц. Они кружили неподалеку от ведьмы, навевая что-то нездешнее, веселое и праздничное.

Одна веселая ворона подлетела к Василию близко-близко, и, ничего не боясь, смешно покачала клювом из стороны в сторону. Крылатая путешественница была совсем не похожа на обычную серую несуразность, которую принято называть вороной. Она опустилась на ветку рядом с хорьком и зевнула. Василий почувствовал, что его случайная знакомая в меру хмельная, но удивительно милая и приятная.

Пушистость выглядела смешной и не совсем подходящей как для обычной серой лесной вороны, так и для сказочной ослепительно-белой птицы. Но у сна свои законы, не подчиняющиеся скучным законам земной логики. Было в этой птице что-то нездешнее, привлекающее и манящее, почти волшебное. Пушистая ворона летала вверх и вниз, совершала кульбиты в воздухе, причем над самой головой обалдевшего от всех чудес хорька Василия, зачарованно смотревшего на нее. Затем белая и пушистая ворона зависла в воздухе и, покачивалась над мордочкой Василия, растягивая звуки, произнесла:

— Ни-и-зя-я… ни-и-зя-я… Василий, во-от ведь че-его удума-ал… не-е-е уле-та-а-ай… не-е-е улета-а-ай… ни-и-зя-я… не уле-е-та-ай…

Лесное Эхо было тут как тут и все повторяло: «Тай, тай, тай…»

— Ты что такое вообще и с чем тебя едят, маленькая и пушистая несуразность с крыльями вороны? — иронично спросил Василий, поднимая мордочку и постепенно приходя в привычное философское настроение.

— Глупый какой-то хорек мне попался, просто беда с тобой, и все… Я ведь природный феномен, и самая-самая что ни на есть на свете несказанная и живая суразность, а также и приятная белоснежность, — смеясь, прошептала птица, с широко раскрытыми, совсем не вороньими глазами, тоненьким голоском прямо ему в левое ухо.

Лесное Эхо едва слышно повторило за ней фрагмент ее последнего слова, которое ему понравилось: «Нежность, нежность, нежность…»

— И ни с чем меня не едят, вот ведь что удумал опять — экую несусветность! На меня смотрят, любуются и восхищаются моим несказанным и неописуемым изяществом. Вот. Ты разве не знал, что белые вороны всегда прилетают поутру или к ночи, но к добру. Несомненно, исключительно к добру.

— Это как же понимать? Как настоящее добро увидят, значит, так быстренько-быстренько прямо к нему и прилетают, все такие белые-белые и пушистые-пушистые. Правда? Или за ним, за добром этим несутся?

— Вот уж нет. Мы приумножаем красоту земную и несем исключительно добро. Только совсем не то добро и сокровища, что в котомках твоего колючего и стремящегося летать друга-ежика таятся в странном состоянии первозданного природного коварного ехидства. Совсем не то. А то добро, что в душе у нас до срока назначенного припрятано, — неожиданно серьезно и печально проговорила белоснежная ворона. — Мало его не земле, истинного добра. На всех не хватает. А ведь оно подороже серебра, золота и всех драгоценных каменьев будет. Вот так-то. Поэтому и принято у белых пушистых ворон такое простое правило: мы всегда относимся к окружающим нас намного лучше, чем они того заслуживают. Не слышал ты, наверное, о таком простом и доступном всем живущим в разных землях таинстве. Это и есть настоящее волшебство безусловного добра. Попробуй жить именно так, и тебе понравится. Я именно так живу и, знаешь, пока не жалуюсь.

— Ага, ага… Это как же, — удивленно проговорил Василий, — относиться лучше, чем они того заслуживают? Вон ты как завернула. Ты, наверное, с людьми еще не встречалась. Попробуй им принести свое безусловное добро. Они тебя так обрадуют несказанной радостью бытия и хорошим отношением!

— Я встречалась с разными зверями. А по поводу людей даже и не знаю, что тебе сказать, — странные они, хотя тоже разные бывают. Мне эти самые люди показались весьма глупыми приземленными существами. Живут только какое-то мгновение, и магии у них никакой совсем нет, а верят, что жить вечно будут. Сами создают себе трудности, а потом страдают от них. Друг с другом борются да сокровища копят. Наверное, надеются жить вечно. Глупые какие! А через какое-то мгновение просто перестают дышать, и все их сокровища остаются другим. Странные существа. Очень странные, нелепые и в чем-то даже милые. Есть у них большие красивые города — там и птицам хорошо, и ползающим по суетным делам бескрылым пешеходам совсем неплохо. Есть такой удивительный город вечной сказки Париж — вот там раздолье на бульварах. Мы, всей своей стаей белых ворон, любим путешествовать по свету. А ранней осенью, когда спадает летняя жара, обязательно залетаем в Париж. Ты просто не представляешь удивительное счастье пролететь вдоль бульваров, расцвеченных огненными красками художником с неистощимой фантазией по имени осень. Выставка этого живописца открывается каждый сезон невдалеке от набережной Сены, украшенной несмолкающей симфонией разноцветных листьев, собирающихся в осенний полет. И ветры из знаменитого беспокойного семейства Голдстрим меняют сезонные декорации, кружа оторвавшиеся от обнажающихся веток листья в стремительном танце. Калейдоскоп цвета на засыпанных листьями бульварах напоминает о проходящем удовольствии мимолетных радостей. Я не знаю, почему и кем так заведено, но белых и пушистых ворон способны увидеть только чистые сердцем люди. Но все равно ты попробуй так жить. Я уверена, что тебе это очень понравится. Да и чего тебе опасаться в затерянном в сказочных просторах Дальнем Лесу? Не на Диком же Западе или не менее диком Востоке ты живешь. В твоих волшебных местах надо просто жить и радоваться суразности природы. А несуразности, нелепости и прочие природные неопрятности и издержки глобального мироздания просто не замечай. Не в них же суть жизни…

Хорек Василий соображал, как это он должен радоваться суразности своей сказочной природы, если он слабо представляет, что это такое и как эту непонятную суразность ему реально пощупать и оценить. А еще он подумал, что видит вокруг как будто специально попадающие на глаза одни только несуразности и природные диссонансы. Вот беда какая, ну просто чистая напасть! А ворона, меж тем, покружив над заснеженными кустами, перелетела на соседний пенек и поправила свои белоснежные перышки.

Мелкие изящные снежинки, нежно опустившиеся на них, заиграли переливами всех цветов радуги, ослепляя хорька Василия яркими бликами. Он с удовольствием наблюдал эту невероятную и прекрасную симфонию света, где ярко-синий отблеск сменял желтый и красный в нескончаемом калейдоскопе простого природного волшебства.

Хорек думал о простоте настоящей магии и реального чудодейства, а ворона все сидела на пеньке и глядела куда-то далеко-далеко взором, полным мечты и искреннего удивления. Казалось, что она увидела где-то там вдали то, что недоступно всем остальным обитателям Архипелага Сказок. А может быть, она просто вспомнила что-то из своей волшебной жизни или мечтала о будущем. Василий этого так и не узнал. Да и не надо это было ему знать, должны же остаться настоящее таинство и особая загадочность диковинного сна…

А снежинки, медленно кружа по замысловатым траекториям, тихо падали и падали вниз. Они то вдруг начинали кружиться, образуя странные хороводы, то просто устремлялись опускающимся занавесом в каком-то небывалом спектакле. Но одно было удивительно и необъяснимо — шел снег, а хорьку совсем не было холодно. И вообще зима в волшебном сне мало походила на обычную. Было удивительно спокойно на душе, и казалось, что это может продолжаться бесконечно.

Но тут мимо Василия пролетело нечто очень похожее на неуклюжую и крупную блестящесть, за пируэтами которой он едва успевал следить. Диковинное нечто крутилось с такой скоростью, что Василий даже и не понял, что это за чудище, залетевшее в его сегодняшний сон.

Когда существо немного притормозило, стало ясно, что это все та же ведьма с лихо развевающимися серебряными волосами. Ее облик не вызывал никаких аллегорий и мечтательного настроения. Была в ней природная весьма приличная пузатость, но двигалась ведьма удивительно свободно. Ее вращающиеся глаза остановились и уставились на оказавшуюся рядом белую хмельную ворону.

— Вот уж грусть-то и тоску навела всем своим безусловным добром и несказанно скучной моралью, — пробурчала неизвестно как вдруг оказавшаяся перед ними ведьма, уже успевшая сделать пару кувырков в воздухе. — И нужно Василию твое душевное добро с заунывной философией именно сейчас? Подумай сама… Ему бы, говоря между нами честно и откровенно, ума добавить практического. А у меня не то что добра, просто элементарной не припудренной вредности на всех вас, мечтателей, не хватает, вот что я скажу. Вот ведь какие дела, прилетают хмельные вороны цвета первого снега в Вестбинских горах да норовят еще и добра немерено с собой принести. И куда мне от вас всех, самозваных философов, поэтов и пушистых добролюбов-доброхотов-доброносов, деться!

Вдруг ведьма и ворона весело переглянулись, дважды моргнули одновременно и, дружно рассмеявшись, неожиданно полетели куда-то высоко вверх. Ведьма пропала, растворилась в небе, как будто ее и не было совсем. А белая и пушистая ворона быстро вернулась и, сделав небольшой круг над мордочкой Василия, закружила все его чувства в один хмельной круговорот. Потом она поправила перышки, хотела было что-то еще сказать про несомненное добро, но вдруг увидела рядом с Василием полузасыпанный снегом небольшой цветок с белыми лепестками. Он ей так понравился, что она решила его взять себе. Белая ворона подлетела к ромашке и недолго думая взяла ее в свой клюв. А затем стала мерно покачиваться из стороны в сторону в такт какой-то одной ей известной чужеземной манящей мелодии, напоминающей многоголосые тирольские песни сонных гор и цветущих долин, Пора ей было улетать из сна хорька Василия в свой собственный, тоже зимний и не менее красивый. Не могла же она долго гостить у Василия, надо было возвращаться домой. Ведь на самом деле она была забавным карапузом-зайцем весьма нежного в масштабах заячьего века возраста, с печальными глазами и огромными ушами, зайцем, который по какой-то доброй природной несуразности или другому капризу волшебного мира весь год оставался белоснежным и пушистым.

— Мне пора, — проговорила белая ворона. — Хорошо было в этом твоем чудесном зимнем сне, да знаешь, я не навсегда прощаюсь с тобой, смешной хорек со странным именем Василий. Думаю, мы еще увидимся. Нескоро только это случится, но непременно свидимся. Так мне хочется, значит, так и будет. Попробуй всем-всем нести добро.

— Так уж и всем-всем? И микробам тоже, инфузориям там всяким микроскопического размера и огромной вредности, и гадам ползающим. Это же будет калейдоскоп несуразности.

— Поверь мне: не будет ни несуразности, ни калейдоскопа. И есть на свете весьма приличные и воспитанные амебы. Да и микробы тоже — знаешь, иногда кажущееся на первый взгляд зло несет несомненное добро. Так часто бывает.

— Ты мне чем-то понравилась, белая смешная ворона-путешественница, несущая добро, — тихо сказал хорек Василий. — Передавай привет всем своим пушистым собратьям. Вот только я никогда не думал, что белые вороны летают стаей. Наверное, это справедливо и где-то, по самому большому счету, даже и правильно. Одной белой вороне везде сложно жить. Я тебе хочу подарить несколько строчек собственного сочинения, которые только что пришли мне в голову. Знаешь, есть у меня такая несусветная слабость — я иногда пишу стихи. Они приходят сами по себе, и настойчиво просятся наружу — ты не поверишь, но так у меня бывает. В этом стихе немного про тебя, твоих пушистых подруг, немного про диковинный и далекий город Париж. Есть такой в далекой от нас Европе. Знаешь, он мне снился много раз, хотя я и не был там никогда. Вот бы и мне туда попасть когда-нибудь! Ну да ладно, дело будущего. Это меня занесло по волнам нечаянных мечтаний, но вот только если тебе мое стихотворение понравится, можешь взять эти строчки с собой, мне совсем не жалко, послушай.

Василий задумался на минуту-другую, как бы подчеркивая необычную важность момента. Ему показалось, что установилась редкая тишина и он даже слышит, как снежинки, замысловато кружась и танцуя вокруг него и белоснежной вороны, медленно ложатся на землю и засыпают. Снежинки падали и падали, напоминая собою убегающие минуты, медленно, но неизбежно превращающиеся в прошлое…

А может быть, хорек Василий просто долго собирался с рифмами и мыслями. У поэтов так бывает.

Но вот он наконец выпрямился и, словно задумавшись о чем-то необычайно важном, таинственном и нездешнем, медленно и величественно прочитал несколько незамысловатых строчек из своего очередного вирша:

Говорят, весной в Париже

На бульварах опьяняет аромат.

Отряхнувшись от зимы, сняв лыжи,

Всякий пень весне французской рад.

Окунаясь в впечатлений море,

Стаи белых северных ворон

Ходят-бродят и, возможно, вскоре

Приземлятся в чей-то странный сон.

Постоят. Попьют вина из рога.

И умчатся хладный край стеречь.

Нелегка их дальняя дорога…

Не прощаемся, лишь говорю: до встреч!

— Хорошие строчки, даже и не ожидала совсем такого чуда. Не писали мне еще стихов. Беру их с собой в дорогу, — проговорила белая ворона и помахала Василию крылом. — Не грусти, Василий…

— Послушай, белая ворона повышенной пушистости. А что тебе, между нами откровенно говоря, на одном месте совсем не сидится? Не живешь спокойно в своей собственной сказке, а все летаешь по разным городам и странам, даже в сны диковинные залетаешь.

— Не знаю. Наверное, такая судьба — странствовать по свету и дарить добро.

— А на одном месте дарить добро не получается?

— На одном месте… Вот ведь ты смешной какой! Мир велик, а жизнь всегда конечна, даже в сказочных местах. Хочется увидеть побольше интересного. А ты, Василий, тоже ищи себя, не сиди в мечтаниях своих на одном месте. Это непросто — найти себя в вечно изменяющемся мире. Вот только кажется, что нашел свое, — ан нет, это становится миражем…

Василий не знал, что ей ответить, он же был совсем другой. В силу своей неимоверной природной лени и общей философской мечтательности, любил хорек спокойствие медленнотекущей и в меру сказочной лесной жизни. Не гонялся он за быстрокрылыми сумрачными миражами. Не любил он летать по разным странам, а нравился ему Дальний Лес и его уютная норка. И совсем был не прочь он посидеть на одном месте, если это место теплое и удобное.

Ворона сделала большой круг над головой Василия, и полетела вдаль. Хорек зачарованно смотрел за ее полетом, а белая ворона поднималась все выше и выше и скоро совсем скрылась за горизонтом.

Ведьма, меж тем, была тут как тут. Она любила залетать в чужие сны и переворачивать там все вверх дном. Ей было хорошо с Василием, и она никуда улетать не собиралась. Расчесав серебряные волосы, она продолжала радовать бессчетный легион снеговиков и стаю ворон своим сказочным полетом и выкрутасами высшего пилотажа, назло законам земного притяжения. Было в этом полете что-то завораживающее и абсолютно нереальное. Но вот, сделав очередной затяжной кульбит, она не рассчитала траектории, и, зацепившись юбкой за сучок дерева, на мгновение повисла в воздухе рядом с Василием. Он снова увидел вблизи ее вращающиеся в разные стороны глаза, в которых разглядел изрядное природное лукавство. Вместе с тем, глаза, оказавшиеся точно напротив пуговки его носа, показались ему в этот момент немного испуганными. Но через мгновение все объяснилось весьма прозаично: ведьма грохнулась в снег рядом с удивленным хорьком Василием.

Тяжело поднимаясь и повторяя какие-то словеса на незнакомом диалекте, ведьма подошла к немало удивленному всем этим магическим безобразием Василию и так спокойно и буднично, совсем даже не по-сонному и не по-сказочному невозмутимо произнесла тихим зловещим голосом:

— Все-таки, как не кинь и как не прикинь, а мы с тобою, Василий, пешеходы по природе своей изначальной. И это очень правильно. В чем-то, даже, и мудро. Но не об этом я хотела тебе сказать. Ох, беда мне с вами, поэтами и философами, и этой вашей вредной въедливой и бесконечной ученостью. О чем это я. Ага, вот. Просто запомни главное: все будет необычайно хорошо. Замечательно и чудесно. Просто сказочно. Но не сразу. Совсем-совсем не сразу. Знай: пройдет время, пройдут неспешной вереницей сезоны извечного природного цикла мироздания — и у тебя все получится. Но до этого пройдут дожди и снега…

Ведьма внезапно замолчала, чихнула пару раз и мгновенно растворилась в воздухе, словно ее и не было никогда здесь. Вместе с ней пропали все марширующие снеговики, исчез снег и куда-то улетели все птицы. Просто время для доброй сказки прошло. Имеет время такое противное свойство — покидать нас навсегда. Ведьме хотелось остаться в этом сне с хорьком, но было пора в другие сны, миры и измерения. Работа у нее такая — везде успеть.

А хорек Василий вновь оказался в осеннем лесу, так и не зная, что же еще должно пройти по магическому плану исчезнувшей волшебницы, кроме дождей и снегов, до того замечательного момента, когда все будет хорошо.

Шесть танцующих солнц сменились одной неподвижной луной в холодной небесной дали, и почти всю оставшуюся ночь Василий бродил по чащобе и что-то мучительно искал, но так ничего не находил. Лес был загадочен и абсолютно пуст. Никого, ни одной живой души в этой части сна хорька Василия не было. Вдруг появился густой туман, и хорек Василий абсолютно не понимал, где он находится. Он все бродил по незнакомым закоулкам и не мог найти дорогу домой.

Извилистые тропинки то поднимались вверх по высоким холмам, то падали, уводя к низинам. Дорожки то расширялись, то сужались до абсолютного безобразия, постоянно переходили одна в другую и вели по каким-то странным и одиноким полянам. Лишь где-то недостижимо далеко, едва слышно и печально, завывал незнакомый ветер-пришелец из далеких и совсем не сказочных мест. Но это был уже другой сон.

А Василий продолжал носиться по лесным дорожкам, которые вели его то вверх, то вниз. Но хорек особо не замечал все повороты дороги: в голове у него звучал голос ведьмы: все будет хорошо… но не сразу… совсем, совсем не сразу…

А потом и этот сон пропал почти перед самым пробуждением. И вместо цветной зимней сказки была только одна черная бездна, в которую Василий падал и все не мог достичь дна. Уши закладывало от скорости падения, но абсолютно ничего не было видно. Ему казалось, что ничего уже и не будет после этого — навсегда останется пустота и бесконечное падение…

В эту ночь особенно много снов прилетело в Дальний Лес. Пришел красивый сон и к ежику, мечтающему о полете, и даже к выдренку Константину — сон о странствиях и поисках счастья. Причем сон Константина был вещим — предстояла ему дальняя дорога за счастьем, но об этом расскажет другая сказка.

У ежика эта ночь тоже прошла необычайно нервно. Он все время вставал и прохаживался по своей норке, будто искал что-то. Затем пил березовый сок, снова ложился в свою новую дизайнерскую кроватку и так и эдак, но ничего не получалось. Было ему как-то беспокойно, поэтому и уснул он не сразу, уже почти на рассвете. К нему пришел сон не менее экзотический, чем к Василию. Сон красивый и удивительный, вот только какой-то спокойный и неспешный. Может, поэтому он и шел так долго сквозь освещенный отблесками лунного света сумрачный сказочный лес, степенно блуждая по бесчисленным и бесконечным извилистым тропам сказочных мест.

Ему приснилась вроде бы совсем простая история про стаю перелетных, вольно летящих дизайнерских котомок. Они стремительно покидали родной Далекий Лес, выстроившись клином на исходе ясного осеннего дня. По иронии, направлялись они в холодные просторы Лапландии на свои благоустроенные «зимние квартиры». Почему котомки вздумали лететь именно в это время, на самом исходе осеннего дня и непременно на север, а не на юг или юго-восток, как все приличные и хорошо воспитанные перелетные птицы средней полосы европейской безбрежности, ежик даже и представить не мог. Но он провожал их удивительно нежно и трогательно, сильно махая вслед улетающей стае дизайнерских котомок левой лапкой до тех пор, пока последняя медленно летящая котомка из его первой серии совсем не скрылась из виду.

Рядом с ним никого не было: будто замерло все в этот поздний час. Стоял одинокий и печальный ежик, провожающий неожиданно решившие улететь в холодные края дизайнерские котомки. Лишь далекая и бесстрастная луна скупо освещала удаляющуюся стаю котомок. Даже ветры семейства Голдстрим в этот сон не захотели прилететь. Они так и остались справлять свой очередной юбилей на теплых Галапагосских островах, напевая местным туземцам диковинные сказки о любви и жизни в далеких северо-западных краях. Именно под эти сказочные мелодии грустила голубоногая олуша с острова Сан-Кристобаль.

А через тысячи миль и бездну лет в сумраке заснувшего Дальнего Леса наступало время чудес. Именно в это время добро и зло так часто меняются одеждами, и все кажется возможным и логичным…

Ежик и не знал, к чему это потянулся усталый клин котомок именно на север, но хотелось искренне верить, что все это если и не к теплу, то определенно к добру. По своей душевной простоте ежик даже и не пытался задумываться о тайном смысле своего сна. Не хотелось ежику думать о прозрениях и пророчествах. Не искал он, подобно многим, второе или третье дно, а также скрытый ехидный смысл.

Он и первого-то дна не увидел. И вообще не любил ежик занятие, которое в нашем мире ученые мужи и вертящиеся вокруг них проходимцы окрестили психоанализом, равно как и прочую ученую непонятность, он просто наслаждался трогательным моментом сезонного и необычного прощания со своими котомками.

Вдруг самая маленькая, летящая медленнее других в хвосте растянувшегося на полнеба клина котомка покинула свое место и, сделав вираж, повернула назад. Ежику показалась, что она летела почти целую вечность, и все это время он неотрывно смотрел на нее. Он сразу ее вспомнил. Наконец котомка, сделав круг, опустилась почти прямо перед ежиком.

— Ты меня еще помнишь, ежик? — тихо пролепетала котомка, опускаясь на пенек рядом с ежиком. — Мне не удалось от тебя вот так просто улететь, даже во сне. Мне не хочется прощаться с тобой.

Ежик, довольный и немного даже смущенный, не знал, что с ней сейчас делать: он ее, конечно, сразу вспомнил и ничуть не удивился. В каждую свою котомку он вдохнул душу и всегда относился к ним, как к живым. Ежик любил рассказывать им различные истории, делится тревогами и радостями лесной жизни. Котомки составляли ему компанию долгими туманными вечерами, когда за окном его норки буйствовали заезжие ветра или тихо падал снег. Именно эта котомка ему так понравилась, что он не продал ее никому, а оставил у себя, на дальней полке, около входа.

А потом прошло время и были другие дела, рождались другие котомки, и за каждодневной суетой и бесконечной чередой мелких дел он совсем забыл про нее. И верхняя полка над дверью заполнилась новыми котомками, заготовками котомок, склянками с чудотворными мазями и банками с клубничным и малиновым вареньем, бутылками с березовым соком и разным другим очень нужным и необходимым барахлом. Но вот сейчас, в этом удивительном сне, ежик вдруг вспомнил ощущение огромного счастья и несравненного удовольствия, когда он сделал эту котомку. Эму стало одновременно грустно, спокойно и хорошо. Удивительная легкость поселилась в его беспокойной душе.

— Да. Ты самая первая из позапрошлой осенней серии. Самая красивая. А куда это вы все улетаете и почему именно на север? Что за напасть?

— Это не напасть, это твой сон. У него свои законы, и я не могу тебе ничего рассказать. Я и сама не все улавливаю. Вот только сейчас я совершенно неожиданно поняла, что не могу так запросто улететь. А ты просто еще не понял, что происходит с тобою. Жизнь меняется намного стремительнее, чем наше представление о ней. Твоя жизнь и наша тоже. А вот улетаешь как раз ты. Знаешь, нельзя жаловаться на трудность и извилистость дорог, которые мы выбираем сами. Может быть, все это к лучшему. Вот только одно я поняла: новая жизнь не начнется, пока мы не простимся по-доброму с прошлым. А ты на самом деле скоро проснешься и улетишь из Дальнего Леса навсегда. Такая, видно, судьба.

— А вдруг я никуда не улечу? Может быть, и не дано мне быть птицей — вот останусь смешным ежиком-пешеходом с колючими иголками, как все остальные лесные ежи. Буду по-прежнему неспешно ходить по лесным дорожкам и мастерить свои котомки. Да и потом, ведь кожи-то заготовил немерено. Наступает зима, и заметет белым пушистым снегом все лесные дорожки. И в пургу или какую-нибудь еще зимнюю несуразность буду я долгими вечерами шить новые котомки. Сделаю новую серию изысканного дизайна. Честно говоря, гложут меня сомнения, подозрительный какой-то магический персонаж в этот раз мне попался на жизненном пути — то волком, то зайцем обернется. Может, и не получится у него ничего — только пустые хлопоты и лишние переживания одни. Как сказал бы один знакомый хорек, все это сплошная игра воображения на границе доступного нам мира и полосы сумрачной природной несуразности. И все будет как прежде, и потечет жизнь по накатанному руслу, без особых чудес.

— Глупый ты все-таки ежик. Дело не в магическом персонаже, кем бы он на самом деле ни был. И совсем не в придуманной тобой или твоим другом полосе несуразности и особых чудесах. Дело в тебе самом: ты ведь выбор уже давным-давно сделал. Он внутри тебя, в твоей душе. Ищи ответ в самом себе, а не в каком-то там небывалом волшебнике или его заговорах. Разве не об этом ты мечтал в долгих ночных полетах? Просто мне захотелось остаться в твоей новой жизни. Не бросай меня. Кроме тебя, у меня в целом свете никого нет. Нечестно вот так бросать того, кого ты придумал. Но мне пора уходить, мне нельзя надолго задерживаться в твоем сне, ведь я здесь только нежданный гость. Просто хочу, чтобы ты знал: мне очень хорошо жилось на верхней полке над входной дверью. Я ждала тебя с утренней и вечерней прогулок. Каждый раз, когда ты приходил домой, ты смотрел на меня. Сейчас я исчезну, мне нужно возвращаться на мое прежнее, привычное место в улетающем клине котомок. А ты попробуй быть счастливым и, пожалуйста, не забывай меня. Вспоминай обо мне иногда. А я тебя вспоминать не буду. Вспоминать можно то, что однажды забыл. А забыть тебя у меня точно не получится. Я буду помнить. Мне без тебя будет очень одиноко…

Ежик хотел взять котомку в руки и сказать ей что-то очень-очень доброе, что давно он бережно хранил для такого случая в своем сердце. Но котомка внезапно исчезла, растворилась в воздухе, как будто ее и не было никогда на этом месте, и он сел на пустой пенек. Меж тем стая улетающих на север котомок уже скрылась за линией горизонта. И самая маленькая котомка, которая еще мгновение назад говорила с ежиком, тоже была далеко-далеко.

А ежик вдруг отчетливо понял, почему ему приснился именно этот сон и почему котомки потянулись на север — ведь он-то как раз собирался полететь на юг.

Вновь ему вспомнилась самая маленькая и красивая котомка. Решил ежик, что прощаться с этой котомкой ему никак нельзя: может же у птицы быть хотя бы одна дизайнерская котомка. Пригодится. Так он и решил — что бы там ни было утром, но котомка останется у него. Никогда нельзя бросать того, кого придумал и оживил однажды. Пусть хотя бы что-то останется у ежика на память от его прежней жизни.

Клин котомок давно скрылся из виду, и только пара филинов летала над окраиной Дальнего Леса. Меж тем на небе заходили два солнца и медленно восходили четыре луны. Ветер с запада начинал какую-то непонятную игру со своим братом, ветром с востока. В воздухе кружились неизвестно откуда вдруг появившиеся огромные снежные хлопья. Они исчезали, не долетая до земли, где, как ни в чем не бывало, по-прежнему благоухал нескончаемый ковер осеннего многоцветья. И вот только в глазах ежика блестели капельки растаявшего снега. А может быть, это был не снег…

А снежные хлопья, меж тем, медленно поднимались вверх и снова падали в странном хороводе воздушных потоков. Ежик поднял глаза вверх и увидел в небе странное явление: четыре отчаянно ярко светившие луны, по одной с каждой стороны света. На то и сон, чтобы в нем восходили четыре луны одновременно, а дикая стая дизайнерских котомок улетела зимовать в далекую и совсем незнакомую для ежика страну Лапландию. А может быть, просто любили дизайнерские котомки дальние зимние путешествия при лунном свете. Чего только не увидишь в сказочных местах, да еще во сне!

Когда ежик проснулся, он как-то необычно соскользнул с кровати вниз — оказалось, иголок-то у него уже нет! На улице ярко светило солнышко и было удивительно тепло. Где-то вдалеке упрямый дятел выстукивал свою заунывную осеннюю песню, но настроение у ежика было совсем не осенним. С самого первого мгновения этого утра он отчетливо понял, что настало время исполнения мечты. Он переживал, как все сложится. Но страха не было совсем. Было незнакомое ощущение нового мира, к которому еще предстояло привыкнуть.

Ежик понял: пора в полет. Его мечта чудесным образом исполнилась. Вот только хотелось ему верить, что ждет его счастливое путешествие. Но тревожное состояние не проходило. А вдруг ничего не получится и он не сможет жить птицей? И будет страдать и скучать о своих котомках да удобной норке. Исполнение мечты — это всегда пограничное состояние между привычным и удобным прошлым и неизведанным, пугающим миром, который может никогда так и не стать своим. Но ежик так верил в высокую и крылатую мечту, что уже практически ничего не боялся. К тому же, он всегда мечтал летать.

Вышел ежик на улицу и не узнал родного леса. Ему показалось, что все мгновенно изменилось вместе с его настроением. Он даже удивился окружавшей его неожиданной красоте этого раннего осеннего утра. Редкое для столь поздней осени солнце ярко сияло. Где-то вдали, подернутые туманной дымкой и обдуваемые часто гостящими там ветрами — братьями из известного семейства Голдстрим, виднелись горы соседнего острова. В Вестбинском королевстве уже закончился сезон дождей и открывался прекрасный вид на горную северо-восточную провинцию. Даже вредных старых филинов нигде не было видно.

Подошел ежик к самому краю Серебряного озера и увидел свое отражение в зеркальных водах. На него смотрела из воды незнакомая и красивая птица. Взмахнул бывший ежик крыльями и понял, что теперь ему дано парить над землей, и не так, как прежде, а всегда, день за днем. А рисовать даже и не хотелось совсем. Ну их, этих неприкаянных и непризнанных, равно как и признанных художников-импрессионистов с их непонятной «импрессией».

Теперь больше всего на свете ему хотелось путешествовать и любоваться пейзажами изменчивой и неповторимой природы в калейдоскопе быстротекущего времени и ощущать свежий ветер перемен. Земные границы, высокие стены средневековых замков, изгороди и заборы селян, пыль извилистых дорог, колдобины и каменные завалы, бурные реки, озера и болота, осеняя грязь, весенний паводок и наводнения, заснеженные лесные дороги и сугробы — все это осталось там, внизу, в мире медленно ползающих по поверхности планеты разноликих пузатых, хвостатых, а где-то и зубастых пешеходов.

А планида бывшего ежика давала ему удивительный шанс воспарить над землей и свободно летать, игнорируя кажущиеся сверху такими смешными границы, устроенные нелепыми пешеходами для себе подобных.

Пора было уже ложиться на давно выбранный курс к манящему и призывному теплу далекого моря и волшебной зелени высоких гор, увенчанных белыми шапками вечных снегов. Как часто холодными осенними вечерами и короткими днями, засыпанными надоедающими зимними снегопадами, ежик представлял это состояние бесконечности свободного полета. И вот настало время: тянуло его к новым приключениям и беспокойному счастью странника. К новой жизни.

Но птица вдруг повернула назад, к оставленной норке ежика. С трудом протиснувшись внутрь, она стала лихорадочно перебирать вещи. Наконец она вспомнила о полке над входной дверью. Среди кусочков кожи, каких-то старых часов и перчаток она нашла заветную котомку, которая снилась ей прошлой ночью. Птицу охватило непонятное чувство встречи с чем-то родным и знакомым, но позабытым в череде быстротекущих дней, потерянным однажды и вновь обретенным. Теперь уже, как хотелось верить, навсегда. Как счастлива была эта большая и гордая птица отправиться в новую жизнь к удивительным приключениям и нести с собой крохотный кусочек своего увлечения в пешеходном прошлом.

На ручке котомки блестели две капельки воды, совершенно непонятно как попавшие туда. Ведь котомка все время стояла на дальней полке, и внутри норки ежика никакого дождя быть не могло. А может быть, это и не вода совсем? На них попал случайный луч солнца, и перед глазами птицы пронеслась странная феерия отраженного света. Птица нашла какую-то старую тряпку и тщательно вытерла все капельки с изящной ручки котомки. А потом порылась на соседней полке и, оглядев норку еще раз, унеслась прочь, крепко держа свою драгоценную поклажу. Внутри котомки лежали три иголки ежика — еще один привет от прежнего увлечения. Даже когда кажется, что мы рвем с прошлым и уходим в неведомую даль, прожитое не оставляет нас. Оно следует за нами воспоминаниями о радостях и горестях пролетевших мгновений…

Покружила птица над полянами Дальнего Леса, пролетела вдоль извилистых лесных дорожек к самой чащобе, покружила над зеркальной гладью Серебряного озера и его окрестностей. Но так и не увидела нигде хорька Василия, который к этому моменту уже должен был бы превратиться в гордого ежика, весело переваливающего с боку на бок. Не было его нигде, а уж ежика-то она бы заметила наверняка. Сама ведь была им совсем недавно и знала, где ежики любят бывать больше всего в мгновения огромного счастья и где любят прятаться в минуты особой опасности. Облетела птица пару окрестных полян, пролетела вдоль основных и любимых ежиками тропинок. Никого. Хотелось напоследок увидеть старого друга — хорька Василия. Хотя бы еще один раз перед далеким путешествием, но поняла птица, что не судьба. Она с недавних пор удивительных превращений стала верить в свою судьбу и больше не называла ее индейкой или каким-либо другим непонятным зверем.

А меж тем хорек Василий был совсем рядом, на соседней западной поляне, под большим раскидистым дубом. Он полулежал с обнимку с обычной для себя бутылкой березового сока и старой мечтою о теплой и удобной норке. Вот только иголки у него так и не выросли. Значит, на самом деле не судьба стать ему колючим ежиком-работягой. Что-то не сложилось, не срослось.

Он привычно думал о явной несуразности бытия, но совсем не собирался сдаваться на милость судьбы. Василий грустил, но понимал, что надо продолжать жить и надеяться, что и у него все однажды получится. Просто заплутало его долгожданное счастье на самых дальних подходах к их местам. Видимо, истинное счастье всегда неторопливо. Оно неизбежно придет, просто не может не прийти. Хорек пил столь любимый им березовый сок и думал, что его счастье будет огромно и изменит все вокруг. Самые простые и незаметные вещи заиграют новыми гранями. Наверное, он был прав тогда, ведь жить совсем без надежды и веры нельзя…

А на северной оконечности Дальнего Леса, у самого Серебряного озера, грустила в своей невысокой хижине молодая норка по имени Анфиса. Она искренне хотела сделать всех счастливыми — вот только не всегда знала, как же этого добиться. Ну не получается всех сразу осчастливить, даже если очень-очень хочется. Как ни крути, а выходит так, что штучная эта вещь — подлинное счастье. Редкое. Нельзя его выпускать серийно и раздавать всем страждущим оптом и в розницу, как сливочное масло, ни в сказочном Дальнем Лесу, ни в прочих больших и малых королевствах, ни в нашем жестоком и далеко не сказочном и коварном мире. Не хватает на всех удачи и счастья, так устроена жизнь. И если бы ждала удача нас за каждым поворотом, разве радовались бы ей так, разве гонялись за ней, как за сказочной и неуловимой птицей? Такова уж планида нашего недолгого земного путешествия.

Норка Анфиса, которая могла обернуться очень толстым и умным зайцем или сердитым на вид, но тонким, с ранимой душою одиноким волком и исполнять желания, была на самом деле еще очень молода и от всего сердца хотела помочь. Бескорыстно, всем-всем и сразу. Но, видно, дано ей было пока исполнять только самые высокие и светлые мечты — например, подарить счастье полета.

Потому и грустила она в своей старенькой небольшой избушке, скромно стоящей недалеко от Серебряного озера, на самой западной оконечности сказочного Дальнего Леса. Благо, что любимый малиновый чай привычно согревал ее тело, а неистребимая вера, что все получится, так или иначе, рано или поздно, но несомненно получится, согревала душу и спасала от уныния. Ее жизнь и приключения только начинались. Все еще было впереди…

Ждали обитателей сказочного Дальнего Леса и его окрестностей удивительные события и таинственные повороты судьбы, неожиданные встречи с гостями из сказочного мира и чудесные открытия, но об этом — в следующих сказках.

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ

Василий и божий дар

Хорек с весьма редким для жителей Архипелага Сказок именем Василий, поэт и философ волшебного и загадочного Дальнего Леса и его не менее магических окрестностей, очень любил свою меланхолию. Она, эта самая меланхолия, переливалась разными гранями сожалений и полутонами неисполненных желаний, как большая хрустальная ваза всеми цветами радуги на солнце. Вся его утонченная, неоднозначная и противоречивая натура народного художника и печального философа, резонировала с грустной возвышенностью этого состояния.

Причем само по себе слово «меланхолия» ему казалось не менее поэтичным и значимым, чем это необъяснимое состояние светлой тоски о кажущемся несбыточным счастье, которое не поддается простому и буквальному определению.

Многие слова несут в себе не просто банальный и прямой смысл, а имеют какую-то магию, таинственная аура которой меняется с неуловимым вкусом проходящего времени. Есть слова, которые приходят к нам в самом раннем детстве. Как члены семьи или стародавние добрые знакомые, они всегда рядом, под рукой. Острота ощущений от первого знакомства с ними стирается со стремительно улетающими прочь осенними дождями и белоснежными посланцами небес, укрывающими бесстыдно обнажившиеся деревья великолепием зимних одежд. Подобно всему земному, слова живут в калейдоскопе сменяющих друг друга сезонов быстротекущей жизни.

Они, эти слова, словно мельчайшие частички неспешных песочных часов, поначалу завораживают блеском изящной новизны, но потом просто перестают удивлять и поражать ко всему привыкающее воображение. Они словно тускнеют, затираются от частого употребления. Но стоит только смахнуть с них пыль времени и вставить в необычный, оживляющий оборот речи, как они снова заиграют всеми красками новизны и прежнего величавого благолепия. И есть, есть еще настоящие кудесники, которые не дают старым и кажущимся такими привычными словам покрыться толщей лет. Они умеют так просто и естественно соединить эти слова между собой, что фразы начинают играть абсолютно новыми, незаметными ранее гранями.

Один из таких кудесников — уже известный нам хорек Василий из Дальнего Леса. Его речь поражает неожиданными оборотами, накрученными из самых обычных, будничных слов. И это не от того, что он мастер художественного слова. Просто его слова и мысли часто вступают в соревнование, и нередко случается, что слова обгоняют.

Есть в речи Василия особая магия необработанного, ничем не замутненного, истинно природного великолепия. Да и нельзя объяснить чудо выверенными математическими формулами, разложить на составляющие элементы — на то оно и чудо. Вдобавок к этому, как всякий истинный философ, любит хорек Василий собирать новые чудные и красивые слова. Например, его нежно лелеемая «меланхолия». Как только ученая сова произнесла это слово в случайном разговоре о природе за кружкой березового сока прошлым летом, так Василий его и полюбил.

Раньше, до описываемых здесь невероятных событий, нравилось Василию грустно и торжественно думать о своей извечной и всеохватывающей меланхолии как об осмыслении видимого несовершенства окружающего мира. Самого себя он никак не мог признать несовершенным. Это казалось ему уж явной несуразицей. Так бывает у художников и философов не только в Дальнем Лесу.

А еще Василий отчаянно любил мечтать. На самом деле, это было его любимейшим занятием и истинным наслаждением. Ему так прекрасно мечталось в те далеко не редкие и несказанно блаженные минуты и часы, когда абсолютно ничего не хотелось делать, а неизменная бутылка березового сока как раз была под рукой.

И не то чтобы Василий был абсолютно никчемным бездельником, как это казалось некоторым его вредным соседям по норкам, но вот ни с каким конкретным ремеслом отношения у него никак не складывались. Процесс осмысления «генома целесообразности», как называл это сам Василий в минуты особого откровения, просто сковывал все его члены и абсолютно не давал полностью отдаться никакому новому делу. Хотелось хорьку Василию чего-то большого и захватывающего, а этого как раз не было. Мелкого и противного совсем не хотелось.

Сделав над собой невероятное усилие и все-таки заготовив на зиму сухих плодов, ягод и прочего съестного безобразия, Василий вдруг отчаянно загрустил. Напала на него старинная подруга и извечная беда — хандра сказочного Дальнего Леса. Своей противностью была она подобна хандре нашего несказочного мира, вот только в Дальнем Лесу была эта самая хандра особой, удивительно ехидного свойства. Но случайные встречи с хандрой не играли бы никакой роли, если бы не характер Василия. Он, несмотря на свое внешнее неброское изящество и небольшой рост, был весьма известным персонажем и даже подлинным героем сказочных мест.

А самой большой бедой Василия было то, что ему все давалось без особых усилий, но ровно столько, чтобы не испытывать серьезных жизненных проблем и неприятностей. Так бывает в жизни: что-то большое и настоящее ждет тебя где-то за углом, ждет долго и терпеливо, но у тебя все привычно и хорошо, а за окном моросит надоедливый и противный дождик-зануда, и очень не хочется выходить из теплой обжитой норки и искать что-то свое, может, и большое и прекрасное, но скрытое в туманной неопределенности где-то там, в пелене нескончаемого осеннего дождя.

Его сосед — ежик, совсем еще недавно покорно кряхтевший в соседней норке над очередным индивидуальным заказом на дизайнерскую котомку с неясной и странной мечтой о голубом небе, взял да и улетел навсегда в заоблачные дали. Нет, он не эмигрировал, подобно семейству американских бобров из восточной части Дальнего Леса, долго и упорно искавших своих родственников по всему миру и наконец обнаруживших родню на далеком североамериканском континенте. После продолжительной переписки они уплыли туда прошлым летом.

Нет, ежик просто стал выше границ и прочих земных условностей. Летает он где-то в облике большой и прекрасной птицы над землями сказочными и, похоже, горя не знает.

Тем временем в Дальний Лес и прочие королевства неизбежно должна была прийти зима. Наступало время ее ледовых феерий. Чуть раньше или чуть позже, но теперь уже это был вопрос самого ближайшего будущего. Таковы законы природы, неукоснительные даже для таких сказочных местах, как Дальний Лес и его окрестности. С приходом зимы жизнь неумолимо и драматически изменится. И хотя было еще довольно тепло, Василий живо представил, что снега заметут не только лесные дорожки, но заодно и его надежды и мечты. А без мечты жить никак нельзя.

Так бы и сидел хорек Василий в мечтательном ожидании неизбежных холодов в своей относительно теплой норке, да случайно залетела к нему в голову нехарактерная, а потому редкая мысль: уж не пройтись ли по лесу, не зарядиться ли природной бодростью да развеять хандру и меланхолию, пока еще тепло и не пришли снега, а потом с новыми силами заняться поиском подходящего высокого призвания. Вдруг придет какая-нибудь свежая идея.

С этим редким для него зарядом оптимизма вышел Василий на окраину леса, необычайно довольный своей решительностью идти навстречу судьбе. В последнее время нечасто у него было такое настроение, прямо как будто крылья невидимые выросли. Хорек Василий чувствовал огромный прилив сил и желание чего-то большого и непонятного. Впрочем, о чем-то грандиозном, вселенского масштаба он и не думал вовсе, мысли о судьбах неспокойного мира глобальной несуразности приходили к нему обычно после сытного обеда или бутылки березового сока.

Все было как обычно, но то ли само провидение, то ли нечто рангом пониже уже сделало ход конем в судьбе хорька Василия. Расклад изменился, хотя никто в Дальнем Лесу об этом пока не догадывался.

Так или иначе, но именно в это время случилась пренеприятная аномалия, настоящий рукотворный природный катаклизм в масштабах отдельно взятого сказочного Дальнего Леса и его ближайших окрестностей.

Несуразный по своей внутренней природе и уставший за продолжительный осенний сезон повышенной небесной плаксивости помощник бога дождя и прочих осадков Пафнутий замечтался о чем-то добром, благодатном и божественно высоком, что было весьма обычным делом для небожителей средней руки, и совершенно неожиданно поймал себя на том, что не заметил, как время затяжных осенних дождей закончилось. Пафнутий, то ли продолжая думать о высоком и вечном, то ли просто от полноты нахлынувшей на него всей гаммы разнокалиберных и противоречивых чувств, не остановил свой перст указующий вовремя и послал вниз лишнюю молнию среднего радиуса действия.

Огненный посланец небес, в свою очередь, удивленно озираясь вокруг и не находя привычного мокрого и суетного окружения говорливых глупых капель, неуклонно приближался к Земле, не запамятовав, однако, все-таки прихватить с собой обычное в подобных случаях звуковое громовое сопровождение средней громкости. Чтобы наземные жители всей окрестности Дальнего Леса поняли: мол, все-таки лечу к вам. Так вы уж не обессудьте за такую очевидную природную несуразность.

Меж тем Василий, выйдя на лесную дорожку и услышав гром, решил, что все это совсем неспроста. Не в его привычках было, вообще-то говоря, искать немудреные и доступные решения любых жизненных проблем. Вот и на этот раз он подумал, что все это, как пить дать, из-за глобального потепления и вредных особенностей климатического диссонанса. Было у хорька Василия предчувствие, что он столкнулся с явлением исторического и планетарного масштаба.

Да и вообще, дано было Василию мыслить крупными категориями. Нравился ему вот такой глобальный подход к жизненным проблемам. Простые и суетные каждодневные заботы обходили Василия стороной, не находя у философа и поэта Дальнего Леса должного понимания и поддержки. Зато особенно заковыристые и прочие несусветности просто притягивались к Василию, как к магниту природных несуразностей всяческих размеров и степени вредности.

Вспомнил Василий свой недавний визит к ученой сове Василисе. По правде говоря, общение хорька с Василисой всегда приносило ему большую пользу: Именно она была для Василия неисчерпаемым кладезем философских откровений и парадоксов, а также множества новых слов и выражений.

Всякий раз, проходя мимо западной оконечности леса, Василий заглядывал к ней и, если сова Василиса не спала, без стеснения, заходил, чтобы узнать что-нибудь новое. Вот и в прошлый раз услышал он про «диссонанс» от внезапно проснувшейся ученой совы, и так ему это слово ученое понравилось, что он теперь старался использовать его везде, где только мог. А тут как бы само собой нашлось долгожданное и логичное применение для слова столь диковинной красоты и загадочности. Только вот ведь какая незадача: никого рядом не было, а Василий страдал, если не мог поделиться внезапным откровением с какой-нибудь живой душою.

Обычно, в отсутствие собеседника, этап осмысления не по делу случившегося природного «диссонанса» растягивался у Василия примерно на полторы бутылки березового сока. Но тут произошло нечто необычное. Яркая вспышка озарила свод небес и окружающую хорька Василия окрестность. В то же мгновение почувствовал Василий, что и сам мир вокруг него изменился непонятным и чудесным образом. Причем хорек Василий даже и не понял поначалу, в хорошую сторону или в ехидно-противную. А виною всему был он, дар божий, а точнее, кусочек молнии, странным образом навсегда лишившийся своей престижной небесной прописки и упавший на землю из-за нелепой ошибки небожителя с незатейливым именем Пафнутий. Он и попал в философа и поэта Дальнего Леса — хорька Василия.

Совершая неблизкий перелет и озираясь по сторонам, кусочек молнии прикидывал варианты своего приземления и столько всего передумал, что даже раскалился от избытка чувств и затянувшегося сверх всякой меры мыслительного процесса. Ничего более подходящего для приземления и дальнейшей жизни, чем Василий, поблизости не было. Решил он, в конце концов, что быть для кого-то даром небес совсем неплохо. Намного приятнее, чем оказаться в болоте или попасть в старый пень где-нибудь на опушке леса. Или еще того хуже, просто пропасть со всем своим умом и талантом в обычной земле. И решил кусочек молнии выбрать Василия.

— Ты кто? — промолвил удивленный и разбуженный внутренний голос Василия, вдруг ощутив что-то новое и инородное. Он, как и всякий внутренний голос благородного происхождения, управляющий тонкой творческой натурой, был с рождения весьма капризен и самовлюблен. А в этот момент он был явно недоволен тем, что его благодушное и сонное блаженство внезапно пропало, растворилось. И все это из-за какой-то внезапно появившейся природной несуразности.

— Я… просто подарок… дар с небес, — быстро нашелся кусочек молнии.

— И в чем же силен ты, дар небес? — спросил внутренний голос Василия, поняв, что уснуть уже не получится и придется долго и нудно внушать этой поэтической натуре простые и холодные истины.

— Я расскажу потом то, что смогу. А ты пока ищи себя, просто знай, что теперь у тебя есть я, удивительный и редкий дар небес, настоящее чудо, — сказал кусочек молнии, сам удивляясь своей неожиданно проявившейся сообразительности.

Дар небес искренне не понимал, почему он должен быть в чем-то особенно сильным. Он устал от полета и своих дум и совершенно не представлял, чем же он знаменит, кроме того, что просто слетел с высоты. Поэтому счел за благо таинственно замолчать. Он справедливо решил, что быть посланцем небес почетно, и ведь не соврал ничего — а вдруг и в самом деле сермяжная правда в нем и он может принести хорьку невероятную удачу. А может быть, удача в нем самом. А точнее — в их неожиданной встрече. И принесет он счастье великое, не зря же послан. И с этими мыслями кусочек молнии абсолютно успокоился и пришел в состояние внутренней удовлетворенности. Чего нельзя было сказать о хорьке. Проснувшийся внутренний голос затевал очередной продолжительный диалог.

Василий, внутренним и очень глубоким чувством ощутив свой открывшийся нежданно божий дар, начал поиски применения своему новому небесному подарку. Не пропадать же новому таланту! Охватило его непонятное беспокойство и смятение. Показалось Василию, будто что-то большое и прекрасное ждет за порогом его норки и все не решается войти.

Так бывает в жизни и у людей, и у зверей: в душе каждого спит божий дар, спрятанный до часа заветного. Просто надо стукнуть по темечку или еще куда, чтобы помочь вспомнить про дар небесный и талант невиданный да и осознать свое истинное предназначение. Вот только не всем это удается.

Василий, меж тем, удивительным образом изменился. Намного меньше философствовать стал, появилась в нем какая-то уверенность в своем несомненно высоком и прекрасном даре. Ему даже показалось, что он с тех пор стал меньше пить березового сока, что само по себе было бы чудом. Понял Василий, что жить с даром тяжело и хлопотно, а по-прежнему уже нельзя. Вот только дар-то был скрытен и молчалив и никак себя пока не проявлял. Все больше и больше охватывала Василия какая-то непонятная, а потому особенно вредная взволнованность. А потом его охватило смятение: не знал он, что делать со своим даром. Совсем измучился Василий от этого. Что же это за напасть такая приключилась, думал он. И тут вспомнил, что живет он в особом, магическом лесу.

Решил Василий пойти за советом к норке Анфисе — все-таки настоящий маг, хотя и была у него на нее обида после истории с внезапно улетевшим навсегда ежиком, но больше-то в лесу из знакомых магических персонажей все равно никого нет. Да и степень вредности Анфисы не шла ни в какое сравнение с ее природной добротой, особенно если настроение хорошее и погода приличная.

На небосводе сияло ясное солнышко, что всегда в Дальнем Лесу считалось добрым знаком. Хорек Василий, собравшись с мыслями, пытавшимися убежать куда-то в чащобу, решился отправиться в долгий путь к самой восточной оконечности леса. И пока он шел в сторону Серебряного озера, все думал, как же ему рассказать все Анфисе. Но потом решил, что магический персонаж должен и так все понять.

Когда Василий зашел в уютный домик Анфисы, у нее на столе стояла тарелка с яичницей. Хотел было Василий начать разговор с народной мудрости про божий дар и яичницу, так удачно и к месту ему вспомнившейся, но поостерегся. Нельзя же сердить магического персонажа! Может, и есть в маленькой норке сила великая. Еще обернется волком или каким другим хищником и съест его вместе с вновь открывшимся талантом. Всяко случается в сказочных местах.

Анфиса же и не думала о магии или природных «диссонансах», хоть и не чужда была философии. Просто в эту минуту она была ужасно голодна. А всякому зверю, пусть даже и магическому, не грех подкрепиться. Солнце вон уже где, а во рту маковой росинки не было. Вся в заботах и трудах праведных.

Жителям Дальнего Леса и его окрестностей была известна такая исконно лесная примета: если пришел хорек Василий, то это надолго. Любили лесные звери этого странного поэта и философа, но далеко не всякий располагал временем, чтобы восхищаться глубиной его умозаключений, особенно когда зима не за горами. Анфиса же, несмотря на некоторую природную стервозность, свойственную всем мало-мальски отмеченным волшебным даром персонажам, и взрывной характер, присущий многим достойным жителям Дальнего Леса, равно как и прочих мест, была редким и благодарным его слушателем. То ли она чувствовала вину за давнюю историю с превратившимся в прекрасную птицу и улетевшим в далекие края ежиком-путешественником, то ли просто жалела этого немного нескладного и чудаковатого лесного философа.

Но чувство голода в этот момент было явно сильнее всех прочих. И сейчас она критически посмотрела на Василия и тяжело вздохнула, поняв, что спокойно доесть яичницу ей вряд ли удастся. Не дадут. С раннего утра ей морочил голову выдренок Константин с его внезапно нагрянувшими на Дальний Лес туманами и природными непонятностями. Теперь хорек Василий пришел как раз к утренней трапезе.

«Ну, гад такой, — недовольно подумала норка Анфиса, — как время подгадал!» И злиться на хорька Василия было глупо, и не злиться она не могла. Вот ведь напасть какая приключилась! Норка Анфиса только покачала головой, что хорек Василий воспринял как добрый знак. И не догадывался он, что у магических персонажей все не так, как у обычных зверей. Но Анфиса — это особый случай. К тому же, нравился ей Василий. Однако перекусить хотелось все-таки намного сильнее, чем долго и нудно рассуждать о высоких и непонятных философских понятиях или обсуждать его новую находку или напасть.

Норка Анфиса была вся в сомнении: ее недюжинный магический талант открыл ей, что попала в Василия молния среднего радиуса действия. Но вдруг это неслучайно совсем? Слышала она от многих, что ничего в мире не происходит случайно. Особенно в этих сказочных местах. Что есть какой-то неведомый нам замысел во всех природных сумасбродствах и безобразиях. Ведь очень может быть, что упавший кусочек обыкновенной молнии — знак особого волшебства.

Но, помимо всяких философий и волшебных знаков, занимала норку Анфису простая, практичная и удивительно приземленная мысль: если сказать этому чудаку, что у него особый дар, может, он и уйдет с этим вновь приобретенным безобразием надолго и трапеза продолжится. Уж больно аппетитно выглядела яичница!

— Знаю, — быстро нашлась Анфиса, все же надеясь доесть яичницу, которая была абсолютно к месту и времени, — вот даже и не говори мне ничего. Все про тебя знаю, ведаю и даже чувствую на особом, магическом неземном уровне. Но надо мне осмыслить такой природный феномен. Даже и не пытайся мне помешать, тебе же хуже будет. Просто наберись терпения. Иди садись на дальнюю лавку около окна и терпеливо жди, уж если пришел ко мне с такой явной несуразностью. Даже и не думай сейчас мне перечить. У меня сегодня критический магический день — так что лучше и не зли.

Василий подошел чуть ближе и молча сел на лавку. То ли на самом деле боялся он потревожить магическую и к тому же весьма голодную приятельницу в ее критический день, то ли нахлынули на него привычные философские раздумья и умозаключения, которые он счел за благо не высказывать Анфисе. Но, так или иначе, сидел он на удивление тихо. Не хотел мешать мыслительно-жевательному процессу Анфисы и счел за благо смотреть в окно на предпраздничный променад мирно бредущей по тропинке пары выхухолей.

Норка Анфиса, меж тем, пребывала в редком состоянии абсолютной умиротворенности. День начался удивительно хорошо. Проснувшись с первыми лучами солнца, Анфиса прогулялась до ближайшего озера, навестила семейство американских бобров, приехавших из заморских краев погостить в Дальний Лес. Затем она написала пару таинственных заклинаний, чтобы поддержать хорошую магическую форму и не забыть основы природного чудодейства. А потом прилетела сова Василиса, и они с удовольствием обсудили последние лесные события и новости окрестных королевств. В общем, с самого утра у нее было столь редкое и удивительное чувство, что жизнь удалась.

В конце концов, трапеза ведь тоже не сорвалась! И вот она, справившись с яичницей и почувствовав и запомнив это ощущение абсолютного блаженства, сытости и душевного покоя, удовлетворенно вздохнула и сказала первое, что пришло ей в голову:

— Вижу. У тебя новый дар прорезался.

— Ну да, — выдохнул Василий, мысленно соглашаясь с ней, — вот так и я думаю. В этом ты права. Только подожди, а почему это прорезался — не зуб ведь, поди. Был всегда у меня талант огромный, вот только мистически проснулся от климатического «диссонанса». Вышел я на улицу, а тут гром и молния, но без дождя, и внутренний голос мне говорит, что теперь у меня дар божий есть. Настоящий. Большой. Просто не совсем ясно какой, потому как только объявился, но дар определенно есть.

— Конечно, — подхватила Анфиса, — непременно дар. Не думай и не сомневайся. Ты еще только вошел, я сразу увидела: у тебя дар божий. Вижу его в тебе, но только очень широко вижу: ты — артист. Большой артист, прямо народный талант. А время для таланта ох как дорого. Так что иди и твори.

— А что творить-то? — смущенно промычал Василий.

От слов норки Анфисы что-то теплое и приятное затрепетало у хорька внутри, согревая все его существо. Как будто выпил он целую бутылку березового сока или даже две за раз. Мысль о поисках приложения таланта ушла сама собой. Вон оно как вывернулось все — артист. Глупо же искать какое-то там ремесло, если магический персонаж утверждает, что он артист! Вот только не проходила у хорька смутная тревога — что как-то странно все это и что же он будет творить?!

— Василий, — произнесла Анфиса с некоторым напряжением в голосе, увидев, что разговор неожиданно затягивается, запас ее терпения конечен, а хорька уносит по волнам самомнения и самовлюбленности очень далеко. Даже намного дальше, чем то место, куда ей хотелось бы его послать со всем его внезапно открывшимся непонятным талантом и такими понятными тревогами. — Ты смотри не вздумай даже испытывать мое терпение. Я же сказала уже, что вижу твой дар, как и все божественное, очень широко. Расплывчато и туманно. Таинственно. Говоря честно и откровенно, устала я от сегодняшних откровений и чудес. Иди и твори — а предмет искусства придет к тебе сам божественным путем и волею небесного провидения.

— Сам придет, да еще божественным путем? — удивился Василий.

— Сам, сам, — подтвердила Анфиса, выпроваживая Василия на улицу. — Иди и жди. Должен прийти твой предмет высокого искусства с минуты на минуту, недаром же у тебя такой катаклизм проклюнулся. Он на пути к тебе. А у меня сегодня еще полно дел. И сова должна прилететь с очередным важным сообщением, да и у выдренка Константина какое-то дело было. Прямо беда мне с вами!

Василий тяжело вздохнул и, выйдя из дома магической знакомой, медленно пошел через весь лес к своему жилищу. Меж тем норка Анфиса еще не совсем верила своему счастью: внезапно свалившийся на ее голову хорек со всеми его завихрениями, катаклизмами и талантами семенил по лесной тропинке и уже почти скрылся в глубине леса. И пока ее не отвлек очередной страдалец или искатель непонятных талантов, сочла она за благо заварить новую порцию чая и попробовать принесенное совой Василисой сладкое иноземное яство.

Василий, продолжая топать по старинной грибной тропе в самую глубь Дальнего Леса, искренне верил в то, что у него на самом деле есть теперь божественный дар судьбы. Он ждал, что объект для его творчества обнаружится с минуты на минуту. Вот только смутное подозрение, что он заплутал где-то на дальних подходах к Дальнему Лесу, не давало Василию никакого покоя. Решил хорек отправиться на поиски своего объекта искусства, привычно начиная с южной оконечности леса и опушек неподалеку от Серебряного озера, которое находилось почти прямо около порога домика норки Анфисы.

Василий шел необычно медленно, но ни у вековых великанов-дубов, ни у раскидистых говорливых тополей, ни у бесчисленных кустов с кисловатыми полумагическими ягодами никакой заплутавший объект не появлялся. Приходили и уходили знакомые хорьки и веселые мышата, промчался вечно куда-то опаздывающий работяга-олень. Бурый медведь грозного вида чуть не сбил его с ног, но затем мило улыбнулся и пожелал хорошего дня. «Не надо бояться тех, кто имеет грозный вид, — подумал Василий. — Надо бояться привычных и милых ехидн обоего пола…»

Выдренок Константин, свидетель того, как Василий наткнулся на бурого медведя, спрятался в кустах крыжовника. А когда все разрешилось мирно, выбежал оттуда и направился к норке Анфисе, чуть не сбив с ног Василия. Но вся эта суета ничуть не тронула хорька. Ведь его дар все еще мирно спал где-то у него в глубинах и пока не собирался ничего рассказывать о себе.

«Вот беда какая, — думал Василий, — иметь божий дар и не знать, какой именно. Да и предмет искусства не находится никак. Неужели навсегда заблудился на подходах к лесу? Вот ведь оказия какая!»

А внутренний голос тоже молчал, причем не от какой-то там особой внутренней вредности или бессовестной заносчивости. Нет. Все было гораздо проще: надоела ему хуже самых горьких орехов, заготовленных Василием на неуклонно приближающуюся зиму, эта история с внезапным даром. Гулял так Василий до самой темноты по закоулкам Дальнего Леса и его окрестностей, снова обошел все заветные поляны, навестил дальние вековые деревья-шептуны, но так и не нашел ничего подходящего. И было хорьку до обидного непонятно: скрывался ли всерьез этот самый загадочный объект искусства, полный несказанного коварства, или просто играл с ним в прятки.

Василий почему-то решил, что судьба должна послать ему какой-то дополнительный знак. В ту же секунду, прямо перед его носом пролетело что-то непонятное и шлепнулось прямо перед ним. Это был явно не божественный знак, а что-то вполне земное и дурно пахнущее. Где-то высоко над головой виновато прокрякала утка. То ли она сожалела о том, что свежий помет приземлился прямо перед носом хорька, то ли переживала, что не попала в него. Но так или иначе, хорек Василий уже хотел идти дальше по лесной дорожке, как вдруг увидел кусочек кожи. Именно из такой кожи ежик мастерил свои котомки. И проснувшийся внутренний голос, устав от скитаний по осеннему лесу, позвал Василия навестить жилище своего недавно улетевшего соседа.

Пройдя через знакомые опушки и наконец добравшись до западного комплекса норок, где когда-то жил ежик, Василий отчетливо вспомнил, что перед полетом тот оставил ему ключи от своего жилища. Давно он там не был, а ведь ежикова норка, не в пример его собственной малогабаритной, самая что ни на есть шикарная, с удобной просторностью. И решил хорек зайти и внимательно посмотреть, как там теперь обстоят дела. Может быть, придет какая-нибудь дельная мысль или особый знак проявится.

Зайдя в норку ежика Василий с грустью осмотрелся: все в ней было как при его друге, как будто бы ежик только-только вышел на минутку отнести кому-то сделанную на заказ котомку. Но он улетел навсегда. И тут хорек Василий увидел гору заготовленной для котомок кожи, запах которой так понравился ему тогда, в последнюю встречу с ежиком. Этот запах преследовал его много дней, а гора кожи даже иногда снилась ночами.

И тут к нему пришла неожиданная догадка: понял Василий, что вот он, его истинный дар, а ведь сколько раз проходил он мимо этой горы и не замечал, что если придать этой коже нужную форму, то она и станет предметом высокого искусства. И сколько ни отговаривал Василия его внутренний голос, уставший от поисков загадочного объекта приложения таланта, ничего не помогало. Сложно с творческой натурой, прямо напасть какая-то.

Василий в порыве вдохновения попытался достать заготовленную кожу, которая почему-то запрятана была в странного вида шкаф. В результате творческого порыва хорька шкаф ежика, и так не обладавший повышенной устойчивостью от переполнявших его кусков кожи, с грохотом упал, чуть не свалив Василия с ног. Хорек же, дорвавшись до обретенного предмета искусства, начал судорожно резать кожу и наклеивать ее на кусочки березовой и сосновой коры, которые нашел в дальнем углу норки ежика.

И так он шумел и кряхтел от творческого порыва, буквально сметая все на своем пути, что даже выдренок Константин из дальней норки прибежал посмотреть, кто там не дает ему спать: неужели ежик, устав от полетов, вернулся котомки делать?

Увидев Василия, перевернутый шкаф и разбросанную повсюду кожу, он просто оторопел. Никак не ожидал он от меланхоличного философа Василия такой прыти. Василий, меж тем, не замечал нежданного гостя и вдохновенно кромсал свежевыделанную кожу на чудные, странного вида куски неправильной формы.

Константин оглядел все вокруг и увидел нечто еще более поразительное и странное: на лавке торжественно лежала странного вида загогулина, назначение которой было выдренку абсолютно не понятно, — три небольших продолговатых кусочка кожи, тщательно прилепленные к березовой коре.

Задумался выдренок Константин, хотя и нехарактерно это было для него совсем. Вспомнил, что, забежав по дороге к Анфисе, он разузнал о каком-то небесном даре Василия, ни с того ни с сего открывшемся намедни. Вот только какой это дар, не знал никто. Но назвать то, что он видел, результатом этого дара он не мог. Вот если бы березового сока выпил бутылочку-другую, тогда, может, и увидел бы в этой сущей непотребности какое-то там искусство. А так ни высокого искусства, ни ремесла попроще даже и не видно.

Константин чувствовал острый запах свежевыделанной кожи, и первой его мыслью было, что, наверное, это надо нюхать. Выдренок недавно виделся с филином, известным своей ученостью. Он, как говорили в лесу, только в этой жизни филин. А в прошлом был то ли ученым, то ли умелым ремесленником. Но, так или иначе, филин наравне с совою был для выдренка Константина непререкаемым авторитетом во всех научных вопросах.

Именно филин и научил Константина рассуждать методом от противного. Порою даже от самого противного. Вот и сейчас Константин решил, что самое время его применить. Вспомнил он, хотя и с превеликим трудом, наставления филина: нужно выбрать явную несуразность, причем самую что ни на есть противную и пакостную. И вот от этой противности надо отталкиваться. Чем дальше оттолкнешься, тем ближе к истине. Одного не мог понять выдренок: почему это истина не может быть противной сама по себе.

Вспомнив все это, Константин решил, что, во всяком случае, это не еда. Вот уж на самом деле было бы противной несуразностью это съесть. Нет, съесть это точно нельзя. Но ведь и нюхать тоже противно. Значит, и от этого тоже придется отказаться. И тут зашел выдренок Константин в тупик, потому что все идеи применения увиденного на лавке оказались противными.

Напрягся Константин и вспомнил еще одну мысль, высказанную мудрым филином. Говорил он как-то, что если все кажется противным и оттолкнуться от него нельзя, то надо выбрать что-то наименее пакостное и считать это как бы правдой.

Константин даже вспомнил слово ученое — «аксиомия». Филин называл таким мудреным словом то, что конечно противное, но не очень и, по мнению ученого филина, сгодится на крайний случай за отсутствием более приятного. Посмотрел Константин еще раз на три кусочка кожи, да еще пришпиленные к куску березовой коры, и наконец пришла ему на ум такая аксиомия — на это определенно надо смотреть. Смотреть ведь на это чистой воды безобразие совсем не противно. Значит, правильно.

В прошлом году Константин видел, как ежик выводил подобные загогулины на песке и называл это как-то по-чудному. Так это еще более чудно, чем загогулины ежиковые, — наверное, это и есть дар Василия. Только неказистый какой-то для дара-то небесного. В конце концов Константин решил, что на то он и подарок — ведь как часто дарят нам всякую непонятную и совсем даже не нужную «неказистость», а принимать, меж тем, все равно приходится со всеми положенными знаками внимания. Подарок ведь — ничего не поделаешь. Не обижать же дарителя.

— Вот это мне определенно нравится, — через силу соврал выдренок Константин, глядя в упор на три непонятные загогулины и честно пытаясь не рассмеяться.

Мысленно он уже навсегда прощался со всякой надеждой получить новую котомку. Какие уж теперь котомки, если такое художество пошло! А про себя подумал, что теперь изведет этот мелкий и вредный хорек своим странным даром весь запас кожи, уж точно, и новые котомки мы только и видели.

Вот ведь гад какой, со своим вредным талантом!

По всему видно, что закончилось время дизайнерских котомок в Дальнем Лесу. Навсегда. Бывает же так: живет себе тихо помешанный на своих теориях поэт и философ и никого особо не трогает. И вдруг взбредет ему в голову шальная мысль, что у него особый талант. Вот тогда на самом деле надо ждать большой беды. Любил выдренок Константин вещи простые и понятные. А всякие такие художественные выкрутасы и творческие изыски на дух не переносил.

— Да уж, — ответил Василий невесть откуда прорезавшимся тоном знатока, — это произведение я назвал просто и изящно: «Три грации. Вера, Надежда, Любовь». По-моему, очень сильная вещь получилась.

— Это, наверно, «импрессия» такая? — с огромным трудом вспомнив слово, слышанное от улетевшего ежика, выдохнул Константин. — А вещь-то на самом деле очень сильная получилась, сермяжная. И вся в себе, словно несказанная красота. И, конечно, не лишено это все какого-то изысканно изящного налета. Подлинное искусство, вот. И, ни дать ни взять, самое что ни на есть оно.

Выдренок Константин окончательно запутался сам, не понимая, что говорит. Поэтому решил остановиться на слове «оно» и немного передохнуть. Из всей путаной речи выдренка в голове Василия запечатлелось неожиданное слово «импрессия», которое ему очень понравилось. Правильное слово, подходящее для его художественной методы. Поэтому все остальные словесные выкрутасы Константина хорек просто пропустил.

— Точно, — довольно сказал Василий, продолжая утерянную было нить разговора, — я и не знал, что ты так разбираешься в искусстве.

— Да, подлинное искусство видно сразу, — снова уверенно соврал Константин и начал отчаянно соображать, как ему усилить впечатление любителя изящных искусств и всяческих художественных безобразий и несуразностей. — Я смотрю и вижу, что вот эта, ну которая сбоку прилепилась, как бы на меня смотрит, — это настоящая любовь. Уж не спутаешь ее с аистом или птицей киви-киви.

— Точно, — довольно сказал Василий, — я так и думал, что любовь всякий разглядит. Поэтому, пораскинув мозгами, и начал с нее — уж очень сильная штука эта самая любовь. Но всякому художнику приятно, когда его искусство ценят и понимают еще при жизни. Признание окружающих — это великий знак подлинного искусства.

— Во как сказал! А какой знак-то?

— Специфический.

— Это как же понимать, переведи на наше лесное наречие да растолкуй!

— Это одновременно просто и сложно. Диалектика, знаешь ли Константин, во всей своей природной красоте и несомненной несуразности бытия. Обоюдоострая сущность. Метафизически индифферентно говоря…

— Не-е, — нетерпеливо прервал философа Константин, — прости, Василий. Но ты не туда начал переводить. Переведи на мой язык. Обычный. Лесной. Без несуразностей.

— Прости, не подумал я о твоей лесной сермяжности. Это только в искусстве и найдешь. В нашем лесу не встречается. То есть именно там, в искусстве, и больше нигде и не сыщешь. Потому и специфическим называется.

— Ну, понятное дело, — привычно соврал выдренок, — как же не понять. Это ведь что-то вроде шишки от елки. Тоже вещь особо специфическая. Только на елке и растет. На клене не появится ни в жисть. Если так смотреть, то в лесу у нас много чего специфического найдется.

— Ну да. Если тебе так легче представить, то, наверное, тоже правильно. Вроде шишки. Шишки по природе своей тоже специфические. Можно и так сказать. Занятный ты все-таки, Константин!

— Так разве плохо это? Занятным быть хорошо. И занятым тоже хорошо. Подожди, ведь еще одно слово сказал ты. Это вот как понимать, «сурмяжный»? Что это вообще-то?

— Это еще проще. Сермяжный, а никакой не сурмяжный, — вроде как самый что ни есть наш, лесной. Истинный, понятный и совсем немудреный. Вот.

— А вот это еще: что-то обоюдозаостренное. Это как? Растолкуй на нашем простом лесном языке. А то заковыристо все.

— Обоюдоострое… Это, грубо говоря, диалектика — и туда, и сюда. Вроде как и на земле, и на воде. Взять, например, бобра: живет и в воде, и на земле. В двух противоположностях сразу. Так и живет всю жизнь в этой своей диалектике.

Но тут Константин решил промолчать. Наверное, это случилось потому, что жизнь в двух противоположностях сразу вызывала у выдренка какой-то непонятный животный страх.

И все же последние слова Василия произвели на выдренка Константина совсем не такое впечатление, как памятные слова про народное признание для художника. Вот где впечатление было абсолютно неизгладимое и убийственно непонятное выдренку. Силился Константин понять, как это понимание может быть не при жизни, но бросил это вредное занятие и промолчал. И так постоянный мыслительный процесс, столь нехарактерный для Константина, изрядно утомил и напряг его до самой крайней невозможности. Понавыдумывали умники мудреных слов на нашу беду: и сами в них путаются, и нас всех путают!

А хорек Василий был удивительно горд тем, что даже выдренок Константин понял его экспрессивное произведение. «Все-таки понимает простой народ Дальнего Леса подлинное искусство, потому что нельзя не понять гениальное творение», — думал Василий и улыбался своим мыслям. Правда, о непонятной и далекой птице киви-киви он никогда не слышал, но все равно: ни одна птица не могла сравниться красотой и величием с его, хорька Василия, великим замыслом, смело воплощенным в нетленных творениях.

Выдренок Константин искренне проникся осознанием исторической важности момента и хотел сказать что-то умное и торжественное. Но боялся очередного словесного поноса Василия. Но и самому ничего особо толкового и торжественного на ум почему-то не приходило. Не был Константин великим оратором. Одни только междометия нестройными рядами сменяли друг друга в голове выдренка, а затем начали беспорядочно циркулировать и отчаянно проситься наружу. Он понял, что сейчас его может прорвать и сермяжная правда его соображений о творениях Василия просочится наружу, как фарш через отверстия в мясорубке. И тогда все может кончиться для него плохо. Совсем даже некрасиво и конфузно может получиться, а Константин ссориться с хорьком совсем не хотел.

Посмотрев еще раз на загогулину под названием любовь, выдренок Константин просто и рассудительно решил, что божий дар приходит и уходит, а ему еще жить рядом с Василием. Да и кто же ее знает, может, и такая любовь бывает, без бутылки березового сока не разберешь. Пожалуй, и двух бутылок на такую диковинную любовь не хватит. И если любовь была для него чем-то непонятным, то уж что за зверь такой под названием «импрессия», он вообще слабо представлял. До Константина не доходил глубокий смысл, который вложил в эти три свежевыделанные шкурки Василий. Если говорить абсолютно откровенно, то выдренок Константин совсем не находил никакого смысла в действиях Василия уже на протяжении долгого времени. Но соседские отношения надо поддерживать.

Выдренок подумал, что либо хорек опять перепил березового сока, что частенько с ним и раньше случалось и было для жителей Дальнего Леса и его окрестностей делом привычным, либо он в самом деле в этом мире чего-то не понимает.

В конце концов выдренок Константин, известный природной смекалкой, которая не раз выручала его в трудные минуты, нашел выход: сославшись на неотложные дела, он выскользнул от хорька. Меж тем Василий совсем не опечалился окончанию беседы с Константином, потому что приступил к созданию очередного нетленного шедевра.

Едва переведя дух от встречи с настоящим искусством, выдренок помчался на другой конец леса, чтобы рассказать об удивительных событиях единственному знакомому ему магическому персонажу — норке Анфисе. Уж она-то точно все сможет понять и доходчиво объяснить. Он так спешил, что, ворвавшись в домик Анфисы, столкнулся с ней в дверях. Норка, собираясь на свой обычный дневной моцион по берегу Серебряного озера, буквально вытащила его на улицу. Константин сбивчиво, своими словами пересказал Анфисе тот недавний разговор с хорьком Василием. Как только смог. Без особо мудреных слов, типа «обоюдозаточенного» или противоположности земной и водной жизни бобра.

Анфиса тяжело вздохнула.

— Вот беда какая с этими народными талантами из глубины Дальнего Леса и его окрестностей! — произнесла она, не выпуская выдренка из цепких лапок. — Ведь бывает же так: ударит кого-то случайная молния — и просыпается в душе спавший талант диковинный или дурь отчаянная и несусветная. Как повезет, смотря что Бог в ту душу при рождении заложил. Вот только чаще дурь встречается, чем истинный талант.

— А по мне, этот талант и есть самая дурь, — проговорил Константин. — Вот взять того же Василия: ведь изничтожит он почем зря весь запас ежика. Теперь мы кожаные котомки только и видели. Вот ведь какая дурь получается! И нет для меня никакой разницы между этим его новым безобразным талантом и подлинным сумасшествием. Талант талантом, да котомок больше не будет. А будет какая-то дурь нарезанная, которая только на выброс годится.

— Да, жалко, — согласилась с выдренком Анфиса. — Знатные у ежика получались котомки. Но все равно без ежика ничего не получилось бы. Уж больно сноровист он был в этом ремесле. А Василий совсем не такой. С его философскими вывертами не котомки делать, у него только закавыки и получатся. Он ведь больше рассуждать любит. Да…

Константин только вздохнул в ответ. Сам-то он ни на секунду не сомневался, что это и есть чистая дурь, но темен он был в вопросах высокого искусства. В глубине души у него закралось смутное сомнение по поводу такой изящной непонятности, как искусство вообще. Показалось Константину, что все искусство, вся эта долгая и кривая дорожка от самого первого наскального рисунка через черные квадраты до загогулин Василия и есть самая настоящая Дурь.

Ведь по всем сказочным понятиям был выдренок Константин еще молод да и по жизни слыл существом с незамутненным непонятными аллегориями и неземными фантазиями, практическим и конкретным разумением, без всяких там философий, катарсисов и божественных откровений. Настоящий трудяга, на таких все лесное сообщество держится. Тем и гордился немало. Да и березовый сок практически не пил. Ну разве что по особым праздникам лесным, дням рождения, дням ангела, именинам сердца, по поводу открытия сезона сбора ягод после лютой зимы, последней теплой недели осени и первого снега зимы. И всё. Больше ни-ни. Случались у него редкие приступы особо сильной тоски, которые без березового сока ну никак не проходили. Но это уж скорее лечение, а не выпивка…

— Долг у меня перед Василием, — сказала задумчиво и грустно норка Анфиса. — Обещала однажды я превратить его в состоятельного и работящего ежика, производящего котомки. Ну относительно богатого. Да вот только тогда у меня ничего не получилось, не смогла я тогда ничего сделать. То ли не хватило моей магии, то ли он сам не захотел. Это ведь такая тонкая материя — магия. Но, так или иначе, не получилось тогда. А теперь у него совсем крышу снесло, надо бы ему помочь. Раз не превратился хорек Василий в ежика, создающего дизайнерские дорогие котомки, так пусть художником будет. Все эти творческие натуры по природе своей немного сдвинутые, это ему по жизни как раз подходит. Все равно он, по правде говоря, кроме «импрессий» своих странного вида и непонятного содержания, и делать-то ничего на этом свете не способен. А так всегда при деле будет. Может, оно и лучше так. В искусстве — главное в нужную сторону направить и рекламу организовать.

— Вот ведь прямо диковинная напасть лесная с незамутненным коварством и несуразностью, — проникновенно произнес Константин, вспоминая мудреные словеса Василия. Он искренне надеялся, что вставил этот непонятный оборот кстати и ничего не перепутал в чудных словах, хотя и не совсем понимал, что именно они на самом деле означают.

— He-а. Не напасть совсем, ты что! И никакого коварства у нее нет, тем более незамутненного. Все у нее закручено да замутнено. Планида такая. А вот с тобой — сущая беда. Пообщался с Василием и набрался его словечек. Это же такая зараза, как туман. Заберется внутрь, и потом никак не выгонишь. Ты, выдренок, меня не путай. Напасть — это же совсем другое, конкретное. Знаю я одну напасть — она очень живая и в чем-то даже добрая и суразная. Захаживает она ко мне от случая к случаю на чашечку малинового чая.

— Это как же так?

— Ну да, заходит по делам магическим, когда зову. А чаще запросто, по-приятельски — чаю попить и заодно обсудить последние лесные новости. Она забавная и совсем даже не страшная. Дружим мы с ней. Она ведь для художников самое главное магическое существо. Слышал ли ты когда-нибудь про муз? Вот это она и есть, в чистом и натурально-художественном виде.

— Чудно как-то. Дружить с напастью нельзя. Напасть — это ведь такая вредность лесная. В общем, нечто из мира чудес и безобразий.

— Да нет никаких чудес и безобразий. И дружить с напастью очень даже можно и совсем она не вредность. Просто магия сказочных мест. Вот познакомлю вас. С напастью многие встречаются по жизни, просто не знают, что это на самом деле напасть и есть. То ее музой назовут, то просто напастью, то еще как. А это напасть и есть. Самое что ни на есть наше лесное магическое существо.

— Как это — встречаются?

— Ну, приходит она ко многим. Некогда мне сейчас тебе все растолковывать. Как-нибудь, будет время, расскажу и приглашу в гости. Это отдельная история. Напомни мне потом. А пока у нас много работы с Василием и его новым талантом.

Константин и Анфиса, по совету ученой совы Василисы, тоже жалевшей хорька Василия и неуклонно пополнявшей его словарный запас, стали рассказывать всем жителям леса и соседних королевств о внезапно открывшемся удивительном и необычном таланте хорька Василия.

Анфиса, скрепя сердце и чувствуя, как она в этот раз рискует, выпросила у Василия его главный шедевр «Три грации» и повесила его на самое видное место на кухне, главном месте всех важных разговоров. Гостям она по секрету рассказывала, что, если купить у хорька картину сейчас за корзину орехов, то через несколько лет она будет стоить не меньше двух ведер грибов и отборных лесных ягод, если вообще выпадет такая редкая возможность и удастся купить подлинное произведение хорька Василия. Г ости вздыхали мечтательно и соглашались. Аргумент с живым примером про два ведра работал безотказно даже для самых далеких от искусства зверей. Вот ведь какой парадокс: сказка сказкой, а экономические законы везде работают.

Разве можно ругать обитателей леса за неизбывную любовь к красоте подлинного искусства? Не так ли мы все, истинные любители и ценители высокого искусства, боясь показаться абсолютными невеждами, искренне и нежно, даже без намека на какое-либо притворство, восторгаемся черными и белыми квадратами в красивых рамочках и без оных. Кто же из нас, живущих отнюдь не в далеком сказочном лесу, успешных и состоятельных или всеми силами старающихся казаться такими, захочет вдруг опозориться в компании друзей?

А вдруг и вправду во вредной каждодневной суете просто не видим мы гениальное произведение в свеженачертанных загогулинах очередного непризнанного гения. На то и есть у нас друзья, поднаторевшие в высоком искусстве и всём, что около него крутится. А ведь нетленный шедевр рядом, прямо-таки рукой достать можно. Все еще доступен и прост, как правда искусства. Да и потом, если все вокруг так покупают — значит, что-то в этом предмете есть, и в будущем он целое состояние стоить будет…

Так или иначе, но зачастили к Василию жители Дальнего Леса. Не то чтобы всех сразу сразила наповал свежая струя таланта Василия, но вот захотелось им тоже приобщиться к его «импрессии» и высокому искусству.

Общественное мнение при умело и правильно выстроенной рекламной кампании и здоровой доле цинизма — поистине великая вещь. И после этого бума «импрессий» всякий из уважаемых членов лесного сообщества пытался что-то купить у хорька. Так и стал Василий очень быстро модным художником. Ходил он теперь по лесу медленно и степенно в новом малиновом берете и такого же цвета шарфе. А во многих норках и домиках Дальнего Леса появились на видном месте его разные «импрессии».

В сказочном Дальнему Лесу с недавних пор это стало хорошим тоном — взять да и повесить на самое видное место в домике вместо семейных портретов какую-нибудь модную загогулину работы хорька Василия или даже целую серию с авторской подписью. Эти сокровища непонятной формы на стенки вешают и потом ими любуются.

Авторские копии его первого шедевра «Три грации», первой серии из ста экземпляров, которые норка Анфиса сообразила заказать Василию, вообще стали раритетными. Так что Анфиса попросила Василия больше их не делать. Ну разве что по особому случаю, для соседей.

Выдренок Константин, обладая здоровой рабочей жилкой и практически полным отсутствием пустопорожних и только мешающих делу мечтаний, рядом с одиноким домиком Анфисы построил новый салон по ее проекту и тоже помогал жителям леса приобщаться к подлинному искусству. Анфиса часто захаживает туда, потому как, пока Василий посредством своих загогулин витает в высоких сферах, кому-то надо и коммерцией заниматься. Талант талантом, но домик Анфисы совсем покосился. Надо думать о новом. Да и зима уже не за горами. А она в этих сказочных местах особой добротой и мягкостью не отличается.

Только не бывает ни в нашем мире, ни у ни в Дальнем Лесу, ни даже в знаменитом Вестбинском королевстве, которое находится не очень далеко от сказочного леса, чтобы все были одинаково счастливы, благополучны и величаво-спокойны. Так уж устроена жизнь. Да и сказочный мир совсем не лучше.

Пафнутий где-то там высоко на небесах по-прежнему посылает вниз положенные молнии и разные плановые природные несуразности малого и среднего масштаба и дальности, и до сих пор страшно, нечеловечески и практически несказочно страдает — ведь он по нелепой ошибке спустил ту злосчастную молнию вниз, на Землю. Вот ведь какая незадача, просто неземная трагедия отчаянной ошибки и природной несуразности бытия. Ах, если бы знал, какой дар и талант спрятан в той, казавшейся самой заурядной стандартной молнии среднего радиуса действия и невзрачного вида, то точно оставил бы ее себе. Талант ведь лишним не бывает. Даже для небожителя.

Как часто нам кажется, что у всякого высоко посаженного волею судьбы или случая существа все мысли должны быть исключительно чистыми и возвышенными, даже почти божественными. А уж про небожителей и говорить нечего. Сплошное благолепие в замыслах и поступках.

Ан нет, если ты не бог, а например, его помощник по природным явлениям, то гложут тебя страсти. Кажется, что ты и не небожитель совсем, а простой земной червь. Не так уж высоко ты сидишь, чтобы избежать страстей земных. А к земным еще и неземные цепляются. Прямо чистая природная несуразность в душе типичного небожителя средней руки. Напасть, одним словом. Вот и сиди себе младшим помощником бога дождя и прочих осадков с туманными перспективами, по крайней мере на ближайшие триста лет, да и спускай молнии с громовым сопровождением, без всякого таланта и всеобщего признания…

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ

Счастье трудных дорог

Зиму ждали со дня на день. Терпеливо так ждали, как старого доброго знакомого, почти друга. Причем ожидание зимы охватило практически всех разношерстных и разноклювых, пищащих, рыкающих и крякающих аборигенов Дальнего Леса. И совсем не потому, что неторопливым жителям этих сказочных и благословенных мест надоела теплая осень. И даже не потому, что они привыкли к извечной смене времен и декораций вечной природы.

Конечно, не все жители Дальнего Леса испытывали к суровой зиме какую-то нежную привязанность, особую любовь или наивно связывали с ней трогательные и сокровенные ожидания. Просто было обидно: готовились-готовились к ней, дарами лесными запасались, одежду меняли, примеряли всё зимнее, чистили да латали, а лапландская гостья все никак не приходила. Словно нарочно игнорировала их снежная стихия: получалось прямо-таки какое-то странное коварство природного катаклизма в чистом виде и застрявшее в паутине времени слякотное межсезонье. Заплутала, наверное, зима где-то в отдаленных землях на подходах к Дальнему Лесу, нарушая всеобщий порядок, заведенный калейдоскопом смены сезонов. А может быть, просто не торопилась зима никуда. Может быть, таково было внутреннее убеждение повелительницы ледовых феерий. У размеренной и неспешной жизни есть свои приверженцы в сказочном мире Дальнего Леса, да и в нашем суетном измерении она тоже вызывает неизменное уважение многих.

А пока зимы еще не было, все повторяли слова хорька Василия о природном «диссонансе» и постоянно пополняли свои запасы. Благо еще не замело все лесные дорожки снегом и колючий ветер не начал расчесывать белые шубы деревьев на свой манер. Василий все бродил и бродил по лесу в новом малиновом берете и таком же малиновом шарфе, по-модному закрученном вокруг тоненькой шеи, в поисках вдохновения. Он вышагивал медленно и задумчиво, ненавязчиво показывая всем обитателям Дальнего Леса свое нежно лелеемое и возвышенное состояние творческого поиска и высокой духовности. То ли он на самом деле искал сюжет для новой серии своих картин или какой-нибудь инсталляции, то ли просто выгуливал свой очередной малиновый наряд и от души радовался нежданно затянувшемуся теплу уходящей осени.

Как всякий подлинный художник, он накапливал впечатления от быстротекущей даже в этих сказочных и порой таинственных местах. Вот только как эти яркие впечатления перетекали в чудные кусочки кожи на березовой коре — не понимал никто из жителей Дальнего Леса и его окрестностей. А понять и нельзя было — в этом и заключалась волшебная сила искусства хорька Василия. Нельзя объяснить всю глубину таинства подлинного народного творчества.

Но факт остается фактом: где-то к обеду он обязательно находил свое вдохновение, причем всегда в разных и часто весьма неожиданных местах Дальнего Леса. А уж как находит — так опять начинает нещадно кромсать заготовленную кожу, которую теперь ему дарили все жители леса. И наличие авторской загогулины от хорька, висящей на видном месте, считалось признаком хорошего вкуса. Да и по-прежнему, к радости норки Анфисы и хорька Василия, его загогулины пользовались популярностью как в Дальнем Лесу, так и в окрестных королевствах.

У выдренка Константина уже вошло в привычку по утрам, как только взойдет солнце, прогуливаться около вновь построенного художественного салона, где они с норкой Анфисой устраивали встречи с прекрасным, а проще говоря, показывали лесным жителям серии гениальных загогулин Василия. Продажа его творений шла на удивление хорошо. Норка Анфиса действительно напала на золотую жилу. А Константин даже перестал думать о заготовке продуктов на зиму. Его жизнь становилась легче, но тоскливее. Раньше, в суете каждодневных забот, он и не задумывался ни о чем. Не было видно никаких высоких понятий за набегающим валом невзгод и проблем. Но, словно по волшебству, невзгоды временно отступили, и Константин почувствовал, что чего-то в его жизни не хватает.

Так всегда и бывает: когда уходят ежедневные проблемы и заботы, то обычно приходит тоска неизбывная. И загрустил Константин не на шутку. Выдренок чувствовал себя на месте, когда надо было много и тяжело работать или заготавливать ягоды. А вот когда на Василия свалился дар небесный и, благодаря этому да расторопности Анфисы, осветило солнце неожиданного успеха и сытости, выдренок Константин абсолютно растерялся. Думать о каждодневном и будничном уже было не надо, а думать о высоком Константин просто не умел. Не приходилось ему, простому лесному жителю, сталкиваться с высоким лицом к лицу.

Заботы и сложности всегда были частью его жизни. И сейчас, когда тревог стало меньше, ему казалось, что кто-то просто отнял у него часть его мира. Вот беда какая! Но случается такое не только с обитателями Дальнего Леса. Как часто мы тщательно кутаемся в плед каждодневных суетных забот, используя счастливую возможность отложить вечные вопросы на потом. В огромных городах и маленьких поселках мы отчаянно торопим свою жизнь, не оставляя времени на то, чтобы задуматься и взглянуть на звездное небо. Понять, что же в нашей быстротекущей жизни главное, а что просто прилипло по дороге. Что ушло как прошлогодний снег и осталось только в памяти. Мудрость отстраненного взгляда и мужество осмысленного выбора недоступны бегуну на длинные дистанции до тех пор, пока он продолжает свой марафон. Это на самом деле сложно — остановить поток суетных забот и дел и задуматься о вечном.

Но абсолютное смятение внес в жизнь выдренка Константина пролетавший филин. Надо же было такому случиться, чтобы он, планируя над западной оконечностью леса, прямо над головой Константина, пробурчал где-то услышанную песню про неведомое «счастье трудных дорог». Даже и не думал филин, говоривший сам с собою, что кто-то еще его слышит.

Константин, по иронии судьбы лишенный всякой абстрактной мечтательности и общего философского взгляда на вещи, а потому понимающий все буквально и конкретно, а также считающий слова «катарсис» и «аллегория» совершенно грязными, непотребными ругательствами, сразу смекнул, что, может, и есть такое счастье, вот только где дороги-то те искать? Все окрестные лесные дороги он исходил вдоль и поперек много раз, и особого счастья они не принесли ему. Наверное, привычные и знакомые тропинки Дальнего Леса никак не подходили под поэтическое определение дальних дорог и не были достаточно трудными. И вообще, охватила выдренка с недавних пор какая-то смутная тревога и нетипичное для коренного жителя и труженика леса чувство душевной неустроенности и противности мелочных забот. Хорошо жилось Константину в лесу, но собрался он в путь, — ведь огромное счастье трудных дорог ждало его совсем рядом. Может быть, стоит оно где-то за поворотом, мечтая одарить выдренка неимоверной радостью или небывалой удачей.

Прослышала о небывалом душевном смятении Константина норка Анфиса и решила немедленно действовать. Пригласила она филина Егора на свой фирменный вечерний чай со свежим малиновым вареньем.

Зная характер филина, она приготовилась к трудному и нудному разговору. Но в этот раз все прошло на удивление легко: Егор, несмотря на свой тяжелый характер, был совсем неглупым. Он сразу все понял. Затянулась их беседе на целый вечер. Так или иначе, но решение пришло — надо спасать выдренка Константина от самого себя и его очередной напасти особой вредности. И делать это следует не откладывая. Практически уже на следующий день. Поэтому поутру, с первыми лучами неспешно восходящего солнца, столь редкого гостя поздней осенью в Дальнем Лесу, филин полетел искать Константина.

А день выдался как на заказ удивительно теплым. Филину Егору даже показалось, что вновь вернулось лето. Пролетая над окраинами леса, он даже удивился, что в такой ранний час обитатели Дальнего Леса не спят. Ему встретилось веселое семейство шумливых бобров, говорливые зайцы, ленивые и величавые медведи. Но он искал неугомонного выдренка Константина, который как будто сквозь землю провалился. Филин надеялся успеть застать его до того, как выдренок начнет собираться в дорогу на поиски своего нового невероятного счастья.

И вот, почти у самой южной оконечности Дальнего Леса Егор заметил выдренка. Константин сидел на широком пеньке и грелся на осеннем солнышке. Но когда филин подлетел ближе к выдренку, то с огромным удивлением увидел, что Константин занимается чем-то абсолютно нетипичным для себя: он сидит на пеньке с печальным видом и… думает. Удивленный таким состоянием выдренка филин подлетел совсем близко к лесному мыслителю и сел рядом с ним.

Сидели они молча долго-долго. Филину Егору показалось даже, что прошла целая вечность. Хорошо так сидели, душевно. Иногда это на самом деле полезно — просто посидеть и немного помолчать. О жизни, о судьбе.

Наконец филин заговорил:

— Вижу, ты крепко задумался. Можно прямо так и сказать, что ушел глубоко в себя, практически с головой утонул в задумчивости. Счастье, брат выдренок, это на самом деле такая штуковина, что ее за хвост-то и не ухватишь. Сложно с ним, сложно без него. Это мне хорек Василий намедни сказал — говорит, что парадокс какой-то. Но придется все эти высокие думы отложить до следующей оказии — проблема у нас нарисовалась. Вот какая незадача: закончилась у нас березовая кора, да и выделанной кожи мало осталось. Дело к зиме идет, да и у таланта нашего Василия запас для всех его новых безобразий заканчивается. Я стар стал, мне-то не донести всей заготовленной коры и кожи. А вот дорогу показать смогу.

На том и порешили: принесет выдренок запас березовой коры да выделанной кожи, а потом уж и на поиски своего счастья, заплутавшего на дальних подступах направится.

И неспешно полетел филин на дальнюю заимку к заброшенному домику охотника. А выдренок пошел за ним. Бодро так сначала пошел, насвистывал чего-то там себе даже. Потом шел молча. В результате вообще еле доплелся до порога старого заброшенного дома охотника. Устал выдренок Константин просто смертельно. С ног валился.

А филин, лишь присев на крышу полуразвалившегося от времени охотничьего домика, изрек:

— Не можем мы здесь долго отдыхать да чаевничать. Хотя, скажу по правде, душевно здесь, красиво и как-то особенно покойно. Чувствую я каким-то непонятным образом, что с далеких гор надвигается к нам настоящий ливень. Хорошо бы нам до дождя успеть. А то застрянем здесь надолго. Эти места таинственны и пустынны. Хотя и в лесу, а как-то неуютно мне здесь, да и ни к чему задерживаться в непогоду.

Хотел было выдренок Константин возмутиться, да вспомнил что дал слово. А слово настоящего выдренка дороже всего на свете. Вздохнул он тяжело, но, увидев кучу заготовленной коры и кожи, аж присвистнул. Но делать-то нечего — надо тащить все в Дальний Лес, как договорились.

Обратный путь показался выдренку почти бесконечным. Дорога, как будто специально издевалась над ним — вытянулась на пару лишних километров, забежав на окрестные пригорки, попетляла по лестным полянам и в конце концов поднялась на отчаянно высокий холм. Показалось Константину, что вредная дорога сделала это специально, чтобы затем со стремительной крутизной спуститься в самое глубокое ущелье к ручью, немало поплутать по низине, обогнуть озеро и снова резко направиться вверх по западному склону в самую чащобу. К тому же, посередине пути кусочки кожи, которые, по мнению выдренка Константина, обладали немалой дозой вредности, стали выпадать из общей кучи и Константин вынужден был останавливаться и собирать их опять.

И как раз примерно там встретили они почтальона — сороку Фиониту, редкой стервозности сказочного персонажа. По правде говоря, никакой сказочности в Фионите отродясь не было. Одна сплошная вредность и несказанная, не имевшая ни начала ни конца, бесконечная в своей несуразности лень. Так уж случилось, да что в лесу просто нужен был почтальон, вот и пригласили ее, на свою беду, в Дальний Лес. А вот ей в этих местах жилось хорошо, спокойно. Одна беда — работа нервная.

Фионита, сорока средних для довольно мелкой птицы лет и еще более средних умственных способностей, имела удивительную черту характера, можно сказать талант: умела она уговорить своих редких друзей и множество знакомых сделать работу за нее. Вдобавок к этому она могла заморочить голову любому. Вот и в этот раз, узнав, что выдренок Константин направляется к домику норки Анфисы, она, долго и нудно рассказывая о проблемах с королевской почтой соседей, посетовала, что у нее много работы и придется норке ждать каталог Василия с заказами из Вестбинского королевства еще очень-очень долго. В конце концов к поклаже выдренка Константина добавился новый каталог творений Василия с заказами из окрестных королевств. Это были два тяжеленных фолианта, которые нельзя было просто выбросить на обочину. Выдренок и представить не мог, что популярность непонятных загогулин хорька Василия вот так ляжет тяжелым бременем на него, а делать-то нечего. Очень хотелось ему бросить эти тяжеленные книги, а нельзя. Он ведь обещал их доставить. А сорока, меж тем, сразу после нежданной встречи с Константином полетела в модный лесной салон чистить перья новыми патентованными средствами: нельзя ей с грязными перьями летать, по статусу почтового работника не положено. Самой-то почиститься и причесаться по последней моде уже лень: как салон открылся, так и зачастила Фионита туда, воображала такая!

А дорога и вправду словно специально изощренно издевалась над выдренком. Каким-то непонятным образом она снова резко спустилась в горную расщелину, к самому роднику. Не выдержал Константин такого природного коварства, решил передохнуть у родника перед очередным затяжным подъемом, да и пить уже очень захотелось. Дорога еще предстояла ох какая длинная— почему бы не передохнуть немного. А тут как раз родник. Всё под рукой.

У самого родника сидела какая-то странная и совершенно незнакомая птица, что в сказочных окрестностях Дальнего Леса совсем не редкость. Богата земля Архипелага Сказок на нежданные и удивительные встречи. Была эта птица очень похожа на цаплю, вот только стройностью, мягко говоря, совсем не отличалась. Толстая такая цапля, после невероятно сытного обеда или ужина. А может быть, и того и другого вместе.

— Ты кто? — спросил Константин, с явным удовольствием и немалым облегчением сваливая свою нелегкую и противную поклажу на траву. — Выглядишь какой-то не нашенской и прямо-таки несуразной. Вроде бы птица, а вроде и нет!

— Это совсем даже неважно, — спокойно и с достоинством ответила птица, оглядев Константина быстрым насмешливым взглядом. — Ты можешь думать обо мне как об оракуле, если так тебе будет проще понять смысл того, что я собираюсь тебе поведать. Сам ты несуразен, как выпь, а я птица весьма даже почтенная и суразная. Вот только суразность эта — особая, не тебе о ней судить.

— А это что такое — оракул? Диковинные и толстые птицы, вроде тебя, к нам не залетали еще.

— Глуп ты, однако, выдренок, глуп безмерно. Да ты не переживай, это совсем не страшно. Так жить намного легче и удобнее. Ты меня не знаешь, что к лучшему. Да и не надо. А вот я тебя знаю. Пролетал тут совсем недавно старый филин, много чего интересного рассказал о тебе. Ты ведь и есть Константин, выдренок из Дальнего Леса. В погоне за диковинным и нездешним счастьем ушел неизвестно куда по немереной глупости своей. Ну и как, досталось тебе хоть немного счастья на дальней нескончаемой дороге?

— Сама ты глупая, птица-оракул с глазами выпи болотной, — беззлобно и устало произнес выдренок. — А счастье, оно ко мне все одно придет. Не денется никуда. Вот передохну малость и пойду дальше. У меня все надежно и по плану, без всякого волшебного ехидства.

— A-а, ну так жди свое «одно» счастье по плану. Только уж поверь мне: смотри, из родника ни капли не пей, — очень тихо и отчетливо проговорила птица, — не для тебя он. Из этого родника пьют только истинно счастливые, кто не по плану, а по судьбе. А ты, болезный и глупый, все еще в поисках своей запланированной удачи. Смотри сам, но если из этого родника попьет тот, кто еще не нашел своего счастья, то мгновенно превратится в дерево. Вот если чувствуешь себя счастливым, то можешь спокойно пить. Но я советую тебе не испытывать судьбу.

— Глупости какие, — возразил Константин, но в душе его от тихого и зловещего голоса птицы что-то екнуло и разбудило странную тревогу и беспокойство. Выдренок Константин прогонял это тревожное и непонятное чувство, но оно не уходило.

— Ага, конечно глупости, несусветная чушь и коварные происки. Даже и не думай об этом. Забудь все, что я тебе говорила. Выдр вон сколько развелось вокруг: просто куда ни кинешь внимательный взор, так обязательно и увидишь выдру или выдренка. Чистой воды выдра теперь совсем не редкость в наших местах. А уж выдренок, считай, под каждым кустом сидит. Весь Дальний Лес и соседние королевства полны выдр различного размера и степени ехидности. А деревьев в этом благословенном оазисе у родника не хватает. Вот смотри: у меня тут как раз тени не хватает. Беда просто с тенью. А точнее, без нее. Да и воздух меняться стал — ведь всякий зверь лесной стремится его испортить и выдохнуть всякую гадость. На всех чистого воздуха не напасешься. Кстати, деревья, чтоб ты знал, воздух очищают. Так что не переживай — на доброе дело пойдешь, главное — нужное. Совсем не зря превратишься в растение придорожное. Это твоим жизненным подвигом будет. Обещаю, что я буду тебя только добрым словом вспоминать. Ты реши, кем ты хочешь быть — кедром или дубом. И встань, если не трудно, чуть дальше. Шага эдак на три-четыре правее от меня. А может быть, и на все пять. Главное, не гнись, тогда точно высоким деревом станешь. Красивым и основательным. Ты ведь любишь все простое и основательное. Так что дерево — самый логичный для тебя выбор. И мне огромная польза — тогда тень точно в нужное место попадет.

— Вот уж нет. Забирай назад свое доброе слово. А еще лучше — засунь его куда подальше. Ни в какое дерево я превращаться не собираюсь, и вспоминать меня никак не надо. Вот ведь глупость какая несусветная! — не на шутку разошелся Константин, видно, задела его лукавая и ироничная птица за живое. — Послушай, почтенная курица, ты ведь специально весь этот бред придумала, чтобы меня позлить? Нарочно ведь сказала мне эдакую пакость.

Но ответить выдренку было уже некому — птица неожиданно исчезла, и он снова остался один на один с загадочным родником. Константин внимательно огляделся вокруг и увидел два высоких дерева, стоящих неподалеку от родника. Сначала он не обратил на них внимания, но теперь его охватил настоящий страх. Показалось ему, что эти деревья около родника когда-то были такими же самоуверенными странниками, которые по глупости своей считали себя абсолютно счастливыми и решили испить воды из этого вредного и магического родника.

Он подумал: а что если птица, похожая на болотную выпь после сытного ужина, сказала правду? Вдруг на самом деле есть в природе нашей сказочной такое несуразное и зловредное колдовство?

Превращаться в дерево, будь то дуб, кедр или любое другое молчаливое изваяние, и навечно оставаться здесь ему очень не хотелось. Решил выдренок Константин набрать воды из родника в особую непромокаемую котомку, которую он прихватил с собой, и пока пойти дальше. А там видно будет. Наверное, просто это место неправильное. Надо пройтись и подумать.

Константин, тяжело вздохнув, взвалил на плечи свою поклажу и пошел в сторону Дальнего Леса. Домой.

И не догадывался он, что за каждым его шагом внимательно наблюдали две пары насмешливых глаз. Норка Анфиса и филин сидели поблизости, в соседних кустах, и с интересом следили за каждым шагом выдренка. Не то чтобы Анфиса сомневалась в силе своей магии, но интересно было посмотреть, как все это сработает. Бывает так, что и обычная вода становится волшебной, если грамотно заговорить ее. Анфиса, не чуждая миру магии и колдовства, совершенно точно знала, что слова материальны. Тем более в таких сказочных местах. Филин, который был далек от магии, тоже с интересом ждал, как себя поведет Константин.

— Ничего из этого путного не выйдет, — пробурчал по привычке филин, — я просто уверен, что никогда не сработает это против Константина. Ты уж поверь мне. Глуп он неимоверно, но не так уж доверчив. Да и птица у тебя какая-то странная наворожилась. Ну что это за уродина! Ты бы чаю меньше пила перед заговором. Ведь что получилось: вроде и цапля, а вроде и нет. Как-то ты не постаралась в этот раз.

— А вот и сработает, — возразила норка Анфиса. — Определенно, даже не сомневаюсь. Он уже сейчас поверил. Посмотри, пить из родника отказался. А было бы интересно его превратить в дерево. Получился бы красивый дуб или липа. Ну да ладно… Вот поверь мне: как только он лес родной завидит, так и выпьет родниковой воды. Вот увидишь. А по поводу птицы? Ну что тебе сказать — ведь это импровизация, и, по-моему, очень даже милая. Да только случаются мелкие несуразности и при самой прекрасной задумке. Оно, может, и лучше — есть в ней какой-то шарм необычного и таинственного. Запоминающийся образ получился.

— Не знаю птицы с таким чудным названием в наших местах. Похожа на цаплю, но гораздо толще. Как ты ее назвала-то?

— Импровизация. Только это вовсе не птица, — начала было объяснять Анфиса, но вовремя остановилась и решила для ясности и краткости упростить ответ. — Ты последнее время начал мне Константина напоминать, а жаль. Ну да ладно, это я так, к слову пришлось. А импровизация, знаешь ли, это такой прием в искусстве. Она каждый раз новая и непохожая на другие. Типа загогулин Василия, но бестелесная и изменчивая сущность. Вот. Ну, это я тебе так, в двух словах объясняю. Упрощаю для краткости и простоты разговора. Я же тебе не хорек Василий, чтобы лекции про разные мудреные слова читать.

— Даже и не знаю, я к импровизациям твоим не привычен, — не унимался филин. — Но уж больно просто все, а образ, как ты называешь это получившееся сущее природное безобразие, какой-то очень уж упитанный вышел. Очень даже телесный. Надо было тебе колдануть чуть-чуть получше, что ли. А может быть, следовало тебе еще какую-нибудь особо точную и большую магию сотворить.

— Большая магия всегда проста, — уверенно парировала Анфиса тоном знатока волшебства и конкретных магических дел, — уж такая исконная природа всякого подлинного колдовства. И не спорь со мной.

Филин при этом уже сам смекнул, что спорить с лесным магом о природе колдовства себе дороже, и лишь вздохнул в ответ. Да и почувствовал он, что норка Анфиса не в духе.

Меж тем выдренок Константин весь пребывал в страшных сомнениях. И пить хотелось, и в дерево превратиться страшно боялся. Вот ведь незадача какая — трагедия выбора во всей ее несуразной вредности. Будучи в расстроенных чувствах, он устало брел по дороге. И казалось, не будет ей конца.

Но вот за очередным поворотом извилистой дороги появились знакомые очертания западной оконечности Дальнего Леса. Истинным счастьем было для выдренка увидеть старый раскидистый дуб, с которого начинался его родной Дальний Лес. И когда показался новый домик Анфисы, Константин так обрадовался, словно увидел свой собственный. Даже поклажа его стала вроде намного легче, чем раньше.

И захотелось ему выпить родниковой воды. Достал он котомку с родниковой водой и, собравшись с духом, отпил немного. Подождал мгновение, выпил еще и еще. Ничего не произошло! И подумалось вдруг ему, что счастье уже пришло — не превратился же он в дерево. Значит, он на самом деле счастливый.

Понял он наконец, что истинное счастье — это то, что у него всегда было, но он его почему-то не замечал. Так уж устроена жизнь: сложно оценить то, что имеешь с рождения. Кажется, что так было всегда и всегда будет. Друзья, к которым можно обратиться за помощью и советом, разделить неожиданную радость и нежданную печаль, к которым можно заглянуть на огонек и согреться малиновым чаем, а душу отогреть откровенным разговором. И конечно, особое удовольствие можно испытать на излете трудного дня в дружеской компании, где сам собой облегчается груз каждодневных забот и забываются проблемы за кружкой фирменного напитка Дальнего Леса — березового сока, и плавно течет разговор о великом искусстве, привычном ремесле или вечно переменчивой погоде. Нет в этой чудодейственной жидкости особо тонкого аромата или изысканного вкуса, но любят эти слезы белоствольных красавиц аборигены Архипелага Сказок.

А еще, истинное счастье — вернуться домой из путешествия по далеким и неласковым местам. Вернуться туда, где тебя ждут и приветливо светятся окна дома. И совсем не всегда нужно пускаться в дальнюю дорогу для того, чтобы ощутить такое близкое и понятное счастье.

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Ночные разговоры о любви

Осень окончательно и бесповоротно прощалась с Дальним Лесом. Уже много раз она порывалась уйти в другие края, повинуясь извечной неизбежности всеобщего закона смены сезонов, но всякий раз этой мудрой королеве времени прощального тепла, созревших плодов и пронизывающих ветров казалось, что можно задержаться еще ненадолго. Но теперь, раздарив остатки теплых дней, уже на самом деле было пора отправляться в дорогу. Насмотрелась она на замысловатые узоры калейдоскопа разноцветных листьев, наплакалась с говорливыми струями проливных тоскливых дождей над странностями судьбы, которая бывает длиннее любви, подарила еще немного солнышка жителям Дальнего Леса. Но все в этом мире, однажды начавшееся, обречено закончиться.

Теперь уж точно, расставались они до следующего года. Осень терпеливо и с надеждой ждали уже давным-давно в других сказочных и далеко не сказочных краях, и потому грусть ее была, по большей мере, светлой. Но все равно: каждый год прощалась и каждый год грустила. Такая уж, видно, планида у осени — приходить после изнуряющей жары лета и, даря еще немного прощального тепла, закружить круговорот щемящих и светлых мелодий и провести нас по извилистой тропинке времени вперед, в снежную фантасмагорию зимней сказки.

Ветра из семейства Голдстрим разносили по всем уголкам Дальнего Леса и его окрестностей мелодичную и негромкую осеннюю песню, где печаль расставания чередовалась с веселыми воспоминаниями о лете. А еще в песне звучала надежда на новые встречи, которые несомненно еще впереди. И потому была эта мелодия удивительно светлой. Жителям Дальнего Леса и его окрестностей в самом деле было грех жаловаться на прошедший сезон: и урожаем лесных даров их природа в этот раз совсем не обидела, и талант хорька Василия внезапно открылся и ярко засиял благодаря нежданной природной несуразности да невольной помощи небожителя — помощника бога дождей и прочих осадков нелепого заоблачного жителя Пафнутия. Он, бедолага, до сих пор еще не отошел от этого неожиданного и страшного конфуза. И не будь Пафнутий небожителем, несомненно убежал бы в дальние страны во внеочередной отпуск. Но тем, кто обретался при небесной канцелярии, внеочередной отпуск не предоставляли.

Жизнь продолжалась, и обитателей Дальнего Леса ожидали новые необычайные приключения, а также непредсказуемые и удивительные встречи.

И вот однажды, во время начинающегося межсезонья, в конце суетного дня и почти перед самым заходом уставшего солнца, пролетая над дальней опушкой самой западной оконечности леса, увидела сова Василиса какие-то листки бумаги, ими играл пролетающий мимо шаловливый западный ветер из семейства Голдстрим.

Что-то в них заинтересовало Василису: захотелось ей посмотреть, что это за листки такие. То ли заезжие охотники, пировавшие в этих сказочных местах, за собой не убрали, то ли из сумки сороки-почтальона при неудачном и рискованном вираже стремительного полета что-то выпало. Как увидела сова Василиса эти листки, так сразу и вспомнила сороку Фиониту, местную сплетницу и почтальона, особо добрым словом.

Надо заметить, что в дополнение ко всем своим многочисленным талантам и умениям сова Василиса могла очень быстро найти для каждого доброе или особо доброе слово, что редкость даже в сказочном Дальнем Лесу. В нашем мире про таких говорят «за словом в карман не полезет». Это в полной мере можно сказать и про Василису, с той лишь существенной разницей, что карманов у нее отродясь не было. Уж так заведено у всех сов, особенно у тех, которые волею изменчивой и странной судьбы или игрою особо отчаянного и непредсказуемого случая обитают в волшебных и таинственных местах Архипелага Сказок. Причем это удивительно доброе слово, умело найденное совою, всегда оказывается к месту.

Но, так или иначе, взяла сова листки бумаги и полетела на огонек к норке Анфисе, известной любительнице различных тайн, загадочных историй и толстенных исторических романов, щедро приправленных любовной интригой. Вечернее чаепитие у норки было известным ритуалом в Дальнем Лесу. Оно нравилось многим зверям, удостоившимся особого приглашения.

Прилетев к Анфисе, сова вместе с хозяйкой расположилась на просторной кухне в ее новом домике, который та построила благодаря буквально нескончаемому потоку загогулин Василия, напоминающему долгий осенний дождь перед приходом зимы. Ну и конечно сказался неожиданный талант норки Анфисы продавать жителям Дальнего Леса кусочки кожи, пришпиленные к древесной коре как подлинные сокровища народного искусства. Даже если они сами и покупать не хотели.

Знали друг друга сова Василиса и норка Анфиса совсем недавно. Однако сдружились так, что, казалось, дружат с раннего детства. Да и домик Анфисы стоял как раз на пути от заброшенной делянки старого охотника в чащобе леса до жилища Василисы над новым комплексом благоустроенных норок самых состоятельных жителей Дальнего Леса.

Василиса рассказала о своей недавней находке. Развернув и расправив эти листочки, она бегло пробежала глазами по строчкам и тяжело вздохнула. Оказалось, это странная история об игре чувств. Сова читала про себя и качала головой, жалуясь на почерк и совсем некстати расплывшиеся буковки.

Пока сова расправляла листки да разбиралась, что же там такое написано, норка Анфиса заварила еще малинового чаю. В этот раз ей лень было зажигать огонь, да и спички куда-то задевались.

Поискав спички и не найдя их около себя, Анфиса вынуждена была подогреть чайник магическим образом. Так что лень в Дальнем Лесу — это великий двигатель магических вещей.

Сова Василиса поняла, что ей повезло. Любила она наблюдать за магическими опытами своей подруги. Как творческой и тонкой натуре нравилось Василисе все особо чувствительное, подернутое дымкой таинственности и налетом истинного, практического волшебства.

Любила она смотреть вблизи на дела магического свойства, хотя в действительности все выглядело весьма буднично и безо всяких чудесных и таинственных превращений. Норка Анфиса положила свою лапку на чайник, потом подняла ее строго вверх над чайником. Никаких магических слов не понадобилось. Норка просто направила часть своей внутренней энергии на разогрев. Простенько, но со вкусом. Правда, если чуть передержать, был риск разнести чайник на мелкие кусочки. Но в этот раз все обошлось без особых происшествий.

Анфиса, меж тем, удобно устроилась на стуле, довольная, что короткий сеанс практической магии с ее видавшим виды чайником так удачно получился. Как и всякий истинный кудесник, норка Анфиса любила слушать различные истории, особенно про невероятную любовь и страдания. Нравились ей сильные чувства в разумных и умеренных дозах читаемых романов.

— Ну вот, с чайником удачно получилось. Что ни говори, а магия в безопасных пределах — это великая и полезная вещь для жизни в нашем Дальнем Лесу, — довольно сказала норка. — Давай уже свои истории про любовь.

— Истории эти совсем не мои, — заметила сова Василиса. Потом поправила перышки и добавила: — Но мне, откровенно говоря, очень даже нравятся. Душевно так все написано, чувственно.

— Давай уже, читай свои душевные и чувственные истории, не томи.

— Анфиса, имей терпение. Ну ладно, слушай. И не взыщи, если в этом басурманском почерке какое-нибудь слово не разберу.

Сова Василиса, не торопясь, отпила малинового чая и решила получше устроиться. Она поднялась со своего места, принесла подушку, положила ее в кресло. Снова усевшись, она явственно ощутила, что стало удобнее, мягче. Но все равно чего-то ей явно не хватало для полного счастья. А читать длинные истории про любовь или еще какие-нибудь приключения, испытывая дискомфорт, сова просто не могла. Она привстала со своего кресла, отщипнула диковинного сладкого яства, поставленного норкой Анфисой на стол.

Не разобрав, нравится ей вкус или нет, сова не остановилась, пока не съела все до последней крошки. Она никак не могла до конца распробовать: на самом деле это настолько вкусно или ей только кажется. Но лакомство неожиданно закончилось, и, придя в состояние сытого удовлетворения, смешанного с некой долей конфуза, Василиса наконец успокоилась.

На нее снизошло откуда-то сверху вдохновение читать истории. Она взяла листки и начала медленно читать вслух, растягивая слова. Норка Анфиса тяжело вздохнула. Она с удовлетворением подумала, что это хорошо, что ей наконец удалось вернуть сову Василису в творческое настроение. Вот только жалко, что для этого пришлось пожертвовать диковинным яством, но настоящее искусство всегда требует жертв. Потом она вспомнила, что в шкафу еще осталось немного восточных сладостей. С этой мыслью норка Анфиса окончательно успокоилась и настроилась на особо лирический лад. Уже через несколько мгновений Анфиса положила голову на передние лапки и принялась внимательно слушать первую историю. А заунывный и негромкий голос Василисы уже переносил их в далекую страну, в зимний сезон чудес. Сквозь туманную дымку прошедших лет эта подлинная история кажется настоящей новогодней сказкой.

…Произошло это в обычный, отнюдь не високосный год в дальнем пригороде огромного, никогда не спящего города. В тот год нежданно случилась лютая зима, на лапландский манер, со стремительными всплесками бесконечных снегопадов. Белоснежная феерия на самом деле была редкой гостьей в тех относительно теплых краях дождливых зим. А местные старожилы совсем не расстраивались такому природному феномену и не обижались на Всевышнего за подобные капризы. Они радовались наступающему веселому и праздничному сезону зимнего волшебства…

Однажды кто-то из великих философов сказал, что часто мы подобны бутерброду: что в нас с раннего детства заложили, то мы, с видимым удовольствием или невольным сожалением, и носим всю жизнь.

Это изречение в полной мере относится и к Джейн: в нее с самых первых дней жизни заложили столько самомнения, несказанной гордости и исключительности, что она буквально вся светилась этими качествами.

Было это отчасти истинной правдой, но, по большей мере, довольно ловким рекламным ходом. Но она, глупая, ведь этого не знала. Она была абсолютно, до самой крайней степени блаженной истомы, довольна собой и не комплексовала. И как ни спешил ее хозяин открыть заветную дверцу, Джейн была всегда нетороплива и величава. Причем и неспешность, и переливы голоса должны были подчеркивать ее элитарность и значимость.

Она любила капризничать. Заедала ее суета каждодневных забот и излишняя стремительность открывания и закрывания дверцы сейфа. Казалось ей, что не было в этом должного почтения к ее замечательному механизму повышенной секретности.

И тогда хозяин сейфа, мужчина весьма серьезный и начисто лишенный излишней учености и всяческого тонкого технического понятия, без колебаний приглашал колоритного техника Никиту, который смазывал ее заковыристый механизм специальным маслом и удивительно приятно щекотал пружинки.

Никита красавице Джейн очень нравился. Особенно ей нравилось то, как он всегда восхищался красотой ее чудного и диковинного механизма. Она ведь была весьма непростой и сама признавала особую вредность своего характера. Джейн невероятно гордилась своей сложностью: ведь была она чудом механики, и таких замков повышенной секретности было не так много. И не то чтобы на самом деле их было очень мало, но ведь Джейн об этом не знала.

Мы так часто наслаждаемся своей уникальностью в узком кругу избранных нами же друзей. Вот и Джейн любила свою исключительность. Она старалась подчеркнуть это качество каждый день. И все бы шло так, как она хочет, но чувство некоторой неустроенности и сомнения не проходило. Отчасти, видимо, потому, что была у Джейн проблема с партнером.

А надо отметить, что партнер достался ей совсем незатейливый. Простой металлический ключ. Он был изготовлен из специального сверхпрочного сплава. А больше о нем ничего особенного и уникального и сказать было нельзя. Так, железка железкой по имени Ки, с номером два, выбитым на обеих сторонах.

Страдала Джейн страшно от этой ужасно нелепой, как ей казалось, насмешки затейливой судьбы: как же это может быть, чтобы у такой начищенной до блеска несказанной красавицы был эдакий неказистый и простой партнер. Какой-то неведомый заморский шутник из весьма известной компании, производящей особо точные механизмы, соединил их судьбы навсегда. И ведь в порыве усердия он даже не подумал о совместимости и прочих тонких материях.

Джейн просто не понимала и не могла потом даже себе объяснить все то, что с ней происходило, когда Ки, не мудрствуя лукаво, неспешно приближался к ней. Он каким-то непонятным и загадочным для нее образом умел быстро проникнуть так глубоко внутрь, что Джейн мгновенно и без видимых причин добрела и запускала свой чудной механизм, после чего дверца сверхсекретного сейфа открывалась со страшным скрипом. А потом Джейн сама долго удивлялась своей сговорчивости, доброте и странности насмешливой судьбы. И всякий раз обещала себе, что уж в следующий раз ни за что не поддастся и не откроется, как бы Ки ни старался. Вот тогда все поймут, что он ей не пара. Совсем даже не пара!

Но как только Ки приходил, все повторялось с пугавшей ее определенностью и предсказуемостью. Причем после того, как дверца открывалась или закрывалась, Ки просто терялся из вида и уходил в темную и таинственную неизвестность. Для него это была просто обычная работа, без особых переживаний, кризисов и волнений. Джейн, меж тем, ужасно злилась и трещала своими позолоченными пружинками: этакая железяка двухслойная! Ну каких чувств тут можно ждать — ведь не заложено в него никакой лирики. Да и куда там закладывать-то, ведь был он прост и неказист!

Джейн ужасно страдала и думала, что, совершенно очевидно, здесь что-то не так. Она продолжала поскрипывать своими пружинками и размышлять о странностях своей непонятной судьбы. Вот ведь планида какая…

А жизнь вокруг кипела: позолоченный рыцарь в блестящих латах на больших напольных часах каждый час выходил из своего старинного замка и танцевал с прекрасной улыбающейся дамой в красном платье под перезвон старинных часов. Потом они возвращались внутрь массивного механизма, спрятанного под старинным замком, малюсенькая дверца закрывалась, и кто его знал, что они там делали при закрытых дверях и мерном тиканье.

А на столе перед Джейн лежали, переливаясь на солнце, два подарочных итальянских ключа, закрепленных на ярко блестящей в лучах солнца золотой цепочке. Красавцы просто неописуемые. Никто не знал, откуда они взялись, и какой замок они должны открывать, и вообще способны ли они на это, но все восхищались их блеском и черными наконечниками. Сколько раз они посылали солнечные зайчики в сторону Джейн, вот только ответа никакого не было. Она, глупая такая, все ждала своего неказистого партнера, тоскливо поскрипывая пружинами сверхточного механизма. Как ей хотелось поближе узнать этих красавцев, но что-то ее останавливало всякий раз. Наверное, чувство долга пересиливало интерес и острое желание познакомиться поближе с блестящими красавцами. И сделать хотелось это без спешки, с каждым из них по очереди, чтобы разобраться, который из ключей придется ей больше по вкусу и сможет закрутить ее пружинку в нужную и приятную сторону. Вот такие неприличные мечты бывают порой у обычных на вид офисных замков повышенной секретности.

Но вот однажды, когда за окном вьюга уже репетировала свою новую новогоднюю песню, а хозяин, прихватив Ки, уехал отмечать Рождество к дальним родственникам, было ей особенно тоскливо и одиноко. Начинался сезон веселых новогодних праздников и бесшабашных гуляний, а Джейн оставили одну грустить в тишине огромного кабинета. Она знала, что ни хозяина, ни Ки долго не будет, и именно в этот день Джейн решила наконец позвать итальянцев и познакомиться с ними поближе. Она призывно заскрипела пружинами. Раскачивая шестеренки вправо и влево, она издавала нежную и призывную мелодию любви. Уж очень одиноко ей было среди всеобщего ликования по поводу начинающегося главного зимнего праздника. Итальянцы, мастера по этой части, тотчас догадались, о чем поскрипывала Джейн.

— Уж не хотите ли познакомиться с нами поближе? — прозвенели ключи, ударяясь друг о друга и посылая отражение ярко горящей люстры прямо к Джейн.

А Джейн, меж тем, вся светилась изнутри и призывно скрипела всеми своими пружинками все сильнее и сильнее. Уж так ей хотелось сблизиться с красавцами-итальянцами!

— Давно я ни с кем не знакомилась. Да и некогда мне. Всё работа да работа, — скрипела пружинками Джейн, и весь ее механизм призывно щелкал и позванивал.

Симпатии довольно трудно скрыть, и уже скоро один итальянский ключ подобрался совсем близко к Джейн, как бы намекая, что совсем не прочь пощекотать ее пружинки. И Джейн была совсем не против. Никто не предупредил Джейн, что красивые ключи ни разу не открывали да и не могли открыть никакой замок. Были они лишь красивой игрушкой, вели жизнь легкую, пустую и праздную. А если бы кто и предупредил, разве послушалась бы Джейн умного, но холодного совета? Вряд ли.

Все мы любим пустые и блестящие безделушки. Такие экземпляры встречаются и в нашем мире, далеком от сказочного живописания и прочей магии. Вот только и мы тоже удивительно любим обманываться и наделять безделушки теми прекрасными качествами, которыми они обладать просто не могут.

А Джейн и не замечала, что этот красивый итальянец не мог прокрутиться и открыть дверцу. Не для этого совсем он жил на белом свете: для любви да красоты жил он, а не для какой-либо тяжелой и нудной работы. А ей было так хорошо вместе с ним, что она забыла обо всем. И при чем тут какая-то дверца сейфа? Вот глупости какие! Только бы он никуда не уходил, а так и оставался с ней, приятно щекоча пружинки. А он, глупый, все крутился и крутился. Не понимал легкомысленный и красивый ключ, что ей и не надо, чтобы он открыл дверцу, не это ее заводит и нравится в нем.

Так они и остались: Джейн и красивый ключ-итальянец всю ночь и весь следующий день, сцепившись вместе, став одним целым. А второй ключ решил, что ему в этот раз просто не повезло, и всю ночь пел им удивительные песни о несчастной любви, качаясь из стороны в сторону на золотой цепочке.

А днем вернулся за какими-то бумагами хозяин сейфа и очень удивился, увидев в своем новом сверхсложном, сверхсекретном замке декоративный итальянский ключ, подаренный ему на проходившей недавно выставке. Он попытался вытащить ключ, но тот застрял, и разъединить ключ и счастливую своим неожиданным безумством Джейн не было никакой возможности.

Подергал удивленный и перепуганный хозяин сейфа итальянца пару раз туда и сюда, да понял, что другого выхода нет: придется, хочешь не хочешь, вызывать в этот неурочный час мастера Никиту. Хозяину сейфа повезло: обычно разбудить Никиту на следующий день после веселого праздника не удается. Но на этот раз его смогли растолкать. Хоть и слабо соображал Никита, где он в момент находится и, главное, зачем пришел, но мастерство на самом деле не пропьешь. Права народная мудрость. Вот и мастер Никита, даже после бурного праздничного вечера и не менее бурной ночи, оказался самым рукастым из всех собравшихся. И пусть слегка качало землю под его крепкими ногами из стороны в сторону, но мастер он был знатный. Другого такого во всей округе все равно не сыщешь. Да и где искать мастера в праздничный-то день!

Никита достал свой инструмент и попытался что-то сделать. Но как он ни старался — и так и эдак, только не смог он разъединить ключ итальянский и Джейн. Пришлось непутевого красавца, к всеобщему недовольству и явной досаде, разрезать на куски. И все-таки один кусочек в Джейн остался навсегда: очень уж глубоко он забрался внутрь ее механизма. В самую что ни на есть сердцевину. И чтобы вытащить его, надо было разобрать Джейн.

Джейн с сожалением и вздохами всех окружающих сняли со ее привычного места, и оказалась она в огромной и грязной сумке Никиты, а потом в его темном чулане. Определили ее в коробку с разными деталями простых замков и самыми обычными винтами. Так что страдала она ужасно, до сумасбродства: ведь там и поговорить-то было абсолютно не с кем. Одна надежда оставалась на Никиту, который обещал разобрать ее и прочистить. А пока суд да дело, все единодушно решили на место Джейн привинтить совсем другой замок.

Звали его Джон, хоть и не был он таким блестящим и красивым, но ничуть не уступал Джейн по степени секретности и сложности. Вот только никаких аллегорий, страданий и нежных чувств он не признавал. Не было у него такой напасти совсем. Жизнь казалась ему прямой дорогой. Его отношения с Ки навсегда остались сугубо деловыми. Поэтому и проблем больше никаких не было — сейф всегда открывался быстро и надежно, без всяких сантиментов и страданий.

А второй ключ-итальянец счастливо избежал возможной трагедии. Но вот только, вспоминая печальную судьбу своего несчастного друга, зарекся петь песни о любви и невероятной страсти. Решил он, глупый, что ничего хорошего из этой страсти не выходит. Одни только трагедии и расстройства. Стал сочинять философские баллады, а потом и вообще пропал. Считал он, что это знак судьбы, и избегал всяких чувствительных и страстных историй. Хотел прожить свой век тихо и спокойно. Никто и не знал, куда он подевался вскоре после этой истории. А через короткое время о нем и забыли совсем.

Как часто мы ищем неземную страсть. Но вот только не все блестящее и сказочно красивое помогает нам жить. Порой мы сравниваем любовь с направленным взрывом, а потом удивляемся необузданной стихии чувств. Но на каких весах взвесить долгие годы спокойного и сытого существования и ослепительные мгновения счастья, кажущиеся безумством всем, кто не охвачен пожаром любви? Это немыслимо понять, не пережив. В это нельзя поверить с чужих слов. И невозможно объяснить тому, кто сам не пережил. Да и надо ли объяснять?.. Любовь — редкий дар в нашем рациональном мире. Она или есть, или нет. А уж принимать этот дар или отвергнуть — каждый решает для себя…

Но так или иначе, практически при любом раскладе служебный роман с удивительным роковым постоянством заканчивается…

Василиса неожиданно остановилась, не закончив последнюю фразу только потому, что дальше было оторвано. Сама судьба подкидывала сове Василисе эту загадку. Вот такая беда!

Наступила какая-то странная звонкая тишина, лишь только где-то за окном в темноте ночи о чем-то печалился одинокий восточный ветер. А где-то очень далеко, в самой чащобе Дальнего Леса, затянул заунывную песню о своей непонятной судьбе одинокий охотник — волк.

Норка с нескрываемым наслаждением пила чай с вареньем, а сова задумчиво смотрела в окно, прислушиваясь к ночной симфонии, и тяжело вздыхала, пытаясь придумать окончание истории.

Так и молчали они несколько минут до тех пор, пока затянувшуюся паузу не прервала Василиса:

— Вот ведь беда какая, прямо вселенская трагедия. Душещипательная история получилась какая. Бедная Джейн, мало того что имя какое-то странное, басурманское, так еще и служебный роман, говорят, плохо заканчивается. Вот ведь какая нескончаемая и бесконечная напасть приключилась.

— А я думаю, надо мне в новой галерее Василия замок поменять, а то вдруг у него тоже любовная напасть случится, — по-деловому заметила норка Анфиса. — А тот служебный роман наверняка закончился плохо. Эх, любишь ты, Василиса, от всяких глупостей страдать. И вот подумай сама: чего хорошего-то, когда любовь неземная и коммерция рядом. Любовь любовью, работа работой. А смешивать их никак нельзя. А любовь, скажу тебе честно, в мире людей — это всегда страшная напасть. Спокойнее жить без нее совсем. Да и у нас то же самое, в наших сказочных краях. Вот только представь на минутку что я, например, обопьюсь сока березового или просто что-то в природе нашей сказочной сдвинется, то есть, как талант наш часто лопочет по любому поводу, случится природный «катаклизм» и я полюблю хорька Василия нашего.

— Да ты что, — возмутилась сова Василиса, — он же совсем на голову сдвинутый, хоть и, как говорят многие, большой талант. Да и любить там особо нечего. Сам похож на загогулины свои. Шпиндель он и есть, а ты вон какая у нас норка видная.

— Не об этом я, — возмутилась Анфиса, — не поняла ты меня. Соберись и вникни в то, что я тебе говорю. Будь он красавец писаный, как филин твой перелетный — все равно. Я бы его штуковины тогда продавать не смогла. Это же с холодной головой делать надо, а не в этом сумасшедшем состоянии влюбленности. Ведь всякая любовь — это всегда умопомрачение. Не нужно мне этого совсем. А замок все равно поменяю. Увидишь. Только мне трагедий и любовных переживаний у ключей с замками не хватало для полного счастья. Вот это уж на самом деле сущая природная напасть!

— Так вторую-то бумажку читать, или как? — недоуменно произнесла Василиса. — Уж больно первая история жалостливой оказалась. Прямо-таки катарсиса какая-то.

— Не «катарсиса», а катарсис, — поправила подругу норка, — это так называют на ученом языке благодать земную, которая возникает после потока слез и страдания. Многие творческие индивидуумы считают, что это сильная штука, говорят, очищает душу. Только, слава богу, со мной еще такого не было. Не люблю я все эти выкрутасы, не мое это.

— Не знаю я, какие там еще очищения и благодати бывают, и как ты это все ни назови, все одно гадость какая-то, — пробурчала Василиса. — Какая еще там благодать после слез. Вот ведь истинная глупость и несусветное безобразие. Страданий только не хватало у нас в лесу.

— А ты представь, — мечтательно произнесла Анфиса, — заплачут небеса проливным дождем. Станет тоскливо всем.

— И мокро, — добавила сова Василиса.

— Ну да, и мокро, конечно тоже, не без этого, — согласилась Анфиса. — А потом все заканчивается и наступает полная благодать. И воздух чист и свеж, и капли на листочках переливаются всеми цветами радуги, и небо проясняется. Красота неземная! Вот тебе и самый что ни на есть катарсис природный: осенью почти каждую неделю, если не каждый день, такое случается.

— Вон ты куда махнула, — устало произнесла Василиса. — Так то же совсем другое, дела небесные таинственны и скрыты от нас. На самом деле, все это очень далеко. Да и ладно, пусть те дела сами боги со своими помощниками там и обсуждают. Поздно уже, будем, что ли, вторую-то бумажку читать?

— Непременно будем, — ответила норка Анфиса, отпив малинового чая, — непременно. Знаешь, как мне любопытно послушать еще одну историю. Люблю я истории слушать. Так что давай начинай. И не спеши.

Анфиса, отпив чая и тяжело вздохнув, развернула второй листок и начала читать.

…Жил-был молодой итальянец приятной наружности из хорошей семьи. Все его любовно называли Чиппо. Происходил он из знатной, но обедневшей семьи итальянских луковиц, волею судьбы и холодного ветра заброшенной за океан. Не нынешних гибридов из поколения новомодных скороспелок, а исконных луковиц, населявших огороды Сицилии. Он уже вошел в ту благодатную пору, когда появилась зелень наверху, которую можно срезать, и корни заметно выросли. Но жил он не в рыхлой земле, а в некой загадочной сущности, которую люди прозвали банкой. Давал этот сосуд ему удивительную и недоступную для его прорастающих в земле сородичей возможность путешествовать. Он мог ненадолго покинуть заветную банку и обернуться этаким щеголем.

И вот, подстриженный по последней зелено-парковой моде, оставив лишь несколько свежих ростков над совсем даже не маленькой головой, сросшейся с туловищем в одну большую и толстую очевидность, представитель древнего рода, ведущего родословную от славного и знаменитого деда — лука Порея, заинтересовался наконец женским полом. Даром, что ли, он истинный итальянец!

И не то чтобы это ему было жизненно необходимо или очень важно — луковицы имеют счастливую возможность не испытывать желания продолжения рода, равно как и прочие, свойственные нам несуразности и биологические лукавства. Просто нравилось ему думать, что и луковицам доступна такая непонятность, как любовь. Кто-то говорит, что есть любовь эта, а большинство и не встречались с ней никогда. Всё, мол, придумали поэты да сумасшедшие мечтатели. Причем несчастны и те и другие: как верные солдаты армии любви, так и не смазанные маслом каких-либо высоких чувств винтики механизма жизни. Те, кто верит в любовь как образ жизни и высшую ценность, сами загоняют себя в угол невозможностью полета, если нет крыльев и соответствующей взлетной площадки. Те же несчастные, кто не верит в нее вообще, будто и нет и никогда не было на белом свете такого чувства, замученные суетой жизни, умирают от приземленности пешеходного существования, не видя неба, звезд и никогда не испытав счастья безумного и прекрасного полета души. Однако манит любовь души живые. Правда, живых-то душ по всему белому свету осталось не так много…

Вот и наш герой, при своей-то луковичной красоте, в момент находил себе избранницу. Но всякий раз, когда он доходил до самого интересного и предлагал руку и сердце несчастной избраннице — она плакала. Рыдала, слезы текли ручьями. И никто из вежливости не объяснил ему в детстве, что от лука все плачут. Законы природы выполняются с пугающим постоянством.

И убегала избранница, не выдерживая подобных отношений, и не принимало его женское сердце — уж больно плакать хотелось от такого кавалера. А жить все время в слезах абсолютно невозможно.

А он переживал и всякий раз расстраивался. Приходил домой и страдал, а затем опускал корни в воду, и рана на сердце зарастала новой кожицей. И снова поиски, и снова страсть и свидания, желание близости. Но потом он снова в порыве страсти срывал кожу, и опять слезы, опять страдание.

Вот и в этот раз: ну такая превосходная партия могла бы состояться. Настоящая аристократка. Из семьи быстро богатеющих американских овощей. Встречались они недолго, но только так ей жалко становилось Чиппо, что хотелось плакать. Другая бы убежала — и все сразу закончилось, а эта нет: она любила свои страдания и слезы, считала их символом любви. А Чиппо и рад был дарить ей свое сердце.

Так бывает в любви: мы просто не знаем, кто мы на самом деле. Мы дарим свое сердце, не понимая, что от этого иногда хочется плакать. Многие ищут свою судьбу, стремясь к непознанным и манящим особам разного цвета, вкуса и запаха, не понимая, что уж если угораздило родиться луковицей — то нужно тебе в этой жизни лишь немного воды и тепла от неиссякаемой доброты дневного светила, лучи которого ученые мужи всё стремятся разложить на цвета небесные, а не шибко ученые — просто им радуются. Ну и спасительной влаги, воды простой, не обогащенной чудесами нашего сумасшедшего века и совсем не огненной. Той, которая не дает засохнуть корням. И если ты в душе луковица, хотя внешне, может, и не похож совсем, оставь катарсисы всякие и томления другим тварям земным и росткам божьим. Не дари свое сердце всем подряд, не рви душу, вызывая рыдания.

А с другой стороны: мы ничего не знаем наверняка. Жизнь удивительна и непредсказуема. Кто же возьмет на себя смелость утверждать, есть ли на белом свете особая луковая любовь или нет ее вовсе. А если так, то, может быть, и найдет счастливая луковица благодарного «плакальщика»…

— Ах-ах, ах-ах, — вздохнула сова Василиса, которую этот рассказ переполнил нежными чувствами до такой степени, что она не могла остановиться. Но, наконец переведя дух после чтения, принялась приводить в порядок свои перышки. — Вот ведь и о слезах, и никакого «катарсису» тебе нет. А любовь как раз есть. Светлая такая история, хоть и коротенькая совсем. Мне очень понравилась.

— А вот мне не понравилась совсем, — размеренно промолвила норка Анфиса, — абсолютно не понравилась. Эта история, если честно говорить, попроще будет. Но дело даже не в этом. История просто откровенно глупая какая-то получилась. Кто же только такое пишет! Что это за радость — плакать от любви всю жизнь. Плакать и без такой напасти, как любовь, можно совершенно спокойно. Догадывалась я об этом — недаром лук никогда не любила. Пока разрежешь его, прямо-таки обрыдаешься, если нож не смочишь вовремя. Точно, есть в этом луке какая-то вредная стервозность. Ну да ладно, все это фантазии.

— А мне все равно история понравилась. Легкая такая. Сама же про катарсис мне наговорила, — произнесла Василиса. — Вот, он самый и есть, непрерывный и в чистом виде. Полное очищение всей-всей душевной внутренности посредством природного натурального средства. Со слезами и беда постепенно уходит, раз за разом. И луковица полезная…

— Нет у души никакой внутренности: она таинственная и непонятная вещь в себе, но определенно без внешности и внутренности. Все о ней говорят да песни чувствительные поют, а живьем никто никогда и не видел. Многие верят, что она есть, а некоторые совсем не верят. Да и постоянный катарсис — никакая не любовь, а просто беда страшенная. Представь, ну сколько можно очищаться? Это просто такое состояние вредное природной неустроенности и особенного коварства, — со знанием дела заключила Анфиса, заваривая лесной зеленый чай с малиной. — Вот что, Василиса. Бог с ними, с этими луковицами итальянскими. Не бери ты себе в голову это. Ты сова солидная, хорошо басни читаешь, душевно. Всякую глупость несусветную так преподнести можешь, что даже мне верить в нее хочется. Это тоже особый талант. Вот и последняя затейливая вещица: хоть, откровенно говоря, и глупая совсем история, а душу чем-то согревает. Может, и не такая уж она и глупая. Завтра у нас художественный салон должен состояться, а Василий хоть и обещал, но опять сорвался. Тяжело с этими художниками-инноваторами из народной гущи. Вот ведь инфузорий какой: опять напился своего любимого березового сока ну просто до абсолютного безобразия. Вместо новой серии сделал только пару загогулин, и всё. Маловато для новой презентации будет. А тут ты со своими рассказами. Очень даже интересно получилось бы у тебя, душевно. Так что давай выручай. Надо тебе будет выступить завтра с этими своими новыми «экзерсисами». Ну и добавь от себя что-нибудь для драматизма. И нам с Василием поможешь, да и тебя на путь сочинительский подтолкнем. При хорошей рекламе и паре выступлений запросто запишем тебя в знатные писатели. Нужна нам такая творческая личность, и тебе интерес прямой. Соглашайся. Дело выгодное и почетное.

Вот так, нежданно-негаданно, за легким вечерним разговором о литературе да чашкой чая, появился в лесу еще один деятель искусства. И не просто какой-либо ваятель природный или критик, а самый что ни на есть настоящий мастер художественного слова. Только не будем произносить его вслух, слово-то заветное…

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ

Зимняя сказка о новой инсталляции Василия

Зима после нелегких сомнений и тягостных раздумий решила все-таки прийти в Дальний Лес. Заняла она наконец свое исконное место согласно расписанию вечно сменяющих друг друга сезонов извечного калейдоскопа времен. Поплутала зима, конечно, изрядно на извилистых дорогах Вестбинского королевства, забрела в пару соседних горных республик, переправилась через пролив моря Страсти и наконец прибыла со всей своей белоснежной пушистой свитой в Дальний Лес.

Но никто не был на зиму в обиде: главное, что она все-таки пришла и, нисколько не ленясь, сразу же взялась за ожидавшие ее неотложные дела. Деловая и холодная красавица-зима торопливо, но весьма основательно замела пушистым снегом все лесные дорожки, беспокойное и мокрое волнение озер и прочих водоемов умело покрыла тонкой, но очень крепкой коркой льда на особую несказанную радость многочисленным любителям фигурного скольжения по загадочной и блестящей глади рек и озер, закованных в надежный и прозрачный панцирь.

Закончился затяжной период тягучего межсезонья с бесстыдно голыми ветками почтенных и степенных деревьев Дальнего Леса и его окрестностей. Наступило время настоящих зимних холодов, но деревья получили в подарок удивительно элегантные пышные белые шубы. Причем каждому дереву досталась своя шуба, созданная по индивидуальному фасону, с учетом прошлогодних заявок и пожеланий. А западный ветер семейства Голдстрим старательно расчесывал эти шубы всякий раз, когда пролетал мимо Архипелага Сказок и не очень спешил. Жизнь в лесу тем временем вовсе не замерла, она просто изменилась и, по меткому выражению хорька Василия, «пошла вглубь». Можно сказать, зимой у жителей Дальнего Леса совершенно иной стиль жизни.

В это же время снежных фантасмагорий у Василия случился первый по-настоящему серьезный творческий кризис в его так удачно начавшейся новой карьере главного лесного творца новомодных инсталляций. Хорек Василий всегда гордился тем, что он нетипичный художник. Как пришел к нему небесный дар, так и решил он, что все неспроста. Хорек нес свой дар важно, чтобы все чувствовали его особый статус. Главное в судьбе художника, как думал Василий, не изменять своему предназначению. А предназначение Василий понимал широко и исполнял его с достоинством. Не появлялся на улице без малинового берета и малинового шарфа. Ходил степенно и ждал таинства — ведь обычно именно во время этих неспешных прогулок посещало Василия вдохновение. Он и сам не понимал, как это получалось. Одно слово — таинство.

Все у него было не просто. Даже кризис у него был особенный, не типичный для обычных жителей леса, неспешно бредущих по извилистым тропкам. Василий после утренней прогулки по белоснежным скрипящим дорожкам западной оконечности леса и любования зеркальной поверхностью льда Серебряного озера, а также сытного обеда с грибным супом и наскоро сваренными овощами из осенних запасов произвел на свет божий новую серию своих загогулин и был очень доволен собой. Просто счастлив и блаженно расслаблен.

Казалось, что день прошел совсем не зря и можно не думать о нелепостях и прочих проблемах его многотрудной творческой жизни. Так обычно бывает у Василия по окончании очередной серии: он или ужасно доволен собой и своими нетленными шедеврами, или, наоборот, в грустном настроении вселенской задумчивости начинает философствовать о всеобщей природной несуразности, обоюдоостром коварстве творческого импульса или страшных диссонансах жизни подлинного художника. И вот сейчас ему на самом деле казалось, что он несказанно талантлив и могуч, несмотря на внешнюю мелковатость, и жизнь его удалась.

И только хорек Василий подумал о своей счастливой судьбе о том, что надо бы отметить новый творческий успех, так и вышла прямо-таки настоящая закавыка. Была эта странная закавыка — прямо натуральный казус какого-то особенно вредного свойства, и выражалась вот в чем: в порыве творческого горения потерял хорек Василий главную идею.

Совсем потерял, просто начисто. Везде искал, даже под лавку и под обеденный стол заглянул, так нигде и не нашел. Как будто и не было ее вовсе. Получается, что практически вся новая серия загогулин Василия становится безыдейной и не будет иметь достойного названия. Это же просто беда и напасть невероятной степени вредности и страшного природного ехидства!

Василий медленно прошелся по лесным дорожкам, будто надеялся найти что-то по дороге, и завернул к домику норки Анфисы. Думал он, что у той хватит ума и особого магического таланта помочь ему с новым названием для его творений. Он привык по дружбе приходить со всеми своими «страшенными несуразностями» к норке Анфисе.

Зайдя к ней, хорек Василий повел себя крайне необычно: он сел на табурет около самой входной двери, не снимая с головы своего фирменного малинового берета. Как будто боялся его потерять. И весь его вид был настолько странным, что норка Анфиса решила ни о чем его первой не спрашивать.

Василий сидел так достаточно долго, и около него образовалась лужица от растаявшего снега. Наконец, наткнувшись на сердитый взгляд магического персонажа, Василий решил не испытывать судьбу и не злить норку Анфису понапрасну: он взял тряпку и осушил появившийся рядом с ним неглубокий водоем. Затем он как-то очень тяжело вздохнул, стянул берет, забросил его в дальний угол и тихо произнес:

— Ну вот!..

— Это у тебя сегодня вместо «здравствуй», или как тебя понимать? — иронично и неожиданно весело спросила Анфиса, радуясь, что она успела перекусить до того, как этот любитель природных непонятностей и невероятных глобальных диссонансов вновь свалился ей на голову и начал разбрасывать свои малиновые береты. Она даже успела погрызть кушанье диковинное, принесенное на пробу совой Василисой к их традиционному еженедельному чаепитию. О кушанье том надо рассказать особо.

Принесла намедни сова Василиса два небольших кусочка коричневого цвета. Один совсем темный, другой посветлее. Первый кусочек был отчаянно горьким на вкус. Второй кусочек — весьма приятен и сладок. А все вместе это природное безобразие называлось очень странно — шоколад. Понравилось оно норке Анфисе до самой крайности: был в нем какой-то истинный, не замутненный никакими пищевыми добавками природный вкус. «Вот и жизнь наша, — подумала норка Анфиса, — напоминает это диковинное лакомство. Порой удивительно горька на вкус, а порой дарит удивительные и приятные встречи и подарки, сладкие, как мед. А поначалу и не поймешь, что тебя ожидает».

Решила норка, что еще закажет в королевстве Вестбинском этого диковинного продукта побольше, благо его там научились делать. Размечталась она опять о вкусной еде, но быстро вернулась к Василию. Он никогда не приходил просто так. Как пить дать опять со своими несуразностями да диссонансами приплелся. За что ей такая напасть!

Очень старалась она не подать виду, но вот только покорной терпеливости превратившегося в большую и красивую птицу и улетевшего навсегда ежика у нее не было совсем. Совсем другим темпераментом обладал этот небольшой и подвижный зверек. Потому и сложно ей было с хорьком Василием. Он и раньше говорил загадками из-за того, что книг философских начитался, а уж как талант его проснулся, так и вообще витиевато изъясняться стал. Как говорил выдренок Константин, исконный труженик Дальнего Леса, о своем общении с хорьком Василием — без бутылки березового сока не разберешься. Но делать нечего, таланты, они все такие — сложные в общении да заковыристые по натуре.

— Случилась у меня, Анфиса, сущая и несказанная беда: нежданно порвалась нить смысла, — глубокомысленно произнес хорек, не меняя выражения лица и не поворачивая головы, — Совсем порвалась в месте крайнего напряжения и особого, неестественного ехидства. Перманентно. Вот тебе здравствуй и прощай и прочие условные неказистости.

— Ты, случаем, не перепил березового сока? — спросила норка Анфиса, переводя дыхание. — Что там у тебя за нить порвалась неказистая? Да еще со смыслом. Где же ты такую откопал в наших-то сказочных местах всеобщего благоденствия? У нас все нитки казистые, да и рвутся по лесным понятиям.

— Да нет, не поняла ты. Неказистость — это то, что неожиданно случилось. Наверное, это сон меня коварно подвел. Некстати он совсем пришелся. А может быть, есть в этом невидимый глубокий смысл, вот только не нахожу я его. Совсем не нахожу.

— Да как же тебя понять, беда ты моя окаянная, если ты опять загадками изъясняешься да к тому же ищешь не пойми что и найти не можешь. Я могу поверить, что у тебя со смыслом нелады случились. Вот только давно это уже произошло: как ты начал свои ученые книжки читать, так смысл у тебя и отъехал куда-то. А сон, кстати говоря, он всегда кстати приходит. А неказистость — это как раз то, что ты мне тут лопочешь, — изрекла Анфиса, садясь в свое любимое кресло-качалку. — Давай все сначала и без всяких выкрутасов и твоих мудреных слов. На простом лесном языке, без твоей философской учености.

А хорек все еще продолжал что-то тоскливо и бессвязно бурчать про природные диссонансы и сложности творчества. Добрых полчаса ушло у норки Анфисы, чтобы понять, что же на самом деле случилось. И поняла норка это все вот так: у Василия случился творческий выброс — он лихорадочно понаделал шедевров и, притомившись от небывалого напряга, уснул. А проснувшись, так и не вспомнил, что же он такое страшное и великое сотворил. Дело привычное — эти таланты всегда не очень-то соображают, что именно они творят. Поохал хорек Василий, выпил изрядную дозу березового лекарства. Но делать нечего: собрал всю коллекцию, которую недавно наваял, и принес нетленные шедевры к норке Анфисе, чем ее весьма озадачил.

Норка Анфиса умела продавать творения Василия и расписывать их удивительные достоинства. Порой она даже находила в них то, о чем не догадывался сам художник. Все это так, но вот так посмотреть на его новые загогулины и с ходу, с первого взгляда, определить, что же он такое изобразил, Анфиса не могла. Да и не хотела.

Поэтому пришлось вызывать другого творческого деятеля, обитающего в лесу, сову Василису. Она в последнее время была занята пересказом народных сказок в своей собственной редакции— специально для жителей Дальнего Леса. Причем филин принес ей откуда-то толстенный такой фолиант в богатом золоченом переплете. Говорят, что его выронил кто-то из бородатых лесоводов и лесолюбов. А еще говорили в окрестных королевствах, что это сам Шекспир написал. Никто в лесу и не слыхивал о таком звере, но Василиса уже объяснила, что это тоже сказки. Лукавый сказочник, сочинитель Шекспир, по словам Василисы, хоть и жил в давние времена и в другом мире, но тоже диковинные истории писал, да еще и в стихах. Да только все они страшные и плохо заканчиваются. Наверное, таков был его мир. Или просто Шекспир жил в самые вредные и ехидные времена. Но это не беда. Обещала она сделать для жителей Дальнего Леса свою редакцию. На то и писатель, чтобы всем сказкам хороший конец дописать, а плохих и в жизни хватает. В общем, пребывала Василиса вся в заботах, но выручить старую подругу — дело важное и практически святое.

Так что, получив магический сигнал вызова от Анфисы, решила сова Василиса махнуть в сторону Серебряного озера, где находился домик норки. Погода стояла теплая, да и ссориться с Анфисой совсем не хотелось. Вылетев от заброшенного домика охотника, сова быстро добралась до домика норки.

Василиса вошла в гостиную норки усталой походкой большого художника, которого оторвали от важного дела, поправляя перья в крыльях. В самом центре кухни, на большой лавке, лежали шедевры Василия, не имевшие никакого названия. На взгляд норки Анфисы, все абсолютно одинаковые, как братья-уродцы. Но она понимала, что здесь лежит именно та сумма, которая необходима для ее новой гостиной.

Василиса, совсем ненадолго вынужденно оторвавшись от сказок в своем, оригинальном пересказе для жителей Дальнего Леса и окрестных королевств, с подлинным интересом рассматривала новые произведения Василия. Она много слышала о его нетленных творениях, но вот так близко их видеть еще не удавалось. Сначала жалела, что такое чудо не видела, но вот теперь поняла, что это даже к лучшему. Увидеть сразу всю серию — показалось ей настоящим испытанием вкуса и ощущения прекрасного.

Мысль о том, что это сущее дерьмо, была первой, которая пришла ей в голову и благополучно покинула ее абсолютно скрытой от окружающих. А потом пришла счастливая идея, что если «шедевры» до сих пор не определены, то могут называться как угодно. Так что особо и напрягаться-то не надо — у Василия все, что ни наваяется, так или иначе про любовь будет. Ведь сам не знает, какая это напасть земная, а ищет ее, глупый, во всем. Поэтому если в детали не вдаваться, то название прямо на поверхности лежит. Про любовь это сущее безобразие, и всё. Да и ему, хорьку этому, наверняка понравится. Почему не сделать художнику приятное? Особенно если это тебе ничего не стоит. Вот так и решила сова Василиса, и теплое чувство от осознанного внутреннего благородства собственной души растеклось по всему ее телу. Она выждала минуту-другую, купаясь в приятном ощущении. Как это здорово, чувствовать себя благородной и мудрой!

— Василий, — произнесла наконец Василиса медленно и задумчиво, как бы подчеркивая важность каждого своего слова, — мне кажется что это зимняя симфония любви. Во всех своих двенадцати картинах.

— Тринадцати, — поправил ее хорек Василий, тяжело вздыхая.

— Ну да, четное число к несчастью. И любви должно быть много, и в ней всегда что-то от чёрта. «Чертова дюжина картин зимней симфонии любви» — думаю, звучит совсем неплохо.

— Знаешь, — задумчиво ответил Василий, — концептуально это весьма интересно. Интересно ты это завернула. Но, как говорится в далеком краю чудес повышенной вредности и коварства, зря в самый что ни на есть корень, я должен признать, что любовь, она ведь от Бога. Это ее составляющая страсть, отражаясь в глазах дьявола, создает «драматизм». Есть в ней какая-то жизненная неустроенность. А это всегда привлекает настоящего художника.

Норка с интересом присутствовала при дискуссии двух художников, современницей которых ей довелось быть здесь, в Дальнем Лесу. Но смутная тревога, что они сейчас зайдут слишком далеко в дебри высокого искусства и уже никогда не вернутся обратно, посетила ее и не собиралась уходить прочь. Более всего она думала не о жизненной неустроенности зимней любви, что, конечно, весьма интересно и даже важно, а о реальной неустроенности своей новой гостиной. А ведь эти творения ей еще надо удачно продать. И опять она убеждалась, что беда с этими творческими натурами. Заносит их всех, как малых детей без присмотра не пойми куда. Ведь она их сама и создала!

И не дожидаясь, когда эти два творческих персонажа доберутся до знаменитых «диссонансов» Василия, предложила им чаю с малиной. И это сработало в холодный зимний день.

Два больших художника Дальнего Леса мирно уселись за кухонным столом и отхлебывали чай из больших глиняных чашек, оставив проблемы несуразности высокого искусства на десерт. Диссонансы диссонансами, а фирменный зеленый чай с малиной — это великое успокоительное средство. Вот и эти двое, неугомонные в отчаянной несуразности, уже согласились, что новая серия Василия будет называться «Зимней симфонией любви». Но тут дело приняло непредвиденный оборот.

В гостиную неожиданно вошел выдренок Константин под руку с бобрихой Варварой, его новой знакомой. Семья бобров переселилась в этот лес совсем недавно, и они скоро стали самыми большими ценителями творений Василия. Варвара постоянно путешествовала по миру и часто гостила у родственников за лесами, полями и океанами в стране Америке. Вот и сейчас, перед тем как зайти к норке Анфисе, она гуляла с Константином по берегу Серебряного озера и рассказывала о какой-то выставке на далекой американской земле.

Поддавшись на уговоры Константина, Варвара завернула в домик норки и совсем не пожалела об этом. Увидев новые загогулины, выдренок и бобриха в нерешительности остановились. Норка Анфиса, мгновенно оценив обстановку, сразу поняла, что судьба ее новой гостиной может решиться сейчас. Глупо было бы пропустить эту сказочную возможность.

Норка Анфиса с таинственным видом поднялась из-за стола и подошла к бобрихе.

— У нас тут такая ситуация, — тихо произнесла норка Анфиса, — вы случайно попали на уникальное событие. Наш лесной талант, хорек Василий обнаружил оригинальную осеннюю коллекцию инсталляций, которую мы все уже считали потерянной. Вот ведь как бывает: как рукописи не горят, так и настоящие шедевры не пропадают. Просто само провидение нам помогает.

Бобриха, в силу воспитания в еще более далеком от цивилизации месте, чем Дальний Лес, вообще не знала, что такое инсталляция, но по тону Анфисы и внимательному немигающему взгляду автора поняла, что это надо брать. Анфиса же, то ли в силу своего магического дара, то ли благодаря интуиции, поняла, что она в двух шагах от успеха. Желанный образ новой мебели для гостиной начал обретать реальные очертания. Анфисе показалось, что она уже видит эту вестбинскую мебель у себя в домике.

Все дело чуть не испортил сам Василий, который что-то начал говорить о зимней фантазии, но потом быстро вспомнил, глупый, что все зимние фантазии «оставил» у себя дома. Потому и прервал начавшийся было слабоуправляемый словесный поток. Не всегда ему это удается в последнее время: как стал хорек Василий творческим деятелем, так и речь его изменилась. Мысли по-прежнему соревновались со словами, вот только слова стали чаще обгонять мысли…

Вдруг бобриха, еще раз оглядев нетленные творения Василия внимательным, но непонимающим взглядом, задала невинный вопрос:

— А как же называется эта серия?

Вопрос повис в воздухе, грозя окончательно испортить ситуацию. Образ новой мебели начал тускнеть, и Анфиса уже плохо различала ее блестящие контуры. Но она твердо решила, что свою удачу уже не выпустит из цепких лапок. Дудки! Вот уж нет.

Бывает так, что вопрос дилетанта ставит в тупик истинного знатока. Потому что в подлинном искусстве, где все держится на полутонах да озарениях, с логикой отчаянно плохо. А точнее, нет ее там совсем. Да и где же ей там быть, когда вокруг одно томление да предчувствие, призраки любви да всякая чувственная несуразица.

И тут Василий все-таки не удержался и произнес любимое слово: «диссонанс». Ему давно хотелось так назвать что-то, и вот наконец удобный случай.

— «Диссонанс»? — удивленно переспросила бобриха, которая уже слышала это слово, но весьма смутно представляла, что оно означает. Уж больно оно диковинное, не бобриное совсем. Слышать-то она слышала, да где-то далеко, за морями и лесами, и что это такое, так и не вспомнила.

— «Диссонанс любви», — быстро произнесла норка Анфиса, и показала Василию кулак — универсальный международный знак, вежливо призывающий замолкнуть и не злить ее своими озарениями и прочими умностями.

— Осенняя редакция. Самая первая, — добавила авторитетно сова Василиса, — сама бы купила, да куда мне. Только что приобрела зимнюю коллекцию. Она, конечно, не такая редкая, но тогда не было осенней, которую случайно обнаружили в запасниках художника. Редкая удача. Счастлив будет тот, кому достанется эта удивительная коллекция.

— А что такое «диссонанс любви»? — наивно спросила бобриха, с интересом рассматривая тринадцать кусочков коры, с беспорядочно налепленной на них свежевыделанной кожей.

— Это такая стадия любви, — уверенно ответила Анфиса, — самая что ни на есть взрослая и интересная, в тринадцати картинах. Не сомневайся, вещь раритетная. Я бы себе взяла, да вот только поиздержалась я в последнее время с заботами всякими. А так бы все тринадцать картин взяла.

— Так долго? — удивилась бобриха. — У меня интересная и взрослая стадия любви часть больше одной картины не продолжается. Может быть, мне просто такая любовь еще не встречалась, где самая интересная и взрослая стадия так долго длится. Интересно как. А мы как раз получили подарки от американских бобров. Я продам эти под арки, и как раз хватит на всю серию. Вот только тринадцать картин любви — это уж чересчур много. Кажется мне, что жизненной правде как-то противоречит.

— Любви много не бывает, — авторитетно заявила норка Анфиса. — Так что ничто ничему не противоречит. А ты что же, критикуешь?

— Да я понять пытаюсь, — начала оправдываться бобриха.

— Не смущайся ты, — произнесла спокойно Анфиса, — и определись: ты хочешь понять или критиковать. Две большие разницы. Потому как понять — это совсем не актуально. Искусство до конца понять всегда сложно. Оно и задумывается так, чтобы каждый свое в нем видел, и никто ничего до конца не понимал. У каждого вида искусства свой предмет и закавыка своя есть. Вот Василий у нас эти закавыки и ваяет понемногу. Как умеет, так и ваяет. Понять это точно нельзя. А вот критиковать, да еще с умом и в нужном направлении, — надо. В этом и есть главная наша проблема. Вот послушай: художественного критика у нас как раз и нет. Уступим тебе всю серию за полцены, если согласишься все новые работы критиковать и объяснять их совершенство для остальных жителей Дальнего Леса. У Василия талант лепить шедевры, объяснять их он не может. Мне со всеми продажами да учетом и не с руки как-то. А ты сама, мало того что скидку иметь будешь, так еще и к творчеству приобщишься.

Всю свою не очень долгую жизнь мечтала бобриха быть поближе к искусству. Как же хочется порою перешагнуть незримую грань между сияющим миром загадочных и недоступных творцов высокого искусства и восторженной публикой. И вдруг нежданно-негаданно выпал шанс стать прямо-таки творческим деятелем. Поэтому она решила, что определенно надо соглашаться.

Что же касается Анфисы и Варвары, то о цене они договорились несказанно быстро. И теперь ни одна презентация Василия без нее не обходится. Выучила бобриха слова мудреные, и теперь часто они с Василием гуляют по лесу. В искусство высокое с головой забрались, ничего вокруг вроде бы и не замечают. О нем и рассуждают всю дорогу.

А жить вместе стали, и обо всем остальном можно и дома поговорить. Умеет подлинное искусство сводить разные существа вместе. Любовь к искусству, как в сказочном мире Дальнего Леса, так и в нашем далеко не сказочном мире часто переносится и на его творца. А в новый каталог норка Анфиса с удовольствием вписала окончательно утвержденное название новой серии произведений хорька Василия: «Диссонансы любви. Осенняя серия».

Живет себе человек, и чем дальше он от искусства, тем больше ему в нем быть хочется. И редко кому выпадает счастливый шанс вдруг шагнуть в этот избранный круг деятелей искусства. И принято в нашем несказочном мире советовать этим страдальцам, что и для них, и для искусства будет лучше, если они не будут ни объединяться, ни пересекаться.

В нашем материальном мире людям, не имеющим ничего общего с искусством, постоянно советуют, чтобы они и не имели с ним ничего общего.

А в Дальнем Лесу все по-другому — было бы желание. Ну и конечно, помощь магического персонажа всегда кстати бывает. Правда, всякая магическая помощь — весьма тонкая материя и часто заключается в том, чтобы просто придать уверенности и веры в собственные силы. И никакой особой магии не требуется.

Всякий раз, когда бываю в Дальнем Лесу, я с удовольствием наблюдаю за норкой Анфисой. Хоть она и магический персонаж, но многие проблемы решает просто, без всяких чудес и превращений. Так и мы порой: сами до конца не знаем, есть ли Бог или мы его придумали для облегчения груза каждодневных тревог и проблем. Но если знаешь, что есть кто-то там, наверху, кто заботится о нас и помогает, легче идти по пыльным земным дорогам…

Так что будете в Дальнем Лесу по случаю, загляните в галерею Василия. Там теперь выставлены копии его осенней серии «Диссонансов любви». Ну а в жизни у него с приходом бобрихи, диссонансы все как-то кончились сами собой. Рассосались, исчезли, как снег после теплых весенних дней. Вот что настоящая любовь, поселившаяся в душе художника, способна сделать.

К сожалению, не у всякого Василия своя Варвара найдется, потому и маются многие непризнанные одинокие и самозваные таланты и сумасбродные гении. Странствуют они по сказочным королевствам и далеко не сказочным провинциальным городам больших и малых стран, забытые богом и людьми.

А ведь надо для их нехитрого и насмешливого счастья так немного: чтобы был кто-то рядом, слушал твои стихи, иногда читал твои сочинения разной, порою весьма сомнительной степени талантливости, любовался твоими картинами. А в общем-то, по большому счету, чтобы кто-нибудь хотя бы попробовал понять…

Меж тем мечта Анфисы исполнилась: она наконец выбрала и купила новую мебель в гостиную. Давно хотела это сделать. А тут и случай благодаря новой серии произведений Василия подвернулся. Высокое искусство у Василия или не совсем высокое, по каким-то там заумным канонам и правилам, пусть себе творческие персонажи спорят и критикуют друг друга, а мебель красивая и удобная. И стиль подходящий. Так что пускай хорек Василий творит себе дальше.

Жизнь наша так устроена: каждому в ней достается то, что ему более всего нужно. Кому диссонансы любви в виде таинства и магии предмета искусства, кому сама любовь в чистом виде или в тринадцати картинах, без особых изысков и тайн, а кому и новая удобная мебель для гостиной. Главное, чтобы все были счастливы и удовлетворены своим выбором…

ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ

Время совы

Эта история занимает особое место среди всех историй о жителях Дальнего Леса. Наверное, потому, что она состоит из двух частей: первая из них была рассказана мне норкой Анфисой, магической личностью и просто моей давней знакомой. А вторую я услышал по пути в Дальний Лес в соседнем королевстве в сезон дождей. Показалось мне, что обе истории можно связать. Может быть, все это лишь легенда из множества волшебных сказок, витающих мечтаниями над Дальним Лесом…

Заметила норка Анфиса как-то, что ее недавняя подруга Василиса летает в чащобу леса во время совы. Как магический персонаж, норка Анфиса знала о колдовском времени совы, только не уделяла никакого внимания этому. Ей хватало своих загадок, чтобы еще заниматься проблемами совы и ее странными ночными полетами.

Ночь — это и есть самое настоящее время совы. Никто из обитателей леса не решается заходить в такую чащобу в пик времени совы. Сумерки всегда пугают своей таинственностью и неопределенностью. Здесь, на границе дня и ночи, практически нет запретного и все возможно. Стирается грань между, казалось бы, незыблемыми понятиями. Добро и зло меняются одеждами, и происходят чудеса. В это время исполняются желания и происходит колдовство.

Именно в этот час сова Василиса летела в самую чащобу Дальнего Леса, в заброшенный домик охотника, который стоял на самой границе мира зверей и мира людей. Так сложилось, что человек уже давно стал редким гостем в Дальнем Лесу. Но были времена, когда охотники часто заходили в эти места.

Говорят, давным-давно в домике жил одинокий охотник. Жил неплохо, потому что находился в полной гармонии с природой и был внутренне спокоен. Никому не завидовал. Говорят, была у него любовь. Но только никто-ничего ничего конкретного о нем не знал. И когда пришло время ему отправляться на берег Реки времени к одинокому лодочнику, чтобы переправиться на ту сторону, откуда нет возврата, боги сделали ему подарок — охотнику было позволено иногда возвращаться в этот мир в облике филина. К нему и летала сова Василиса: они могли видеться во время совы.

Им было хорошо вдвоем — когда они сбрасывали свои дневные покровы. Но с первым лучом солнца Василиса улетала обратно в свой лес — ведь они были из разных сказок…

Откуда взялись филин да сова и почему они встречаются, Анфиса не знала. Так бы и закончилась эта история, как красивая легенда, если бы не одна странная встреча в прошлом году.

На моем пути встретился странник в забытом богом и сильными мира сего уголке Вестбинского королевства, где я всегда останавливаюсь по дороге в Дальний Лес. Вестбинское королевство расположено до сих пор совсем рядом с Дальним Лесом и многими другими откровенно магическими и сказочными местами. Поэтому мне всегда интересно там бывать. Королевство, стоящее на границе многих миров, любит дарить нежданные встречи.

Тогда, во время сезона дождей, дороги были почти пустынны. Немногие путешественники рисковали держать путь в предгорьях восточной оконечности безлесых склонов Дальнебольских гор Вестбинского королевства в сезон дождей. Причем проливные дожди, нескончаемым потоком льющиеся с небес, были не самой большой бедою.

Сезон дождей был любимым временем сбора тавидов, странного племени колдунов и чародеев, исстари населявших Дальнебольские горные пещеры. Жили они обособленно и никому особо не мешали, вот только в сезон дождей тянулись тавиды из всех окрестных королевств и республик на родину, в труднодоступные Дальнебольские горные места. То тут, то там по всей округе раздавались веселые песни тавидов и видны были полуночные всплески их костров. Никто не решался тревожить тавидов, тем более в эти особые дни.

Вот и таверна была полупуста, в ней сидели лишь двое местных жителей, три королевских стрелка в черных камзолах, несколько странников в длинных плащах да необычного вида коренастый жизнерадостный старик с седой головой и сильными руками. И было в его облике что-то загадочное.

Старик сидел один и грелся у камина под веселый треск огня и нестройные звуки бродячего оркестра, состоявшего из седого скрипача в золотистом камзоле да отставных полкового трубача и барабанщика. Они играли вестбинские народные мелодии. Надо сказать, во многих странах почтительно относятся к народному творчеству, а уж вестбинские мелодии были так хороши, что даже посредственное исполнение не могло их испортить. Так что ни о какой снисходительности к музыкантам и речи не шло. Музыка была хороша сама по себе, без всяких, столь привычных в наших местах, скидок, натяжек, полунамеков да условностей.

Заказав мистический ром, жемчужину вестбинских виноделов, старик уничтожал баранью ногу с редким для его возраста аппетитом. Увидев меня он, улыбнувшись, пригласил за свой стол.

Слово за слово, разговор коснулся любви. Эта тема обычно возникает в разговоре мужчин после хорошей порции добротного сказочного рома. А мистический вестбинский ром — самый удивительный напиток, согревающий душу странника.

Ничего я не менял в его повествовании: ни слов, ни стиля. Но не обессудьте, если покажется, что язык этого рассказа простоват — я все записал со слов старика, чтобы донести его интонации. Лишь перевел с вестбинского наречия. Язык этот сложен для понимания и многозначен, так что, может, где-то я и ошибся в переводе.

…Итак, жил-был охотник. Был он весел и удачлив волею изменчивой судьбы и самого провидения. Он умело охотился, жил спокойно и независимо. Жил один, умел радовался каждому дню, никому не завидовал, но и никому не прощал обид. Не было у него переживаний и проблем, ни с кем он не ссорился по пустякам. Но уж если ссорился, то был страшен в своей решимости не останавливаться ни перед чем, чтобы наказать обидчика. Он не верил ни в бога ни в черта, никого к своей душе не подпускал на близкое расстояние. Поэтому и жил без особых потрясений. Он ничего не планировал и не создавал себе неразрешимых проблем, занимался тем, что нравилось. Так и прожил бы он одиноко и счастливо, как многие из нас, если бы однажды не встретил в лесу незнакомку. Все настоящие мужчины делятся на две категории: тех, кто на самом деле думает, что все зло от женщин, и тех, кто об этом только догадывается…

На этом месте старик прервал рассказ, и заказал еще рому. Лукавым взглядом он пробежался по нехитрому интерьеру таверны и остановил свой взор опять на мне.

— Вас, наверное, очень обидела какая-то недобрая женщина, — прервал я молчание, пытаясь угадать, что прячется под веселой маской собеседника.

— Меня? — удивленно переспросил старик, не переставая улыбаться. — Такая язва еще не родилась. А вы, судя по виду, человек ученый, всё еще женаты?

— Еще?.. — повторил я, удивляясь его вопросу. — Все не так просто. Я часто думаю, что женщины, в силу своего природного лукавства, всегда приносят с собой душевный трепет, а с ним проблемы и волнения. Такое их предназначение. А нам, мужчинам, — и совсем без женщин жить нельзя, и с ними сложно.

— Это у вас, ученых людей, все непросто. А вокруг меня, в горах, жизнь сурова и незатейлива, — вдруг серьезно проговорил старик. — Вы сами усложняете жизнь, а потом удивляетесь, почему она такая непростая. Да ладно, я о вас и так все знаю. Слушайте, что было дальше…

Так вот, запала незнакомка в душу охотнику. К тому же та прелестница любила гулять по лесу и в конце концов попалась на глаза охотнику. И не то чтобы та загадочная незнакомка была неописуемо красива по сказочным или земным меркам, но вот чем-то она приглянулась охотнику. И так случилось, что не заметил он колечка на ее пальце. А может, и заметил, но разве остановит кольцо настоящую страсть. Есть на земле такая беда, взрывающая спокойное течение жизни. А может быть, и не беда это вовсе — как посмотреть…

А была та незнакомка женой местного богатея, хозяина большой фермы по разведению свиней. Да и сам богатей был удивительно похож на свинью. Так бывает: чем занимаешься всю жизнь, на то и становишься похожим к старости.

Долго ли, коротко ли они встречались на полянах лесных да в низине у ручья, но проведал об этом богатей-свиновод. И решил разлучить их. И не то чтобы он делал все это из-за какой-то великой любви, с которой и не встречался никогда и даже мимо не проходил, а просто уважал заведенный порядок вещей. Да и надо было отомстить охотнику, а то какой же он богатей и супостат?.. Статус не позволяет без злодейства обойтись.

И придумал он так: послал в лес своих охранников да стражников. В той державе, где все эти события происходили, стражники продавались, как обычные разбойники. Правитель был слаб и стар, казна его почти пуста. Поэтому и слугам его жалованья часто не хватало. А король сквозь пальцы смотрел на дела своей дружины и стражников. Он давал им подзаработать и особо не обременял службой, а они его трон поддерживали: так часто и в наших краях случается.

Так что охотнику и пути не было к ферме богатея. Никто не пустил бы его туда все равно. А жену супостат отослал на дальнюю заимку, куда и добраться мудрено было. После этого пустил он слух о том, что супружница его сильно заболела от микроба неизвестного и особо вредного и только масло ахрихонское способно ее излечить.

Охотник тот давно жил в местах на границе владений сказочных и магических и обладал волшебным даром — мог он обернуться филином, но лишь один раз в жизни. Охотник понимал, что не пройти ему через королевских охранников да стражников в своем обычном обличье, поэтому и решил филином обратиться.

Но сначала захотел он масла ахрихонского добыть. А где же найти все магическое, как не у старухи Фикосии? Была она известной в тех местах колдуньей. Все в округе Фикосию знали и побаивались в ее избушку заходить. Стояла она на самом краю леса, прилепившись к старому раскидистому дубу.

Но охотник все же решился и отправился прямо к колдунье. Как вошел он в избушку, так с порога и спросил, мол, есть ли у нее масло ахрихонское. А ведьма и рада услужить. Есть мол, касатик, лепечет. И продала ему флакон за пять золотых монет. Одного только не знал охотник, что масло то ей богатей-свиновод дал да еще десять золотых монет добавил и строго наказал, чтобы масло она охотнику прямо в руки дала и ничего не перепутала.

Получив масло заветное, обернулся охотник ясным филином и полетел на дальнюю заимку. А богатей тот приказал стражникам своим филина того не трогать, а то задумка его сорвется.

Прилетел филин на дальнюю заимку и видит, что жена богатея больная лежит. Дал филин ей масла ахрихонского — мол, чудотворное оно. Поможет.

Только выпила она его, так совою-то и обернулась. Вот ведь какая месть у богатея была. Уж если она с богатеем не хотела оставаться, так теперь весь век совою ночной летать будет.

Остался богатей-свиновод один, со всеми своими сундуками с золотом да алмазами. Зря он боялся потерять их. И вниманием женским он обделен был: девицы у него после этого разные были, и сосчитать-назвать всех просто нет никакой возможности. Вот только чем старше он становился, тем дороже они ему обходились. И хоть разбогател он несметно, да любовь обходила его стороной с тех пор. Так бы и жил он долго, да очередная девица умной оказалась, что не так уж и часто с красотой сочетается, и договорилась с молодым охранником свиновода. Решили они, что уж слишком засиделся богатей на белом свете, да и расправились с ним.

Охотник же, как рассказывали, так и остался филином и улетел в самую чащобу леса. Больше его в тех местах не видели…

Вот такую историю рассказал мне старик в сезон дождей на окраине Вестбинского королевства.

Кончив говорить, старик заказал еще одну бутылку магического рома и, довольно кряхтя, добавил:

— Давно это было. Вот только не любят свиноводов в наших местах с тех пор. Да и на святых землях, как я слышал, свинину особо не жалуют. А может быть, и не было такого никогда.

— Как знать, — ответил я, — но за рассказ все равно спасибо. Собираю я всякие истории. Коллекционирую. Поэтому и называюсь порой коллекционером жизни.

— Я этого мудреного слова не знаю, — простодушно ответил старик, — но от себя скажу, что есть на свете только одно истинное счастье. Не измеряется оно в блестящих на солнце монетах золотых. Не ночует оно во дворцах каменных. Его не купить и не выменять. Оно дороже всего на белом свете, но приходит лишь к тем, кто его ждет, не требуя платы. Как солнце, безвозмездно дарящее тепло. Как освежающая влага родника. Как многоцветие полевых цветов на бескрайних долинах нашего королевства. Своенравное оно, это человеческое счастье. Уходит, не прощаясь, в безвозвратную даль, и удержать его силой никак нельзя…

На том я и простился со стариком. Был он, видно, из далеких земель. Я его больше нигде не встречал. Но странное дело: когда он следующим утром исчез, с ним ушел и дождь.

На небосводе появилось солнце, и я неторопливо направился в Дальний Лес, вспоминая рассказанную им историю. Мне показалось, что так оно и было. Думается, бывшая жена богатея, волею судьбы и злодейства, стала совой Василисой и поселилась в Дальнем Лесу. Жизнь ее изменилась, но не закончилась.

Да и филин с тех пор изменился, вроде бы умнее стал. И замечали, что он летал по лесу с птенцом и показывал ему, как охотиться перед самым заходом солнца на глупых зайцев да на крыс, которых он хватал когтями, убивая ими, как кинжалами.

Только любовь-то умнее и сильнее оказалась, чем филин с совой. Вот и свела она их опять. Ну а дальше вы все уже знаете: слетаются они в час совы в старый заброшенный охотничий домик.

Значит, не кончилась их история. Пока живет любовь, живы и филин с совой.

ИСТОРИЯ СЕДЬМАЯ

Богиня красоты Дальнего Леса

Зима царствовала в Архипелаге Сказок несколько лютых месяцев и наконец покинула обитателей Дальнего Леса. Ничто не длится вечно, даже в сказках. Наступило преддверие тепла: вроде бы весна, а вроде — и не совсем еще. Один день гуляют пронизывающие ветра, другой — пригревает теплое солнышко. Всё как и в нашем мире. Межсезонье. Время, похожее на сумерки, но менее таинственное и более продолжительное. И совсем не катаклизм какой-то или несуразность природная. Нет, малость попроще. Хотя и обычное совсем, но тоже меняющееся и чем-то поэтому даже тревожное.

Вот такая стояла погода в Дальнем Лесу, тревожная в самой своей природной сердцевинности. И вот в это межсезонье решили умные головы да боги небесные, хранящие мир и покой в Архипелаге Сказок, что надо бы им иметь богиню красоты. Богиня ведь тем и отличается от победительницы конкурса красоты в нашем мире, что это работа, а не почести. Тяжелая ежедневная работа по приумножению красоты земной и водной, а совсем и не праздник или чьи-то именины сердца.

Первым, кто прознал про такие планы и возмутился как истинный художник, был хорек Василий. Почему, мол, как красота — так сразу и богиня требуется. Как Василий начал свои загогулины ваять, так и появился у него особый, нетривиальный взгляд на мир. Да и бобриха, наверное, постаралась внести критическую струю в броуновское движение мыслей Василия.

Хватает, мол, уже мистических персонажей. Нет чтобы определить смотрителя по этому делу — и пусть себе трудится. Вот только сам он от этого дела устранился: выставка у него скоро. К тому же занят очень — весенняя серия странностей любви в девяти картинах на подходе. Какая уж тут богоизбранность красоты, когда весь он в творческом экстазе находится.

Меж тем Василий, сидя в своем салоне с норкой Анфисой за второй чашкой малинового чая и глядя в окно на проходящих мимо норок из восточного комплекса, расчесанных, с уложенными по-модному хвостами, произнес:

— Ну не дуры! Они от природе глупыми родились, решили, что богиня красоты должна просто затмить всех своим неземным и невиданным на архипелаге великолепием. На кой ляд, простите за фольклорное выражение, нужна она, красота неземная, если только и делать будет, что всех прочих затмевать. Тогда проще зеркало обоюдовогнутое взять, что в магическом салоне у тебя стоит, и на солнце направить. Вот оно любого так затмит, что никакой богине с ее красотой небывалой и не снилось. Нет, тут потоньше подход требуется.

— Зря ты, Василий, мою родню коришь, — спокойно возразила Анфиса. — У меня и так с ними отношения натянутые. Если никакой магической нагрузки не будет — какая разница, кого выберем.

— Когда Пафнутий-то появится? — спросил Василий, отпив еще немного малинового чая.

— Да не появится он, — сказала Анфиса. — У него после обретения тобой дара нервы шалят. Велел решение ему по магическим каналам послать. Вот соберем совет завтра. Но ты в голову не бери, у тебя инсталляции новые прямо-таки серией идут. Да и салон наш подправить надо. Задумала я потолок покрасить и стену зеркальную справить. А красота, она все одно в душе живет.

— Такое хлопотное дело все-таки собирать совет всех зверей, — промолвил Василий. — Опять как в прошлом году, когда комплекс норок строили. Только шум да гам стоит. Все одно, потом без лишних ушей да глаз различной степени магической силы и природного коварства всё решили.

— Дурак ты, братец, хоть и талант, — спокойно сказала Анфиса. — Жизнь у нас — сказочная. Это во всем проявляется. Поэтому и демократии никакой нет. Потому что есть в природе такой закон эмпирический: как демократия приходит, так сказка уходит. Не живут они вместе никогда. Поэтому и совет будет магический, как во всех приличных сказках. Но ты приходи, так как все-таки народный талант.

— Какой закон-то? — спросил Василий. — Что за слово ругательное «эмпирический» ты к нему прицепила?

— Никакое не ругательное, — возразила норка Анфиса. — Намедни мне Василиса сказала. Знаешь, это вот когда что-то такое от природы идет, жизненное такое, исконное.

— Опять ты ругаешься, — с обидой сказал Василий. — «Исконное» — это что такое?

— Ну, это просто совсем, — ответила норка. — Ты, Василий, хотя бы книжки бы иногда читал: исконный — это то, что от земли, от простых немудреных истин исходит. Я тебе на березовой коре напишу, и ты выучи, а то у тебя презентация скоро. А слово нужное. И на совет магический завтра обязательно приходи, послушай.

На следующий день проходил магический совет. Он напоминал обычное дружеское чаепитие у норки Анфисы и совы Василисы с привлечением народного таланта Василия.

— Надо нам приумножать красоту, — начала Анфиса и отхлебнула чая. — Непросто это при нынешней-то сумятице.

— Да где же она, сумятица? — удивился Василий. — Я в лесу гуляю. Каждый кустик знаю. А вот сумятицу нигде не встречал.

— Сумятица — она везде. Объясню, чтобы ты понял: это такая природная несуразность. Про твою голову я и не говорю, потому как ты художник. Божье существо с положенным ему по статусу сдвигом природного баланса. Тебе сумятица по твоему статусу как раз положена. А вот Константин, например, никаким талантом не отягощен, а тоже в сумятице живет. Как собрался свое счастье трудных дорог искать, так едва и вернули мы его хитростью, сообща с филином. Да и в климате — вон какая несуразность, потепление глобальное, — вздохнула Анфиса. — Как говорила я, жизнь-то у нас прямо-таки сказочная. Так что приумножать красоту надо для сохранения сказочности жизни.

— Я бы взялась за это, — промолвила сова Василиса, — да вот дела сердечные не позволяют.

— Тут нужен некто особый. Не особо красивый внешне, а то и никакого стремления к совершенству не будет, — промолвила Анфиса.

— А я как вспомню тебя толстым зайцем, — мечтательно сказал Василий, — так и думаю, что ты это и есть. Прямо страшная сила красоты. Просто страшная. А как норкой обернешься — вроде и красива сказочно, и опять же магический персонаж.

— Ну вот как, приходится мне самой красотой заняться, — устало проговорила норка Анфиса. — Никому доверить ничего нельзя.

На том и порешили. А может, и правильно все вышло: красота, как говорят многие, сила страшная, нельзя ее кому попало давать. А уж приумножать ее — так и вообще без таланта магического и связей небесных никак не обойтись…

ИСТОРИЯ ВОСЬМАЯ

Праздник, который всегда с тобой

Зима, горделивая повелительница блестящих лапландских льдов и изысканных вьюг, похозяйничав вволю пару месяцев и обновив белоснежные одежды всех окрестных кустов и деревьев чередой пушистых снегопадов, приказала жить долго и счастливо, попрощавшись с обитателями Дальнего Леса до следующего года. А они пожелали ей всего хорошего и просили только одного: в следующем году особенно не торопиться в эти сказочные края. Долгая, непростая дорога— не стоит гнать. Когда торопишься, мол, ничего путного не получается, лишь одна природная несуразность с ранними заморозками и неожиданными оттепелями, водой и слякотью, сменяемыми скользким льдом. На том и расстались, по-дружески так, без взаимных обид, вредности и какой-то недосказанности. Тепло. А уж как на самом деле стало тепло, — тут и весна на порог заглянула. А недолгое межсезонье вдруг на этом и закончилось, как будто и не было его вовсе в природе сказочной.

Наступила она, весна эта, и расцвели цветы диковинные повсеместно. Появились листья зеленые на деревьях, снявших белые дизайнерские одежды зимы. Жарко им стало в белых снежных шубейках. Да и недолгое межсезонье бесстыдной наготы веток вроде бы закончилось. Настала радостная пора. То у одного зверя, то у другого праздник наступает: дни рождения, юбилеи, рождение детенышей. Так получается, что самые радостные события у жителей Дальнего Леса происходят именно весной: кто находит себе спутника жизни, а кто-то этого спутника благополучно теряет, детенышами обзаводятся, причем некоторые — двумя или тремя сразу.

И лишь только хорек Василий бродил по тропинкам леса в неизменном своем малиновом берете под руку с бобрихой да грустил. Ведь он не знал даты своего рождения, да и именины не отмечал: просто не знал он святого по имени Василий. А с тех пор как обнаружил он в себе художественный талант, стал он особо чуток к признанию. Вот ведь напасть какая подкралась незаметно и коварно…

Прознала про это норка Анфиса, главный магический персонаж и, по совместительству, богиня красоты Дальнего Леса, и пригласила его поскорее к себе на чай с ее фирменным и знаменитым малиновым вареньем. Пришел Василий и поделился своей бедой.

— Вот ведь какая коварная непонятность вырисовывается в моей судьбе, — горестно начал Василий, отпив чая малинового. — Нет у меня на душе праздника. У всех дни рождения, а у меня с последней презентации ни одного праздника и не было. А душа просит.

Известно, что Василия нашли после сильного шторма в море Воображения, когда страшный ветер принес его в Дальней Лес. Но никто не знал, откуда его принесло и когда он на самом деле родился.

— А знаешь, — немного помолчав, задумчиво произнесла норка, — ты же художник. Зачем тебе заниматься горестным подсчетом лет. Радуйся приходящим временам года и придумай себе тот возраст, который чувствует твоя душа. Мы-то придумать уже ничего не можем. Знаем всё. А тебе просто повезло.

— Так-то оно так, — вздохнул хорек Василий, — а как же праздник? Только мой, без инсталляций и картин, где он?

— Пусть будет праздник, — еще более задумчиво сказала норка, — Ты помнишь, как к тебе дар пришел?

— Да, он просто проснулся. Был он всегда, спал только, — поправил ее Василий.

— Конечно, проснулся, — поспешно согласилась норка Анфиса. — Так и праздник твой. Он всегда с тобой. Вот только не разбудил ты его еще. А праздник спит и не знает, нужен он тебе или нет. Если ты его будешь чувствовать и позовешь, как надо, друзей пригласишь, — он и придет к тебе, проснется и останется.

— Навсегда? — воскликнул Василий.

— Может, и навсегда, но жить с вечным праздником сложно.

— Да мне хоть день один этого праздника!

— Ну хорошо, садись ближе ко мне и закрывай глаза, — добродушно сказала Анфиса. — Буду я твой праздник будить, тот, что внутри тебя спит. Не мешай только. Думай о чем-нибудь вечном, например, о своих загогулинах, и не мешай нам общаться. И не вздумай подслушивать, хотя ты разговор магический все равно не услышишь.

Наступила тревожная тишина. Норка Анфиса, не будь дурой, решила полакомиться пирожным с малиновым чаем, пока ей никто не мешает. Магия магией, а подкрепиться — первое дело для всех. Магические персонажи Дальнего Леса, как и обычные звери, тоже хотят есть. А норка Анфиса была истинным гурманом. Любила она устраивать себе праздник всякий раз, когда собиралась перекусить. Да и простое чаепитие по вечерам у Анфисы было целой церемонией, со своими законами и традициями. Многие жители Дальнего Леса стремились получить приглашение в новый салон Василия, когда там проходили чайные церемонии Анфисы.

Василий весь как-то насупонился, решил, что будет новую весеннюю серию придумывать. Никто, кроме Василия, не понимал до конца особую разницу между его сериями, но все соглашались, что это высокое искусство.

Сидели они молча долго-долго. Пока норка Анфиса не выпила весь свой чай. Наконец она вздохнула — похоже, к ней пришла какая-то мысль. Анфиса обрадовалась и громко сказала:

— Можешь открыть глаза. Есть у тебя праздник. И не один. Звала я, звала — и один, весь весенний такой, откликнулся. Говорит, что не встречаешь ты его совсем, не готовишься праздновать. А так просто без встречи не придет он, уж не обессудь. Назвался он весенним днем ангела Василия. Самый что ни на есть твой праздник, персональный. Так что встречай. Как соберешься, подготовишься, так он и обещал прийти.

— Вот спасибо тебе, Анфиса, — обрадовался Василий. — Ну теперь точно встречать надо, праздник-то самый что ни на есть мой. Исконный.

Вздохнула Анфиса и подумала: чего не сделаешь для таланта, надо устроить Василию праздник, не за горами новая презентация. Да и спальню хорошо бы обновить.

Оказалось, что устроить праздник для хорька Василия было совсем даже не трудно, — лесные жители были довольны, что праздник внеплановый и вовсе не день рождения, так что дорогих подарков можно не делать, а угощение после долгой зимы очень даже кстати. Да и произведения Василия во многих норках висели. Многим он головы своим искусством основательно заморочил.

Гостей собралось видимо-невидимо. Поставили столы прямо под раскидистым дубом на восточной поляне. По своим магическим каналам, да и то с большим трудом, Анфиса нашла даже бывшего ежика, дизайнера котомок. Теперь он предстал в облике гордой птицы по имени Феликс. Большой, красивой и важной. Во многих сказочных местах бывает. Вместо прежних иголок длинные перья выросли, он одно приспособил и записывает впечатления от своих путешествий, встреч и расставаний.

Мне это, честно, кажется всеобщей бедой. Как выяснилось, всеобщее поветрие коснулось и сказочных мест: каждый путешественник мнит себя великим писателем. Вот и Феликс, забросив живопись, решил, что пора писать. Даже пообещал книгу воспоминаний прислать с оказией в Дальний Лес. Только с названием определится, — и пришлет, но пока ни одно приличное название не приходит в голову. Да и некогда ему совсем: задумал он кругосветное путешествие по всем сказочным местам. А тут воспоминания — ну просто ужас с этим творческим процессом…

Прилетел он к самому началу торжества. Взмахнул крыльями и при всех зверях торжественно передал в дар свою норку Василию. Норка-то была знатная, повышенной комфортности — а птице она не нужна. Но мне рассказывал потом, при случайной встрече на пути в Дальний Лес, что подарил совсем не потому, что в другой сказке живет и постоянно путешествует, или потому, что сложно птице в такую норку залезать, а исключительно по широте душевной. Вот, оказывается, как бывает.

У многих лесных жителей душа оказалась тоже удивительно широкой— надарили они Василию подарков разных от щедрот своих. Много ненужных вещей после зимы осталось, а тут такой удобный случай и Василия уважить, и норку слегка расчистить. А Василию совсем непривычно было столько подарков сразу получить. Да и не в подарках дело: ощутил он вдруг, сколько у него знакомых и друзей, и все приятные слова говорят.

Потом все забыли про подарки да угощения. Даже в сказочном мире редко собираются просто так, чтобы просто порадоваться весне и поднять настроение друг другу. Вот и Василий: сидел он под руку с бобрихой и душа отдыхала. Так незаметно, без лишних слов, пришел к Василию его праздник…

Возвращаясь из Дальнего Леса, как обычно, я остановился в Вестбинском королевстве. Дело шло к ночи, и я, сидя в одиночестве в полупустой таверне «У Густава», понял, чего мне не хватает — дня ангела. Вот такого простого и доброго праздника, когда наконец, забросив все дела, мы просто собираемся с друзьями. Может, он заплутал, догоняя меня по дорогам странствий. А может, как и у Василия, спит мой праздник внутри меня, ждет, когда его позовут. Не приходят праздники, если их никто не встречает.

Дарите себе праздник, пока можете. Зовите его в гости, встречайте и наслаждайтесь его обществом! Редкие гости, эти праздники души, в нашем суетном и совсем даже не сказочном мире.

ИСТОРИЯ ДЕВЯТАЯ

Летняя ночная феерия

Неуловима и зыбка граница между просыпающейся природой наступающей весны, когда тепло неуверенно возвращается после зимы, сменяя ее холода на трепет подрагивающей дымки межсезонья и уверенное цветение жаркого лета. Но вот эта грань пройдена, и жители Дальнего Леса уже почти забыли о зиме и всех ее несуразностях. Замерзшие слезы, холода и вьюги, порывы суровых и неласковых скандинавских ветров — все осталось в удаляющемся прошлом. Так и мы, живя будущим, представляемым несказанно прекрасным, стараемся забыть горести и невзгоды прошлого. И кажется, что беды и непогоды больше нет и никогда не будет. Но жизнь всегда глубже и интереснее наших наивных, черно-белых представлений о ней…

Вот в эти спокойные дни устоявшегося тепла как будто назло и произошла очередная природная несуразность: пропала Луна. Совсем пропала, начисто. И самые романтические летние ночи стали темными и неуютными. Далекие звезды таинственных туманностей и галактик пытались добавить света, но, по правде говоря, им было не до Дальнего Леса. У них там свои, звездные проблемы.

А Луна просто обиделась. Не то чтобы в характере этого небесного светила, подобно ведьмам средней степени вредности и коварства, было много стервозности. И не завидовала она совсем дневному светилу по имени Солнце с вечно повышенной температурой и обжигающими лучами. Нет, у нее своя планида, свое элегантное свечение в дымке туманной неопределенности и колдовства. Просто стало обидно: то ее свет назовут отраженным, то забудут о ней вовсе как о светиле небесном и покровительнице ночных тайн и любовных свиданий.

И зиму, и межсезонье обитатели Дальнего Леса, окрестных королевств и, простите за невольное упоминание, нескольких островных республик, только и делали, что ждали теплого весеннего солнца, а о ней забыли совсем. Вот пусть теперь без нее обходятся!

Первым заметил пропажу главный специалист по природным катаклизмам, диссонансам и непонятностям хорек Василий. Он только собрался новое произведение наваять про лунные фантазии — пришло к нему странными, неведомыми путями такое вдохновение. И только процесс пошел и Василий подготовил кожу, из которой и собирался лепить свой нетленный шедевр, как все пропало. Он увидел, что ничего-то и нет: ни Луны, ни фантазий. Темнота одна, средней степени противности. Стало Василию вдруг темно и душно в его норке.

Решил ваятель Дальнего Леса, что надо обращаться к магу, а главный магический персонаж Дальнего Леса по ночам спит. Пришлось дожидаться утра. Прошелся он по знакомым тропинкам, встретил Василису, которая тоже была расстроена отсутствием Луны. Подумали они вместе и пришли к выводу, что надо относиться к этому философски. К тому же в лесу заканчивалась сезонная распродажа северных заморских снов. Так что заказали они себе знатных сновидений, со скидкой, и перенесли обсуждение проблемы сбежавшего небесного светила на утро.

В эту ночь Василию достался, по случаю, старинный лапландский сон. И забыл он о душном и безлунном летнем безобразии.

Хорек Василий окунулся в зимнюю феерию, оказавшись невдалеке от западного фьорда семсинского берега. Вокруг плавали морские котики и распевали лапландские народные мелодии, весело урча и плескаясь в незамерзшей тревожной мокрости у холодной оконечности северного материка. Хорек, волею этого сна оказавшийся в далеких местах, плыл на огромной льдине мимо поющих котиков. Рядом с ним, на той же льдине располагались пингвины, шумно обсуждающие последние новости о глобальном потеплении.

А ветер, играя малиновым шарфом Василия, нес льдину все дальше и дальше вдоль семсинского берега усыпанного, словно дорогое украшение каменьями, небрежно развалившимися морскими львами. Они как раз вернулись на свое лежбище из путешествия в южные края и были несказанно рады северной прохладе и бодрящему воздуху родных земель.

Взглянув вдаль, Василий заметил белоснежную яхту, излучающую загадочный мерцающий свет. На ней, в ореоле звездочек, расположившись на самой корме, в шезлонге сидела Луна. Яхта неспешно, но неуклонно уплывала прочь от берега в глубь океана. И как ни кричал Василий, как ни махал фирменным беретом и шарфом, Луна его не слышала. Ветер уносил его крики в противоположную сторону, словно не желая, чтобы Луна его услышала. Так и уплыла она за горизонт на серебристой яхте с загадочно мигающими огоньками, напоминающими недоступные звезды…

Хорек Василий проснулся от противного и дребезжащего звука и, открыв глаза, увидел, что его любимая чашка валяется на полу. Он мысленно поблагодарил норку Анфису, которая на прошлой неделе по его просьбе колданула ради интереса, проверяя заговор небьющейся посуды. И тут к нему пришла мысль — надо ему заглянуть к магическому персонажу. Вот кто поможет найти пропавшую Луну!

Наскоро умывшись чудодейственной водой, Василий засобирался к норке. И уже через пару минут засеменил через весь лес к Анфисе, не забыв надеть малиновый берет.

— Анфиса, у нас беда, — начал он прямо с порога, — природный катаклизм внезапно проклюнулся этой ночью. Прямо затмение какое-то.

— Василий, — сонно ответила Анфиса, потягиваясь, — ты хоть и талант, чтобы ты у нас был здоров, но спустись с небес искусства, говори, чтобы тебя понять можно было спросонья. А катаклизмы — это тебе не цыплята, они случаются, а не клюются!

— Нет, именно в небесах все и дело, — не унимался Василий, — катаклизм как раз там. Пропала Луна.

— Как пропала? — удивилась Анфиса.

— Ну как — вот так. Взяла и натурально пропала, — ответил Василий. — То ли в грозовые тучи спряталась, то ли что еще отчаянное удумала. Совсем пропала. Надо идти искать. Иначе беда. Напасть!

— Ты березового сока не перепил, случаем? — поинтересовалась Анфиса.

— Нет. Луна пропала, как будто прямо в аннигиляцию прыгнула.

— Василий, ты тут словами своими учеными не сыпь. Если пропала, то, значит, вызволять надо. Куда бы она там ни спрыгнула. Есть магический путь.

— А попроще?

— Попроще — залезай на высокий дуб в чащобе, тот, что никто обхватить никак не может, затем на облако и зови помощника бога дождя и прочих осадков Пафнутия. Он проведет.

— Ладно, давай магический путь.

— Я так и думала. Магический путь, он самый верный будет. Закрывай глаза. Только не подсматривай, а то сорвется все. Магия — это материя тонкая, она — и наука, и искусство, и вера особая. Магия в наших сказочных местах традицию и порядок любит, без вариаций новомодных.

Василий зажмурился, норка Анфиса произнесла слова заветные, и они перенеслись прямо к Пафнутию, помощнику бога дождя и прочих осадков, в его приемную на срединном облаке. А в тот момент к Анфисе влетел голубь Никодим. И так получилось, что он тоже попал в приемную Пафнутия.

Никто не знал, откуда взялся голубь Никодим: говорили, что он ветеран борьбы с департаментом садов и парков одного североамериканского города, где талантливо метил статуи, но вот только мало похож был этот недавний иммигрант в Дальний Лес на городского жителя. Было что-то в нем странное: любил он по ночам садиться на высокое дерево и смотреть на Луну. Пользовался Никодим покровительством Василия и следовал везде за ним. Вот и в этот раз попал в историю с Луной, следуя за хорьком по пятам.

Не любил гордый небожитель Пафнутий Василия после известной истории с даром божьим в виде посланной им молнии, однако внимательно выслушал и поморщился.

— Луна, знаете ли, светило, важный природный феномен, это понимать надо. К тому же, дама, ставшая ужасно капризной в последнее время. Но попробую провести вас в ее покои. А там уж договаривайтесь сами, без моего участия. С дамами, сами же наверняка знаете, вообще сложно договориться. Ну а со светилами тем более, сплошной природный катаклизм. То облако покажется не совсем чистым, то график дождей не устроит. Прямо беда с ней! — проговорил Пафнутий. — Если бы молнию или гром послать, то это бы точно ко мне. А вот со светилами да талантами договаривайтесь сами.

И отправил он Анфису и Василия с устроившимся на его плече Никодимом по длинной дорожке грозовых облаков прямо к Луне, которая в своих серебряных одеждах сидела за грозовой тучей и почему-то была очень печальной.

Найдя Луну в грустной задумчивости и практически полной меланхолии, пришедшие в нерешительности остановились.

— Вы меня искали? Странно, что кто-то меня еще ищет, — медленно проговорила Луна. — С чем пришли? Рассказывайте…

— Я много лет живу на свете, много удивительных историй слышал. Давайте я расскажу вам одну старинную легенду. Садитесь и слушайте, — первым нашелся что ответить небесному светилу, ко всеобщему удивлению, Никодим.

— Ну что же, — согласилась Луна тщательно расправляя свои серебряные одежды, — тут у меня заодно и чай из грозовой воды с малиной, райское наслаждение, скажу я вам.

Все сразу вздохнули немного свободнее, потому что первый контакт со светилом был установлен. А Никодим, меж тем, начал свой рассказ.

…Так вот, давным-давно это было. В те времена на голубых небесах обитало только одно Солнце. Да и то не все время. Оно светило целый день и, устав, уходило в другие миры. И тогда наступала кромешная тьма. Так возникла ночь. В те далекие годы люди обладали удивительной способностью: они могли летать, как птицы. И вот однажды двое влюбленных летели над долинами и горами и не замечали, как идет время. Так бывает у влюбленных, что живут они вне времени. Не замечают люди в моменты счастья пролетающие мгновения. Вот только Солнце, не отягощенное особо нежными чувствами, устало светить целый день и ушло, как и всегда, вовремя. Ждали его уже давно в другом мире, да и очень устало оно светить за долгий-долгий день. А когда исчезло Солнце, темнота скрыла скалы и все несчастные, не заметившие острых камней, разбились. Люди в те далекие года умели возрождаться и жить снова — только для этого нужен был свет. В те времена Солнце было намного добрее к людям и позволяло излечивать многое своими теплыми лучами.

Тогда одна девушка поднялась до самого неба и, поймав лучи уходящего в далекие миры Солнца, своими руками-крыльями, осветила своего любимого. Он и ожил. А она слишком высоко взлетела, догоняя солнечные лучи, и уже не смогла вернуться. И превратилась в Луну. Так и осталась там — освещать ночью путь всем влюбленным.

А ее любимому одиноко стало без нее среди людей. И жизнь его не радовала: раньше так хорошо ему было с той девушкой. Бродил он один по лесным чащобам да зеленым предгорьям. И лишь по ночам люди слышали его одинокий голос, обращенный к Луне. Он стал Одиноким волком…

— А что было потом? — грустно спросил Василий.

— А потом она устала светить, перестала сама верить в сказки и поэтому перестала дарить ночное волшебство. А на земле но ночам опять будет неуютно и будут погибать в темноте влюбленные, — печально ответил Никодим.

— И откуда ты только взялся, божий голубь? — с раздражением сказала Луна. — Разве не знаешь ты, что все по ночам теперь спят. Никому он не нужен, этот печальный ночной свет, и эти твои печальные сказки тоже. Да и Одинокого волка теперь днем с огнем не сыщешь, не то что темной ночью. Говорят, пропал он давно в чащобе лесной.

— Слышал я, — произнес Никодим, отпив чая, — что недолог волчий век, а он каким-то образом научился опять летать.

— Да не бывает так! Даже в нашем сказочном мире. Проходит время чудес.

— А вот и бывает. И время чудес не проходит, просто мы порой перестаем в них верить…

И чем дольше они разговаривали, тем меньше замечали остальных. Для них исчезли все остальные, просто перестали существовать. Были только они.

И даже грозовая туча начала таять и неожиданно для самой себя заплакала мелким дождиком. То ли от избытка чувств, то ли от одиночества на небосклоне. А небожитель Пафнутий заслушался и забыл послать гром и молнии. Так и капал на землю мелкий дождичек, на удивление жителям Дальнего Леса без единого грома и молнии. А солнце по-прежнему светило, раскрашивая капли дождя во все цвета радуги.

И в калейдоскопе разноцветных капель и сама Луна, одетая в ночные одежды таинства сказок, казалась прекрасной девушкой. Никодим, присев в мягкое кресло грозовой тучи, напоминал молодого человека с печальными глазами и седыми волосами.

А потом туча перестала плакать и никуда не захотела уплывать от них. Туче тоже нравятся сказки со счастливым концом, может, и ей перепадет кусочек от их счастья. Усталое одинокое Солнце, тяжело вздохнув, бросило прощальный луч на окраины Дальнего Леса и ушло в другие миры, тоже в поисках своего счастья. Чем оно хуже Луны, может, удача уже ждет его где-то в далеком мире!

А Луна, удивляясь неожиданной встрече, вдруг появилась на небосклоне сразу и во весь рост, удивляя жителей Дальнего Леса неожиданным полнолунием. Но это природное чудо все признали весьма приятным. Мало кто из обитателей Дальнего леса хотел спать в ту ночь. Даже самые неромантичные и приземленные задумались о силе любви.

А хорек Василий, взяв свою бобриху за лапку, пошел гулять с ней в лес, не забыв надеть малиновый берет. На этот раз он собрался удивительно быстро, и даже извечная проблема подбора туалетов к непременному малиновому шарфу его почти не волновала. В этот раз они не разговаривали о новой серии творений Василия. И даже вопросы всемирного искусства и парадоксы судьбы отошли на второй план. Василий увлеченно рассказывал удивленной бобрихе, как он спасал Луну. А бобриха была счастлива находиться рядом с Василием в эту удивительную ночь настоящих чудес.

Никодим так и не вернулся в Дальний Лес, уснул на грозовом облаке. Хорошо ему вдруг стало во владениях ночного светила, и жизнь его приобрела новый, казалось бы, уже давно утраченный смысл. Потом пошел по Дальнему Лесу и соседним королевствам слух, что у бога дождей и прочих осадков появился еще один, новый помощник.

Как часто мы привыкаем к тому, что кажется вечным и неизменным, к тому, что всегда есть и представляется бесплатным. Мы перестаем удивляться и радоваться самому простому, что помогает жить: солнцу, луне, легкому ветерку, путающемуся в волосах и освежающему в летние жаркие дни, дождю, несущему живительную влагу.

К тому же, мы почти совсем перестали верить в чудеса, смотреть на звезды по ночам, загадывать желания и радоваться нежданному таинству лунного света. Мы не верим в сказки, и поэтому они уходят от нас. В Дальний Лес, в Вестбинское королевство, туда, где в них еще верят. Верят по-детски, не стараясь понять природу и существо чуда. Просто принимая его таким, каким оно дается нам провидением.

ИСТОРИЯ ДЕСЯТАЯ

Вестбинская притча

Однажды случился сильный туман и разыгралась такая непогода, что никакой дороги в Дальний Лес просто не было. Конечно, при вере в сказки попасть туда можно было, да вот только заинтересовал меня чем-то большой летний бал в соседнем с лесом Вестбинском королевстве. Так что, переговорив по магическим каналам с норкой и помощником бога дождей и прочих осадков Пафнутием и его новым коллегой Никодимом, я решил воспользоваться приглашением вестбинского монарха и погостить в его дворце. Не так уж часто мне доводится гостить у самодержцев, тем более в таких сказочных местах.

Дворец, надо вам сказать, самый что ни есть шикарный и отнюдь не магический. Тепло в нем холодными зимами и не душно в летнюю жару, потому что на магию в Вестбинском королевстве, по-видимому, не надеются и топят зимой основательно, да и летом на ветрах не экономят.

Король вестбинский, мой старый приятель и давнишний любитель кагора, хоть самый что ни на есть настоящий самодержец, каких еще поискать, но мил и приятен в общении. В отличие от наших правителей, слугой народа себя не считает, правит королевством без демократических одежд и масок, к выборам не готовится. Там вообще выборов не бывает. Потому воровства и мздоимства в королевстве вовек не было и нет. Власть никогда не меняется, потому и законы каждый раз не переписывают под каждого нового правителя. Да и слуги все королевские, а не народные, потому и задача успеть сундуки набить, пока во они во власти находятся, не стоит перед ними.

Орденами да медалями позолоченными король себя не награждает, и вообще блестящие наряды он особо не жалует. На то у него генералы есть. Ученые степени себе не присваивает. На это советники имеются. Кстати, и те без степеней обходятся. Ученость есть, а вот степеней учености — нет. Да и нашего брата, сказочника, король очень любит. Сам к магии никакого отношения не имеет, хотя по делам государственным входит в магический совет королевства. В королевстве странным образом и меньшинств никаких нет, потому и месяцев особой любви к каким либо цветам нету: все цвета равны. Белые, черные, желтые из общей палитры не выделяются никак.

Ну и что с него взять: супостат он и есть супостат, к демократии совсем неприученный. Только почему-то чем чаще я бываю в Вестбинском королевстве, тем больше туда тянет. Устаешь от демократии нашей. Много ее, теперь уже и соседям ее предлагаем по сходной цене. Не все, правда, берут.

Но вернусь к рассказу короля. Так вот, он мне и рассказал про своего главного советника эту удивительную историю в то время, пока придворные готовились к предстоящему балу, а за окнами дворца завывал весенний ветер заунывную песню-воспоминание о прошедшей лютой зиме.

…Состоял при короле главный советник, а у него были два сына. Впрочем, почему были? К счастью, они и есть.

А в детстве жили в восточной провинции Ветров, прямо рядом с Дальним Лесом. Советники короля в Вестбинском королевстве живут богато. Король-то умный: он достойно платит за хорошие советы, потому и стремятся все при его дворе послужить.

А неподалеку от особняка советника стоял дом старой колдуньи. Дом как дом, с обычной для типового жилища ведьм саморегуляцией температуры. С отдельным входом для приема различных посетителей и служебным входом для доставки снадобий да даров лесных. С большой метлопосадочной площадкой с восточной стороны. В общем, обычный дом по проекту, согласованному с Главным магическим советом. Не бывают колдуньи абсолютно добрыми и совсем не вредными, но в королевстве им подлинное раздолье. Потому и дорожат они своим положением. Не везде к колдуньям хорошо относятся.

В сказочных местах всё так же, как и у нас: случаются неожиданные соседства. Живут же рядом с нами тоже почти магические персонажи, делающие деньги из воздуха, и простые чиновники, эти деньги собирающие для коллекции без всякой видимой магии.

Вот и в этом уголке Вестбинского королевства, соседствовали чиновники, купцы и ведьмы. А ведьму ту никто из соседей-чиновников особенно не любил, но и ссориться с ней не хотелось. Как говорят, не буди лиха пока оно тихо… Персонаж она магический, и какой-то особой вредности, сверх обычной для ведьм бытовой стервозности, от нее вроде не было. И она вела себя прилично, никого в мышей или прочих грызунов не превращала, без особого повода почти не злилась, козни мерзкие и коварные не строила.

Занимался советник короля делами срочными и очень срочными. Прочих ему и не поручали. Поэтому все время находился в королевском дворце, засиживался до самого позднего вечера. Был тот советник человеком пришлым, из дальних мест, принадлежал к рассеянному по всему миру древнему и вечно молодому племени иудейскому. Нравилось ему жить на этой земле, потому и старался изо всех сил. Хоть и стояло королевство на границе сказочных миров, но работать-то все равно приходилось. И не все соседние королевства и, прости господи, непонятно откуда появившиеся республики, мирными были, да и хлеб не деревьях не рос. Так что на собственных детей у советника короля особо и времени не оставалось. Жена его была сказочной красоты и доброты. Поэтому, наверное, и взяли ее боги на небеса почти сразу после рождения детей. Никакая магия, ученые и врачи ничего сделать не смогли. Судьба такая, наверное. Были, конечно, в доме слуги и сиделки. Вот только слуги да сиделки, при всем желании, никогда не заменят родителей!

Так что росли его дети вредными и непослушными. Принимали они положение и богатство отца как некую данность, которую наверняка унаследуют. Свысока смотрели на всех. Оба сына советника короля были окружены заботой, любая прихоть тут же исполнялась многочисленными слугами. А они ведь были еще детьми и мало что понимали в окружающей жизни. Любили они дразнить кошку живущей неподалеку ведьмы, кидали камни в окна ведьминого дома.

Для любого магического персонажа, даже с весьма средними способностями, заменить оконные стекла совсем несложно. Простое заклинание, несколько капель мальтийского масла — и всё. Но злит ужасно. Так и чесались у нее руки наказать мальчишек за наглость.

Ведьма та, жившая по соседству с советником, к слову сказать, была весьма умелой. Да только так уж повелось, что любая талантливая магическая личность обладает недюжинной вредностью. Особенно вредными бывают ведьмы. Но эта ведьма удивительным образом старалась сдерживать свои чувства: ей ли не знать, что ссориться с главным советником короля из-за разбитых стекол совсем не стоило.

Но когда дети главного советника короля в очередной раз разбили ей стекла, случилось непредвиденное: камень, влетевший в окно, попал в спину пламяннице ведьмы, гостившей у нее. От удара девочка неудачно упала, сломала себе позвоночник и больше не могла ходить. Ярости ведьмы не было предела. Теперь ее уже ничто не могло удержать, и она решила действовать.

Ведьма смешала зелья из западных расщелин, нагрела смесь на медленном огне и наворожила, что один из сыновей советника станет убийцей, а другой не сможет научиться никакому ремеслу или науке и будет нищим.

Вообще-то говоря, в наших местах только посмеялись бы над таким проклятьем.

Ведь для потомственного чиновника неспособность обучиться какому-либо ремеслу или науке — разве проклятие? Это же простой и обыденный факт жизни. Какое там ремесло или наука, вот уж не смешите! Не для науки же они поставлены у нас. И управлять наукой или ремеслом у нас намного спокойнее, если ничего в науке или ремесле не понимаешь. Главное, начальственный запах унюхать да знать, в какую сторону ветер дует. В какую землю ни приеду в нашем мире, все одно и то же. В одной державе гордятся, что академий не кончали, но дипломы с учеными степенями коллекционируют, шьют ливреи и погоны золотые к парадным мундирам пришивают. В другой удивительной стране постоянно вспоминают о справедливости, судя о ней по степени «загорелости» кожи. Кто, мол, лучше загорел, тому и справедливости больше требуется.

А убить или покалечить кого-нибудь — так это вообще пустяки, эка невидаль в наших-то палестинах! Назови человека врагом народа и убивай себе на здоровье.

Другое дело в Вестбинском королевстве: там ведь никакой демократии вовек не было и, слава богам — вестбинским покровителям, никогда не будет. И не слыхивали об этой самой демократии даже. Королю служат, а не народу. Народ ведь такое понятие забавное, прямо-таки как атмосфера: что ни скажи — все в его благо вывернуть можно. А королевские законы весьма конкретные, никакого абстрактного гуманизма в них нет. Потому и живут по закону, а не по совести.

Наследственной в Вестбиндии была только власть королевская. А чиновников брали по уму да способностям, а не по фамилии и должности родителей. Вот ведь отсталость какая, но к всеобщему удивлению, живут там достойно!

Пытался советник короля снять проклятие, да никто не брался за это. А к советнику каждую ночь приходили две черные крысы, напоминая о двух проклятиях. Они и сводили советника короля с ума.

Тогда монарх сам взялся помочь ему. Не был он силен в магии, и магический совет не давал ему силы менять справедливо наложенное проклятие. Да и как смягчить его? Что сказано — то и будет.

Но был король умен: не в пример многим нашим правителям умел выбирать себе толковых советников. Собрал он их, и думали они думали, как помочь главному советнику, да так ничего и не придумали. Горе у него, и ничего не поделаешь: сидеть одному его сыну в вестбинском каземате на острове Капи, а второму — бродить по дорогам, прося милостыню. И невозможно королевским декретом привить способности к наукам или остановить руку убийцы.

Решил тогда король пригласить в свой дворец ту ведьму-прорицательницу. Неслыханная милость! И предлагал ей король любые благости за снятие проклятия.

Пришла во дворец прорицательница, и не одна. С нею вместе прибыли и другие члены его магического совета. И племянницу ее принесли в раскидном кресле — девочку лет десяти удивительной красоты с печальными глазами.

— Ваше Величество, — с достоинством произнесла прорицательница, — я не держу зла ни на вас, ни на вашего советника. Трудно найти более мудрого и справедливого правителя, чем вы. Да и к советнику у меня никаких претензий нет. Хранят вас вестбинские боги-покровители. Я сниму проклятье, если моя племянница встанет и пойдет снова, как ходила до этого несчастья.

Бились королевские врачи да и весь магический совет — но ничего не могли сделать.

Так и осталось проклятие. А король понимал, что по-своему права ведьма и нет у него никакой возможности снять проклятие. Он может даже казнить ведьму, но разве это что-то изменит? Да и магический совет королевства встал на ее защиту.

Ну что же делать, определили детей главного советника короля в самую лучшую королевскую школу, не столько чтобы те лучше учились, а чтобы были под присмотром. А для племянницы прорицательницы приглашали самых лучших лекарей, но ничего не помогало. Меж тем предсказание сбывалось, медленно, но верно.

Один из сыновей главного королевского вельможи не имел никаких способностей в науках точных, даже по звездам не мог определить, где находится и куда идет. Другой сын больше всего любил из лука стрелять: нарисует на мишени гадалку или того, кто ему покажется в этот момент особо вредным да ненавистным (а часто это были его учителя или воспитатели), и давай пускать в эту мишень стрелы.

И вот, когда они оба окончили школу, надо было что-то решать. Да и советник измучился совсем. Проклятие страшит своей неотвратимостью. Он верил королю, что все решится счастливо, но силы уже были на исходе, а решение все не приходило.

В то время в королевстве гостил маг и чародей по имени Багост, независимый кудесник. В магический совет он не входил, но был настолько уважаем, что имел специальное разрешение на колдовство в Вестбинском королевстве. Случай поистине уникальный. Странствуя по миру, чародей Багост посетил и Вестбинское королевство, где его ждали с особым нетерпением. После короткого отдыха его пригласили в королевский дворец. Багост уже прослышал о пророчестве гадалки. При этом каждый из рассказчиков добавлял к рассказу свои подробности для особого динамизма и трагичности.

Багост решил пойти к королю и узнать правду. Рассказал ему король обо всем, что случилось. Правда, за день до встречи с королем, он долго говорил с советником и назвал свою цену за спасение самого советника и судьбы его детей.

— Сложную загадку вы мне загадали, — промолвил задумчиво маг в ответ на просьбу короля. — Не могу я снять проклятие. Да и сама прорицательница не в силах это сделать, не ругайте ее. Но подумайте сами: что мы делаем, когда оказываемся перед неприступной скалой? Стараемся ее каким-либо образом обойти. Скала остается на своем месте, а мы меняем свое местоположение. Так и в этом случае. И решение не магическое совсем. И как только вы сделаете то, что я скажу, так и перестанут по ночам к советнику приходить черные крысы. А племянницу колдуньи я вылечу, это для меня не трудно. Нельзя изменить только то, что определено заклятием: один сын будет убивать людей, второй не сможет заниматься никаким ремеслом, науками или торговлей. Но я придам другой характер предначертаниям. И будут сыновья радовать отца и верно служить королевству. Итак, первого сына надо послать в школу раввинов. Есть такая школа в Святой земле далекой — пусть он там молится за нас, и никто даже и не подумает упрекнуть слугу божьего, что не силен он в счете и прочих науках земных. Другое у него предназначение будет: вернется он и станет просить Бога за нас всех, верующих и неверующих. А смиренных просителей божьей милости даже в ваших благословенных землях столько, что с голода он точно не умрет. Быстрее передерутся мужья ученые, обсуждающие очередную бредовую теорию, чем кто-то решится пожадничать и не пожертвовать Богу и его слуге, потому что слаб человек и всегда страх перед судьбой имеет. Милостью Бога он и жив. Второго сына обучи делу ратному, и пусть в войско королевское отправляется — перебьет он врагов бессчетное множество. Вас всех защитит да и родине службу верную сослужит. Наш мир многолик, и в нем есть место всему — любым талантам и наклонностям. Все цвета сливаются вместе, рождая белый цвет, и в сумерках добро и зло почти всегда меняются обликами. И то, что в одном воплощении кажется проклятием, в другом может стать счастливой судьбой. Все зависит от умения принять нужный облик. А советнику надо отдых дать — устал он на службе казенной. Он хорошо служил своему королю. Вот только жизнь состоит не только из одной работы, она шире и богаче. И когда мы забываем о тех, кто рядом и терпеливо ждет нашего внимания, мы роняем семя трагедии в землю быстротекущего времени.

Сказал так маг и чародей, и наступила тьма кромешная. А через какое-то мгновение свет вернулся, как будто и не пропадал совсем. Но как только появился свет, так и догадались, какую цену запросил чародей за свой совет.

И все сразу поняли, кем был маг и волшебник Багост. А был он посланником времени. Его не интересовали ни сундуки, набитые золотом да алмазами, чем владеем лишь в течение краткого мига нашего пребывания в этом мире, ни прекрасные танцовщицы, чью пору яркого цветения красоты и молодости отсчитывает неумолимое время, ни пустой звон титулов и званий. Он собирал и хранил самое дорогое для живущих на этом свете — время. Это то, что мы так щедро раздаем в молодости, и то, чего так не хватает потом. Этим и расплатился с магом советник короля.

Советник короля продолжал жить, вот только его кудрявые волосы стали совсем седыми и поселилась в сердце тоска о потерянном времени. И все чаще и чаще он стал чувствовать зов далекой земли, где он не был никогда. Вот такое странное желание. А потом попросил советник отпустить его посетить земли святые иудейские. С тем и уехал…

Возвратившись домой с летнего бала, я решил немного пройтись по улицам нашего городка, отягощенного гримасами внезапно поменявшей окраску демократии. И, думая об иронии нашего далеко не сказочного и недоброго мира, я совершенно неожиданно вспомнил рассказ вестбинского монарха.

Проходя по своей улице по направлению к дощатой набережной неожиданно разыгравшегося океана, я вдруг заметил соседа в его привычном черном одеянии. Он поздоровался и вновь завел тоскливый разговор о божественном провидении, о наступающих религиозных праздниках, кошерной еде и различных святых наставлениях. Это уже давно стало его делом жизни: молится он за нас всех. И день и ночь. Только этим и занят.

Вот ведь как интересно устроено человеческое сознание: теперь я невольно ловлю себя на мысли о том, что мой любимый сосед в детстве тоже, наверное, бил стекла какой-нибудь почтенной гадалке или того хуже — может быть, случайно повредил спину дальней родственнице прорицательницы или ведьмы…

ИСТОРИЯ ОДИННАДЦАТАЯ

Лесное эхо и ночной страх

В одну из летних ночей, как раз после еще одного дня нескончаемого и потому особо противного солнцестояния, у младшего помощника бога дождя и прочих осадков Никодима сам собою нежданно образовался выходной. Стояла такая жара, что и думать об осадках было просто смешно.

Что-то переключилось в глобальной климатической механике, и уходила в прошлое особая стервозность повышенной мокрости прошлой недели. Вот ведь как бывает, прямо-таки измаялся Никодим за прошедшую неделю сплошной непогоды и переменчивой вредности. Тем более что грозовая туча наконец тоже устала от природных неурядиц и игры ветра из семейства Голдстрим и уже который день подряд мирно и счастливо спала, расположившись в покоях Луны. Снился ей весенний гром, молнии и любимая белая туча. Ведь на вид она такая белая и пушистая, а характер еще тот: вот где же она, вредина такая, бродит сейчас, под какими небесами!

Луне, меж тем, удалось невозможное: дни летнего солнцестояния никогда не кончались и само понятие «ночь» стало нелепой условностью. Солнце согласилось пока не покидать небосвод в обмен будущий на зимний отпуск. Поэтому, не считая лукавого помощника бога дождя и прочих осадков Никодима, Луну уже неделю никто не видел. И у небесных светил, с их звездным статусом, бывают неожиданные отпуска. Вот только в лесную чащобу лучи солнца не проникали все равно. Была там сумрачная непонятность и таинственная игра теней все время: и днем, и ночью.

Обитатели Дальнего Леса продолжали жить своими обычными суетными тревогами и повседневными радостями, привычные к природным диссонансам и прочим странностям до такой степени, что научились просто принимать природу и жить, уважая ее законы, не жалуясь на судьбу. Вот бы нам всем так! А то пока долетишь до Дальнего Леса из наших краев, так и по поводу рукотворных и нерукотворных катаклизмов прольешь столько воды сомнения и напустишь столько тумана, что и дорогу порою не видно…

Ну так вот… В то лето загрустила норка Анфиса. Это случается даже в таинственных и загадочных краях: жизнь не бывает все время ровной дорогой, освещенной незаходящим солнцем удачи и везения. Вот и у норки, несмотря на внешнюю суразность и кажущееся спокойствие жизни, что-то случилось. Отремонтировав свой домик и повесив на стенку блестящий диплом мага, а также продав летнюю коллекцию загогулин Василия, норка, похоже, потеряла что-то в жизни. Она почему-то перестала спать и по ночам всё заваривала малиновый чай.

К ней на ночной огонек заходило Лесное Эхо, и они обсуждали последние новости. Так и коротали время теплыми летними ночами. А может быть, это только казалось, что приходило Лесное Эхо в этот час ночного волшебства попить знатного малинового чая или обсудить новости Дальнего Леса и его окрестностей, которые уже завтра станут историей или просто пылью на нескончаемой и извилистой дороге судеб.

И было им абсолютно все равно: шел ли за окнами говорливый торопыга-дождик или ветра из знаменитого семейства Голдстрим гонялись наперегонки друг за другом по извилистым тропинкам леса. Вдвоем им было на удивление хорошо: норка рассказывала истории, а Эхо, из природной вежливости, всегда со всеми соглашалось, лишь изредка кое-что добавляя. Не в привычках Лесного Эха спорить с собеседником. А уж в сказочных местах Дальнего Леса и его окрестностей Лесное Эхо тоже было особенное, сказочно доброе и все понимающее.

Никто и не помнил точно то время, когда впервые появилось Лесное Эхо, но трудно было его не заметить. Оно постоянно предупреждало жителей леса об опасностях и не требовало благодарности, повторяло любимые слова тем, кто хотел их слышать снова и снова. Даже в том случае, если эти слова и не были искренними и правдивыми. Эхо милостиво и благородно увеличивало число лет, отсчитанных кукушкой, тем жителеям леса, кто по наивности своей все еще верил в эту примету. Но самому Эху было неимоверно одиноко. Реже стали ходить в чащобу звери, и заскучало Лесное Эхо.

Бывает такое вредное и пакостное чувство, когда кажется, что тебя начинают забывать. Одно утешение, что норка Анфиса приглашает по старой дружбе по ночам на свой знаменитый малиновый чай. И не в чае было дело: за свою долгую жизнь в сказочных краях перепробовало Лесное Эхо множество экзотических напитков. Главное — было в этих вечерних встречах с норкой удивительное душевное тепло, так что чайная церемония служила лишь повод ом. Да только начали происходить в лесу изменения. Исподволь, незаметно, но неотвратимо.

Завелся в Дальнем Лесу и его ближайших окрестностях какой-то непонятный лесной страх, забрался он в самую темную и мрачную чащобу и никуда не собирался уходить. Видно, понравилось ему держать в своих хватких руках Дальний Лес.

Пыталась норка выяснить по магическим каналам, но боги такими прозаическими делами не занимаются. Так что со страхами жителям Дальнего Леса разбираться самим приходилось. Без всякой небесной помощи и содействия, но с благословения. Как всегда и бывает.

И тут закралась в душу норки смутная догадка, что и сон ее ночной тоже прогнал этот противный и липкий страх, поселившийся в чащобе Дальнего Леса. Вот ведь какая незадача, чистая напасть!

А поутру все происходило как всегда, и даже Лесное Эхо не так грустило. Заходили в лес звери, и эхо старалось, по доброте душевной, доставить им всем радость. Повторяло за ними, делилось новостями, передавало приветы, смешило и радовало.

А к ночи опять появлялся непонятный страх, сон боялся идти к норке в домик, стоящий поодаль от основного жилого района. И опять не гас призывный огонек Анфисы, и Лесное Эхо знало, что его ждут.

Это не так уж мало — чувствовать, что ты кому-то нужен там, за пеленой дождя. И каждый вечер, после сумбурного дня, полного непонятной и ненужной суеты, приятно знать, что тебя кто-то ждет в маленьком домике на берегу Серебряного озера. Там уже и чайник вскипел, и можно удобно расположиться в мягком кресле и согревать душу беседой и малиновым чаем.

И с каждым днем Лесное Эхо все больше и больше было благодарно этому странному страху, который подарил ему такое удивительное счастье ночного чаепития с норкой. Даже в сказочном мире Дальнего Леса, как и в нашем мире, не бывает абсолютного добра или абсолютного зла. Вся жизнь состоит из полутонов, и в сумраке, на границе дня и ночи, добро и зло так часто меняются обликами.

Меж тем норка Анфиса уговорила жителей леса прогуляться всем вместе по ночному лесу. Умеют маги убеждать. И вот разношерстные жители Дальнего Леса дружно пошагали по извилистым ночным тропинкам. Даже Василий, прервав кажущуюся эпохальной работу над новой серией произведений, надев видавший виды малиновый берет, ходил вместе со всеми по лесу. Луна к этому времени уже появилась на небосклоне и освещала им путь, и Никодим старался, чтобы никакие осадки не выпали в эту ночь. И конечно, никакого страха в лесу они уже не повстречали.

Так всегда бывает: когда все вместе идут к общей цели, то для страха нет места.

Норка Анфиса, довольная тем, что страха в лесу вроде бы совсем не осталось, вернулась домой и искренне надеялась что наконец-то придет сон. Но не тут-то было!

В кресле, как грозовая туча, сидело Лесное Эхо, пришедшее вместо обещанного заморского гостя — сна из теплых средиземноморских краев.

— А я только что из леса, были в самой чащобе, и страха абсолютно ни у кого не осталось, — радостно сообщила норка. — Теперь-то уж, точно, и мой сон вернется. А то загулял где-то в лесной чащобе, забыл меня совсем.

— Твой сон к тебе обязательно вернется, — с грустью подтвердило Лесное Эхо, — а я опять останусь в чащобе в одиночестве, там теперь даже страха никакого не осталось. И никто не нальет мне малинового чая. А звери за день умаются и ночью спят. Ну, может, кто-нибудь из влюбленных зайдет. Только нечасто это бывают у нас в Дальнем Лесу.

— Об этом я и не подумала, — вздохнула норка, опускаясь в кресло. — Почему так в жизни происходит, прямо все как с моей прошлогодней шубой: в одном месте зашьешь — в другом порвется. Только ежик обрел крылья и полетел навстречу мечте, Василий загрустил. Василий свое призвание нашел — так теперь ты в меланхолии… Хочется всех сделать счастливыми, да не получается… Давай, что ли, березового сока попьем или, как прежде, чаю малинового?

— Давай чаю попьем напоследок, он душу согревает. И я пойду в лес, а ты спи.

— Давай.

— Тогда уж и мне чаю налейте, — раздался недовольный голос из шкафа.

— Ах, — вздрогнула норка Анфиса, — прямо страх божий. Кто там еще балует в шкафу? Чудище лесное, страх божий!

— Так страх и есть, — ответили из шкафа. — Вы же меня из чащобы выгнали да страхом прозвали. А потом довольные все были: нету, мол, страха совсем; мол, возьмемся за ручки, друзья, да и вроде как и не пропадем по одиночке. Тьфу на вас, глупые вы какие, как пробки осиновые поутру. Тьфу еще раз на вас всех.

Норка Анфиса и Лесное Эхо совсем смутились от стремительности появления чудища. Норка даже подумала, почему это осиновые пробки особенно глупы поутру. Неужели они к вечеру умнеют? Или у ее гостя такая чудная присказка?

Чудище лесное вылезло из шкафа и неожиданно оказалось премилым старичком с окладистой бородой и смешными усами, закрученными вверх. Двигался он основательно и не торопясь, по-хозяйски. Даже и не скажешь, что он прямо из чащобы. Весь такой аккуратно причесанный и приглаженный. Норка даже подумала, что он, со своими закрученными наверх усами, напоминает ей кого-то до боли знакомого. Потом норка Анфиса вспомнила, что видела она похожего старичка, правда, тот был живописец.

— Ты вот, к примеру, норка, называемая Анфисою, хотя и магический персонаж типа меня, но уж очень несознательная. Молода еще. Взяла моду ежиков в птиц превращать. Да еще то зайцем жирным обернешься, то благородным волком. Но не об этом я, а вот о чем: сама-то хорошенько подумай — ну не будет в чащобе страха. Совсем. И что? Будут звери ходить да бродить взад-вперед вместо того чтобы спать по ночам. Поломают весь заведенный порядок вещей. Вот ведь беда какая! Да и без страха-то разворуют всё в лесу, — продолжал ворчать Хранитель Леса, пугавший зверей все это время. — А вы? Ведь каждую ночь пили чай малиновый, и становилось вам немного легче жить, теплее. Ну а теперь что будет? Никакого микрокосмоса и интимного чувства меж вами не возникнет, расстройство да смута одна в душе останется. И одиночество.

— Все равно нельзя в страхе жить, — задумчиво проговорила норка. — Знаешь, друг магический, это все оттого, что одинокий ты. А про микрокосмос и интимные чувства ты мне потом отдельно расскажешь. Это место мне понравилось. А вообще зря ты так, пришел бы к нам, объяснил все. Напугать-то легко, попробовал бы с нами поговорить по душам.

— По душам — это хорошо, только как пробиться-то к ней, душе вашей, через завалы всяких несуразностей да условностей?

— Ну, завалы мы вместе разберем, — уверенно проговорила норка Анфиса. — Вот и чай скоро будет готов. Отведай. Хвалиться не люблю, но чай у меня всегда знатный получается.

В воздухе повисла какая-то пронзительно-звенящая тишина. Каждый думал о своем. Старый Хранитель Леса с закрученными вверх диковинными усами на мгновение засомневался в своей методе. Лесное Эхо с ужасом понимало, что прав старик, заканчиваются для него чайные церемонии и со всей очевидной неизбежностью наступает одиночество. А норка Анфиса отчаянно надеялась, что и страх пройдет, и все у всех хорошо сложится. Не нравился ей тот порядок, который только на страхе и держится. Неправильно это…

И тут прозвучал официальный сигнал начала чайной церемонии. В Дальнем Лесу нет новомодных устройств, поэтому ставят чайник по-прежнему на огонь, и его веселый свист сообщает о готовности к торжеству. Без всякой магии и волшебства. Очень даже по-нашему, по-сермяжному.

— Сложная все-таки штука жизнь, — устало проговорил Хранитель Леса. — Трудно мне с вами, вот и решил пугануть всех малость упреждающе. По-ученому говоря, превентивно. Да и Лесное Эхо страдало в чащобе по ночам, а теперь вот — чай и разговоры. Чего же плохого?

— Вон оно как… — задумчиво произнесла норка. — А слово-то ученое, которое только что произнес, запиши-ка мне на березовой коре. Есть у нас художник один, хорек Василий, большой любитель мудреных слов. Сам загогулины кроит и слова такие же непонятные по всему лесу собирает. Для него это как подарок будет. Пригласил бы его на чай лучше как-нибудь, чем понапрасну пугать — противно и превентивно.

— Так-то оно так, — ответил старик, — да вот только сомнительно мне, что порядок без страха будет. Так уж устроена природа.

— Не знаю, — задумчиво произнесла Анфиса, — но я бы за всю природу не решилась утверждать. Нам проще наши страхи и глупости списывать на природу.

В эту ночь малиновый чай казался особенно вкусным. Хранитель Леса разговорился и рассказал, что давно наблюдает за Эхом Лесным и был очень рад, что теперь можно иногда заходить на чай.

Допив первую чашку, Лесное Эхо неожиданно сказало:

— Вот что я думаю. Страха теперь нет совсем, и мы пойдем. К тебе, норка, придет обещанный сон. Давно его не было, соскучилась ты, да и он давно не рассказывал тебе свои чудесные истории. А мы теперь вдвоем пойдем в сторожку охотника и не спеша поговорим. А ты приходи к нам, как сможешь.

На том и порешили. К норке, уставшей от всех неожиданных перипетий долгого дня, пришел в этот раз сон из далеких южных стран. Он унес Анфису к теплому морю Надежды. Он так давно ее не видел, что торопился порадовать свою старинную приятельницу невероятными и очень правдивыми, на его восторженный взгляд, морскими историями. Ночью, во время сна, действительно — любая удивительная морская история кажется правдивой.

А Хранитель Леса был доволен что все так получилось, что он теперь не один и Лесное Эхо разделило с ним заброшенную охотничью сторожку, где они стали пить чай из диковинных целебных трав, сделанный по стародавним рецептам. Трудно одному в лесу, да и где еще найдет он такого благодарного и деликатного слушателя, как Лесное Эхо. Лесное Эхо внимательно слушало его и повторяло наиболее интересные места, что невероятно радовало Хранителя Леса, — ведь уже много лет он никому не рассказывал свои чудесные истории, которые в наше время звучат как сказки.

Совсем недавно я тоже гостил в домике охотника у старика-хранителя леса и с удовольствием слушал по вечерам его удивительной красоты лесные были. И сторожка охотника уже не казалась такой одинокой и заброшенной. Старичок оказался весьма умелым и рукастым. Так что теперь жилище охотника стало весьма благоустроенным и желанным домом Хранителя Леса и его верного спутника и терпеливого слушателя всех бесчисленных историй. Лесное Эхо снова и снова повторяло то, что ему понравилось больше всего. А страха не было совсем.

Вот и в нашей жизни так: после дневной суеты наступает ночь и порой приходят непонятные страхи. Как часто мы просто боимся поверить во что-то настоящее и предпочитаем спрятаться за свой привычный страх…

ИСТОРИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ

Попугай Гун: трагедия выбора пути

Попугай Гун слишком долго жил среди людей, поэтому невольно перенял многие наши привычки. Жить так долго в человеческом муравейнике — серьезное испытание для любого зверя.

Попугай Гун, как истинный путешественник, много странствовал: то он менял хозяев, улетая от них, то они избавлялись от капризного пернатого нахлебника. Так, путешествуя по миру, попугай Гун в конце концов оказался в Дальнем Лесу. Он невероятно устал от нашего сумасшедшего темпа жизни. Решив навсегда остаться там, где жизнь размеренная и понятная, Гун вознамерился поселиться около домика норки, на самом краю леса. Да и норка Анфиса была совсем не против.

Жить он теперь хотел очень просто и незатейливо. Не любил Гун всяческую суету. Лишние движения претили ему. Посмотрел он на норку Анфису, что носится с выставками Василия, и решил, что не нужна ему такая жизнь — с волнениями и сомнениями. Решил попугай полетать и посмотреть — может, найдет себе работу полегче.

Сначала он наблюдал за хорьком Василием. Так и не понял, что же он такое делает. Полдня гуляет по лесу, притом всегда в малиновом берете, насвистывает что-то себе под нос. К обеду приходит в свою норку и начинает кожу кромсать. Хорек часами режет кожу, наклеивает, снова режет.

Говорит, что творческий процесс так у него идет. «Вот это мне подойдет, — решил попугай, — первая половина дня очень достойно проходит. Вот если бы можно было без кожи этой противной обойтись, чтобы творческий процесс сам собой шел».

Жаль, подумал попугай, у него нет никакого терпения для этого, да и кожа противно пахнет. Нет, не его это дело. Никаких сил не хватит кожу постоянно кромсать — и ведь все вручную, без всякой автоматизации. Уж очень много было в этом деле кустарно-портняжного и совсем не поэтического.

Потом повстречалась ему сова Василиса. Гуну показалось, что он мог бы тоже, как Василиса, рассказывать и записывать сказки. По рассказам жителей леса, Василиса недавно занялась литературным трудом, но уже напридумывала на целую книжку. А еще она стала знакомить своих читателей с различными историями, написанными в несказочном мире. Ведь любовь, она остается любовью и в Дальнем Лесу, и в каком-нибудь мегаполисе, и Василиса только переводила высоту чувств и полет фантазии на понятный жителям Дальнего Леса язык. Гун взлетел к гнезду Василисы и проговорил с ней целый вечер.

Возвращаясь в домик норки, он раздумывал, что ничего, мол, особенного в этой Василисе нет, обычная сова, совсем не магический персонаж. Эка невидаль — придумать и рассказать небылицу. Нет ничего проще.

С первыми лучами солнца он вышел из домика норки Анфисы и настроился сочинять гениальную историю. Приготовил кусочек бересты и решил, что вот сейчас напишет такое, что удивит всех. Сидел он так все утро, а кора так и осталась абсолютно чистой. Может быть, день такой был, не творческий. Не приходили Гуну в голову никакие истории. У него лишь разболелась голова от несвойственного ему напряжения, и всё.

Подумал Гун о том, что даже в сказке приходится работать. Что за напасть!

Решил Гун, что надо перекусить. Не приходят неординарные мысли и гениальные сюжетные ходы на голодный желудок. Вернулся он к своей соседке, норке Анфисе. И так удачно пришел — как раз к чаю. Анфиса готовила новый показ инсталляций Василия, и вся лавка у нее была завалена загогулинами мастера. Покосился Гун на творения хорька, вздохнул тяжело, сел в кресло-качалку и, покачиваясь из стороны в сторону, обратился к Анфисе:

— Я слышал, что все считают тебя магическим персонажем, ты многое можешь. Хоть и живешь в сказке, а все работаешь.

— Ну, что-то могу. Нечасто время остается на чистую магию. Просто надо заниматься своим делом. Вон Василий сколько всего наваял.

— Не понимаю я тебя. Зачем работать, если магия есть. Нагадай, и всё.

— Планида моя такая — помогать жителям Дальнего Леса. Только себе я помочь не могу. Так уж заведено у нас.

— А мне можешь помочь?

— Хорошо. Могу исполнить твое желание. Но отменить потом не получится, сущая беда с этими желаниями. Так что подумай хорошо и будь осторожен. Знай, исполнение желания может быть благом, а может — и погибелью, если сам точно не знаешь, чего хочешь. Прилетала ко мне намедни сова Василиса, наш известный писатель и переводчик. Вот послушай, какую историю она принесла мне. Сама она прочитала об этом в одной книге, обнаруженной в охотничьем домике в чащобе леса, и переписала понятными нам словами для своей новой книги сказок. Вот тут у меня где-то лежали эти листки. Ага, вот они, нашлись. Случилось это в мире людей. Странен их мир и непохож на наш, но и там порой происходят невероятные превращения и магические приключения. Да ты бывал там сам, знаешь лучше меня. Только не всегда они добрые, эти чудеса в мире людей. Человек к чудесам непривычен, поэтому магия для него всякий раз как откровение какое-то или беда вселенская. Смешные они, эти странные существа, называющие себя людьми. Ну ладно, слушай, а если какое слово не поймешь, то спрашивай. Эта история произошла давно. Так давно, что многие детали стерлись из памяти, и она из очевидной были, в подлинности которой никто не сомневался, превратилась в странную притчу. Иногда самая простая несуразная вещица, подобная миллионам таких же безделушек, со временем превращается в редкую добычу антиквара. Нескончаемый поток вечно спешащих мгновений придает этой ничем не примечательной штучке степенность и многозначительность свидетеля истории и ставит ее на почетное место в чьей-нибудь коллекции свидетелей давно утихших страстей, мечтаний и трагедий.

…В старинном английском городе Ноттингеме дым от множества фабрик постоянно застилал небо. Индустриальная революция, столь воспеваемая многими мечтателями, не принесла особой удачи или невероятного счастья жителям восточной окраины этого города. И звезд совсем не было видно. Представьте — ни одной звезды в туманном небе. Казалось, что сам Господь оставил эту землю, обделив ее хоть каким-нибудь вниманием и своей милостью.

И вот в этом городе жил человек, никакими особыми талантами не выделяющийся. С виду простой и скромный. Но ведь и вправду говорят, что каждый человек — это целый непознанный и необъятный мир, так часто скрытый от невнимательного случайного взгляда. Так вот, звали тот далекий и «непознанный мир» — Джон Маквейн. Не был он сыном аристократа или богатого негоцианта. Его отец работал на фабрике, и Джон, когда пришло время, пошел по его стопам. Всю жизнь он работал на огромной ткацкой фабрике, этим и жил. А работал там не потому, что настолько любил свое дело, просто в те времена было счастьем иметь хоть какую-нибудь работу. К сожалению, такие времена далеко не редкость в разных широтах нашего несказочного мира. Джон, подобно многим, мечтал разбогатеть и путешествовать по разным странам и континентам, но хватало его скромных доходов только на то, чтобы содержать в порядке отцовский дом да оплачивать счета. Был он женат и даже относительно счастлив, насколько может быть счастлив человек, едва сводящий концы с концами. Вот и его сын вырос и пошел работать на ту же фабрику. Все повторялось.

Со временем Господь забрал жену Джона — работа прачки рано подкосила ее здоровье. Но была она женщиной доброй и красивой, потому и попала в прекрасные райские сады.

Родственников у Джона не было. Так уж сложилась его судьба, что остались они вдвоем с сыном на этой земле. Поэтому и любил он зайти в бар, находившийся на полпути с работы до дома, и отвести душу за доброй кружкой пива и задушевным разговором. В этом баре все его знали и всегда встречали как старого друга. И это было правдой: все его друзья и хорошие знакомые захаживали в этот бар. Не так уж и много радостей было в жизни Джона. Не жаловался он на судьбу, хотя понимал, что остались в его жизни только сын да мечта о безбедной старости в своем небольшом домике на берегу моря. Там, где не будет этого вечного смога и нервно урчащих заводских машин. Причем если сын его радовал, то мечта о богатстве и домике на берегу моря да безбедной старости казалась такой же недостижимой, как попытки в прежние времена поймать легендарного Робина Гуда, который, по легенде, скрывался в окрестных лесах вместе со своими молодцами.

Как-то раз в пасмурный, серый день Джон встретил в баре незнакомца. На фоне колоритных персонажей, которые нередко захаживали в этот обычный английский бар, незнакомец резко выделялся. И был он явно не из местных: в широкополой фетровой шляпе и странного вида черном плаще, с острым и внимательным взглядом. В его глазах можно было утонуть — его ироничный взгляд словно тянул в бездну.

Он сам подошел к Маквейну, щедро угостил его шотландским пивом. Слово за слово разговорились они о жизни. Так всегда бывает: кажущийся поначалу пустяковым и незначительным разговор за кружкой пива с любым случайным собеседником обычно начинается с разговоров о погоде, продолжается разговором о женщинах и заканчивается исповедью той или иной степени искренности. И степень, как замечали многие, чаще всего зависит не от ума собеседников, а от количества выпитого алкоголя.

Так и случилось при этой встрече: сначала долго сетовали на непрекращающиеся нудные дожди. Любит природа плакать над островитянами и заботливо укрывать их туманами. Разговор об английской погоде мог бы быть темой научного исследования или целого романа. В любом случае, джентльмен никогда не ошибется, если, отправляясь из дома в относительно продолжительное путешествие — то есть если ему предстоит пройти чуть более пары улиц — прихватит с собой большой зонтик-трость. И элегантно, и практично. К этим природных капризам все уже привыкли и даже шутили по поводу ветреной осенней небесной плакальщицы.

Затем они не преминули обсудить смазливую певицу в баре. Незнакомец почему-то рассказал об этой певице много того, что Маквейн уже знал. Но ведь Джон ходил в этот бар долгие годы и знал здесь почти все и всех. А незнакомец совсем не местный, хотя знал все до удивления в деталях…

Ноттингем никогда не считался средоточием английских красавиц того времени, но истинный ценитель женской красоты во все времена мог найти скрытые сокровища за неприметной с первого взгляда внешностью. Впрочем, это работает, и не только в английских провинциальных городах: внимательный охотник всегда найдет настоящие сокровища души, скрытые за простой неброской внешностью… И конечно, в конце концов Джон и его случайный собеседник в баре, находящемся на восточной окраине старинного города Ноттингема, начали неспешный разговор о погоде. Как огромный пожар, разгорающийся из небольшой искорки, так и этот диалог ни о чем постепенно перекинулся с жалоб на несносную погоду туманного острова на вечные и необъятные темы жизни и судьбы. Маквейн не скрывал своих тревог и мечтаний, особенно после всего выпитого в тот день.

Незнакомец ничего не рассказывал о себе, но внимательно слушал Джона, сочувственно кивая головой.

— Я всего лишь гость в этих местах и многого совсем не знаю. Ваши обычаи мне незнакомы. Я много путешествовал по свету и видел разные страны. Есть у меня один удивительный амулет, который может исполнить одно желание своего хозяина. Я уже получил то, что хотел. Точнее, то, о чем попросил. Поэтому я хочу сделать вам такой подарок. Я слышал о вашей мечте и хочу подарить исполнение любого одного желания. Но только одного. Правда, есть ограничения: нельзя попросить, чтобы желания не кончались. И мой амулет способен исполнить только материальные желания. Поэтому здоровье и любовь ему неподвластны. Подумайте, амулет абсолютно точно исполнит ваше сокровенное желание. Хотите? Или не рискнете?

— Странный вы человек. Конечно хочу. Жизнь — она от Бога. Уж сколько отпущено, столько и будет. А вот как прожить ее — тут ваш амулет и может помочь. Бог даст, и моя мечта о домике на берегу моря и безбедной старости исполнится. А может быть, еще что-то получится.

Незнакомец дал ему небольшой амулет на золотой цепочке и рассказал, что надо его потереть и появится призрак. Он многое может. И если так случится, что загаданное вами желание окажется ему по силам, то амулет исполнит его. На этом они и расстались. Джону не терпелось попробовать амулет.

Маквейн торопливо шел домой, и в его голове была только одна мысль — об исполнении желания. Желаний было много, но главной была мечта о небольшом домике на берегу моря. Но о чем бы он ни просил, все это, в конечном счете, можно было купить за деньги. Чтобы он ни пожелал, за редким исключением здоровья, вечной жизни и любви, все это выполнимо при наличии не такой уж и фантастической суммы денег. Все реально и доступно.

Деньги, с чем часто мы соглашаемся, — зло, в том случае, если они у нас есть. Когда денег нет, в тот момент мы их желаем больше, чем женщину. Деньги изменяют ход истории и свергают королей. Нет почти ничего неподвластного им: стоит только большому количеству денег собраться вместе. Так думал он по дороге домой. Деньги, конечно, деньги. Вот что надо просить, и как можно больше. А потом уж он е решит, что именно с ними сделать. Пока же и думать нечего: нужно просить денег.

Придя домой и заварив себе крепкого кофе, Маквейн развалился в своем любимом кресле, которое уже почти все порвалось. Но именно сейчас оно его совсем не раздражало. Наоборот, он уже начал мечтать о своей новой богатой жизни. И пусть пока все по-прежнему тускло и бедно: он-то знал, что находится на пороге удивительного путешествия в другой мир. В том богатом мире не бывает проблем. Пока же он решил продлить удовольствие и оттянуть момент счастливого исполнения мечты. Хотя его страшно тянуло достать и потереть амулет в руках.

Джон обвел взглядом комнату и представил, что он не в скромном ветхом доме на унылой индустриальной окраине города, а на Лазурном Берегу, в собственном новом роскошном особняке с огромным красивым садом. Вокруг дорогая мебель и картины старых мастеров. В раскрытое окно веет бриз, и глаза радует морской пейзаж. Стоит лишь выйти за порог и пройти чуть-чуть — и он на берегу моря, где они с сыном могли бы провести столько времени, сколько захотят. А работать не надо совсем. Все бытовые проблемы решали бы слуги.

Красивая и молодая служанка была бы рада убирать особняк и исполнять его желания. Деликатесы бы готовил его личный повар. А часть его дома делил бы с ним сын, если захотел.

Ах, если бы ему не вскружила голову заветная мечта и блеск золотых монет, которых у него никогда не водилось, если бы не призрак незнакомой, манящей к себе, беспечной жизни!

Он достал амулет и с наслаждением смотрел на него несколько минут, мечтая о богатстве и счастье. Ему представлялось, что все, о чем он мечтает, скрыто переменчивой судьбой за громадной металлической дверью, ключ к которой он бережно держит в своих дрожащих от волнения руках.

Джон больше не мог терпеть и энергично потер амулет рукой. Ничего не произошло. Тогда он потер его еще и еще. И все внезапно изменилось. Появился густой туман. А когда он рассеялся, то Джон увидел призрак, удивительно похожий на незнакомца, встреченного недавно в баре. Был этот призрак абсолютно весь серого цвета и каким-то образом висел в воздухе, не касаясь земли ногами.

— Ты все же решился. Так что же ты хочешь иметь? — устало спросил призрак.

— Деньги. Много денег. Пятьсот фунтов. Нет, тысячу, нет, пять. Пять тысяч фунтов.

— Пять тысяч фунтов — целое состояние, — с иронией заметил призрак. — Конечно, мечта о счастливой старости в домике на берегу моря. Ты уверен, что это тебе надо?

— Конечно. Да. И прямо сейчас.

— Ты стал нетерпелив. Но это твое право. Только запомни, что ты этого захотел сам. Много-много денег. И прямо сейчас.

— Да, я и так достаточно ждал.

— Твое желание будет исполнено, — изрек незнакомец. — Смотри не пожалей об этом!

— Глупец, кто же будет жалеть, получив просто так пять тысяч фунтов!

— Просто так, — повторил призрак. — Запомни, что ты это сказал сам. Просто так.

Неизвестно откуда появившееся эхо повторило его последние слова еще несколько раз, постепенно затихая, пока наконец совсем не умолкло.

Незнакомец больше ничего не сказал, лишь громко рассмеялся и растворился в воздухе. Его уже не было, а смех все звучал в доме. Казалось, что незнакомец просто обманул.

Джон встал и нервно прошелся по комнате из угла в угол, рассуждая: «Слишком много запросил. Обманул. Вот каналья! А на домик бы хватило и одной тысячи. Меня погубила жадность. Вот всегда так, не везет мне!»

За окном сверкали молнии, проливной дождь хлестал по оконным стеклам, как будто хотел что-то рассказать, а может, сердился на что-то. Вдруг где-то совсем рядом ударил гром, и молния осветила комнату зловещим отсветом. Джону показалось, что он видит гору из слитков чистого золота — это призрачное видение богатства показывалось то в одном, то в другом углу комнаты. Оно то появлялось, то снова исчезало. Сама судьба играла с ним прятки. Джон уже почти пожалел о своем желании. Наверное, было бы на самом деле лучше, если бы незнакомец просто обманул его, а торопливый дождь смыл бы его следы. Да только странный незнакомец, к сожалению, ничего никогда не забывал. Как и обещал, полностью выполнил условия их договора. Абсолютно точно, как он умел…

Джон так замечтался, что не заметил разительных изменений погоды. А за окном вдруг стало удивительно тихо. Даже неугомонный дождик перестал петь свою заунывную песню и пропал в сумерках.

Сумерки дня, сумерки судьбы, — это время, когда возможны неожиданные переходы и перемены в нашей участи. Днем мы слишком заняты кажущимися нам важными делами и суетными тревогами. А в сумерках все разительно меняется: добро и зло меняются обликами и становятся похожими. Да и есть ли на самом деле абсолютное добро и абсолютное зло? Не сами ли мы своими предрассудками и условностями создаем несуществующую в природе тонкую грань, которая в сумерках пропадает из вида? Грань между предопределенностью и случаем, судьбой и игрой обстоятельств всегда скрыта в тумане неизведанности и волшебства.

А волшебство не всегда бывает добрым. Исполнение мечты — далеко не всем приносит счастье. И так ли уж мы знаем, чего именно хотим?

И вот в этой тягостной тишине вдруг раздался стук в дверь. Джон вздрогнул от неожиданности, но, справившись с эмоциями, не спеша подошел к двери и широко распахнул ее.

На пороге стоял Джулиус, племянник соседа. Джулиус рассказал, что сын Джона выиграл много денег в карты и попросил его, Джулиуса, отнести выигрыш отцу, а сам задержался в трактире. И с этими словами он протянул Джону большой мешок с банкнотами.

Вот оно, счастье! Джон на радостях вытащил из мешка фунтовую банкноту и протянул ее удивленному Джулиусу.

Закрывая дверь, Джон благодарил судьбу и посмеивался над своими старыми страхами.

В то же мгновение прогремел гром. Как знамение. Заставив Джона еще раз испугаться и вздрогнуть.

И тут же Раздался телефонный звонок. Звонили из дирекции фабрики, где работали Джон и его сын.

— Джон Маквейн? Не кладите трубку! С вами будет говорить мистер Джонс, — произнес тоненький женский голосок.

Джон сразу узнал секретаршу управляющего, и у него почему-то появился необъяснимый страх. Разговор мистера Джонса с работником обычно касался увольнений.

— Джон… — послышался в трубке густой знакомый бас управляющего, пугавший многих, да, это был сам мистер Джонс. — Я очень сожалею. Мне только что сообщили, что в трактире произошла большая драка. Кто-то открыл стрельбу. Погибли несколько человек, в том числе и ваш сын. Ужасная трагедия. Врачи не смогли его спасти…

Трубка выпала из рук Джона. Как бы он хотел вернуться назад и все изменить! Как бы ему хотелось, чтобы все это осталось лишь ночным кошмаром, а его мечта о домике на берегу моря и деньгах так бы и осталась мечтой, прекрасной и недостижимой! Он почувствовал резкую боль в груди, и ему захотелось, чтобы все скорее закончилось. Но боль отпустила, только смех незнакомца раздавался в комнате. Рядом лежал мешок с ассигнациями, напоминая о реальности трагедии.

А в окне неожиданно появилась далекая звезда, посылающая свой холодный блеск на эту богом забытую землю. Давно Джон не смотрел на звезды, а тут показалось, что это последний привет, который передавал ему сын…

С тех пор Джон не появлялся в баре, и никто не знал, как он поступил с неожиданно свалившимся на него богатством, за которое заплатил непомерно высокую цену.

А в небе над Ноттингемом, несмотря на густой фабричный дым, с тех пор стала появляться яркая одинокая звезда. Она поражала своим таинственным светом и на протяжении многих лет продолжала сводить с ума романтические натуры поэтов и влюбленных. Но никому из них эта далекая и таинственная звезда не сулила счастья на бренной и неласковой земле…

Норка вздохнула, отложила написанные убористым почерком совы Василисы листочки и повторила еще раз:

— Вот такая история. Может, и придумано все, но смысл-то понятен — надо точно знать, что именно мы хотим и какую цену за это готовы заплатить. Запомни, что я говорила, и загадай что-нибудь хорошее.

— Какую цену? Детей у меня нет, да и деньги в нашем мире не всё решают. Но за такую возможность исполнить желание тебе, конечно, спасибо. Но сказку твою я не понял — ведь получил же деньги старик тот, не обманули его.

— Ничего ты не понял, — вздохнула норка, — ну и ладно. Только подумай хорошо. Жаль, если у тебя ничего не получится.

— Все у меня получится. Не переживай.

Вылетел Гун от Анфисы. А она налила в корытце воды, добавила тирольского масла и экстракта сока никонии. Потом налила немного ахрихонского масла и долго-долго перемешивала все это, пока не увидела отражение в воде. «Так тому и быть, — подумала Анфиса. — Каждый волен сам выбирать свою судьбу. Посоветовать можно — нельзя ни за кого ничего решить». Вздохнула она тяжело и решила, что теперь самое время для стаканчика березового сока…

А попугай Гун меж тем вылетел на улицу и подумал, что надо бы что-то большое загадать, но торопиться он не будет. Вдруг и в нем тоже какой-нибудь талант невиданный спит. Но сколько ни ждал, ни один талант в нем не подавал признаков жизни. Не тюкнул в темечко, не проклюнулся, не прокукарекался. Да и бог с ним, с этим талантом. Такое это хлопотное дело, просто напасть. Ему же просто хотелось гулять по лесу.

И вообще, ему очень не нравилось, что даже в сказке приходится трудиться. В его представлении, на то она и сказка, чтобы не работать. Если норка не обманула с исполнением желания, на что он искренне надеялся, то надо что-то придумать значительное, только бы не промахнуться. А то загадаешь что-нибудь мелкое — и всё, живи с этим дальше. Еще и работать придется. А хочется радоваться солнцу и погожему деньку, освежающему ветру и веселому дождю. И еще он подумал, что так много в нем всего заложено, причем немало совершенно лишнего. Наверно, поэтому и не может он остановиться на чем-то определенном. Вот пусть останется только то, что нужно. Так думал он, сидя на вращающемся колесе. Никто из обитателей Дальнего Леса не знал, откуда эта скрипящая металлическая круглая штуковина взялась и зачем она нужна.

«Вот ведь удовольствие какое, — подумал Гунн. — Так бы и катался по ветру». Ведь люди научили его чувствовать, откуда дует ветер или, как они сами говорят, «нос по ветру держать». Понял он, что много у него ненужных чувств и переживаний. И невольно пожелал, чтобы ушло из него все лишнее. Подумал он об этом просто так, забыв на минуту о предостережении норки Анфисы.

Его желание исполнилось, как и обещала норка. Может, он и не думал об этом всерьез, но чувства и навыки, показавшиеся ему лишними, ушли от него. А он так и остался сидеть на странной железяке и показывать направление ветра. Так попугай Гун превратился во флюгер. А потом и говорить перестал, ведь это умение тоже оказалось лишним в его нынешней жизни. Зачем оно ему, одни ненужные усилия и волнения. Проходили дни и ночи, сменялись ветра, а попугай Гун все сидел на своем дребезжащем колесе. Так бы и закончилась эта история, если бы не Дионисий, помощник бога по исполнению желаний. Просматривал он ежемесячную сводку и наткнулся на историю попугая Гуна. Думал он думал да и вызвал попугая к себе.

Гун мгновенно слетел со своего издающего жуткий скрежет и мерно раскачивающегося безобразия и неожиданно оказался на мягком облаке напротив сердитого бородача, чей облик выбрал для себя на этот раз Дионисий.

Попугай Гун абсолютно не понимал, что с ним происходит. Он ничего не помнил с того момента, как решил, что у него много лишнего. Только осталось в памяти, что крутили его западные да восточные ветра, и всё.

— Слушай меня, глупый попугай, — сердито сказал Дионисий, — если желаешь быть флюгером, то так и будет.

— Ох нет, — взмолился попугай, — бес меня попутал. Что же я, как чиновник из мира людей, жить буду: только и способен, что нос по ветру держать да в нужную сторону поворачиваться. Не депутат же я, в конце концов, или сенатор!

— Смотри мне, — сказал Дионисий, — отправлю тебя обратно в Дальний Лес. Потому как погода шалит: несуразность на несуразности. Нет там никого, кто бы за погодой следил. И мне отчетность не порти, и слуг народных да государевых не копируй.

На том и порешили. Попугай Гун с тех пор за ум взялся, хотя и непонятно, где он его и нашел: погодную станцию оборудовал и стал прогнозы выдавать. Со временем все привыкли к прогнозам от Гуна и забыли, что он когда-то был простоватым необученным флюгером, подвластным любому залетному ветру.

Гун больше не страдал и всего за месяц работы в Дальнем Лесу излечился от скуки и меланхолии. Как бываю в Дальнем Лесу, обязательно навещаю Гуна, о погоде говорим. Он целыми днями на метеостанции пропадает: магия магией, а хочется во всем разобраться самому. Теперь он в этом деле большой специалист. За сводкой погоды все к нему идут. Он рядом, а боги — далеко, да и не резон беспокоить богов и отвлекать их от дел небесных по каждому пустяку.

Вот только, возвращаясь в наш мир и особенно посещая родину, я все поражаюсь, почему Бог оставил эту землю без всякого внимания. Ведь это же чистое наказание: на какое горделивое и пузатое существо, на государеву службу поставленное, ни посмотрю, так мгновенно флюгер вспоминаю. Разодетые в пух и прах, они с важным видом держат нос по ветру и с необычайным рвением поворачиваются в ту сторону, куда им скажут…

ИСТОРИЯ ТРИНАДЦАТАЯ

Песец и глухарь, или Гости с Командорских островов

Однажды я отдыхал в своем небольшом саду теплым весенним вечером в то удивительное время, когда летняя, почти африканская жара еще не взяла в плен все наши окрестности. Действительно, редкое время в наших североамериканских просторах, где весна столь редкая гостья.

И в этот вечер ко мне пришли два удивительных гостя.

Первый был бел и пушист до безобразия. Не поймите меня неправильно, он не был безобразен, просто чертовски бел. Имя пушистого гостя я узнал позже, и, что удивительно, стоило поменять только одну букву в его имени, как получалось слово, которым на моей далекой родине называли приятно или не очень приятно поразившее событие.

И был этот гость просто песец. И совсем не полный. Аккуратный такой, по утрам делал зарядку, чистил зубы (а иногда и по вечерам). В общем, вполне цивилизованный песец.

Второй гость был явный артист. Он все хотел меня удивить неземной песней. И это ему в конце концов удалось.

Гортанным уханьем разнеслась над нашим сонным поселком весенняя песня петуха-глухаря. Как он сам мне назвался, так я его и записал, уж не обессудьте, господа натуралисты, натуроведы, натуропаты и прочие природокопатели. Сам он не мог полностью насладиться своей неземной красоты песней, так как не слышал ничего, оглохнув от недавно посетившей его любви. Любовь, скажу я вам, и не на такое способна. Кто говорит, что она зла, кто говорит — добра. Каким боком она к вам повернется, неизвестно — дама капризная…

Ну так вот, второй мой гость, этот глухарь по имени Иннокентий, был особенно красив: разноцветные перья переливались и играли на солнце. Но, как многие истинные красавцы, он казался глупым в несколько большей степени, чем красивым. Свалились эти гости с холодных северных Командорских островов через какую-то природную аномалию прямо в мой сад. и всё удивлялись: как, и почему, и куда они попали.

Решив не испытывать терпение и не вызывать излишний интерес соседей, находящихся в сложных отношениях со всем сказочным, я решил взять своих новых гостей в Дальний Лес, куда мы и направились после того как малость перекусили. Как-никак, дорога предстояла дальняя.

Описывать дорогу не буду — это совсем не интересно да и вряд ли поможет кому-либо. В далекие сказочные места попасть легко тем, кто верит в сказки. Мы все рождаемся с этой верой, но со временем она уходит от нас, а ее место занимает холодный цинизм под маской иронии. И тем, кто потерял веру в сказки на жестоких перекрестках судьбы, не помогут никакие путеводители все равно.

На самом краю Дального Леса встретили мы художника Василия в неизменном малиновом берете. Случилось это в первую половину дня, так что он был в процессе накопления впечатлений для новой серии инсталляций.

Рядом с ним куда-то торопливо семенил неугомонный выдренок Константин. Он дополнял Василия, скорее всего, как исконный житель Дальнего Леса, далекий от высокого искусства. Пока художники витают в облаках и гоняются за своими музами, кому-то надо собирать хворост да орехи. Поэтому Константин чувствовал себя очень уверенно, не сбивали его с ног ветра перемен да природные катаклизмы.

Вот и в этот раз, посмотрел выдренок опытным оценивающим взглядом на новых персонажей и сразу понял, что глухарь ему не товарищ, потому что с искусством и всевозможными творцами ему всегда было сложно общаться. По крайней мере, с Василием он находил общий язык только после полбутылки березового сока. Второй же гость понравился ему сразу — этакая пушистая и белая бестия, но по-своему красив.

А звали песца Гена. Понравился он норке Анфисе и поселился у нее. При этом песец был настолько далек от магии, наполнявшей жизнь норки, что жители Дальнего Леса не переставали удивляться этой странной паре. Хотя, с другой стороны, она тоже пушистая, и говорят, песец и норка даже дальние родственники. А может быть, просто тянуло их друг к другу, как противоположные полюса магнита. Впрочем, после того как песец поселился у Анфисы, не такими уж и дальними они стали. Норке нравилось, что пушистый Гена был красив не только внешне. К тому же он принимал ее такой, как она есть, со всеми ее магическими отступлениями и капризами. В общем, им хорошо было вместе.

А глухарь по имени Иннокентий почувствовал, что в лесу не хватает музыки, и начал собирать звуки и составлять из них простые мелодии. А потом мелодии стали приходить к нему сами. Как будто звуки взялись за руки и направились к Иннокентию для того, чтобы он рассказал о их дружбе всему остальному сказочному миру.

Бывает, что что-то главное спит внутри до поры до времени, а потом, то ли с накопленным опытом пройденных в одиночестве дорог, то ли с осознанием конечности своего земного пути, вдруг приходит и заявляет о себе во весь голос. Вот только немногие решаются услышать этот голос и принять его как вестника перемен образа и стиля жизни. Хлопотно это да и до крайности сложно. Легче просто жить спокойно и буднично, без всяких там закидонов и проснувшихся талантов.

Вот Иннокентий и решил вдруг, что он должен рассказать о мире звуков жителям леса. Одиноко было Иннокентию в Дальнем Лесу, вот и стал он искать звуки. Звуки окружали его. Они не были добрыми или злыми — в мире звуков не существует таких категорий, как добро и зло, а просто есть всем понятное печальное или веселое настроение. За приличным звуком надо еще погоняться по лесу. Вот за этим странным занятием и застал его выдренок Константин. Он очень хотел сделать вид, что не заметил Иннокентия, потому что даже и не знал как с ним разговаривать. Но ничего из этого не получилось: они столкнулись на узкой лесной дорожке.

— Привет, Константин, — весело и беззаботно проговорил Иннокентий, — лес у нас сказочно богат на звуки. Ты и не представляешь даже. Одни звуки приходят ко мне сами, а другие приходится добывать в различных местах. Звуки живут везде, но естьи такие, за которыми надо побегать, редкие они, не всем даются. Мы их и не слышали никогда. Невероятно сложно с горными звуками. Удивительной чистоты и красоты звуки встречаются в низине у ручья на западной оконечности Дальнего Леса. Сказочной красоты звуки встречаются в горной пещере на самом побережье Океана Страстей. Даже в затопленном городе на дне Серебряного озера есть удивительные звуки. И любят звуки прятаться от всех нас, как будто боятся чего-то. Не очень-то хотят кому-нибудь принадлежать. Им нравится быть вместе. Вот только дружба, а порой и искренняя любовь звуков друг к другу, может стать красивой мелодией или настоящей какофонией. Ведь можно сложить из них объяснение в любви, а можно — боевой клич, зовущий на злодейское убийство. Звуки могут дарить радость встречи с друзьями и смерть. Вот ведь чудо какое!

— Звуки? А что в них? Мне все эти звуки и не нужны совсем. Надоедают за целый день хуже откровенной беды или напасти. Ты бы к хорьку Василию подошел: вот у кого звуков хоть отбавляй. Как начнет кожу кромсать, так они и появляются. Звуки скребущие да рвущие. Прямо симфонии лепит да стругает из звуков своих. А вот мне кажется, что не нужны звуки совсем. Я бы обошелся без них всех. Особенно ночью: какая морока засыпать с этими ночными криками сов да скрипом дверей и воем волков!

Забыл Константин, что живет он в волшебном лесу. Ведь в нем желания часто исполняются, причем буквально. И стали звуки избегать Константина. А он, меж тем, размышляя о странностях этого охотника за звуками, направился домой. И его дорога домой была удивительно тихой и спокойной. Зайдя в свою норку, он порадовался, что дверь перестала скрипеть безо всяких усилий и ремонта. «Вот ведь удача какая!» — подумал Константин. И показалось ему, что это редкая удача, а может быть, и счастье тишины и умиротворения. С этой мыслью он и уснул, улыбаясь своим мыслям.

А проснуться вовремя ему не удалось. Ничто его не разбудило, и будильник не звонил. И весь многоликий и полный необычайных звуков, шумов, раздражающего скрипа и прекрасной музыки мир неожиданно замолк для него. Он проснулся примерно в середине дня и почувствовал: что-то явно не так, просто не сразу до него дошло, что именно. Он вышел на лесную дорожку и, увидев Василия, хотел что-то ему сказать, но не смог издать ни одного звука. Просто звуки покинули Константина. Его охватило беспокойство: вдруг это произошло раз и навсегда?

Хорек Василий с удивлением посмотрел на выдренка и пошел дальше.

Константин увидел объявление о концерте Иннокентия на соседней поляне, пришел туда и встретил множество старых знакомых, жителей Дальнего Леса. Они что-то говорили, вот только звуки обходили Константина стороной.

На сцене стоял глухарь Иннокентий, в бабочке и смокинге, и что-то говорил, крыльями хлопал. И благодарные зрители тоже хлопали и улыбались. Вот только Константин ничего и никого не слышал. Звуки продолжали избегать его.

Константину уже не казалось счастьем отсутствие звуков. Без звуков жизнь его словно остановилась. Совсем замерла.

Мы тоже часто, подобно Константину, желаем, чтобы нас оставили в покое и чтобы царственная тишина сменила надоевший шум окружающего мира. Мы обращаемся с просьбами к богам, только буквальное исполнение наших желаний зачастую приводит к беде. Аккуратнее надо быть с желаниями, они порою имеют такое противное свойство исполняться с пугающей точностью!

Меж тем Константин печально лежал в своей постели и думал, что зря он так. Нельзя в этом мире жить без звуков. Рядом беззвучно шли часы. За окном беззвучно шел дождь. Деревья беззвучно гнулись от ветра. Но ни один звук не долетал до Константина.

Не слышал он, как к нему пришла норка Анфиса, под ручку с песцом Геной. Она молча, с печальным видом подошла к Константину и дала ему кусок березовой коры. На нем было написано: «Здравствуй, Константин. Ну и дурак же ты! Но жалко нам всем тебя, и попросила я Пафнутия, если помнишь, был у нас такой знакомый помощник бога дождя и прочих осадков. Ну и по своим магическим каналам тоже кое-что сделала. В общем, проси прощения у всех звуков, и они могут вернуться. А уж если не вернутся к тебе, то ругай только себя».

Вздохнул Константин тяжело и опустил глаза. Понял он уже давно, что не прав был.

А звуки совсем не злопамятные. Такая уж у них природа. Они бывают веселыми в минуты радости или печальными в дни непогоды и смятения, но вот только сердиться они не умеют. Конечно, вернулись все звуки к выдренку Константину. А он с тех пор к звукам внимательней прислушиваться стал…

ИСТОРИЯ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Сказка о Серебряном озере и странностях любви

На самом краю Дальнего Леса, слева от вновь отстроенного и сверкающего белизной и изяществом линий особняка норки Анфисы есть огромное озеро удивительной красоты. Норка часто прогуливается там со своим песцом и всякий раз поражается отражению от воды: каждый раз оно совершенно другое, ни на что прежде виденное не похожее.

Меняется настроение, или судьба делает крутой поворот — меняется и отражение на водной глади Серебряного озера. Многие жители Дальнего Леса тоже заметили эту удивительную особенность: когда смотришь на свое отражение в зеркало озера, то всякий раз видишь себя по-иному. И дело совсем не в одежде или выражении лица. Озеро как бы намекало о будущем: порой предупреждало, порой радовало. Но плохо, если ничего не было видно и вода становилась мутной. Тогда — жди беды или какой-то неприятности. Такое случалось довольно редко. Каким-то таинственным образом озеро чаще предсказывало хорошее.

Никто не знал, почему это происходит. Далеко не все решались на встречу со своим будущим. Жители сказочных миров, может быть, и свыклись с каждодневными чудесами, но боятся судьбы так же, как и многие жители нашего мира. Особенно им нравились прогулки поздним вечером в ясную погоду, когда хорошо был виден вздымающийся вдали силуэт кратера давно остывшего вулкана на соседнем острове, а мириады вышедших на ночное дефиле звезд отражались в почти недвижимых водах озера.

И вот однажды, в такую звездную ночь, норка Анфиса и песец Геннадий остались у озера и увидели, что ровно в полночь вышла из озера похожая на русалку девушка с длинными серебристыми волосами и огромными голубыми глазами. Она молча села на большой камень. Увидев норку, внимательно посмотрела на нее долгим и печальным взглядом и через мгновение исчезла в озере.

На следующий день они снова встретились. В этот раз Анфиса рискнула подойти к русалке и заговорить с нею. Так от русалки и узнали жители Дальнего Леса историю города, находящегося на дне Серебряного озера.

…Давным-давно на границе Вестбинского королевства и Дальнего Леса на месте этого озера стоял красивый богатый город. Жители его не думали о том, что с ними может что-то случиться. От Океана Страстей, с его бурными водами и внезапно возникающими штормами, город был защищен системой плотин и шлюзов. Строили их далеко не сказочные инженеры в стародавние времена.

Правил городом старый барон. И была у него дочь — ну просто писаная красавица. Только жениха у нее не было. Больше всего отец красавицы боялся, что его дочь влюбится в какого-нибудь недостойного ее горожанина. Да и вообще боялся, что она влюбится. Ведь Океан Страстей совсем рядом. Боялся барон неожиданной беды: казалось ему, что настанет время и вырвутся из берегов страстные океанские воды…

Приезжали свататься иноземные принцы, да вот только никто не устраивал: одни не нравились барону, другие просто раздражали его дочь. Но не этого боялся барон — боялся он страсти. Она была запрещена в городе. Страшно боялись наводнения в городе. Все знали, что Океан Страстей рядом и любая страсть только добавляет нагрузку на плотину, — так что если она в один недобрый день не выдержит, то океан затопит город.

И вот появился однажды в городе продавец воды: открыл лавку и продавал чистую воду. Многие смеялись: какой же бизнес и какую прибыль можно сделать на воде, стоящей несколько сантимов. Но вот заметил барон, что стала заезжать в эту лавку его дочь. И всякий раз, когда она приезжала от торговца водой, была она какая-то просветленная и веселая.

Стал торговец популярен в городе, и был он настолько добр, что давал чистую и вкусную воду в долг. Да дорого ли стоит вода! А торговец мило улыбался всем и записывал все в синюю тетрадочку. Время неспешно шло, и почти уже весь город был должен деньги улыбчивому торговцу водой. Но никто не переживал, да и торговец был сама любезность. Вот только с тетрадочкой своей никогда не расставался. Двор правителя города тоже привычно заказывал воду у этого торговца, а он только смеялся в ответ на разговоры об оплате. А вода была действительно вкусная и кристально чистая.

Время неизбежно утекало с водами быстрой реки, делившей город на две части. Надо заметить, речная вода сильно отличалась от чистой воды торговца, к которой все уже давно привыкли. Меж тем старый барон решил обновить свой замок и построить новый гостевой домик. Но, открыв хранилище, он с удивлением обнаружил, что городская казна почти пуста. Тут уж ни на что не хватит, надо срочно находить деньги.

Пригласил барон торговца в свои покои. Разговаривали они о прекрасной погоде да окружающих красивых лугах и полях. И зашла речь о воде. Ведь это была настоящая беда города. И тогда торговец сам предложил за свой счет очистить воду. И нужно-то было ему всего лишь получить доступ к шлюзам. Засомневался правитель, но делать нечего, и в конце концов согласился. Но только ключи не пожелал выпускать из своих рук и решил сам показать устройство шлюзов торговцу водой. С интересом осмотрел все торговец и вежливо откланялся.

Только не знал правитель, что его дочь уже давно каталась по ночам в карете торговца. И во время одной из прогулок рассказал торговец о своем разговоре с правителем. Рассказал торговец, с печалью в голосе, что мог бы подарить всем горожанам чистую воду. Вот бы ему достать ключи от шлюзов! Но из-за недоверчивости ее отца это никогда не произойдет.

Долго думала влюбленная девушка, боролась в ней любовь с чувством долга и преданности к отцу. Но в конце концов на очередную ночную прогулку она принесла ключи от шлюзов, оправдывая себя тем, что дает ключи своему любимому, а жителям города — чистую воду. И не догадывалась девушка, что полюбила она настоящего принца, сына правителя Океана Страсти. А принц в ту же ночь он открыл шлюзы и выполнил свое обещание — подарил жителям города чистую воду. Много-много чистой воды. Вот только жителям города показалось, что ее слишком много.

Принц не хотел гибели людей, он дал им время покинуть город. В ночной час тысячи маленьких лодок и больших плотов уносили бывших горожан прочь от родных мест, а появившиеся на темнеющем небе звезды указывали им дорогу на материк надежды. Только дочь правителя не смогла покинуть своего любимого. Так и осталась она жить в Океане Страсти, который поглотил город. А вместо города образовалось Серебряное озеро, воды которого сообщались с Океаном Страсти.

И лишь по ночам выходит дочь бывшего правителя затопленного города на берег Серебряного озера и смотрит на далекие звезды, вспоминая отца и прежнюю жизнь…

Иногда долгими лунными ночами норка Анфиса приходила на берег озера и ждала свою русалку. Так она звала принцессу подводного царства. Жизнь в подводном царстве научила принцессу многим чудесам. О них, да еще о странностях любви частенько говорили они с Анфисой. А с небес на них загадочно смотрели далекие звезды и мигали в такт загадочной мелодии, льющейся с невероятной высоты. Звезд было много-много, но выделялись две самые яркие звезды.

Норке Анфисе так хотелось думать, что это два влюбленных сердца, разделенные миллионами световых лет. Они встречаются по ночам и дарят друг другу свет любви.

Но вот однажды, беседуя со своей русалкой, Анфиса заметила, что одна яркая звезда пропала. А свет второй стал еще ярче, но изменился. И она решила следующей ночью спросить свою собеседницу, не знает ли та историю этих звезд.

— Почему-то одна из двух ярких звезд на небосклоне стала тускнеть и погасла, — печально сказала Анфиса принцессе. — Наверное, она просто устала любить. Так бывает…

— Глупая ты, норка, — усмехнулась в ответ принцесса. — Она и не любила никогда. Она просто хотела выделиться, и ей это в конце концов удалось.

— А вторая звезда? — с любопытством спросила Анфиса. — Ее свет изменился. Но почему-то он кажется добрым и печальным.

— Занятно, — ответила принцесса. — А знаешь, ты почти права. Хочешь, я расскажу тебе историю этих звезд? Они обе думали, что любят. Они обе хотели счастья, вот только шли к нему разными путями. Слушай.

…Когда-то, очень давно, до того, как хорек Василий появился в Дальнем Лесу, а в самой чащобе жил охотник и его еще не посетила любовь, каждую ночь на небосводе зажигалось столько звезд, что от их света было так же светло, как от солнца. Ночь словно соревновалась с днем, и каждая звезда старалась показать, что она самая большая и яркая, и каждую ночь у них, на радость жителям Дальнего Леса, происходила феерия фестиваля света.

Самыми большими и яркими были две звезды — Симок и Дальнезорка. Говорили, что эти две звезды — два влюбленных создания. Они обе были влюблены в проносящегося на огненной колеснице по небесам бога Герпена. Вот только был он занят своими божественными и неотложными делами и совсем не замечал их. Очень уж далеко они были от него, да и по ночам у него было немало забот в Архипелаге Сказок. Так часто случалась несуразность то там, то здесь. А помощника у этого бога еще не было. Вот и приходилось все решать самому.

Каждая из звезд решила добиться любви бога Герпена.

Симок, звезда из созвездия Дальнекратского Льва, привыкла считать себя первой во всем. Вот только ей казалось, что она расходует свои силы понапрасну. Она думала, что нельзя ей больше так ярко светить. Решила она накопить силы, чтобы потом, став большой и могущественной, просто ослепить Терпена своим великолепием. И начала Симок поглощать мелкие звезды из соседних созвездий. Вот только чем больше она поглощала, тем меньше и меньше светила сама. Но она верила, что стоит ей накопить еще немного сил, поглотить еще пару звезд и ей не будет равных на небосклоне. И тогда все увидят, что она самая яркая звезда. Это произойдет очень скоро, вот только не могла звезда Симок уже остановиться. И светить ей уже совсем не хотелось — так долго копила силы. И теперь, думала она, глупо их расходовать понапрасну. Она поглощала и поглощала все новые звезды и галактики до тех пор, пока не перестала понимать, что с ней происходит.

Звезда по имени Симок всегда хотела быть значительной. Чтобы все сразу замечали и боялись ее могущества. Она решила ослепить своим светом богов, а не просто быть одной из несметной когорты ночных звезд и туманных галактик. Так оно и получилось, она стала непохожей на остальные звезды. Симок превратилась в черную дыру, наводящую ужас на обитателей небосвода. Ее боялись и избегали. Вот только никто не любил. Так всегда бывает: нечто, доведенное до иступленного и безумного абсолюта, выбивается из ряда быстротекущих банальных и легко объяснимых событий и превращается в свою противоположность.

А Дальнезорка не ставила перед собой никаких задач. Она просто светила изо всех сил, веря, что кому-то там, далеко, за пеленой туманностей и мерцающих звезд, нужен огонь ее сердца. Она любила бога Герпена, который ее не замечал. Ей хотелось верить, что чья-то ночь стала чуть-чуть светлее. И однажды ее свет поможет Терпену в его ночных путешествиях найти дорогу к любви. Она никогда не рассчитывала свои силы и не накапливала энергию. И когда силы были на исходе, просто погасла навсегда. Но яркий свет ее доброты до сих пор все идет и идет к планетам и галактикам. И будет идти еще долгие годы, освещая дорогу путникам в туманных и неласковых мирах…

Наступила звенящая тишина, и лишь где-то далеко прокричала одинокая выпь.

— А как же бог Герпен? — наконец спросила норка Анфиса. — Он так ничего и не узнал. Значит, любовь и жизнь Дальнезорки были напрасны и бессмысленны.

— Глупая ты все-таки, норка Анфиса! — добродушно ответила принцесса, откинув волосы назад. — Неразделенная любовь порой сильнее и чище взаимной. И истинная любовь никогда не бывает бесполезной, от ее света становится светлее и теплее. Дальнезорки уже нет, а свет ее любви еще долго будет идти к нам. Смерти нет, просто одно земное или небесное состояние сменяется другим. И Герпен много раз находил дорогу домой благодаря доброму свету далекой и незнакомой ему звезды. Правда, о ее чувстве он ничего не знал. Такая у них судьба…

Так бывает в жизни — океан страсти может безжалостно затопить нашу прежнюю жизнь. Любовь, если она настоящая, всегда стихийное бедствие. Она сводит с ума, и влюбленные кажутся окружающим сумасшедшими. И жить по-прежнему, спокойной каждодневной суетой, они уже не могут. На них можно сердиться и обвинять их во всех смертных грехах. Это легко и даже весьма привычно. Гораздо труднее попытаться понять и принять неизбежность перемен.

Порой любовь приносит счастье. А бывает — просто дает силы жить, и любящий дарит всем свет своего чувства. А мы и не знаем, что чья-то любовь спасает нас в сумерках судьбы…

ИСТОРИЯ ПЯТНАДЦАТАЯ

Напасть Лесная

Однажды глубокой осенью, когда занудливый недотепа и забавный несмышленыш, чудо природы по кличке «мелкий дождичек» из огромной и печальной серой странницы-тучки весь день находился в настроении смыть свою нежданно налетевшую печаль по проходящему теплу и плакал за окном. В то же самое время восточный ветер из семейства Голдстрим с каким-то особым рвением гонял разноцветные листья по лесным чащобам и опушкам в отсветах и бликах угасающего дня.

А я пережидал непогоду в домике охотника на западной окраине Дальнего Леса. Дождичек, неспешно посылая говорливые капли вниз, только учился своему нужному мок-рому ремеслу, но прекращать сегодняшний затяжной урок явно не собирался. Ему нравился сам процесс, ведь это так романтично — неспешно отправлять прозрачные горошины в удивительный полет! Да и ветер особо не настаивал на приглашении пройтись по лесу. Поэтому очень не хотелось оставлять такую уютную и теплую лесную избушку, оказавшуюся долгожданным островком спокойствия и благословенного уюта посреди буйства природной стихии и вредной противности мокрого безобразия.

Мирно трещали сухие поленья в камине, даря приятное тепло. Оно для меня в те дни было таким непривычным, особенно после долгого осеннего путешествия сквозь пустынные земли восточной оконечности Вестбинского королевства в самый таинственный сезон затяжной печали и ежедневного плача тяжелых грозовых туч над полными какой-то непонятной грусти неприкаянными степями.

Но это осталось позади, в недалеком прошлом. А настоящее радовало приятной компанией исконных жителей волшебного Дальнего Леса и его окрестностей. Это были мои добрые и немного смешные приятели: старинный Хранитель Леса, крепкий старик без возраста и жалоб на жизнь, и его неизменный спутник, благодарный слушатель правдивых лесных историй и собеседник в долгие темные вечера и тихие бессонные ночи — Лесное Эхо.

Почти всем обитателям этих сказочных красивых мест казалось, что Хранитель Леса жил в нем всегда. В жизни бывает так: кто-то или что-то настолько естественно вписывается в наш мир, что кажется — именно всё так и было испокон веку. Представить лес без того, кто его знает и бережет, на самом деле сложно. Хранитель уже давно перестал пугать обитателей этих заповедных краев и продолжал обживать домик охотника и окрестные места. Лесное Эхо, намаявшись за целый день с птичьим гомоном да почти потерявшимися в чащобе бобрами, благосклонно добавляло годы жизни наивным гостям леса, спрашивавшим об этом окрестных кукушек, да негромко повторяло мне наиболее интересные места длинного и, как всегда, очень правдивого рассказа старого Хранителя Леса. А речь зашла в этот час заходящего солнца про недавнее удивительное происшествие.

Чудеса, подобно многим удивительные событиям, начались в обычный серый день уходящей осени.

Хранитель Леса по имени Абакум, старожил сказочных мест и собиратель лесных историй, тайн и легенд, заварил знатный малиновый чай. Он был ничем не хуже знаменитого чайного напитка норки Анфисы. И получился очень прилично без всякой магии и длинных заговоров. Старик деловито разлил чай по изящным китайским чашкам, подаренным ему вестбинским монархом, и начал свой рассказ.

День тот, по воспоминаниям Абакума, с утра ему не задался, или, как бы сказал хорек Василий, случился природный катаклизм средней степени вредности. Невесть откуда пришедшее к западному ветру семейства Голдстрим странное беспокойство да известная стервозность уходящей осени сделали свое дело: поднял ветер целую бурю, разгулялся не на шутку. Желтые и красноватые рваные листья разноцветным калейдоскопом осени кружились по лесу.

Смотрел на это все безобразие Абакум и качал головой: вот ведь какая природная несуразность, сущая напасть! И тут ветром принесло нечто необычное. Старик даже и не знал, что с этим делать. Перед Абакумом появилось странное существо — оно легко меняло форму: становилось то высоким, то маленьким и незаметным, оно то появлялось, то исчезало без всякого следа, звука или запаха.

— Ты кто такой будешь? — спросил Абакум существо, не совсем веря, что оно способно говорить. Уж больно непонятным, даже по сказочным меркам таинственного Дальнего Леса, оно ему показалось.

— Ты что же, старый пень, не узнал меня? — весело ответило существо, становясь снова большим. — Вот еще что надумал. Что я тебе, тварь какая бессловесная или этот ваш философ-несуразец?

— Эй, не балуй! — испуганно воскликнул Абакум. — Э-э-эй!..

— Если ты не будешь меня бояться так, я и не буду расти больше. Попробуй, это же так просто! — прокричало существо.

Абакум подумал о том, что все, что так часто нам кажется простым, отдает изрядной долей коварной вредности, но собрал всю свою волю — и произошло истинное чудо: существо вдруг перестало расти, даже немного уменьшилось в размерах.

— Ну вот, видишь, — весело сказало существо, — какие же вы все странные! Зовете и зовете меня к себе несколько раз в день. А как только я приду, так и начинаете бояться. Зачем ты звал-то меня?

— Да не звал я никого. Вот ведь какая несуразность. С утра день не задался. Прямо напасть какая-то, — ответил Абакум. — Чистая напасть — и всё.

— Вот. Сам же сказал. И меня позвал. Напасть я.

— Как это напасть? Зачем напасть? Как напасть? На кого напасть?

— А вот так. Ни на кого не напасть, а сама по себе — единственная и неповторимая, несказанно прекрасная. Зовусь, чтоб ты знал, Напасть Лесная. Иных лесных напастей нет! Я бываю разной: такой, какую ждут, но обычно люблю быть вредной в размерах умеренной несусветности. Не поймешь ты… Бываю доброй и неугомонной, бываю таинственной и недоступной. Порой даже злюсь на всяких растяп лесных. Вот только скучной не бываю, это я могу тебе обещать.

— А сейчас ты какая?

— Я всегда такая, какой меня ждешь Так что все от себя самого зависит. Со мной легко — всё как в обычной жизни, только еще красивее.

— Вон оно как.

— Да.

— Ну, тогда будешь доброй, потому что настрой у меня сегодня удивительно умиротворенный. Вот. Буду звать тебя Напой.

— А что, Напа мне даже нравится. Меня так еще никто не звал в этих диковинных местах. Пожалуй, соглашусь погостить немного в этом Лесу. Я ведь по природе своей изначальной Лесная Напасть, вот только в последнее время все по городам езжу — там всевозможных напастей больше требуется. В городах многоликие несусветности встречаются на каждом шагу. И не переживай, меня никто не увидит, только ты. Нельзя любому видеть напасть невооруженным глазом, даже добрую. Если все меня будут видеть — то это и не напасть уже, а какая-то непонятность. Статус совсем другой и состояние иное — глуповатое и скучное. Явно не мое.

— Не хочу спорить: ведь раньше я никогда не видел напасть, ни лесную, ни болотную, так близко и не разговаривал с ней, — беззлобно ответил Хранитель Леса, — так что сиди в своем статусе, если тебе так хочется.

— Ну и прекрасно, вот и не спорь со мной, давай прогуляемся. Вот только никакая я не болотная. Ишь чего удумал! Я думаю, тебе понравится, если я немного изменюсь. Подумай, какой ты меня хочешь видеть. А впрочем, не надо. Я могу прочесть твои мысли и так.

Лесная Напасть вдруг стала еще меньше и начала приобретать форму прекрасной обнаженной девушки.

По мере того как вырисовывались детали и нескромные изгибы ее притягательной фигуры, Хранитель Леса сначала покраснел, потом побелел и стал оглядываться по сторонам. Благо никого рядом с ним не было.

— Чего ты испугался? Неужели не понравилась! Мысли-то твои, мое только импровизационное воплощение. Да не бери в голову, все равно, кроме тебя, никто меня не видит. Для этого особый талант нужен.

— Так я и не думал, что именно эту, самую потаенную, мысль ты изобразишь, — проговорил старик, неотрывно глядя на нее. — А все равно не совсем похоже.

— Ты, старичок лесной, меня не зли, вредоносно это, — назидательно проговорила Напасть Лесная. — Мысль эта твоя никакая не потаенная, а прямо у тебя на поверхности лежит. Уже не первый десяток лет. И это хорошо, — в твои-то годы у многих даже и мыслей таких уже нет. А вот с деталями ты не прав, для твоего возраста этого вполне хватит, даже в чем-то перебор. Считай, это для чис-того и возвышенного эстетического удовольствия и уважения к твоему особо почтенному возрасту, с учетом твоих реальных возможностей. Вот только не сердись: все равно тебе эти интересные подробности безо всякой практической надобности, что же я буду тебя дразнить понапрасну. Тебе же будет одно расстройство всего организма. А понадобятся, так и прорисуются сами детали те немудреные. Ладно, пойдем смотреть твои угодья. И не переживай, мне совсем не холодно. У напастей простуды не бывает, они сами могут кого хочешь простудить ненароком.

— Вот ведь напасть-то какая, — машинально, по привычке буркнул Хранитель Леса.

Он решил, что теперь поосторожнее надо быть с мыслями. Хорошо, если эта напасть попалась вменяемая. А если бы нет? Да и кто же ее знает, кажется вменяемой, но гарантий-то никаких!

— А кто же еще, напасть я и есть. Но хорошая я сегодня. И вменяемая, как ты хотел. Только не зли меня, какие тебе еще гарантии нужны от Напасти Лесной. Ты что, совсем свихнулся от радости? И так у меня еще дела в лесу — не один же ты меня звал.

Они шли по лесной тропинке, и никто Напасть Лесную, прозванную стариком нежно Напой, не видел, — только сам Абакум. Но о ее присутствии все равно скоро стало известно и другим жителям Дальнего Леса.

И пока Абакум переваривал то, что сказала его странная гостья, она заметила хорька Василия. Абакум тоже увидел его и смутился даже:

— Зря ты так, Напа. Прикрылась бы чем-нибудь. У Василия точно таких мыслей нет.

— Не бери в голову, старик, — невозмутимо ответила напасть, — я же говорила тебе. Василий у вас философ, ему и видеть меня не надо совсем. К нему напасти приходят в голову без картинок. Но с ним — просто беда. Я у него музой по совместительству работаю. У Василия музой только напасть и может быть. Чтобы понять, что он такое верещит, надо специальный словарь читать. Это теперь я понимаю его витиеватую речь, и никакой природной несуразностью меня не удивишь. А первое время, как я у него появилась, просто беда была с ним, кошмар, одним словом.

— Вот ведь как. А я и не знал — мне его инсталляции всегда сами напастью казались. Это прямо и было, уж извини, чистой напастью.

— Да. С ним на самом деле непросто. Вдобавок к его словесам и выражениям, у него еще и ударное вдохновение.

— Как это ударное?

— Да просто. Ударить его надо. Не сильно только, но чувствительно.

— Вот оно как. А не жалко его, болезного?

— Сам ты болезный и смешной такой. Хорек зверь крепкий. Да и искусство требует жертв. Слышал такое?

Удивился Абакум, но спорить не стал. Кто же спорит с напастью, пусть и доброй местами. А Напа, меж тем, легонько пошлепала Василия по разным мягким местам и, убедившись, что до того дошло и он начал ваять, повернулась к Абакуму с довольной улыбкой.

— Теперь можем идти, — довольно проговорила она. — Ваш гений начал творить свои безобразия. Ему ведь главное — толчок творческий дать. А дальше само все пойдет.

Так и ходили они по лесу: старик — Хранитель Леса по имени Абакум — и его напасть. И было им удивительно хорошо вдвоем. Абакум не ожидал от напасти никаких особых подарков. А Напасть Лесная просто отдыхала и развлекалась.

Абакум с удивлением узнавал, что напасть может быть музой Василия, водить пером совы Василисы и помогать делать магические превращения норке Анфисе. А потом до него дошло, что подлинный, сермяжный талант — это всегда напасть. Есть в нем, настоящем таланте, сумасшествие и несусветность.

Они шли по лесу, и совершенно неожиданно напасть стала опять меняться.

— Ну а теперь-то что случилось? — поинтересовался Абакум.

— Не мешай старичок, мне надо к сове Василисе заглянуть. А сова — она персонаж особый. С недавних пор стала литератором. Только трудно ей — взялась какого-то сказочника на лесное наше наречие переводить.

— Ага. Спит полдня и летает по ночам к своему филину. Знаю-знаю. Вот ведь какая катавасия, настоящее природное ехидство — творец образовался просто на пустом месте. Ей бы еще на стихи замахнуться! Беда с этими пернатыми сочинителями, просто беда.

— Ну и я о том же. Надо помочь. А о стихах ты зря, ей просто поднапрячься надо — и польются стихи. А что, это мысль…

Напасть меж тем становилась все меньше и превратилась в филина. Поправила крылья, довольная собой.

— Ты что, на самом деле — филин? — удивился Абакум. — А это еще зачем? Что за метаморфоза с тобой приключилась?

— Ну, это ненадолго. Я ведь могу любым музоподобным существом обернуться. Меня просто попросили заменить филина на время. Я и раньше сове помогала. Но вот с недавних пор вдохновляет ее только филин. А сам он внезапно улетел по своим крылатым делам. Это, старик, даже посильнее напасти будет. Есть такое чувство, на беду или на радость данное богами, похожее на меня. Скорее на беду дано оно…

— Ну-ну… — улыбнулся Абакум. — А вот я слышал, что филин в охотника превратиться может, а сова в девицу какую-то. И, мол, там между ними…

— Ну уж нет, — спешно прервала его напасть, — это уж как они сами хотят. Я вдохновить, конечно, могу. Работа у меня такая, да и нравится мне дарить и возбуждать создание художественного образа или намек какой-нибудь самозваным творцам дать. Особенно люблю шепнуть о чем-то притягательном и необычном или изобразить столь непривычную в нашей обыденной жизни особую приятность. Но никакого секса и банальных физических превращений. Не по мне это совсем.

Прилетит филин — тогда и попробует свои силы. А уж если сове совсем уже невтерпеж, а филина и след простыл — так сама природа простой выход подсказывает: пусть сова яйца откладывает, как все добропорядочные птицы исстари делают. Без всяких там новомодных извращений. И нечего их, глупых, баловать.

— Ну, ты прямо разошлась. Я же просто спросил, безо всякой задней мысли.

— Ты старичок меня не серди, говорила тебе уже. Про секс с кем другим поговори — вон у вас девицы-куницы. А я все-таки Напасть Лесная, приличный магический персонаж. Но что на самом деле правда — бываю жутко вредной. Иногда даже сама удивляюсь степени своей несказанной вредности. Берегись!

Ухмылялся Абакум, и шли они дальше молча. Но недолго. Пока не встречался им на пути очередной творческий персонаж Дальнего Леса. Хранитель Леса, весь в путах каждодневной суеты и тревог, даже и не предполагал, сколько же творцов развелось в Дальнем Лесу. И было их видимо-невидимо, и у каждого собственная метода. И искра божья в каждом таланте высекается неповторимая. А напасть одна всех вдохновляла, и каждого по-своему!

Так что напасть теперь стала частым гостем в этих сказочных местах. Оглядитесь вокруг себя: так бывает везде. Где художник — там и напасть. Сложно с ней жить, а без нее — совсем нельзя. Почти как без женщин. Но напасть — это совсем другое, она и беда, и вдохновение. А женщина чаще беда, хотя и бывают прекрасные исключения, только подтверждающие правило. Однако это тема другой истории…

Есть между всяким хотя бы мало-мальски талантливым и самобытным творцом и напастью тонкая и невидимая нить, не видимая не вооруженному добротой и прозорливостью глазу. И порвать ее никак нельзя…

ИСТОРИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Белка Алиса

Однажды на рассвете я отдыхал в своем саду и думал о странностях нашей жизни. То ли на самом деле это было во время блаженного выходного дня, то ли календарь порадовал очередным праздником. Уже и не помню. Только в это раннее время неожиданно заглянула ко мне белка и спугнула мою всегдашнюю утреннюю сонливую задумчивость получше крепкого и бодрящего черного кофе.

Белка Алиса запросто забегала в мой сад. Она часто жаловалась на соседей, которым жалко было для нее орехов, и они ставили на нее капканы. Капканов-то она избегала, так как была совсем неглупа. Но какое-то неприятное чувство, в чем она откровенно призналась мне однажды, всегда оставалось. И вот как-то раз я предложил ей поехать со мной.

Было это в самом расцвете лета, и нам удалось убежать от поистине африканской жары в прохладу Дальнего Леса. Мы прошли с ней вместе через пару королевств и на лодке добрались до самой западной оконечности леса. За разговором и дорога близкой показалась.

Диковинный лес околдовал белку красотой бесконечного калейдоскопа листьев, ведь в Дальнем Лесу уже начинала звучать в полный голос неспешная песнь осени. Аккуратные тропинки в этот раз были просто завалены разноцветьем засыпающих листьев, которые шуршали под ногами. То и дело нам попадались спешащие по своим делам обитатели леса различной пушистости, хвостатости и зубастости, которые даже и не знали, что такое капканы. Белка по имени Алиса вдруг ощутила, что есть такое счастье неизменного благостного спокойствия и ежедневных чудес. Ведь счастье, скорее всего, не в борьбе за выживание в сошедшем с ума городе, а в неторопливом изяществе жизни в лесу. Понял я, что белке тут лучше, и оставил ее на попечение совы Василисы.

Сова Василиса работала над своей очередной книжкой. Когда кто-то искренне верит, что он писатель, то происходит обыкновенное чудо — он в самом деле начинает писать. После того как Василиса прочитала трагедии Шекспира, она поняла, что надо написать что-то доброе и обязательно с хорошим концом. Не понимала она, зачем это все истории специально так написаны, чтобы трагедией заканчиваться. И хотя мы обсуждали с ней и катарсис, и прочие высокие глупости, но она осталась при своем мнении. Да и сам я с недавних пор избегаю оперных триллеров и предпочитаю действие полегче и повеселее. Трагедий и в жизни хватает…

Так или иначе, но решила сова переписать Шекспировы истории для жителей Дальнего Леса без мудреных слов и с хорошим концом. Вот этим она и была занята. Поэтому белка была предоставлена сама себе и начала знакомиться с обитателями леса.

Бродила белка Алиса от опушки к опушке, от норки к норке и поняла, что не хватает в сказочных местах зубного врача. Жители Дальнего Леса были все отчаянно зубастые, а ухода за зубами — никакого. Надеялись на благословенную сказочность окружающих мест. Но сказки сказками, боги и их помощники — сами по себе, где-то там, высоко в небесах, а зубы все равно болели. То у одного зверя, то у другого. Всё вроде есть в сказочном лесу, а вот зубы лечат по старинке — травами, заговорами да магией. Только где же взять столько магических персонажей, чтобы заговорить каждый больной зуб у всякого зверя лесного? Да и не для того магические персонажи обитали в лесу, а не на небесах, чтобы дырки в зубах лечить да боль заговаривать магическими словами. А белка Алиса от природы любила долбить да сверлить. А тут прямая польза от этого занятия.

Придумать-то придумала, но без магии все одно ничего не получится.

Как только услышала обо всем этом норка Анфиса, так и задумалась. Вроде бы и нужное дело, а вот мороки немерено с этим будет. А свое внутреннее спокойствие норка Анфиса более всего любила. Да и по магическому кодексу не может она безоглядно дар свой волшебный направо и налево раздавать.

— Вот что я тебе скажу, Алиса, — начала разговор норка, осторожно подбирая слова. — Дело то нужное, вот только не магическое совсем. Ты пробуй! А если что, так я тебе помогу. Не переживай.

— Так на самом деле поможешь мне, если нужно будет?

— Непременно, — не моргнув соврала норка, понимая, что помочь в этом деле не может никто.

И Алиса, уверенная в том, что все у нее сложится в этой жизни, с этим пошла по лесу. Любила она неспешно прогуливаться и залезать на высокие деревья. Ей так лучше думалось. Бывает так, да и любят белки быть ближе к ветвистой природной сущности. Но вот долго думать у нее в этот раз не получилось, не дали, — повстречался на узкой лесной дорожке философ и художник Дальнего Леса — хорек Василий. Она уже была наслышана про его нежданно-негаданно открывшиеся таланты, равно как и давно известные несуразности. Поэтому белка честно приготовилась к долгой философской беседе.

— Здравствуй, Василий, — неуверенно произнесла Алиса. — Я вот тут думаю, что неплохо бы иметь своего зубного врача в лесу, не всё же в Вестбинское королевство летать по каждому поводу.

— Да уж, — мечтательно откликнулся Василий, — было бы это несказанно хорошо. Одной бедой особой вредности и отчаянной несуразности было бы меньше.

— Бедой? — искренне удивилась Алиса, более внимательно взглянув на Василия. Он совсем не производил впечатления зверя, которого посетила отчаянная несуразность. — Так с кем беда приключилась? Уж не с тобой ли? Ну давай рассказывай про свою беду.

— Да даже и не знаю, чем ты поможешь, — печально сказал Василий, снимая свой знаменитый малиновый шарф. — Это просто несуразность и неказистая природная закавыка. Этакая двуликая ехидна.

— Ага, — не растерялась белка Алиса, — ну, похоже, что не смертельная опасность, если ты так витиевато про нее говоришь. Но все равно, если можешь, то давай попроще, спустись с высот своих чудных слов. А то как же мне тебя понять?

— Попроще… Да все просто, зуб у меня свербит.

— Свербит? Это как же понять?

— Понять это, к моему искреннему и глубокому сожалению, совсем нельзя, — печально сказал Василий, качая головой, — никак. И вот ведь какое коварство природное, болит он, к тому же особенно, если трогать. Прямо-таки какой-то фокус несметного объема.

— А фокуса тут никакого нет, — уверенно возразила Алиса, — будем лечить без всяких там объемов и магии. Порой самая высокая и чудесная магия не заменит простых и надежных навыков и обыкновенного чуда истинно народного таланта.

— И он у тебя есть? — недоверчиво спросил Василий.

— И он у меня есть, — уверенно сказала Алиса, сама удивляясь твердости своего голоса.

— Ну тогда давай колдуй и ворожи, применяй свой народный талант или искусство, но только помоги, — устало проговорил Василий.

Белка Алиса решила, что надо же с кого-то начинать. Такого удачного случая можно было ждать долго. А тут попался такой малахольный и мелкоформатный зверек, редкая удача!

И не успел Василий даже обдумать все последствия своего опрометчивого согласия, возможные несуразицы или даже просто испугаться, как белка, пребывая в творческом азарте, уже щедро накормила его сонной травою. Хорошо, что бог сновидений по имени Морфеус был настороже и не дал хорьку Василию слишком глубоко забраться в дебри сна. А то бы он там так навсегда и остался от такого количества сонной травы.

А Василий видел себя где-то далеко-далеко, в удивительных сказочных местах. На плоту, который нес его по открытому морю. Вот только совсем не было страшно. Так и плавал по морям и океанам на том плоту. И он уже заметил других, незнакомых хорьков, которые махали ему лапками с далекого, но приближающегося берега.

Но сон неожиданно закончился. Потому что был он не обычный, а лечебно-травяной, ограниченного радиуса и времени действия. К тому же Морфеус решил, что хватит Василию и этого. А то, если допустить его встречу с предками, они уговорят его остаться в том мире сновидений. А это беда, рано ему еще…

Поэтому Василий вскоре приплыл обратно, в Дальний Лес. Он так и не узнал, кто они, те хорьки на далеком берегу. Вскоре он забыл свой удивительный сон. Нельзя тем, кто возвращается в этот мир, помнить о той реке в тумане и Дальнем береге, где все мы однажды окажемся и увидимся с теми, кто нас покинул…

Когда хорек Василий проснулся и открыл свои внимательные и печальные глаза, зуб уже не болел. Взгляд Василия повеселел, а в глазах заблестели слезы. Но это были слезы радости, а не боли. Что там сделала белка, он не знал. Но главное — у него теперь уже ничего не свербило и не болело.

После этого многие в лесу стали говорить, что в Дальнем Лесу появился новый магический персонаж. А белка Алиса никому ничего не объясняла, просто улыбалась и соглашалась помочь в случае зубных проблем. А со временем она научилась лечить и другие болезни. Но зубы так и остались ее любимым делом. Нравилось ей это, в отличие от множества зубодеров нашего мира.

А в тот, самый первый день удачи белка Алиса медленно шла к своей подруге норке Анфисе, и даже дорога по извилистой тропинке восточной оконечности Дальнего Леса была легкой и радостной. Ее нагнал мелкий и довольно шумливый дождичек, искупавший в своей мокрой свежести окрестные деревья и кусты. Он стремился рассказать Алисе последние новости, но очень торопился. Поэтому и промчался быстро-быстро, оставив на голубом небосводе разноцветную радугу на память о своем визите в Дальний Лес. Алиса встряхнула головой, отправив остановившиеся у нее на пушистой шубке и длинных ресницах капли небесной влаги в полет на разноцветный ковер сонных листьев.

И тут она увидела огромного зайца, спрятавшегося от мокрого посланца небес под раскидистым вековым дубом. Он, оказывается, был наслышан о необыкновенном таланте белки и поджидал ее. У него болели два передних зуба, которыми он совсем еще недавно нещадно кромсал капусту и вкусную морковь.

Заяц сбивчиво рассказал свою историю Алисе, которая, сразу все поняв, досыта накормила его сонной травою. Заяц зевнул пару раз и уснул с благостной улыбкой. Алиса, не тратя время попусту, тут же приступила к зубодробительному лечению.

И снова произошло обыкновенное чудо — зубы у зайца перестали болеть.

Алиса вновь испытала чувство радости от чуда, сотворенного собственными лапками и кому-то подаренного. Тому, кому оно так необходимо. Правда, она и сама толком не понимала, как происходит исцеление. Было во всем этом какое-то таинство.

А надо ли понимать механику чудес, даже самых обыкновенных, кажущихся будничными и незначительными? Так, в раннем детстве мы пытаемся разобрать любимую игрушку на простые детали и разглядеть, что же там внутри весело мигающего и поющего веселые песни бравого солдатика-музыканта, из чего же состоит любимый медвежонок и каким образом смешной паровозик крутит колесами.

Ведь на самом деле нельзя разложить магию на простые составляющие и продавать в соседнем магазине полуфабрикатов со скидкой. На то она и подлинная магия, что никак не поддается тиражированию и повторению. Она каждый раз — новая и уникальная, хотя и кажется такой привычной в будничных и неярких одеждах каждодневных и суетных дел.

Наверное, надо просто верить в сказки, которые приходят в нашу повседневную серую жизнь и делают ее немного лучше, дарят удивительное чувство цвета и настроения, теплоту доброй мечты и пьянящий напиток надежды. Подобно согревающему лучу солнца, освежающей влаге дождя и внезапно возникающему в одиноких сердцах волшебному чувству любви, чудо настоящей сказки приходит к нам, не требуя ничего взамен.

В извечном круговороте разновеликих дел и важных и прочих событий мы так редко задумываемся о вечном. Нам проще и привычнее не задумываться ни о чем, прикрываясь извечным сонмом забот.

И в самом деле, все самое лучшее в этом непростом и несовершенном мире приходит к нам само по себе. Это нельзя купить за деньги. Такова истинная природа обыкновенных чудес. Купить можно лишь имитацию…

Всякое истинное чудо бекорыстно вручает нам свои волшебные дары. И следующий шаг нашего многотрудного пути по пыльным земным дорогам кажется немного легче. А может быть, это и есть самое дорогое на свете — чудо, которое не продается. Его цена — это жизнь и судьба…

ИСТОРИЯ СЕМНАДЦАТАЯ

Розовый слоненок Кузя

В один из обычных летних погожих дней на восточной опушке Дальнего Леса, неподалеку от домика норки Анфисы, появился странный гость. Такого зверя еще не видели в Дальнем Лесу. Был он огромный и абсолютно весь розовый. Никто не знал, как его зовут и почему он оказался в этих местах.

А все было очень незатейливо и обычно: он просто прилетел из другой сказки. Пролетая над Архипелагом Сказок, он попал в турбулентность. Недосмотрел помощник бога ветров по околоземным завихрениям. Так случается в мирах сказок и мифов, когда два мира на мгновение пересекаются и герои переходят из одной сказки в другую.

Стая розовых слонят летела в южные страны, и случилась гроза, страшный ветер, и одного, самого легкого слоненка, унесло в мир Дальнего Леса. Он сам был немало удивлен необычайной гравитации этого мира — ведь здесь он не мог оторваться от земли и полететь. Какая-то страшная сила тянула его вниз. «Какой чудной и странный мир! Но кто знает, удастся ли мне вернуться назад? Может быть, придется осваиваться именно здесь», — успел подумать он перед приземлением.

Слоненок огляделся вокруг, и лес ему совсем не показался страшным или зловещим. Он весело шагал по тропинке и только удивлялся: почему же дорожки такие узкие, какой-то лилипутский лес попался. Ну очень все маленькое вокруг: маленькие деревья, крошечные звери, узкие дорожки. Но придется обживаться здесь. Так он шел и думал про себя о странностях этого диковинного места, пока не встретился ему какой-то едва заметный зверек в малиновом берете и с тросточкой, которую вертел в миниатюрных лапках.

— Ты кто такой будешь, маленький? — приветливо спросил слоненок, мотая хоботом. — Что это за сказка мне попалась?

— Уж не знаю, как по поводу сказки, — недовольно проговорил хорек Василий, а это был именно он, кто встретился новому обитателю леса в этот ранний час. — А место это называется Дальний Лес. И никакой я не маленький.

— Ты смотри, куда я забрался, — усмехнулся слоненок. — Ну, будем знакомиться, меня зовут Афродит.

— Это девушку так зовут, — удивился хорек Василий, — и в другой сказке.

— А меня как раз в ее честь и назвали. Наверное, потому, что я самый красивый из стаи летающих розовых слонов. А девушек у нас нет — мы слоны серьезные, делом занимаемся. Облетаем свои угодья, опыляем поля.

— А… ну приятно познакомиться, слон-опылитель. А я Василий.

— Василий… Какой-то ты особенный, мелкоформатный мышонок, но удивительно милый на первый, невооруженный взгляд. Занятно, ну будь здоров, маленький Василий, пойду, чтобы не разочароваться. А то вдруг на второй взгляд ты мне не покажешься таким милым. Вот это будет совсем ни к чему, — весело проговорил слоненок и пошел дальше мимо смущенного художника, которого впервые назвали маленьким.

— Ну вот, слон-опылитель с невооруженным взглядом или как тебя зовут на самом деле, знай, что я не мышонок вовсе, а хорек. Разные мы с мышами, хотя и родственники. Вот.

— Пусть так, — согласился слоненок, не поворачивая головы назад, — пусть. Хорек так хорек. Все равно маленький. Для меня, если честно, все вы, мелкоформатные звери, похожи друг на друга. Микроскопа, так или иначе, под рукой нет. Хорек ты или мышонок, Василий или Федот — какая разница. И не бойся меня — для завтрака ты мелковат.

— Для какого еще завтрака? — удивленно пробормотал Василий.

— Для сытного. Разве не слышал, маленький, что завтрак должен быть сытным. Повезло тебе сегодня. Определенно повезло.

И пока Василий разводил лапками в стороны, удивляясь новому нагловатому пришельцу, и соображал, как это может быть все равно: Василий или Федот и как это он мог оказаться несытным завтраком, слоненок уверенно топал в глубь леса.

Все ему было легко и просто: это свойство всех розовых слонов. Поэтому и удается им летать, как птицам. Не заморачиваются они совсем, не бросают второй взгляд на то, что им нравится с первого. Ни с кем и ни с чем не спорят, просто самонадеянно знают, что всегда правы. Сохраняют они в себе это чувство удивительной легкости бытия, вот и летают по свету, из сказки в сказку.

Василий постоял еще на тропинке, рассуждая сам с собою о размерах и ценности маленьких сокровищ, одним из которых он себя считал. И сразу после мыслей этих захотелось ему вернуться назад, домой. Пришло к нему желание новую инсталляцию творить. Слоненок ему совсем не понравился.

А слоненок так размечтался о чем-то своем, что случайно наступил на какую-то сухую ветку. И в ту же секунду услышал шипение змеи и какие-то странные звуки пролетающей мимо птицы. Он почувствовал движение воздуха от ее полета, но никого не увидел.

Внезапно на мгновение всё потемнело. А когда свет вернулся, то оказался слоненок уже совсем в другой сказке. Прямо перед ним стоял огромный мышонок с длиннющими усами, которыми он постоянно шевелил. Он мило улыбался огромным ртом, и его громкий голос донесся до слоненка, как ветер:

— Привет, маленький!

Слоненок оглянулся, но, кроме него, никого и не было. И тут до слоненка дошло, что мышонок обращался именно к нему.

Как часто в нашей несказочной жизни мы ощущаем себя очень большими и важными. Нам удивительно легко и просто ходить по узким дорожкам и милостиво улыбаться кажущимся нам мелким и не столь значительным особам. Но стоит только повернуться колесу фортуны, и мы сами нежданно-негаданно превращаемся в таких маленьких и смешных карапузов…

Только не поймите меня уж слишком буквально. Сказочники — это ведь такие странные и непонятные люди, которые в наше время глобальных катаклизмов, технического и прочего прогресса, несомненно ускоряющего нашу жизнь, неспешно пишут себе про невиданных зверей или выдуманных человечков. Но ведь какое дело: получается, что все, даже самые невероятные и странные сказки, если подумать, всегда написаны про нас с вами. И, конечно, еще раз приходится признать, что все в этом мире относительно…

ИСТОРИЯ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Королевство Роз

Волшебство, навеянное западноевропейскими сказочными мотивами золотого века эпохи Просвещения и ароматом багамского рома в день ангела в полупустынном баре на одном из Карибских островов, затерянных в бурлящих просторах Атлантического океана

Однажды случилось странное природное сумасбродство — мне наконец удалось заблудиться в Архипелаге Сказок. Было это туманным вечером неспешно наступающей ленивой осени, на самом исходе сезона дождей. Наверное, на перепутье дорог я повернул не в ту сторону и забрел в Королевство Роз, где еще никогда до этого не бывал. Говорили, что там самые прекрасные цветы в мире, только вот какая незадача: нескончаемый дождь лил как из ведра, и в тумане я не видел в этом королевстве никаких прекрасных цветов и особых красот. Да и устал я от невероятных красот и чудес. Хотелось просто немного отдохнуть.

Остановившись в первом попавшемся трактире, я заказал комнату, нехитрый ужин и более-менее приличный сон. В этом королевстве, как и в стародавние времена, сны по-прежнему продавали в тавернах. Были они в разноцветных продолговатых таблетках.

Я уединился со своими дневниками и даже и не обратил особого внимания на то, что вместе с ужином мне принесли какую-то желтую таблетку. Она так и осталась лежать на столе. А я, едва начал разбирать свои недавние записи, как вскоре провалился в царство сна.

И пришел ко мне в ту ночь странный сон. Был он вроде бы и местный, но уж очень элегантный. По правде говоря, не ожидал я в это сумрачное время никакого изящества.

…Попал я в далекую страну, которой, к моему несказанному удивлению, правил сенат. А король тоже был как бы при нем. Вроде бы и царствовал, но особо не повелевал. По натуре он был художник, рисовал морские пейзажи, смотрел на звезды в телескоп, установленный на самом верху башни королевского дворца, и никогда не лез в хозяйственные дела. Ох, как я его понимаю…

Но когда возникали проблемы, он давал исключительно точные советы членам сената своим тихим голосом. Сенаторам очень нравилось, что они правили страной. (Есть люди, которым нравится рулить. И не все они шоферы или кучеры…) Вот только никто не замечал, что многоуважаемые господа сенаторы всегда принимали именно то решение, которое так мягко и ненавязчиво предлагал король. Соседи у королевства были довольно мирные, и войны не ожидалось.

Председатель сената, двухметровый великан с заметной лысиной, жил в правом крыле королевского дворца с красавицей-дочкой и ведал всеми делами в королевстве. Каждый вечер они с королем пили малиновый чай и обсуждали текущие дела. После чая король провожал сенатора в правое крыло замка, в его покои. Никто из охраны даже и не знал, что происходило потом. А король просто закрывал дверь и отвинчивал голову сенатора — надо было ее смазать свежайшим кантебрийским маслом особого состава. Председатель сената, как считал король, был его лучшей куклой. Другие сенаторы, по его собственному признанию, получились гораздо хуже.

А дочь многоуважаемого и влиятельного председателя сената была родом из далекой горной деревушки, мимо которой как-то проезжал король. Понравилась она ему, но, по закону, действующему в королевстве, не мог король удочерить девушку, а председатель сената — запросто. Что он и сделал. И не один председатель, а многие сенаторы имели приемных дочерей. Потому, наверное, и не был король женат. Да и кто из нас, счастливо женатых и еще более счастливых холостых, будет его осуждать за это!

А вот дочь председателя сената надо было выдать замуж. Нельзя ей одной — кому же оставлять королевство? Не марионеткам-сенаторам же! А если масло кончится или что-то в механизме остановится или замкнется — беда, и только. Вообще, когда наблюдаешь за сенаторами многих стран, и не только сказочных, закрадывается мысль, что доверять им страну нельзя совсем. Ни сказочную, ни тем более какую-нибудь несуразную державу, ищущую особый путь. Есть в сенаторах, где лощеных, где нарочито простых, как будто выструганных неумелым ремесленником из куска древесины, что-то общее. И вот это общее отнюдь не располагает к особому доверию.

Но что-то я отвлекся от королевских дел.

А король, меж тем, проявил неслыханную щедрость, предоставив в качестве свадебного подарка большой замок в восточной провинции королевства с прекрасными садами и озером, недалеко от своей собственной восточной резиденции. С одной стороны, и доверие и вроде бы самая настоящая «исконная» демократия в рамках королевской воли и сенатского благословения. А с другой стороны, всё под контролем. Сюжетец-то знакомый…

Дочь председателя сената звали Мелинда, и была она сказочно красивой. Ну просто неописуемой красоты, с редким для знатных особ женского пола умом и полным отсутствием ханжества и прочих современных комплексов.

Послали гонцов во все окрестные королевства и малочисленные в тех местах республики. А приехали свататься в основном принцы да князья. Затесался один выборный президент республики Мухонии, но был он какой-то хлипкий и невзрачный. Оно и понятно: Мухония — это просто сказочная страна. И всякий уважающий себя житель страны с детства магии обучен. А кто не способен обучиться каждодневным чудесам, тот как раз на выборную должность идет. Потому что без искусства магии и волшебного таланта по-иному и прожить-то в Мухонии никак нельзя, разве только законы писать про налоги и подати. Волшебнику все эти законы не писаны, а чиновнику без выборной должности не прожить — умрет с голода. Вот и этот мухонский президент магии был не обучен. Он встретился с парламентариями, рассказал о свободе и демократии без чудес да и уехал восвояси. Не мог он долго гостить — взяли в Мухонии моду выборы организовывать. Так что сиденье под ним закачалось, и тут уж не до женитьбы совсем стало.

А король был неглуп и понимал, что с характером Мелинды ей можно выйти замуж за любого мало-мальски подходящего принца, потому что властителем все равно будет не он, а она. Во многих землях принцы с умилением принимают согласие женщин за чистую монету. Забывают они, глупые, что умная женщина в любые времена всегда во всем соглашается, но делает все равно по-своему. Такая у них у всех, умных женщин, планида.

Поэтому король остановил свой выбор на двух знатных и богатых кандидатах. Он не стал не утруждать себя долгими раздумьями и отложил решение до утра.

Меж тем Мелинда решила испытать оставшихся кандидатов и пригласила каждого из них в свои покои на поздний ужин. Оба принца пришли на ужин, даже и не предполагая, что в полумраке будут беседовать с механическими куклами — точными копиями Мелинды.

А сама Мелинда меж тем уединилась в дальней башне с королем, где они предавались любви всю ночь. Поутру они вместе спустились в низ башни и проверили кукол, беседовавших с принцами. Одна из них была в том же платье, в которое ее нарядил король. А другая оказалась обнаженной.

— Не будем выбирать того, который всю ночь ел да вел умные беседы, — уверенно проговорил король, — с таким никакого толка не будет. Болтунов и импотентов у нас и так хватает. Выбираем второго.

— Как скажешь, — ответила Мелинда, — мне они оба совсем не противны. Милые такие.

— Ну вот и решили.

Вскоре после этого Мелинда и ее избранник принц де Пук повенчались и объявили бал. И когда торжество было в самом разгаре, вдруг появился местный чародей Никадр, который в глубине души тоже представлял себя принцем и считал, что Мелинда должна быть его женой.

Никандр заявил о своей любви и вызвал принца де Пука на дуэль. Король поразился спокойствию принца де Пука, который от природы был совсем не глуп, и должен был понимать, что дуэль с волшебником ему не выиграть.

— Я принимаю вызов, — с пафосом провозгласил де Пук, — я готов ради принцессы сделать все, что угодно.

— Все, что угодно?

— Конечно.

— Тогда будем драться на мечах. Прямо сейчас.

В разговор вмешался король. Он поднялся со своего места и провозгласил:

— Никто не будет драться сейчас. Я объявляю поединок на рассвете.

Все разбрелись по королевскому дворцу в раздумьях.

А поутру затрубили фанфары и все направились к главной арене. Де Пук уже был там и выглядел удивительно спокойным. Волшебник появился намного позже и был явно не в себе.

Фанфары призывно протрубили еще раз, возвещая о начале поединка. Яркие и горячие лучи солнца коснулись края арены, волшебник поднял меч и после стремительной атаки отрубил голову де Пука.

По трибунам пронесся вздох удивления, смешанного с ужасом. Меж тем волшебник молча убрал свой меч и внимательно взглянул на Мелинду, которая, по указанию короля, представляла собой воплощение скорби по страшной потере. И в это самое время голова де Пука вдруг повернулась к Никандру и произнесла:

— Неплохой удар, поздравляю.

Голова принца покатилась к туловищу, взобралась на плечи и, прокрутившись пару раз по часовой стрелке, удобно устроилась на шее.

Волшебник, меж тем, загадочно произнес: «Я видел все, что хотел увидеть». Затем сел верхом на своего коня и поскакал прочь. А король только усмехнулся. Он ведь один из немногих знал, что волшебник Никандр — отец принца де Пука. Он ожидал этой проверки и был доволен, что Мелинда его не подвела.

Понемногу все успокоились, и торжество продолжалось всю следующую неделю. А потом принц с невестой уехали в свой замок, где и стали жить по соседству с королем. У принца не было ни особых военных побед, ни иных свершений, он просто и счастливо жил с Мелиндой, и было у них восемь детей.

И, словно по странной иронии судьбы, четверо его детей были удивительно похожи не него, а другие четверо — напоминали короля.

А когда де Пуку настало время покинуть этот мир, его отец, великий маг и волшебник, превратил принца в маленького зверька, наделил красноречием и послал в далекие и неведомые миры…

Прогремел гром, и я проснулся. Растаяли помпезные замки и лукавый король со всей своей челядью. За окном все плакал и плакал о ком-то нескончаемый дождь. Хотелось думать, что не обо мне. Я пошел вниз за фирменным кантебрийским вином, думая о недавнем сне. Уж больно необычным он был. И тут я совершенно явственно вспомнил, что принца в моем прерванном сне звали Василием.

ИСТОРИЯ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Пуговица-пузяка

Пуговица с тоненьким витым золотым ободком и большой буковкой «N» в центре своей красивой и пузатой сущности очень гордилась, что находится на новом парадном королевском камзола. Причем она была не из тех, обычных матерчатых или металлических, банальных, не отличимых друг от друга многочисленных сестер-близнецов, застывших в парадном ряду себе подобных. Вот уж нет, никоим образом.

Она была одной-единственной и неповторимой пуговицей правого рукава. И когда король повелевал, он поднимал правую руку, и солнце загадочно и таинственно играло именно с ней, с пуговицей правого рукава. Рядом с ней никаких других пуговиц-конкурентов просто не было и не могло быть. Вот таковым было изящество лукавого дизайна нового костюма монарха. И она, горделивая пуговица-пузяка с правого рукава парадного королевского камзола, посылала отраженный луч солнца на придворных кавалеров двора, хитроватых советников и министров, дрожащих слуг и изящных светских дам. И все были довольны получить кусочек божественного солнца, отраженного от величия самого державного правителя тех мест. А больше всех сияла своей важностью и значимостью пуговица-пузяка, посылавшая этот царственный свет. Она искренне верила в то, что без нее не было бы у короля такого блеска, величия и важности властелина.

Бывал я на королевских приемах в Кузинаках не раз и знаю, что король довольно часто меняет камзолы. И пуговицы новых поколений, надуваясь от собственной весомости, даже и не думают, сколь короток их век. До них не доходит, что весь их блеск — лишь отсвет далекого солнца, без которого нет у них не будет ни славы, ни света. Вот так, думая о пуговицах, часто вспоминаю я людей, которые как будто пришиты белыми нитками, подобно блестящим пуговицам-пузякам, на государев парадный камзол. Они полны собственной важности и совсем не понимают, что со всей их спесью и бахвальством лишь пуговицы. Причем многие из них к тому же декоративные, просто деталь отделки парадного платья. И не более того. Так, приятный пустячок.

Стали и в наших далеко не сказочных демократиях появляться такие высокомерные вельможные люди-пузяки, подобные парадным пуговицам короля. И понимают они всю ничтожность своего положения только тогда, когда выходят из моды или государь просто так, для разнообразия или по какой-то еще лишь ему известной причине меняет свой мундир. А бывает, что отрываются эти глупые пуговицы и падают со своего высокого места, думая, что произошла ошибка или несчастный случай и их обязательно поднимут, отмоют и непременно возвратят на прежнее теплое местечко. Недалекие и самовлюбленные создания — эти королевские блестящие пуговицы-пузяки, просто до абсолютного безобразия глупые. А может быть, это характерно для всех блестящих? Как знать…

Но вернемся к нашему королю. Была у этого властного и самолюбивого самодержца, правителя страны Кузинаки, такая черта — в присутствии сказочно прекрасных, просто прекрасных и даже совсем по-земному, относительно красивых дам проявлялась в нем павлинья сущность. Вот и в этот раз мог ведь он не надевать парадный камзол на прогулку в лесу с очередной гостьей из соседнего королевства. Но как же не ослепить гостью блеском золотых пуговиц!

День выдался солнечный и весьма подходил для тонкого искусства лесного флирта, и парадный камзол с золотыми пуговицами-пузяками оказался как раз кстати. Поэтому, пока слуги мыли короля освежающей магической водой с благоухающей пеной, вытирали его мягкими королевскими полотенцами с красными гербами и желтой каймой и одевали в парадные летние одежды, он сочинял романтические истории и думал о своей сегодняшней гостье. Надо же было обаять ее. Соседи у короля были мирными, и поэтому воевать ему не приходилось. Так уж сложилось. Поэтому пришлось наградить себя большой красивой звездой за сохранение мира. Никак нельзя верховному правителю без звезды. Но даже эта звезда меркла перед переливами больших золотых пуговиц-пузяк на утреннем солнце.

Расстояния в этом королевстве мерили буксами. Один букс равнялся протяженности пути, который король мог пройти от рассвета до заката. Учредил эту меру отец нынешнего короля, правитель по имени Буксадоп, который был хромоват от природы и совсем не любил ходить. Поэтому букса была очень мелкой мерой. Тот король был автором и другой меры — степени загазованности воздуха. Вот эта мера, условно называемая пуком, была очень большой. Благо, воздух в королевстве был горный и удивительно чистый.

Так вот, где-то вблизи, на расстоянии ста пятидесяти пяти с половиной букс, проснулась Алиса, дочь председателя сената соседней страны, которая в силу природной несуразности была республикой. Алиса была молода ровно настолько, чтобы на нее обращали внимание мужчины любого возраста, и умна ровно настолько, чтобы понимать, что это время мимолетно. А подходящей партии все не находилось. И поэтому когда в ее поле зрения попал сосед королевского рода, она решила не упускать свой шанс. Тем более что предстояли выборы и ее папаша уже вряд ли будет председателем сената. У него уже было два дома и четыре сундука золотых монет. А по законам той страны, после четырех сундуков золотых монет председателя сената обязательно переизбирали. Потому что после этих четырех сундуков, по республиканским понятиям, начиналось излишество.

Поэтому Алисе очень нравилась идея пойти с королем на прогулку в лес. Король с его богатствами и титулом был как раз весьма кстати. Главное, чтобы у него хватило ума, чтобы сойти с него от любви.

Она проснулась в съемных комнатах средней паршивости над придорожным трактиром и принялась наводить красоту. Никакой магии — просто косметика тех мест и немного женской фантазии. Через час из довольно обшарпанной скрипящей двери постоялого двора вышла настоящая красавица и села в присланную за ней королем золоченую карету.

А спустя еще каких-то полчаса она, мило улыбаясь остротам короля, уже уверенно уводила его в лес. Но во время очередной правдивой истории об удивительной охоте короля на большого медведя красавица решила, что минута настала, и с криком «ах», поскользнувшись на ровном месте, упала в широко распахнутые руки короля, так как именно в этот момент он показывал размеры убитого медведя. Король издал что-то похожее на «ух ты как» и повалился на землю, увлекая за собой свою спутницу. И она рада была упасть вместе с ним, потому что именно об этом мечтала. Они покатились кубарем под гору и почему-то остались лежать в траве на опушке леса, о чем-то разговаривая и смеясь. Но разговора этого пуговица-пузяка с правого рукава уже не слышала. Она зацепилась за ветку вредного дерева липы и оторвалась не только от камзола, но и от всей прошлой жизни.

Упав на землю, она призывно сверкала на солнце и ждала, что вот сейчас ее поднимут. Но никто не собирался ее поднимать. Так бывает в жизни: нам кажется, что все стабильно и надежно и мы находимся на своем месте. Все настолько хорошо и устроенно, что есть твердая уверенность — уже ничего и не может случиться. Но одно неловкое движение — и мы падаем с небес своих фантазий на грешную землю, где нет ничего вечного, где все живое и поэтому изменчивое. Одни падают, а другие, те, что были рядом, и не замечают, потому что они-то продолжают жить в своем неизменном мире. А вытаскивать кого-то и помогать занять прежнее место — дело хлопотное, да и ниточки прежних связей уже порваны. И мало кто хочет рисковать устроенным и благополучным миром ради спасения чужого рушащегося. К тому же перемены не всегда бывают такими страшными, как это кажется на первый, поверхностный взгляд. Просто нам не дано увидеть новый мир, который рождается одновременно со смертью старого…

Но пуговице-пузяке было совсем не до философии. Она была абсолютно уверена, что ее немедленно спасут. Вот сейчас, через какое-то мгновение король вспомнит о своей пуговице и ужаснется: как же он будет жить без нее? Он вернется назад и никогда не успокоится, пока пуговица-пузяка не окажется в его изнеженных руках. Надо только немного подождать, и все вернется. Чуть-чуть терпения — и всё.

Но король был в объятиях своей новой знакомой, а его парадный камзол дожидался своего хозяина на соседнем кусте. Никто и не заметил потери пуговицы — ведь король встретил новую любовь и был увлечен проверкой их совместимости на самом близком и взрослом уровне. Какие еще там пуговицы, пусть даже такие блестящие на солнце!

Меж тем к пуговице приблизилась большая зеленоватая гусеница и, посмотревшись в нее, пришла в ужас от своих нынешних размеров. Беда с этими гусеницами — не знакомы они с оптическими иллюзиями да обманом зрения. У гусениц нет комнаты смеха, у них сама жизнь — как пребывание в этой комнате.

Решив, что пора садиться на диету, она, охая и вздыхая, уползла в сторону дуба, думая о фитнесе. Теперь эта глупая гусеница не будет есть по вечерам вкусные листочки. Нельзя, фигура не позволяет. Не надо было ей смотреться в пузатую и зеркальную поверхность пуговицы — но что с гусеницы взять!

А пуговица все еще терпеливо ждала, когда король оторвется от новой знакомой и вспомнит наконец о своей пуговице-любимице. Но, судя по всему, у короля неожиданно проснулась новая страсть, посильнее его любви к парадным камзолам да блестящим пуговицам.

Но вот пуговицу заметила тощая птица буки-бяка из отряда зябликов. Она подлетела к ней поближе, и случилось чудо: на пузатой зеркальной поверхности птица выглядела солидной и пышногрудой, какой и положено быть истинной представительнице достопочтенного отряда зябликов. Так ей это понравилось, что решила она с пуговицей никогда не расставаться. И как пуговица ни ворчала, как ни противилась, взяла ее птица острым клювиком и навсегда унесла из королевства Кузинаки. Направилась она в далекий сказочный Дальний Лес, где с недавних пор поселилась буки-бячная стая. Там им выдали вид на жительство. Но, в отличие от наших палестин, в земле запатентованной демократии вдобавок к виду на Серебряное озеро они получили от советника по магическим делам небожителя Никодима неиссякаемый источник вкусных гусениц, букашек и прочей снеди.

Дальний Лес встретил птицу из стаи буки-бяки удивительно приветливо: на первой же поляне как по заказу росли вкусные красноватые ягоды под названием кизикака. Вот только не учла тощая птица, что лес необычный и была та ягода не простой, а сказочной: несла она спокойствие и забвение. Было растение кизикака отменным снотворным. Выпустив пуговицу из клювика, тощая птица буки-бяки увлеклась ягодами и абсолютно забыла о пуговице. Да и после обильной трапезы и несметного числа съеденных ягод птица буки-бяки уже не казалась такой тощей. Поэтому после небольшого разбега птица взлетела. Несмотря на перебулькивание из наполненного животика, ей удалось оторваться от лесной травы и направиться к западной оконечности леса, где и жили все остальные буки-бяки. Вот только, прилетев в свою стаю, она сразу уснула и не успела никому рассказать о своих удивительных приключениях и чудесной пуговице-пузяке, сияющей на солнце.

Осталась пуговица опять одна. Но ненадолго — ей вновь сказочно повезло. Философ Василий, знаменитый ваятель, живописец и поэт Дальнего Леса, находился в творческом кризисе и в неизменном малиновом берете и шарфе один прогуливался по тропинкам в поисках нового сюжета для весенней инсталляции. Его главный критик и страстная поклонница, бобриха Варвара, отправилась в гости к своим американским родственникам и обещала скоро приехать. Но пока ее не было, Василий страдал невероятно. Тут он и увидел пуговицу-пузяку.

Василий страдал от неустроенности бытия. Муза, она же Напасть Лесная, была увлечена беседами со стариком Хранителем Леса и давно не посещала хорька. Погода уже измучила своей обычной теплотой и неизменностью. Василию казалось, что в мире все остановилось, и никакого желания творить просто не было. И вдруг его что-то словно обожгло, будто наваждение какое или внезапное озарение.

Василий невольно зажмурился, а когда открыл глаза, перед его взором была потрясающая золотая и пузатая пуговица, удивительно большая и красивая, переливающаяся всеми цветами радуги. Хорек поднял пуговицу и увидел свое отражение: оно было растянуто-широким и потому особенно добрым и умиротворенным. Он подумал, что это хороший знак, и взял пуговицу себе. Побродил еще немного и странным образом вышел к Серебряному озеру и новому домику норки Анфисы.

Анфиса, выглянув в окно и увидев Василия, поняла, что либо он нашел свое вдохновение, либо его нашла еще одна неприятность. При этом она вспомнила, что часто его вдохновение выливается для нее в очередную проблему или, как он сам говорит, природную несуразность средней паршивости. Уж скорее бы возвращалась из американского путешествия его бобриха Варвара: вот кто мог крепко держать народного ваятеля в своих нежных лапках!

К счастью, норка Анфиса уже отобедала и была в добром расположении духа, и даже природная вредность куда-то пропала. Поэтому норка решила, что исчезать не будет и примет неожиданного гостя, который уже открывал ее дверь. Василий зашел в прихожую каким-то несвойственным ему уверенным шагом, и было в хорьке что-то новое и блестящее. И еще до того, как он начал говорить, норка увидела огромную пузатую сущность, которую Василий держал в лапках как особую ценность.

— Здравствуй, Анфиса! Произошло обыкновенное чудо, — произнес Василий, кладя пуговицу на большой стол около окна. — Смотри, какую пузатую конгруэнтность я нашел. Она лежала прямо на темной тропинке, под ногами.

— Василий, — на удивление спокойно и миролюбиво ответила Анфиса, — просила я тебя по утрам понапрасну не философствовать и не сыпать учеными словами. Скажи просто, что же это за блестящую, в некоторых местах, пузатость ты принес?

Василий ничего не ответил и присел на лавку. То ли от всей глубины чувств, неожиданно всколыхнувшихся в Василии от такой блестящей пузатости, то ли день такой выдался критический для творческих персонажей Дальнего Леса, но только молчал хорек с мечтательно-глупым выражением лица. Молчал долгие мгновения, показавшиеся просто вечностью.

— Я попробую тебе объяснить, — сигнализировал Василий о рождении, наконец, какой-то гениальной мысли, закатив глаза. — В жизни всякого истинного художника бывают такие моменты когда к нему приходит некая абсолютно конгруэнтная метафизичность, это как взрыв сверхновой звезды в далеких галактиках. И тогда…

Но договорить хорьку не удалось: дверь открылась, и в прихожую Анфисы прямо-таки ввалился выдренок Константин. Константин, конечно, заметил домофон у входа, вот только не любил он эти новомодные заковыристости. Потому и решил объявиться в прихожей этаким подарком судьбы.

Он увидел диковинный блестящий объект и от удивления, а может быть, от восторга забыл закрыть дверь. Для него в этом объекте не было никакой глупой и возвышенной философии, знака судьбы или конгруэнтности естества. Была просто блестящая сущность, которую можно было выгодно продать или прекрасно пристроить в хозяйстве. В общем, вещь явно нужная и где-то по большому счету даже необходимая.

— Вот ведь экая блестящесть, — наконец произнес Константин медленно, соображая, как бы ему взять эту штуковину себе. Он подошел ближе к большому столу около окна, и, внимательно рассматривая блестящий объект, с удивлением добавил — А тут что-то даже написано. Наверное, как пить дать, вещь магическая. Вижу букву «хы» и корону.

— Совсем даже и не «хы», — с обидой в голосе ответил Василий, — учи на досуге буквы. Есть ведь много разных. Да и не буква это совсем, в своем абстрактном преломлении и блестящем естестве натурального образа. Я бы даже назвал это такой своеобразной метафизической конгруэнтностью в исключительно малой форме изящества. В общем, красиво и блестяще замкнутая вещь в себе. Константин, не чувствуешь ли ты, глядя на эту пузатость, конгруэнтный заряд красоты?

Норка Анфиса, увидев, что хорька Василия опять повело на метафизику, искренне порадовалась за себя, что трапеза уже прошла. А то после лекции о философских закавыках и несуразностях кусок в горло не полезет. Но Василия надо было остановить — вот только Анфиса еще не придумала, как это лучше сделать. А сделать это было просто необходимо. Добром его метафизичность явно не кончится.

— Здорово ты сказал, — ответил деловито Константин, думая о своем, — заковыристо и красиво. Я вот хотя и мало что понял, но красоту сложно не почувствовать. Натурально так все преломил. Василий, красоту я, может быть, и чувствую, а вот заряд — нет. У меня прибор электрический есть. Филин на днях мне подарил. Вот он, евойный прибор-то, все заряды чувствует. А мне это без надобности совсем будет. Если я все природные диссонансы, несуразности и заряды буду чувствовать, подобно тебе, я просто заболею. А болеть мне сейчас никак нельзя — дел полно в лесу. Это вы, творческие персонажи, музу свою днями и ночами ждете, а потом начинаете ваять не пойми чего или словесами мудреными кидаться. А я, как зверь сугубо практический, запасы пополняю на зиму и хлопочу по хозяйству. А по поводу букв скажу тебе честно и откровенно: вот мне, например, буквы «хы» на все хватает. Вон мастеровые бобры-американцы, что в отпуск приплыли в наш Дальний Лес, тоже ведь ученые, а двумя звуками обходятся: «о’кей» и «йо». Только это и говорят постоянно. Но прав ты, наверное, ученые типа тебя еще букв напридумывали мне на беду. А теперь переведи то, что сказал, на наше лесное наречие. Проще-то можешь сказать?

— Знаешь, друг мой Константин, букв до ужаса много, а радости в них нет. Потому как радость в их сочленении, — начал Василий уверенным и довольным тоном, — вот ведь как бывает…

— Как оно бывает и про радость сочленения давай потом, — прервал Василия неторопливый выдренок. — Ты ведь заберешься сейчас в свои особливо ученые слова и забудешь перевести, что сказал. А про буквы я так и думал, что их нарочно так много понатыкали. И это противно для простых жителей нашего леса, а в чем-то даже и страшно. Вот. Тут я с тобой и не спорю даже.

— Ага, ну прости, — произнес Василий упавшим голосом, — так вот: как часто мы пытаемся упростить неземную красоту до обыденной и весьма противной земной очевидности, и она пропадает, как…

Но тут поднялся сильный ветер, прервавший пламенную речь Василия, и сквозняк унес метафизическую конгруэнтность философа прочь из нового домика Анфисы. Все получилось как-то несказочно, просто и зримо, в чем-то даже весомо и грубо.

Василий остановился на полуслове перевода произнесенного им шедевра лесной словесности на простое лесное наречие, удивленно наблюдая, как его находка уплывает прочь. Он замахал лапками, но пока к нему вернулся дар речи, стол был девственно чист и пуст.

Наступила невероятно мучительная пауза. На мордочке Василия попеременно прошла вся гамма чувств от удивления к внутреннему напряжению и, окончательно, к обиде большого художника на нетипичную для таких сказочных мест несусветную стервозность окружающей среды.

Анфиса присела рядом с лавкой в кресло-качалку и, тяжело вздохнув, изрекла с чувством исполненного долга, кивая в такт мордочкой:

— Зря ты расстраиваешься. Ты посмотри на все в перспективе, как настоящий художник. Вот сам подумай: абсолютно нет никакого повода расстраиваться. Сам же говорил, что вдохновение, как и истинное счастье, мимолетно. Мгновенно, тем и ценно. Радуйся, что у тебя оно было. Вспоминай его по-доброму. Иди, твори, живописуй! Смотри только не расплещи идею по дороге. А блестящая пузатость улетела вдохновлять кого-то еще. Сущность у нее, у пузатости, такая. Неустойчивая и мимолетная. В чем-то даже и гениальная своей спонтанной неуловимостью. Вот. Так что иди. Жду от тебя новых творений.

— Оно конечно, — невесело проговорил Василий, впадая в философскую задумчивость, — не пузякой единой живем…

— Правильно ты рассудил, — поспешно и уверенно вставил свое слово выдренок Константин. — Ты всегда вперед смотри, счастье, оно к нам кусочками приходит. Маленькими. Вот потому и ждем его.

Василий попил еще малинового чая, совсем успокоился и отправился восвояси, творить. Он два раза обошел новый домик Анфисы, заглянул в соседние кусты. Творчество творчеством, но свою блестящую находку он все-таки искал, да так ничего и не нашел. Василий на то и был настоящим философом, чтобы не печалиться от всяких несусветностей быстротекущей жизни, быть выше всяких там бытовых несуразностей. Решил он прекратить поиски и отправиться домой, пока нахлынувшее вдохновение не расплескалось среди будничных неказистостей суетного дня. Что бы там ни было, но пришла к нему в голову идея новой инсталляции. Идея значительная и блестящая, и по-своему замечательная и пузатая.

Норка Анфиса, закрыв за ним дверь, была очень довольна, что все так удачно сложилось: и Василий мимолетно вдохновился и пошел творить новую серию своих загогулин, и золотистая пузатость удачно колданулась в соседние кусты орешника и была надежно скрыта магическими средствами от посторонних глаз.

А пуговица-пузяка лежала в кустах и думала, что быть продолжением указующего перста короля почетно, но все камзолы, даже королевские и расшитые золотыми нитями, удивительно быстро выходят из моды. Дошло до нее осознание мимолетности своей славы на королевском одеянии и мудрости изменчивой судьбы и удивительного провидения.

Быть вдохновением народного ваятеля еще лучше, но уж больно неказист сам творец. К тому же она никакая не метафизичная конгруэнтность. Вот ведь что придумал, кто же захочет так называться! А с магическим персонажем быть интереснее всего: и поговорить можно, не напрягаясь и не заморачиваясь трудностями перевода. К тому же, и нитками пришпиливаться не надо, и во всякие там инсталляции входить не требуется. Живи себе легко и просто да радуйся жизни в сказочных местах под присмотром магического персонажа.

Повезло ей в жизни, думала пуговица, ах как повезло. Просто сказочное везение. Повезло заслуженно и определенно, и думать даже нечего. Ей помогает сама судьба. И, предчувствуя свое несомненно блестящее будущее, пуговица-пузяка прихорашивалась, вытирая пыль дальних дорог мягкими и пушистыми листами магического орешника. Впереди ее ждала торжественная встреча и много задушевных разговоров с магическим персонажем…

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТАЯ

Домовой, или Новый домик хорька Василия

Так часто бывает в жизни: когда все хорошо, весьма прилично или уж, по крайней мере, относительно терпимо и совсем даже не противно, то ты расслабляешься и не ждешь от череды быстротекущих дней кажущейся такой устоявшейся жизни никаких особых неприятностей, да и не особых, а просто мелких и противных неприятностей — тоже не ждешь. Вот тут-то, как будто назло, тебя и настигает настоящее природное коварство и особая несуразность судьбы.

Недаром обернувшийся большой и красивой птицей ежик называл свою судьбу индейкой: таковой она на самом деле часто и бывает, временами по воле провидения или какой-то еще непонятной силе мироздания поворачиваясь к нам своей капризной и неизбывно коварной стороной. Так что нельзя расслабляться. И даже без Напасти Лесной бывают такие кульбиты природной несусветности бытия, возникающие самым что ни на есть натуральным путем, что даже и не придумаешь специально подобную несуразность. Просто беда. Особенно у творческих натур вроде хорька Василия.

Но все по порядку. В начале осени, времени особо урожайном на новые серии загогулин и инсталляций Василия, совершенно неожиданно с ним случилась. Да нет, даже и не беда совсем, а некая стервозная неприятность средней степени паршивости: разонравилась хорьку Василию его старая и такая привычная малогабаритная норка. И не то чтобы он физически вырос из нее — он совсем не вырос за последнее время и его внешняя мелкоформатность нисколько не изменилась в этот осенний день уходящего тепла. И, по правде говоря, как мастерская нынешняя норка его вполне устраивала.

Просто его огромному и несказанному таланту, как думалось самому Василию, стало неимоверно тесно в маленькой норке. Вырос он за последнее время в своих глазах несказанно. Да и отношения с его поклонницей и главным художественным критиком бобрихой Василисой, которая уже вторую неделю гостила у североамериканских бобров, развивались совсем неплохо. Вот только хорьку, несмотря на всю его внешнюю мелкоформатность и относительную неприхотливость бытия, все чаще и чаще стало казаться, что его нынешняя норка была явно мала для их большой любви.

К тому же, всякий раз, когда Василий проходил мимо призывного света окон нового домика норки Анфисы, с резными наличниками на окнах, его охватывала странная, прямо чумная меланхолия и отчаянная неизбывная тоска непонятного происхождения, мгновенно пронизывающая все его усталые члены. Просто нельзя творческому персонажу, однажды познавшему пусть даже малую толику успеха, без своего приличного домика. Несолидно как-то это все, и особенно вредоносно для творческого процесса. Это в нашем мире стихи могут расти из какого-то хлама и грязи, а в сказочных местах Дальнего Леса творческий процесс так не идет: всякому творцу требуются особые условия. Избаловались эти сказочные персонажи!

Пришлось попросить бобров-американцев, гостивших здесь у своих дальних родственников, возвести избушку рядом с Серебряным озером. Можно было и их местных родственников попросить, но уж больно хотелось быстро построить дом. И не просто какую-то там обычную хижину по типовому проекту жилищ для бобров или ежей. Вот уж нет! Нет ничего более противного для истинного творца, чем жить в типовом домике, как две капли воды похожем на сотни других, стоящих неподалеку.

Хотелось Василию, чтобы его новый дом был красивым, со всякими новомодными дизайнерскими украшениями и прочими хозяйственными удобностями и полезностями. Но главное, чтобы соответствовал его новому творческому статусу. Не простой же он хорек какой-нибудь! Личность в Дальнем Лесу известная. Тут без специалистов заморских, бобров, не обойтись. Знатные они мастера по бытовым наворотам да всяким удобствам, встроенным в избушку.

Отгрызли бобры-американцы правильные деревья во всех нужных местах по своим отметкам и быстренько поставили новомодную избушку Василию. И даже назвали построенное безобразие на свой, басурманский манер — «коттеджем». Удивительно быстро построили — потому что медленно и степенно они строить ничего не приучены. Такая метода у них. Им бы на неспешных российский просторах при спорной и противоречивой суразности попробовать дома строить: вот тут бы у них несуразный конфуз и случился. Все в Дальнем Лесу получилось, даже без магии. Но вот дальше начались мелкие неприятности. Хотя, если посмотреть на них глазами испуганного хорька Василия, то покажутся они не такими уж маленькими и незначительными.

То дверь неожиданно заскрипит и сама по себе настежь откроется, то вдруг начинают стаканы со стола сами падать на пол. А то по ночам голос трескучий рассказывает всякие несуразности и воет от внутреннего несварения или просто по своей вредной магической ехидности.

Измучился совсем хорек Василий. Красив дом, все звери завидовали. Это, конечно, радовало Василия, вот только жизни у него в новом доме совсем не было. К тому же бобриха его из американского путешествия скоро должна была вернуться в новый дом, а тут такая неприятность. И решил хорек направиться за советом к своей соседке — норке Анфисе. Показалось ему, что дело тут нечистое, явно не без магии. Такую несуразность ему одному никак не решить. А Анфиса была для хорька самым близким и доступным магическим персонажем. Помня свои прежние встречи с Анфисой, в этот раз Василий уже выждал время, пока она основательно перекусит и придет в умиротворенное состояние духа. В любом случае ссориться с магическим персонажем из-за каких-то мелочей ему совсем не хотелось.

Выбрав спокойное послеобеденное время, надел Василий свой любимый малиновый берет и направился к норке Анфисе. Подойдя к ее дому, Василий заметил домофон — новое изобретение, совсем недавно прилепленное на избушку норки Анфисы. Не понимал он, глупый, что магическому персонажу никакие домофоны даром не нужны. Но для красоты и творческого статуса всё же повесила. Творческий персонаж не может отставать от жизни. Как не повесить! Меняется жизнь в Дальнем Лесу. Приходят навороты и сомнительные плоды удобства из нашего мира. Но странным образом суть остается прежней, доброй и сказочной.

Хорек Василий раньше не видел домофонов, поэтому не сразу догадался, что в него надо говорить. Сначала он его пытался слушать.

Почувствовала Анфиса гостя, выглянула в окошко и показала знаками, чтобы он баловство с новомодным переговорным устройством бросил и заходил. Просто так, без особых церемоний, по-соседски. Мол, поиграли немного в чудеса цивилизации, и хватит.

Жить надо просто и привычно, думал Василий, без излишних завитков на жизненном пути. Философия, она хороша в чудесах рассуждения, а в самой жизненной правде соседского общения вредна и коварна. Зашел Василий в прихожую, снял свой видавший виды малиновый берет и быстренько прошмыгнул на кухню, где и ждала его норка Анфиса в особом, умиротворенном состоянии духа.

— Здравствуй, Василий, — промолвила Анфиса, — как тебе живется на новом месте?

— Ну и тебе, как бы, не болеть, — скороговоркой выпалил Василий. — Рад с тобой соседствовать. Да вот случился конфуз: вроде как и дома я живу, а вроде как и нет.

— Это как же понимать? Это ты опять метафизически со своими философскими вывертами говорить вздумал, или по правде что случилось? И что это ты мне пожелал: не болеть или как бы не болеть?

— Во-первых, конечно, не болей, потому что ни в одной болезни никакой приятности или добра, — искренне возмутился Василий. — И метафизики тут совсем никакой нет. Неуютно мне в новом домике, просто напасть в виде беды. Вот поверь мне: и двери скрипят, неожиданно сами открываются, стаканы падают, ни дать ни взять — чистый полтергейст во всей своей напускной вредности и коварстве.

— А это что за зверь такой, и зачем его брать?

— Это ты про полтергейст спрашиваешь? Мне бобриха из американских краев отписала, что там у них это самое обычное дело. Грубо говоря, чтобы ты сразу меня поняла, это такой вредный и неугомонный магический дух в мире людей водится. Все портит и пугает всех в закрытых помещениях. Тенями в сумраке играет, звуками чудными верещит и утварью кидается.

— Ага, — кивнула Анфиса, — ну понятно все. Ох уж эти мне заморские строители. Стены-то они ладно возвели. И перекрытия вроде бы не падают. Но дом ведь не только деревянные бруски да соединения. Бобры понастроили всякого новомодного безобразия, но дом-то без души оказался. А в доме без души жить неуютно и тоскливо. Всякий приличный и обжитой дом должен дух иметь.

— Вот и я об этом. Дух там какой-то вредный и совсем неуютный. Несуразность одна какая-то, честное слово.

— Вот сам ты и есть одна несуразность со своими честными и заковыристыми словами, — весело проговорила Анфиса. — Ты заканчивай свои философские изыски да выверты — будь проще, и звери тебя быстрее поймут.

— Нет, Анфиса, — печально возразил Василий, — без философии мне никак нельзя. И ученые обороты придется оставить. Ты пойми, в этом диалектическом преломлении сущности — мой имидж. А всякому творческому персонажу нельзя без своего особого имиджа. Без имиджа тебя вроде бы и нет совсем.

— Это тебе тоже твоя бобриха написала? Ну ладно, если имидж такой, то ничего не сделаешь. Просто переводи иногда свои умности на обычный лесной язык, а то мудрено тебя понять, чистая напасть. А вообще-то я хочу тебе сказать, что нет никакой тайны — все просто. Американцы навороты да всякие глупости мастера строить, а вот душу дому подарить не могут. Тут только магический персонаж помочь может. Дом нужно обжить и добавить тепла и доброты. Для этой цели и существуют домовые.

— Домовые? — удивленно переспросил Василий. — Это еще что за звери?

— Ну да, домовые. Главные хранители очага и домашнего уюта. И совсем не звери они. Глупый ты, Василий, неужели не слышал никогда о домовых? Они разные бывают. Вот слушай: они самые что ни на есть подлинные магические персонажи, но удивительно добрые в глубине души. По возрасту делятся на домовят, домовых и домовущих. Домовят, которые только учатся ремеслу и не достигли ста лет от роду, и трогать нечего. Нам они не помощь. У нас случай совсем не простой. Да и не умеют они еще телепортироваться. Домовущих, живущих в старинных замках более четырехсот лет, хорошо было бы пригласить, да не дозовешься их. Я на это даже и не надеюсь, и думать об этом и нечего. Так что домового среднего возраста и с приличным опытом работы искать будем. Ну, и чтобы нам по характеру и степени домовитости подошел.

— А найдем ли? — усомнился Василий.

— А то как же, — уверенно проговорила Василиса, — сейчас самый сезон. Пригласим какого-нибудь толкового домового из страны Московии — там их много сейчас без работы осталось. Есть такая загадочная страна на белом свете. Многие говорят, что вся эта страна диковинная — сплошная территория чудес и безобразий. Поэтому и магических персонажей там видимо-невидимо, да еще и напасти всяческие к себе постоянно приглашают. Ведь там без напасти и шагу ступить нельзя. Как стали дома старые сносить и новые строить, так домовые и потянулись в дальние края. Там ведь тоже строители заезжие, без всякого магического понятия и разумения. Их даже так и называют. Мол, гости дома строят для хозяев. Даже называют строителей на басурманский манер — гастарбайтерами. А в стародавние былинные времена там тоже строители чудные были. И называли их почему-то ограниченными, то есть лимитными или, проще говоря, лимитчиками. Во какая чудная земля!

— Ну так давай, что ли, зови своего особого домового! — торопливо согласился Василий. — Только самого что ни на есть настоящего, с подлинной магической статью, не лимитного и не домовенка. Проверенного. Вот только вопрос все равно встает: поладим ли мы с ним? Ведь жить в одном доме — это такое сложное, практически интимное дело. Трудно с вами, магическими персонажами, договориться. Все вы такие непростые!

— Ты, Василий, постарайся уж без всякой беды, — серьезно сказала Василиса. — Путь из Московии неблизкий. Даже по магическим каналам да и в обход таможни только к вечеру смогу телепортировать его в твою избушку. И если не поладите, то целая морока будет его обратно отправлять.

— Вот ведь несуразица какая на белом свете… — Василий присел и достал вторую чашку с полки. — А без домового никак?

— Ты что?! — удивилась Анфиса. — Без домового никак нельзя. Ты пойми, что обживание твоего дома — это целый магический процесс. Мне совсем не до этого, да и не могу я. Не мое это, совсем не мое. А ты иди и готовься. А чашку ты взял с золотым ободком. Это совсем не та. Гостевая чашка у меня всегда с зеленым ободком. А в той, что ты взял, я вчера яды всяких гадов смешивала. Сильная вещь получилась — от сглаза. А в больших дозах — так от всего сразу. Хотя, знаешь, может быть, тебе повезет и ты не отравишься. Бывает…

Василий поспешно поставил чашку на место и, откланявшись, поспешил домой. Когда дверь за ним закрылась, норка Анфиса тяжело вздохнула и достала с полки толстый фолиант в золотом переплете, на каком-то диковинном языке.

— Ага, — вслух произнесла Анфиса, обращаясь сама к себе, что у магических персонажей иногда случается, — давно я из Московии никого не телепортировала. Дело это, по нашим магическим понятиям, не такое уж сложное. Да только есть в Московии такая любимая народная игра — любят они коды свои менять. Наверное, всех остальных хотят запутать. Вот и сейчас припоминаю, что намедни у них коды вызова домовых поменялись. Зря я пообещала этому лесному таланту. Приличного домового вызвонить и телепортировать — целая морока. Да и согласится ли в такую даль переселиться? Вот ведь напасть какая опять приключилась. Ну надо же! Чистая работа для напасти, ее исконное дело.

В ту же минуту запахло луком. Потом пошел густой дым, и непонятно откуда свалилась на пол Напасть Лесная в голубом платье под названием «Синь в цветочек». Была она в состоянии какого-то особенного внутреннего совершенства, что бывает с напастями совсем нечасто, и просто светилась от несказанного удовольствия. И даже синее и несуразное одеяние совсем не портило ее радостного мироощущения.

— Звала, подруга? Вот я и пришла, — изрекло появившееся облако, принявшее облик ведьмы средней упитанности и подлинного ликования. — Тебя устроит такая визуальность? Я к тебе прямо от знакомого художника из соседнего королевства. Ну, любит он пышек, вдохновляют они его на картины. Так их и рисует — видела? Он в ваших местах популярен не меньше Василия.

— Мне все равно, — ответила Анфиса, — твой вид для меня совсем не проблема. Проблема с одним твоим капризным клиентом. Ты только что о нем вспомнила. Василий, тот, что с талантом ударного действия.

— Да помню я его, весь в природных несуразностях. Так его, болезного, вдохновить надо или отшлепать за что? — с привычной иронией спросила Напасть Лесная, удобно устраиваясь в кресле-качалке.

— Да нет, — начала объяснять Анфиса, заваривая малиновый чай. — Представь, случилось вот что: ходил он, ходил мимо моего скромного домика да и решил, что настало время и ему новый дом заиметь. Тут уж тебя и вспомнила, потому что иначе, как напасть, это и не назвать, уж прости. А у нас бобры-американцы гостят. Ну и решила я их пригласить. Дом-то то они построили, а вот тепла в нем нет.

Обжить его надо, наполнить душевным уютом. Бобры этого не умеют. И Василий тоже. В общем, беда, и все.

— Домового надо вызывать, а я тут совсем ни при чем. Определенно домового, и основательного такого, исконного, из таинственной земли Московии. Есть такая земля. Полна она природных несуразностей, плодятся они там немерено. Да и жители от природы не отстают, поэтому и много там магических персонажей. Домовые в Московии самые лучшие, потому что они там и зародились как класс. А нам как раз без него, толкового домового, никак не обойтись. С новыми домами всегда одна морока.

— Да и я о том же самом. Вот только позабыла уже магические коды домовых в Московии.

— Ну, это легко.

Напасть Лесная вытянула правую руку, и, не вставая с кресла-качалки, сделала ей круговое движение по часовой стрелке. Ничего не произошло. Наступила томительная пауза, после которой норка пришла оконфузившейся подруге на помощь.

— Эти коды вызова домовых в Московии пишутся в обратную сторону и читаются наоборот, — спокойно произнесла Анфиса с многозначительностью истинного знатока, — ты просто забыла. В Московии все вертится по-другому. Я бы сама вызвала, но что-то мне с утра не колдуется совсем. Наверное, к перемене погоды.

— У меня так тоже бывает. Редко, но бывает. Так ты говоришь, что в другую сторону? Ну да, я вспомнила. В Московии все оно так, в другую сторону вертится. Да и с левой руки вызывать удобнее. Сама благодатная земля для меня эта Московия — есть где развернуться. Надо сменить мне магическую специализацию и в Московию отправиться, там уж точно скучно не будет. К тому же, и сама земля в Московии диковинная и сказочная, просто полна неожиданных чудес. Да и жители московские чудить любят.

Напасть Лесная вытянула левую руку и сделала круговое движение против часовой стрелки. В круге, описанном ею, что-то зашипело, раздались два писклявых крика, потом заскрипело, и вдруг непонятно откуда появился мигающий желтый круг, который через несколько мгновений стал розовато-красным.

— Отдел магических громовержцев, — словно из земных глубин раздался зычный голос, — первая магическая сеть.

В самом центре розоватого круга появился странного вида персонаж, отдаленно напоминающий льва с мордочкой ученого секретаря Королевского общества несуразных наук какого-нибудь заштатного королевства средней степени магичности. Из его пасти вырывался огонь, а на носу, напоминавшем картофелину, из-под бровей средней кустистости сверкали очки в золоченой оправе. А по обе стороны от картофельного носа можно было разглядеть бусинки просыпающихся глаз магического существа.

От неожиданности подруги вздрогнули и не могли вымолвить ни слова. Наконец Напасть Лесная пришла в себя и сказала:

— Я, наверное, не туда попала. Мне бы домового вызвать…

— Эх ты, нерадивая. Это во второй магической сети. Ты что же, болезная, не с той руки вызов направила? Гром и молнию или наводнение какое-нибудь я послать могу, да и то по особому магическому случаю высшей оказии. А домовые совсем в другой сети. У нас принимаются только оказии серии ХА и ХУ. А у вас, судя по магическому регистру кодов вызова, оказия серии ХИ-ХИ. Это совсем не по нашей части, мы мелко не крошим. Вот если бы вам торнадо или какой-нибудь тайфун понадобился, то это как раз к нам.

— Ну ладно, не сердись уж так, не нарочно мы твою громовую молниеносность и природную несуразность потревожили. Уж прости.

— Не нарочно, а специально. Да что с вас, мелкоформатных вредностей, взять. Просто не вызывайте с левой руки или лапы, или что там у вас с левой стороны приделано. В какой магический околоток-то звоните, болезные? Может, я смогу вас тут сбросить.

— В Московию.

— В Московию? Нет, туда не могу. Придется вам самим перезванивать. Больно уж чудную землю вы выбрали, туда перезвон от нас не работает.

Красно-розовый круг стал опять желтым и через мгновение погас совсем.

— Я так думаю, что надо по этому поводу брусничного чаю отведать, — нашлась норка Анфиса, — после общения с громовержцем это самое лучшее средство.

— Да уж и не знаю, — смущенно произнесла Напасть Лесная, — вот ведь какая несуразность случилась. Прямо беда с этой Московией, никак ее не сыщешь. Налей мне брусничного чаю, вот истинно великое облегчающее средство. А потом попробуем еще раз, вот только с правой руки вызывать будем.

Норка Анфиса привычно протянула руку вперед и стала подогревать чайник. Но, видимо, от нервного расстройства или еще по какой-то загадочной причине у нее ничего не получалось. И только когда Лесная Напасть присоединилась к ней, чайник мгновенно согрелся и весело забурчал, посылая добрую весть клубами пара.

Несказанное удовольствие и приятность брусничного чая с лупикласом, фирменным вестбинским вареньем, перенесенным Лесной Напастью из соседнего королевства, окончательно успокоили магических персонажей. Они стали весело обсуждать недавнее происшествие, удивляясь своему разговору с дежурным громовержцем.

— Давай попробуем еще раз, — наконец решилась Анфиса.

— Давай, — добродушно согласилась напасть, тяжело вздохнув и перетекая в форму изящной девицы модельной внешности и приятной обнаженности.

— Что это ты за форму выбрала? — искренне удивилась норка.

— Это моя любимая ипостась, — вздохнув, сказала Напасть Лесная, — самое творческое состояние. Я в таком облике вдохновляю художников и поэтов далеких земель. Нравится мне так несказанно. А сейчас такой момент, что мне нужно внутреннее спокойствие. Так что ты, норка, даже не приставай с расспросами. Просто пережди этот момент. У меня ответственное дело — надо во вторую магическую сеть войти и код Московии не перепутать. Завари лучше мне еще и малинового чаю для бодрости духа.

И пока норка Анфиса со вздохами и причитаниями семенила по кухне в поисках малинового чая, Лесная Напасть грациозно вынесла вперед изящную ручку поэтичной обнаженной нимфы, в образе которой ей было так удобно звонить во второй магический круг. Правая рука напасти сделал оборот по часовой стрелке, потом еще один.

Повалил густой дым, но никакого запаха не ощущалось.

«Это дурной знак, — подумала норка Анфиса, все еще находящаяся в поисках малинового чая прошлого урожая. — Без запаха во второй магический круг попасть сложно. Да и славится второй магический круг как раз запахами».

Лесная Напасть крякнула и описала правой рукой правильный круг перед собой. Дыма в этот раз было совсем мало, но стойкий запах пряностей поражал воображение. Наконец зажегся круг, но был он не розово-алый а какой-то зеленоватый. Раздался звонок колокольчика с переливами от среднего тона к отчаянно-высокому.

— Здравствуй, маленький, заходи в наш магический кружок, — проговорил сладковатый голос. — Ха-ха, как твой животик, не болит? Мы отправляемся в путешествие, так что животик должен быть в порядке.

— Это кто? — строго спросила норка Анфиса, увидев в зеленоватом круге профиль крючконосой ведьмы-сказочницы. — Что это за «ха-ха»?

— Я твое хорошее настроение, маленький. Что-то голосочек у тебя весьма странненький, не простыл ли? Давай поиграем — сколько пальчиков на ручке, посчитаем?

— Четыре, — простодушно ответила норка Анфиса.

— Ой, один забыл, маленький. Посчитаем вместе?

— Нет, не забыл, он просто не вырос, — ответила норка Анфиса, сама удивляясь теме разговора. — А вместе мы считать не будем. Не резон мне пальцы считать.

— Слушайте меня внимательно, — медленно и серьезно произнесла Напасть Лесная, уставшая от этой явной несуразности. — Маленьких тут нет. Все уже выросли. Это второй круг или нет?

— Эх, любезные, промахнулись вы немного, хотя и выросли, — изменившимся скрипучим голосом произнесла ведьма-сказочница. — Вы, разлюбезные мои, в первом малом радиане четвертого круга. В гостях у доброй сказки странствий.

Лесная Напасть отчаянно замахала руками, и зеленоватый круг мгновенно пропал.

— Может быть, мне попробовать? — робко произнесла норка Анфиса.

— Ну вот, — проговорила Напасть Лесная, — давай сделаем так. Мы с тобой выпьем еще брусничного чая с вареньем. Он помогает.

— Давай, — сразу согласилась Анфиса, которой очень не хотелось пробовать звонить в чудную Московскую землю.

Они пили чай и рассуждали о том, как изменился магический мир за последнюю пару сотен лет. Развелось с десяток магических кругов да полсотни радианов, просто запутаться можно. Вот ведь как разросся мир колдовства, отпочковались от него семейства напастей и сообщество водяных, но мир домовых всегда особняком стоял. И все из-за своего московского происхождения. Уж больно чудна и замысловата Московия, прямо родина напасти и природной несуразности…

— А я все-таки попробую еще раз, — торжественно проговорила Напасть Лесная, не выходя из так понравившегося ей образа возвышенной нимфы.

Она вновь выкинула вперед правую руку и на этот раз описала в воздухе фигуру неправильной формы, смутно напоминавшую Анфисе профиль хорька Василия.

— Это что же за фигуру ты изобразила? — спросила норка, не сдержав своего изумления.

— Я вспомнила, — спокойно и с достоинством ответила Лесная Напасть. — Это код Московии во втором магическом круге. Профиль святого благоверного Акакия, покровителя земной несуразности среднепоместных земель.

— А… я тоже вспомнила, — уверенно сказала норка Анфиса. — Ну, теперь уже точно дозвонимся. Святой Акакий всегда помогает.

Снова повалил густой дым, подсвеченный каким-то странным огнем. И оба магических персонажа явственно почувствовали запах лука и подгорелого картофеля.

Сомнений не было, они соединились с таинственной землей Московией. Ошибка была исключена, ведь сам святой Акакий помог им.

Подруги одновременно тяжело вздохнули, понимая, что сигнал из этой далекой и загадочной страны всегда с задержкой приходит. Так и случилось: прошли томительно долгие минуты, пока зажегся ставший уже привычным желтый круг. Через какое-то мгновение он сменился сероватым овалом, в котором появилась голова, а точнее, заспанная мордочка дежурной ведьмы из местного отделения всемирной паутины ГСВМ — Глобальной службы взаимопомощи магов.

— Вы попали во второй магический круг. Отдел заказов домовых и леших. Слушаю вас, — буднично и устало сказал голос, и через мгновение заспанная и едва причесанная ведьмочка все более и более явственно стала прорисовываться в круге вызова и каким-то явно колдовским способом окончательно материализовалась. За ее спиной что-то отчаянно мяукнуло два раза, потом гавкнуло, и Напасть Лесная догадалась, что московская ведьма в этот день работала из дома.

— Это вторая магическая сеть? У нас оказия номер ХА-ХА-233-Б3ЫНЬ. Заказ на домового.

— Подождите, — ведьма крякнула. — Беда с этими номерами басурманскими. Вот ведь как, серия ХА-ХА — срочная межведьмина оказия, да еще срочности БЗЫНЬ!

Желтый круг заметно расширился, и стало видно, что ведьма ждет ведьменка, но работу свою не оставляет. Нельзя никак ведьме без своего магического ремесла. Может получиться потеря общей вредности и значительное испарение язвительного вещества. А без язвительного вещества ведьма и не ведьма вовсе, а так, мелкая неприятная несуразность. Исчезла она из яркого желтого круга на минуту-другую, что в ее положение легко объяснимо. А потом появилась с очками на носу.

— Это она, ехидна такая, для выпендрежа и особой своей напускной учености нацепила, — прошептала Анфиса. — Вот ведь бестия какая, чистая ведьма средней паршивости!

Названная бестией ведьма не сдержавшуюся Анфису как будто не услышала и, глядя куда-то вдаль, серьезно сказала:

— Уж не обессудьте, заказ на номер из серии ХА-ХА принять не могу — и так полно срочных и особо срочных оказий. У нас оказии ХИ-ХИ идут в первую очередь. У нас принята государева программа по несуразностям и ХИ-ХИ-оказиям. В Московии всякий персонаж, будь ты природный феномен или магическая сущность, государеву программу уважать должен. Будете ждать в очереди, или что-то придумаем?

— Не балуй, — серьезно сказала Напасть Лесная, — оказии ХА-ХА всегда первыми шли, потому что международные оказии всегда впереди всех ваших государевых уложений и придумок исстари идут. Вы что там, в Московии, опять свой собственный магический путь ищите? Не узнали меня? Я — Лесная Напасть повышенной вредности. И придумывать мы ничего не будем, не делюсь я ни с кем своей магической вредностью. Мало того что концентрация высока, так и принцип такой.

— Беда с вами, напастями. Столько развелось различных мастей и семейств, что всех сразу и не узнаешь. Ну ладно, заказ домового принимаю. Много заказов сегодня. Так что ждите на следующей неделе.

— Как это на следующей неделе? — искренне возмутилась Анфиса. — На следующей неделе уже не надо. Нам определенно надо сегодня.

— В ваш западный регион Архипелага Сказок могу послать домовенка. Далеко вы забрались, но думаю, телепортируется он без проблем. Домовенок лет тридцати пяти, и весьма толковый. Но гарантии все равно не дам — молодой еще очень. Только что освободился из многоквартирного дома недавней постройки и временного действия. У нас новые дома имеют такое свойство — строят как бы на века вечные, а оказывается, что все они временного действия. Берут да и падают, даже без всякой иноземной напасти, сами.

— Это как же так? — возмутилась Напасть Лесная. — Заканчивай свои московские штучки. Может, у вас не только многоквартирные, дома но, к тому же, еще и домовенки временного действия? Вот беда какая! Нам нужен настоящий, потомственный домовой. Не из этих, молодых да ранних. Вот отменю визиты напастей, и будете безо всякой напасти жить. А Московия без напасти — это все равно что Дальний Лес без деревьев!

— Ну вот, — смутилась московская бестия, — так и надо было говорить, что заказ от Лесной Напасти. А то звонит какой-то мелкоформатный зверек и пищит что-то на басурманском наречии из Дальнего Леса, поди разбери. Разве ж я против, мы магический код строго соблюдаем.

— Во-во, — сухо сказала Лесная Напасть, — вот и соблюдайте.

— Так разве я против? — снова засуетилась названная бестией ведьма из Московии. — Для этого случая у меня в запасе настоящий домовой имеется, двухсот пятидесяти лет. Проживал в старинном доме купца Кузякина-Заволжского. А дом тот снесли о вчера. Вместо него будет представительство компании, торгующей чешским пивом, местного, московского разлива, изготовленного по татарской технологии. Но что бы там ни было, повезло вам несказанно. Домовой там обитал самый что ни на есть исконный.

— Ну ладно, телепортируйте его по координатам вызова, и пусть захватит с собой магический сертификат.

— Не сомневайтесь, — уже с раздражением ответила бестия московская, — будет сертификат с магической печатью и гарантией. Да, совсем забыла. Он домовой творческий, так что пересылаем в комплекте с ним балалайку. Воспринимайте как бонус.

Желтый круг недовольно пискнул пару раз и окончательно пропал. Снова повалил густой дым, а когда рассеялся, то рядом с креслом-качалкой на стуле сидел старичок с седой бородкой. В руках он держал какой-то мешочек. Вот только был он размером с чайную ложку норки Анфисы. Анфиса и Лесная Напасть, которая все еще пребывала в образе нимфы, с удивлением уставились на появившегося магического персонажа.

— Что это такое? Прислали мелкоформатного домового, — возмутилась Лесная Напасть. — С этой Московией всегда так. Вот ведь какой, а бонус его, наверное, еще меньше, микроскопический и писклявый.

— Зря вы так, девица, — неожиданным басом проговорил домовой, — сейчас, сейчас. Далеко же вы забрались. Тут сложная трансформация — через пяток минут буду в полном натуральном блеске и нормальном размере.

— Ну-ну, — проговорила Напасть Лесная.

— Вот тебе и ну-ну, — все тем же басом откликнулся домовой, который уже стал размером с Анфису и все продолжал расти.

— Эй, ну что это? Вы все там, в Московии, сначала маленькие, а потом просто не остановить ни в чем, — пробурчала Напасть Лесная.

— Вот теперь я весь здесь, — торжественно произнес домовой. — Позвольте представиться: Никодим. Натуральный домовой с сертификатом.

— Нравишься ты мне, Никодим, — наконец проговорила Анфиса. — Видно, что домовой ты исконный, основательный. Сертификат нам твой не нужен, верим и так. А вот помощь нужна. Ну, теперь слушай. У нас беда. То есть не совсем беда а так, неприятность средней паршивости: наш местный философ и художник Василий с помощью бобров-американцев построил себе новый дом.

— Ого! — Никодим аж присвистнул. — Я вот помню в одиннадцатом годе у моего купца тоже американец какой-то, бес его разбери и пойми, лифту поставить подрядился, поганец такой. И изволите видеть, взялся за дело резво, ничтоже сумняшеся. Наперво авансу попросил золотыми монетами. Строил, строил — и ничего путного из этого не вышло. Срамота одна, а не лифта. Все эти американцы тупые, ох тупые, как пробки. И без тонкости нашенской душевной совсем.

— Стоп, это я уже где-то слышала, — перебила Никодима Напасть Лесная. — Бывала я в Московии. Вот ответь: у артистов тоже домовые бывают?

— Не знаю, как тут у вас, в диковинных и сказочных местах, а у нас в Московии домовые всех артистов и писателей вдохновляют. Цивилизация обязывает. Без домовых ничего не пишут. Даже специальные книги есть, так и называются: домовая книга. Любят нашего брата в Московии особенно, ну и уважают. Без нас просто никак нельзя — так же как и без напасти. Земля московская такая — особенная и таинственная. Полная небывалостей. Вот только последнее время плохо стало — старые исконные дома под корень изводят, а новые дома басурмане строят без души. Просто зеркальное безобразие, и все. Пропадет дух московский. Ну и мы вместе с ним пропадаем.

— Ага, так я и думала. Ну ладно, так поможешь Василию? Дом необжитый. Полон он первоначальной и особенно противной, непонятной ерундовины, прямо чистое коварство и магическая несуразность. Нет в нем еще порядка и души. Да что я тебе говорю очевидное, сам ведь все знаешь. Дело ведь для тебя привычное.

— Значит, дом шалит?

— Еще как шалит.

— Оно и правильно, — повеселел Никодим, — когда строят быстро и без понятия, так всегда и шалит. Но я завсегда рад помочь, это ж святое дело и вроде бы работа моя. Вот только посмотреть надо да обмозговать все. Не терпит моя профессия суеты.

— Вот и давай, — отвечала с твердостью в голосе Анфиса, доставая с полки сливовое варенье, — обживай. Дом большой, новый, не в пример московским, его сносить в ближайшие сотни лет точно никто не будет. Да и места у нас тут сказочно красивые. Под окнами вон Серебряное озеро с русалками. Тебе понравится.

— Да я неприхотлив по натуре своей, где-то даже не лишен неказистой приятности и исконного обаяния. Мне бы хлеб белый, а икра может быть и черной.

— И скромен несказанно, — добавила Анфиса. — Ты тут про какую-то икру сказал. Это что же за диковина такая?

— Есть такая расхожая поговорка среди московского сословия купеческого. Неужто не слыхали? Это кушанье такое. Ну ладно. Пойдем к Василию.

— Вот уж нет, уважаемый. Давай сам. Тут же рядом совсем. Вот подойди к окну. Вон справа, дом прямо у озера. Видишь? Ну новый сруб страшенной басурманской формы. Это то как раз и есть коттедж Василия.

— Да, вот ведь наваяли чего! Диковинная избушка какая-то. Чудной фасад.

— Да говорила же, американцы наворотили. Видишь сам, совсем рядом. Только надо чисто телепортироваться, чтобы хозяин пока не почувствовал.

— И правда рядом совсем, без проблем портанусь туда. Посмотрю все не спеша и основательно.

— Ну давай, основательно — это правильно, — вздохнула Анфиса.

Поначалу ничего не изменилось. Но в воздухе чувствовалась какая-то напряженность. И точно — через минуту опять пошел густой дым и домовой исчез в нем. Пропал, как будто и не появлялся никогда в Дальнем Лесу представитель отряда домовых из далекой Московии. Один густой дым и остался в домике норки Анфисы.

А подруги продолжили пить малиновый чай. И когда дым окончательно рассеялся, то завели они неспешный разговор о погоде. Нечего было говорить про домового, он сам свою работу знает.

Меж тем домовой Никодим прибыл в дом Василия. Он несказанно удивился всем новомодным чудесам и сложным механизмам. Дом купца в Московии был, конечно, попроще. Никодим решил все проверить основательно до знакомства с хозяином дома.

Но для начала и по извечной русской традиции надо было отметить приезд. Путь-то неблизкий был. Выбрал Никодим для этого случая небольшой чердак, как раз над кухней. Телепортировал он с собой жареной картошки, водки из купеческого резерва и красной рыбки. Все честь по чести, как и положено по исконной домовой стародавней традиции.

И после трапезы решил Никодим вспомнить свое давнее увлечение — старинные и вечно живые, как он сам, романсы. Любил он это дело, — кстати, многие домовые, абсолютно лишенные слуха и голоса, отчаянно любят петь.

Вот какая беда! Но у Никодима все было еще более запущенно: стихи он сочинял. Так часто бывает и в наших краях — кто не знает законов стихосложения, тот больше всего и пробует сочинять.

Причем у некоторых это получается на удивление довольно неплохо. А те, у кого случилось такое несчастье, как отсутствие голоса, постоянно поют на горе окружающим…

Меж тем Никодим, не мудрствуя лукаво, быстренько материализовал свою балалайку, которая была послана из Московии вместе с ним в комплекте, и затянул странную песнь на самую важную и актуальную тему — о себе любимом:

Домовые, ведьмы, лешие,

Наш защитный механизьм —

Не рогатые и пешие,

Не природный атавизьм.

С домовенками, исконные —

Русской фауны стезя —

Не чужие, не залетные —

Жить без них совсем низя!..

Последнее слово он просто прокричал со всей своей так давно хранившейся где-то удивительно глубоко не истребимой бегущими годами чувственностью. От всей души, с неизбывной тоскою о чем-то затаенном. И тут что-то произошло — на чердаке вдруг стали подпрыгивать два сундука. Никодим отложил балалайку и огляделся — никого рядом не было. «Ага, — подумал он, — тут дело нечисто». Он сразу понял, что не один здесь празднует свое прибытие.

Задумался домовой немного и вдруг вспомнил о чем-то. Порылся в карманах и достал какую-то ветку. Покрутил он ей перед собой и закряхтел: нехитрый магический индикатор недвусмысленно показывал на то, что кто-то еще здесь есть из магического сословия. Только таится. Никодим стал ходить по чердаку, и ветка в его руке совершала какие-то странные движения, как будто хотела пуститься в пляс под только ею одной слышимую музыку.

— Кто тут таится?! — грозно проговорил Никодим. — Все равно ведь найду.

— Ага, искал бы до второго пришествия ты магический персонаж в этом доме, старый пень, — проговорил неожиданно высокий и веселый голос после небольшой паузы, — не узнал ведь небось. Вот ведь как все обернулось. А помнится, сам писал мне угольком на купеческой стене:

Ах ты, милая душа,

До чего ж ты хороша…

— Да как тебя забыть? — дрогнувшим голосом с удивлением сказал Никодим. — Только нет уже той стены, да и дома купеческого нет. А мы с тобою вечные — вот и странствуем по свету. Но здесь-то ты как? Ишь куда забралась!..

— Долгая история. Не мастерица я такие истории рассказывать. Если сократить малость, скажу так: прослышав, что наш купеческий дом в Московии сносят, сразу решила тебя вызвать — ну пришлось пошалить малость для порядка. Больно крепким дом купеческий оказался, тот, где ты так засиделся. Вот и пришлось мне поднапрячься и колдануть слегка: уж больно тебя, такого вредного и нелепого, захотелось увидеть здесь.

— Вот оно как, — усмехнулся Никодим, — и ты хотя еще домовенок по возрасту, едва за сто лет перевалило, но уже можешь что-то. Надо же!

— Да уж, могу, — довольно произнес голос.

В ту же минуту повалил густой дым. По мере того как он рассеивался, перед Никодимом появлялся, со все более выраженными деталями, облик красивой девушки. Сначала только глаза и брови, потом нежный овал лица, шея. Через пару минут она полностью материализовалась, даже самые мелкие детали успешно прорисовались.

— Ух ты, — только и смог вымолвить Никодим, — так все аккуратненько материализовалось, прямо красота неземная. Как будто и не расставались совсем. Настастья в чистом виде и особом, миниатюрном размере. А что, одёжкой-то не обзавелась еще местной или своя где-то по пути потерялась?

— Вот глупый какой, — Настасья откинула косу назад, — хорек твой сидит себе, чай пьет у норки. Так что давай, снимай эту свою стариковскую экспортную физиономию. Мне больше нравится твой вид первого купеческого периода. Или позабыл уже все?

— Да как позабыть, подожди чуток. Сейчас переоденусь.

Повалил густой дым, и Никодим постепенно стал превращаться в лихого молодца в косоворотке, с чубом, торчащим из-под нахлобученной фуражки.

— Совсем другое дело, — улыбнулась Настя, — вот только косоворотка, штаны да кожаные сапоги, лихо заломленная фуражка, все это нам совсем не понадобится. Видела я тебя в этой российской одёже уже. Понравился, так что можешь ее убирать. Как материализовал ее, так и убирай. Глупый ты какой, а еще настоящий, дипломированный домовой…

Через пару часов любви, усталые и счастливые, магические персонажи из далекой Московии устроились на крыше так нежданно соединившего их дома. У домовых тоже бывает отчаянная любовь, совсем как у нас.

Уже спустились сумерки, и над Настей с Никодимом зажглись звезды. Они, как сверкающая россыпь чудес, добавляли частичку особого, возвышенно-светлого и одновременно печального настроения в эту обычную ночь середины лета.

С крыши нового домика Василия, стоявшего на пригорке, неподалеку от Серебряного озера, открывался вид на засыпающую западную оконечность леса. А где-то вдалеке, почти у самого горизонта, открывались седые шапки далеких гор Вестбинского королевства.

Им было хорошо этой тихой ночью. Казалось, что они и не расставались совсем. Так бывает, когда встречаются двое через много лет и не чувствуют никакого перерыва в диалоге сердец.

Просто каким-то чудесным образом перенеслись двое странников из купеческой и хлебосольной Московии далеких, почти уже былинных времен в Архипелаг Сказок.

— Вот когда я пропала, ты ведь, вредина такой, так и продолжал охранять покинутые всеми купеческие хоромы, — произнесла с какой-то затаенной грустью Настасья, откидывая волосы назад и устремив взгляд на звезды.

— Скучал я, однако, — сказал Никодим, глядя куда-то вдаль, в сторону Вестбинских гор. — Но вот только служба есть служба. Просто какая-то часть меня пропала вместе с тобою. Все осталось на месте, только цветной мир казался каким-то серым.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Настасья, — у них, у людей в Московии, эта часть называется «душа». Правда, они сами не знают, есть она или совсем нет. Всё ищут ее и мучаются. И друг у друга спрашивают, угодить ей пытаются.

— Вот они глупые какие, если что-то теряется и снова находится, значит, оно на свете есть. У нас с тобою, хоть и вечные мы, и магические персонажи, тоже есть.

— А знаешь, купец давно еще говорил мне, что многие из звезд, которые светят нам по ночам мерцающим светом, уже давно погасли, — сказала Настасья. — Но их свет еще долго будет идти к нам, расцвечивая свод небес полуночной симфонией огней и помогая найти дорогу в сумерках.

— А все-таки счастливая судьба у этих звезд. Не жалея сил, гореть всю жизнь. Светить далеким мирам даже после того, как сами они погаснут. И звезды продолжают жить, пока их свет еще помогает кому-то там — в далеких мирах.

— Не знаю даже. А мне вот кажется, что нет счастливее нас. Вечно странствовать по свету и дарить всем тепло родного очага, поддерживать это пламя любви и добра, — что же можно придумать лучше?

— А ты — поэт!

— Ну не тебе же одному частушки да прибаутки сочинять под балалайку…

Настасья улыбнулась, а Никодим в ответ просто посмотрел в ее огромные глаза и понял, что вновь начинает тонуть в них…

Так сидели они долго-долго и рассуждали об этом странном и сумасбродном времени чудес, а звезды над ними подмигивали в такт какой-то вселенской музыке чувств. Им было хорошо, и аура любви и добра заполняла весь новый дом Василия. А больше ничего и не надо было — просто немного настоящей любви и добра, дарящего надежду.

Хорек Василий пришел в свой дом только под вечер. Войдя в просторную гостиную на исходе тяжелого дня, он был немало удивлен, увидев за столом удивительных гостей — двух магических персонажей, один их которых играл на балалайке и пел какие-то странные строчки:

Домовые, ведьмы, лешие — это русская душа.

Эх, родимая сторонушка — как была ты хороша!

Выйду за околицу в тихий час ноч́и —

Ведьмина зазнобушка, доставай ключи…

Василий сообразил, что это и есть вызванные из чужедальней земли под названием Московия. Точнее, один из них определенно должен быть домовым.

— Вы, наверное, из разряда домовых? — неуверенно спросил Василий. — Ну как вам мой новый дом? Вот завелась в нем некая несуразность, просто беда.

— Эх ты, — весело проговорила домовенок, — разряд это в розетке, в мире людей. Да в ваших местах их и нету совсем, ни разрядов, ни розеток… Мы дом твой обживаем.

И нет тут никакой несуразности, просто не хватало тепла и света. Бывает.

— Ну, как мой дом обживается? — поинтересовался Василий.

— Трудно. Любви у тебя тут тоже явно не хватает. Построили наспех без всякого чувства и понятия. Вот что я тебе скажу.

— И что делать будем? К какому-нибудь консенсусу придем?

— Ты прости, ученая голова. Мы, домовые, по простоте своей таких напитков не принимаем совсем, тем более на работе. Ну поживем у тебя месяцок-другой. Любви будет больше. Любовь, она такая интересная штука — перетекает от одного существа к другому. Вот и мы — добавим любви, и твой дом наполнится ею до краев.

— Так дом-то совсем немаленький, как же он наполнится? Вижу я тут очевидное напряжение. Прямо антагонизм чувств и понятий.

— Я твоим мудреным словам не обучен. Вот только нет у чувств никакого антагонизма. Они или есть, или нет. Все просто. Ну а касательно дома не переживай. Мы постараемся, со временем обживем его. Дело привычное.

— Вот и славно, — проговорил Василий. Его уже охватило знакомое чувство приближающегося волшебства, и мысли уже были далеко-далеко, в новой коллекции загогулин.

Так с тех пор и жили они — домовые стали делиться любовью, а дом вроде приличнее стал себя вести. И жизнь хорька Василия начала понемногу налаживаться.

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Странный гость, или Летний сон

Однажды, в самый противный и тягостный пик отчаянной жары, когда наигравшееся в летние игры и согревшее жителей Архипелага Сказок солнце уже собиралось в другие миры, покидая видимый обитателям Дальнего Леса уголок голубых небес, произошло непонятное происшествие. Затейник и задира, самый молодой и потому практически неугомонный западный ветер из семейства Голдстрим принес своими невидимыми руками небольшой прозрачный шарик. Откуда он его взял и почему принес именно этим жарким летним днем, так никто и не узнал. Мало ли что придет на ум переменчивому западному ветру-сумасброду в период летнего разгула и почти постоянного солнцесияния!

Дневное светило, меж тем, устав от своей нелегкой миссии и окинув лес прощальным взглядом, заметило этот подарок ветреного посланца небес. Это круглое и холодное нечто вызвало у него немалое удивление. Шар и правда чем-то заинтересовал усталое светило, вроде бы уже собиравшееся покинуть лесные просторы. От внимательного взгляда жаркого летнего солнца прозрачный шарик быстро растаял и превратился в ручеек, побежавший к манящему прохладой, глубокому и холодному даже в разгар самого жаркого дня Серебряному озеру. А на месте шарика возникло какое-то странное существо.

Дневное светило, само того не зная, освободило из ледяного сонного плена доисторического муравья. Был он по-доисторическому громаден, конечно в муравьиных масштабах. В наши продвинутые времена он все равно казался мелкоформатным. Надо ли говорить, что муравей тот ничего не знал о своей сравнительной мелкоформатности и невероятно гордился собою. Так и нес себя как древнее сокровище. Вот только у него почему-то раскалывалась голова, и он не понимал, где оказался.

Спал он так долго, что, проснувшись, ничего не узнал. За многие столетия его сна появлялись и пропадали целые виды животных. Возникали и превращались в пыль империи. Деревья и травы, звери, — все изменилось до неузнаваемости. Ему даже показалось, что он оказался в другом, может быть, потустороннем мире.

Стоял он стоял, смотрел вокруг. Наконец понял, что жив. А если так, то надо как-то устраиваться в этом странном мире.

Прошелся он по лесной дорожке, и вырвался у него какой-то странный звук, выражавший удивление и разочарование одновременно.

Оказался этот новый для него мир другим, мелкоформатным. Звери какие-то мелковатые, деревья тоже показались небольшими, но главное — нравы. Да, обмельчал звериный мир! На прогулках стараются не встречаться друг с другом, почти и не здороваются. Эх!.. С таким чувством глобального разочарования и топал муравей по лесной дорожке, думая о новом поколении с какой-то внутренней печалью.

И вот встретился ему очередной незнакомый маленький зверек, которого он просто хотел обойти стороной.

Но решил поздороваться, беда с этим доисторическим воспитанием!

— Здоров будь, путник! — поприветствовал прохожего муравей.

— Да и тебе бы особо не болеть, — ответил удивленный путник. — Ты кто же такой будешь, многоногий странник?

— Я Феофан, — гордо произнес муравей, — из славного и почтенного семейства гиппусов-муравьев. Я совсем недавно проснулся.

— Чудно это как-то, — проговорил путник, поправляя малиновый берет. — Время уже обеденное, а ты, существо из почтенного семейства, заявляешь, что только проснулся. Прямо природная несуразность средней паршивости!

— Вижу, ты мудреным словам обучен, — произнес Феофан. — Ты кто будешь такой? Похоже, из новых мелкоформатных зверей повышенной учености?

— Да что это ты такое сказал, сам-то хоть понял? Из каких это новых? — произнес Василий, а это был именно он, творческий персонаж Дальнего Леса. — Мы исконные грызуны. Я, правда, ваяю. Такая у меня жизненная стезя.

— Валяешь? Стезя? Это что за дело такое?

— Эх, глух ты спросонья, Феофан из почтенного семейства гиппусов. Не валяю я, а ваяю. Творю, то есть, так. Живописую и леплю. Художник я по воле богов и священного дара небес. Вот оно как.

— Чудно мне все, — искренне удивился муравей. — Да не сердись ты, художник волею небес и случая. Просто мир изменился, пока я спал. В мои-то времена, были художники-наскалисты, да и те все шкурные. А таких вот, кто ваяет, совсем не было.

— Это как же — шкурные? — удивился Василий. — Неужели в цвет осенней неопрятности, диссонансов и коварства?

— Опять я ничего не понял что ты, божье существо, сказал. Но расскажу тебе о художниках нашего времени. Наскалисты они потому, что на скалах рисовали. Так оно заметнее, и на века. Мелом рисовали и прочим безобразием. Даже дождь не смывал их художества, так красиво было. Главное — из жизни всё. А они именно потому шкурные — что фасон такой был, похолодало у нас однажды. Пришло, понимаешь ли, всеобщее похолодание. Страшная беда случилась. Вот шкурами и накрывались. А когда совсем холодно стало, я и заснул. Проснулся уже здесь. Даже и не помню, как попал в эти места. А как проснулся, так и узнал, что у вас прямо противоположная беда — всеобщее потепление. Странные вы какие. Это же счастье, а не беда! Так всегда и бывает — тот, у кого есть счастье, никогда его не ценит. Вам бы замерзнуть, как мы! Вот тогда и перестали бы говорить о потеплении, а просто радовались, и всё.

— Я не думаю о всеобщих несуразностях. Похолодание, потепление. Суета все это. Да и земля у нас тут особая, сказочная. Я тоже не помню, как приплыл. А хочешь, пойдем ко мне в мастерскую.

— Давай, — согласился муравей, — я в этих местах все равно ничего не знаю. Буду изучать. Начну с твоей мастерской.

И они медленно пошли по лесной дорожке. Два странника в сказочном мире. У одного относительно недавно проснулся талант ваять всякие несуразности, а второй вообще сам по себе недавно проснулся, согретый солнцем.

Было у них что-то общее в судьбе. Вот и нашли они друг друга. Мало что случается совершенно случайно, особенно в Архипелаге Сказок, на извилистых тропинках Дальнего Леса…

В мастерской Василия Феофану понравилось. Тесновато, конечно, но уютно. Вот только творческий процесс он не сразу понял. Сложен и непонятен путь настоящего художника Василия. Особенно красив и страшен он в моменты истинного вдохновения, когда его посещает муза в облике напасти. Или напасть в облике вдохновенной музы — кто же их разберет.

Вот и в этот раз пришло к Василию что-то преобразившее всю его мелкоформатную природу и ужаснуло необычностью случившегося с муравьем Феофаном. Василия как будто хватил удар — он как сумасшедший принялся кромсать кожу и наклеивать кусочки странным образом. И в конце концов из всего этого безобразия и хлама получалось нечто, что всем вокруг нравилось. Может быть, и в самом деле было что-то художественное в этой несуразности. Феофан понимал, что он, наверное, за время своего сна значительно отстал от жизни. К тому же он догадывался, что всякий художник по-своему странен и несуразен.

Хорек Василий, приклеив восемь или девять кусочков кожи странной и разнообразной формы на сосновую кору, опустился в кресло. Он выглядел абсолютно счастливым, и муравей решил, что ему пора.

Покинув дом странного художника, который в пылу восторга от своего нового шедевра уже не замечал ничего вокруг, муравей побрел по лесной дорожке и наткнулся на одиноко стоящую избушку.

Подумал муравей, что это все неспроста, и решил зайти внутрь. Дверь неожиданно легко открылась, и он храбро шагнул в темноту. Но дверь сразу захлопнулась за его спиной, и у него появилось знакомое ощущение надвигающегося холода. Хотя в этот раз ему почему-то совсем не было страшно.

— Это кто же пожаловал ко мне? — произнес незнакомый скрипучий голос. В ту же минуту вся диковинная избушка как-то встряхнулась, и муравью показалось, что он куда-то мчится. Окна избушки заволокла кромешная темнота. Казалось, все падает в бездну. Но, к удивлению Феофана, через очень короткое время толчки прекратились, и дверь снова широко открылась.

Всю избушку залило ярким солнечным светом. Муравей распахнул дверь и обнаружил, что леса-то не видно, а прямо за дверью начинается сплошной белый ковер снега, который простирается до самого горизонта.

Муравью совсем не было холодно, но выйти на улицу он все-таки не решался. Феофан отошел от дверного проема и решил посидеть на лавке, потому что от красоты устаешь так же, как и от диковинного путешествия. И только ему удалось залезть на лавку и удобно расположиться на ней, на пороге появилось нечто. Оно было красиво своей чернобелостью и игрой перышек, блестящих в отсветах проникающих через открытую дверь солнечных лучей. Казалось, что незнакомое существо было одето в смокинг собственной конструкции.

Муравей понял, что смущало его в незнакомце помимо его очевидной мелкоформатности и черно-белого одеяния. Это было яйцо, которое тот нес с собой.

— Ты кто же такой будешь, существо с яйцом? — спросил муравей, оглядывая незнакомца и пытаясь понять, кто он. Существо очень походило на птицу, вот только крылья были смехотворно малы и не годились для полета.

— Я артист. Играю в этой непростой жизни соло. Оно изредка бывает веселым, но чаще печальным. Этот мир невесел, но разве нам дано выбирать?

— А я муравей. Я долго спал и не знаю птицу по имени «артист». Растолкуй уж мне все на простом и понятном наречии. Сложно мне тебя понимать.

— Глупый ты какой, — произнесло существо, — артист — это моя натура. Образ такой нерукотворный. Зовут меня пингвином Букасом. А это со мной Букас-младший. В проекте он пока еще, но скоро вылупится и покажется миру. Ему холодно, так что я и сижу с ним. Знаешь, посмотри за ним пару минут, я скоро приду.

— Вот оно что. Ну ладно, Букас в образе артиста, пусть твой младший полежит, кто бы он там ни был, — согласился муравей. — Не жалко. Вот только чудно как-то. Где я оказался?

— Это Северный полюс. Просто ты попал в наше представительство в Дальнем Лесу. Мы тоже магии обучены.

— Вот как? Магия — это здорово. Хотел я узнать… — начал было муравей, но понял, что существо по имени Букас уже исчезло, оставив прямо перед ним большое яйцо.

Муравей удивленно смотрел на яйцо и даже погладил его округлую поверхность. Вдруг оно зашевелилось, качнулось из стороны в сторону и медленно покатилось к двери, постепенно ускоряясь. Муравей одним прыжком оказался у двери и успел прегрдить ему путь за секунду до того, как оно скрылось бы за дверью избушки. Но показалось муравью, что пока яйцо катилось, что-то в нем сдвинулась и хряснуло.

С ужасом муравей наблюдал, что яйцо треснуло в одном месте, и сеточка морщинок быстро разбежалась по всей его поверхности. Муравей пытался удержать яйцо, но оно с треском развалилось на множество мелких кусочков.

Только Феофан начать сетовать и расстраиваться, что не удалось ему сохранить внешнюю яичную неприкосновенность, как заметил он небольшую загогулину. В следующее мгновение эта загогулина расправилась и превратилась в мелкоскопическое подобие птицы с клювиком и зачатками крыльев.

— Ты кто же такой, в-яйце-сидевший? — произнес муравей.

— Не знаю, — ответило существо, — и никакой я не в-яйце-сидевший, я новый мир.

— А что же такой мелкоформатный, если новый мир?

— А ты что же думал, многоногий: новое, оно всегда с малого начинается.

«Новый мир» встал и, сделав пару шагов, свалился. Непросто «новому миру» в старых пределах и при неизменной силе тяготения, просто беда.

Хотел муравей хоть как-то помочь ему, но за дверью началась метель, избушка наклонилась и «новый мир» вывалился наружу. Муравей успел заметить, что он встал и неумело, но уверенно пошел по заснеженной дорожке. Шаг за шагом, «новый мир» направлялся вперед. Затем дверь захлопнулась и свет погас.

И опять окна заволокла мгла. А когда она исчезла, дверь открылась. Феофан вновь оказался в Дальнем Лесу. Неуверенным шагом, перебирая всем множеством своих ног, муравей-долгожитель Феофан вышел из избушки, и ему снова попался знакомый персонаж в малиновом берете — философ Василий.

— Вот и снова мы встретились, — с показным удивлением промолвил Василий, замечая муравья, — ты, муравей, брат многоногий, исчез куда-то на пару дней. Где же было твое многоножие в этот раз? Какая несуразность вылупилась на твоем пути?

— Угадал ты, вылупилось. Вот только совсем не то, что ты так непонятно назвал. Другое вылупилось. Вот слушай — я видел рождение «нового мира».

— Ну и как там, в «новом мире», интересно?

— Ну, в самом «новом мире» я не знаю — он мал еще. Но появился «новый мир» на севере, в холоде и снеге. И уверенно пошел вперед.

— Ага. Ну и чудненько. Как там, на севере, не почувствовал глобального потепления? Значит, пока он до нас дойдет, можно и в старом мире пожить. Но интересен выбор места — на севере, в снегу, прямо антагонизм какой двуединого ехидства.

— Конечно, он еще нескоро придет к нам. Ему надо набраться сил, — проговорил муравей. — Вот только не понял я ничего про антагонизмы твои. Может, мы пока перекусим, но давай без мудреностей этих. Лет сто, а может, и больше, ничего не ел. И расскажи мне, что это вы тут за прошедшие годы понаделали. Ничего не узнаю я в этом мире.

Хорек Василий хотел было начать философский спор, заранее вошел в образ задумчивости о вечных проблемах мироздания и нахмурился, но потом просто решил пригласить муравья на бутылку березового сока с калачами. Василий даже сам поразился такому мгновенному изменению настроения, которое он называл по-своему: «метаморфозным ветродувом».

На том и порешили хорек и гиппус-муравей: что бы там ни было, а надо перекусить. Они медленно поковыляли вперед в наступающих сумерках. Шли они по извилистой тропинке и обсуждали перспективы «нового мира». Сложно ему будет. Новому всегда непросто.

Так прошел вечер. Наступили сумерки, но хорек Василий и муравей Феофан этого совсем не заметили: они всё говорили о мировых проблемах, последних погодных несуразностях и видах на жизнь.

И пока они разговаривали, Феофан немного отогрелся. Он начал понимать, что можно совсем неплохо жить в этом старом добром лесу. Пришло к нему чувство, что он вернулся в уютное теплое место, почти домой.

Для его счастья не так много и надо было: просто немного тепла, горячий чай и благодарный, все понимающий слушатель. А это не так уж мало в нашем изменчивом мире…

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Деревенская жизнь

…Архип Ахремкин, спокойный и в меру деловитый селянин средних лет и далеко не среднего любопытства, вышел из своего бревенчатого дома. Провернул он шестеренку дверного замка и, как ему в тот момент показалось, просто пошел прогуляться. Словно какая-то непонятная сила выманила его из тепла домашнего уюта и направила подальше от дома. И уже за околицей промелькнула у него мысль, что, может, и не стоит ему никуда идти. Но эта шальная мысль улетела так же быстро, как и прилетела.

Архип с детства любил диковинные механизмы, и везде у него были шестеренки — в доме, во дворе, даже около забора валялось их несметное количество. Говорили, что это у него талисман такой. А он сам не знал, откуда это все безобразие взялось. Говорил, что страсть, мол, такая, к шестеренкам и прочим механическим заморочкам. Ему, простому селянину Архипу Ахремкину, даже однажды приснился механический сон волшебного свойства, в котором он, прямоугольный и могучий, служит нешутейным распределителем крутящего момента по имени дифференциал в каком-то другом, далеком мире чудес и точной механики. Видно, это у него из прошлой жизни, как бы просочилось в эту. Но так или иначе, в нынешней неспешной жизни все происходило как-то само собой и ничего распределять ему не приходилось.

Он и не догадывался, что природный зигзаг судьбы поджидал его буквально за порогом дома, всего в нескольких мгновениях от деревенского благостного «сонностояния».

Но все по порядку.

В этот редкий по красоте и спокойствию вечер Архип шел к своему другу, жившему в соседнем поселке, Акакию Бусяке. Жизнь друга нисколько не отличалась от жизни Архипа и текла с тем же беспробудным спокойствием и сонным благостным отсутствием несуразностей.

Путь предстоял не очень далекий, по живописному берегу озера. И все бы ничего, да только повадилось непонятное чудище выныривать прямо из глубин озера и пугать сонных селян. Было оно странной формы, блестящее и молчаливое, появлялось всегда неожиданно. Даже непонятно, то ли выныривало оно из самих глубин, то ли мгновенного падало с небес в воды озера, плавало по поверхности, погружалось и снова выныривало и в конце концов, вызывая невероятной высоты волны, улетало в небеса. Вот такая несуразность нарушала сонный покой селян с недавних пор.

Архип, в отличие от других, менее любопытных селян, любил смотреть на чудище издалека и замечал игру лучей солнца, отраженных от его блестящей шкуры. Но на этом чудеса не заканчивались. Озеро меняло свой цвет, становясь то бесцветным, то желтым, то темно-красным. А еще оно становилось то глубоким, то совсем мелким. А порою просто как будто проваливалось в глубины, и два соседних поселка оказывались не на берегу живописного озера, а на краю гигантского разлома, высоко в горах. Вот такие природные несуразности случались в тех почти сказочных местах.

Чувствовал Архип какую-то тайную связь своей судьбы с этим чудовищем и меняющимся цветом озерных вод.

Вот и в этот раз, проходя неподалеку от озера, Архип заметил чудовище, которое уже блестело на солнце. Чудовище вдруг закружилось и улетело в небеса. И вода в озере тоже закружилась вихрем, посылая волны во все стороны. Столб воды поднимался вверх, бешено вращаясь. А потом все стихло так же неожиданно, как и началось. В этот раз Архип находился очень близко к чудищу, и ему показалось, что, есть в том чудище что-то механическое. Как будто и не живое оно совсем…

Через каких-нибудь десяток минут Архип уже подходил к лесной избушке Акакия. Его друг стоял у ворот с недовольным видом.

— Привет, опять твое чудище появлялось, — проговорил Акакий, — ох не нравится мне все это. Есть во всем этом какое-то бесовство.

— Привет, Акакий, — весело ответил Архип. — Да, какая неописуемая красота. И никакого бесовства нет.

— Вот-вот, красота-то она, конечно, красота. Только тревожно мне. Неспроста все это. А у нас с тобой дома не застрахованы. Да и не в страховке дело. Тревожно мне за нашу жизнь.

— Да ты что, сколько живем, ни разу наводнения не было, — спокойно ответил Архип, — Бог милостив.

— Да, пока нам везет, — проговорил Акакий. И какая-то непонятная тревога впервые посетила его. Было это как предчувствие скрытого таинственной дымкой времени будущего.

— Везет… А знаешь, мне намедни сон приснился, — почему то начал вспоминать Архип. — Появлялась какая-то непонятная блестящесть и крутилась вокруг своей оси. Вроде как нимфа, а вроде и нет.

— Это простой сон, — буднично ответил Акакий. — Мне тоже открывалка снилась. И смысл понятен — давно мы с тобой виноградным вином не лечились. Все будет хорошо.

И от этих слов друга стало Архипу не по себе. Заметил он, что как только Акакий что-то утвердительно скажет, так случается обратное.

Но Архип сдержался и ничего Акакию не ответил. Они оба присели на лавку и стали любоваться озером, которое опять, во второй раз за один день, начало менять свой цвет, становясь багровым…

Норка Анфиса пригласила хорька Василия на свою еженедельную чайную церемонию. В этот раз они пили малиновый чай, смешанный со священной травой землевотой. Был он багрового цвета и источал необычайный аромат земной приятности. Все было как всегда: Василий ерзал на стуле, что предвещало очередной рассказ о несуразностях и новой летней коллекции. Его бобриха так и не вернулась еще из заокеанского путешествия, домовые отпросились погостить в Московию на пару недель. Поэтому он частенько захаживал к соседке Анфисе на ее знаменитые чайные вечера. В этот раз, когда Василий обдумывал, как начать рассказ о своей новой серии, с ним случился конфуз — он так засмотрелся на новый чайник Анфисы, что не заметил, как перелил воду. Чай, обернувшись багрово-красной волной, сам несказанно удивился неожиданной свободе и простору. Он вырвался из привычных пределов и, переливаясь через край чашки хорька Василия, устремился вперед, рассказывая стремительным течением алых обжигающих вод всему миру о своем величии и силе…

…Архип, вернувшись из гостей в веселом расположении духа, заснул непривычно поздно. Ему опять приснилась блестящая и кружащаяся сущность. Но в этот раз он решился приблизиться к ней и убедиться, что это не открывалка для вина. Он поймал себя на мысли, что винная тема завладела им после сегодняшней церемонии дегустирования, которую они устроили с Акакием. Но сущность пряталась и противно кружилась, удаляясь от него. Эта непонятность, которая снилась ему так часто, чем-то напоминала чудовище из озера.

И так каждую ночь. Но вот однажды сущность приблизилась к нему и оказалась высокой нимфой в пуантах. А блестящими оказались висюльки в ее волосах. Их было много-много, разной длины и блеска. Было в ее облике какое-то скрытое коварство. А может быть, просто не приходилось еще в этой жизни Архипу общаться с нимфами, вот и напридумывал он всяких непонятностей. Да к тому же, дело было во сне, со всей его таинственной ночной сумрачности.

Она, эта самая нимфа, вдруг ни с того ни с сего громко кашлянула. Совсем не противно, как кашлял Акакий после очередной порции вина. Нет, она кашлянула интригующе, мол, вот как. Бывает, мол. Уж не обессудьте.

А потом она, эта самая нимфа, решила представиться, и оказалось, что это ни дать ни взять Олеутская инфузория в туфельках. Архип, по простоте душевной и немудреной исконной природе сельского привычного бытия, выговорить это все полностью не мог и сократил имя нежданной гостьи по первым буквам имени до Оле. Так и хотел ее звать, да вспомнил, что живет рядом гадалка из рода минерв лесных по имени Оле-с-лукошком, вредина, не лишенная капризности. К тому же страшная до самой несуразности природы.

Поэтому, ничтоже сумняшеся, изменил Архип последнюю букву в получившемся имени незнакомки на свою самую любимую букву — «я». Вот так и получилось странно звучащее короткое слово — Оля.

С тех пор Архип по ночам встречался с существом, прозванным им просто и странно — Оля. Вот только сложность была в том, что жили они в разных мирах. Мир существа по имени Оля был сном Архипа, возвышенным и утонченным. А простой и безыскусный деревенский быт Архипа Ахремкина был недоступен нимфе Олеутской, хотя и была она вполне реальной инфузорией. Не могла она привыкнуть к сельской несусветности и непритязательному быту Архипа. Быт был ее кошмаром, а вовсе не возвышенным сновидением.

Меж тем жизнь Архипа с тех пор изменилась странным образом: она как бы раздвоилась. Получилась в его жизни такая двуединая несуразность.

Так порой быстрая река раздваивается, обходя нежданно выросший посередине остров. Бурные воды огибают высокие и крутые берега, чтобы где-то там, почти за самым горизонтом, сойтись опять. Вот только Архип даже и не мог представить точно, где, в каком измерении, его раздвоившаяся жизнь опять соединится в один степенно текущий поток дней и лет. Он перестал понимать происходящее с ним. Он просто жил: днем и ночью.

При этом каждую ночь Архип оказывался в утонченном и изысканном мире, где обитало существо по имени Оля. В нем, этом странном измерении, ему по какой-то непонятной причуде и настоянию его новой подруги со странным именем Оля пришлось называться на изысканный и утонченный манер — Архипием.

Все вокруг него тихонько ходили на цыпочках и необычайно, прямо до крайней степени ханжеской противности, учтиво улыбались. Говорили в основном о погоде и милых пустяках. И снова учтиво, по-лакейски, улыбались и улыбались.

А вокруг летали сладкопоющие птички, которые как будто бы и не умели совсем гадить. Словно эти птички научились перерабатывать еду, выпуская из-под хвоста чудесное благовоние. А Архипу как будто чего-то не хватало в этом царстве благолепий. Может быть, именно деревенской несуразности и не хватало в том утонченном мире. И ходил он, всеми учтиво называемый Архипием, в своей противно накрахмаленной белой манишке. И так ему хотелось выкинуть что-то искренне-неправильное и в чем-то даже грубоватое, но не хотелось расстраивать свою знакомую инфузорию.

Особенно раздражал Архипа главный церемониймейстер и распорядитель утреннего чая Букас, мелкоформатный, но пузатый инфузорий с рыжими подстриженными усами. Распорядитель вечернего чая Пегас был тоже противный инфузорий, но он хотя бы не раздражал Архипа своими нравоучениями. Видимо, боялся выказать свою природную неказистость.

— Эх, Ар-хи-пий, — говорил Букас, медленно и значимо растягивая слова, — нет в тебе никакой степенной почтенности и осознания особого инфузорного духа приятности и изысканного доброосознания. А ведь в наших инфузорных местах особая воспитанность и учтивость приветствуются. Надо тебе себя привести в духовное состояние легкого парения над проблемами сущего.

— Ты сам-то понял, что сказал? — не выдержал Архип перед самым началом утренней чайной церемонии. — Экая ты инфузорная и особо противная несуразность. Ваше изысканное степенство — вот напасть-то. Беда мне с вашими церемониями.

Понял Архип, что сложно ему будет в рамках благовоспитанных инфузорий обоего пола, но делать нечего. Вот и старался он не раздражаться по пустякам. Ведь с ними даже поссориться нельзя — не умеют они показывать свои чувства. А может быть, в этом мире учтивых и благопристойных церемоний и нет никаких чувств. Ни прекрасных, ни ужасных. Нет ни добра, ни зла. Все в этом мире благочинно и пристойно, только часто Архипу воздуха не хватало.

И вот однажды Архип не выдержал и просто прервал разговор о полезности благовоспитанности, громко высморкавшись в белый парадный инфузорский платок, вызвав общее изумление. А потом снял свой парадный парик и гордо вышел в сад. Но ничего не изменилось. Не было ни всплеска чувств, ни выяснения отношений. Все утонуло в болоте благочинности и улыбок.

Архип уже перестал понимать, где реальность, а где сон. Проснувшись в своем деревенском доме, он стал искать свою манишку и смокинг. И несказанно удивился, что манишки нет. А потом Архип долго соображал: как же ему начать трапезу в одиночестве и без полного набора позолоченных тарелок и чашек. Так он и сидел в недоумении на краю лавки, соображая, где же находится.

В этот раз его спас появившийся на пороге сосед Акакий. Представить в мире изящных инфузорий Акакия в косоворотке было абсолютно нельзя. Значит, он не в инфузорном благолепии. Ну и то славно!

— Архипыч, — восторженно сказал Акакий, — ты что-то пропал. Пропускаешь праздники. У меня вино нового урожая, надо пробовать. Сегодня же у нас Прощеное воскресенье — это когда я тебя простил. Помнишь, в прошлом годе, ты ящик спирта утопил в озере, а я тебя простил. Вот. Так нет повода, чтобы это не отметить.

У Архипа просто от сердца отлегло, он уже перестал оглядывать комнату в поисках своего парика. И так ему стало радостно от осознания, что можно не говорить приятности и навалиться на любимую картоху. Вот счастье-то привалило!

Так и продолжался этот полуночный роман, вот только однажды свершилось непредвиденное: тихой июльской ночью озеро стало багрово-красным и выплеснуло свою жидкую внутренность. Презрев привычные берега, воды озера затопили прибрежные низины, и Архип навсегда остался в утонченном мире инфузорий, лишь иногда вспоминая любимые шестеренки. Он уже научился галантно кланяться при встрече с важными соседями-инфузориями семейства туфелек и мило улыбаться встречным многоклеточным интеллектуалам-гибридам.

Вот только по ночам ему почему-то стали сниться его деревенские соседи, особенно часто в его сны приходил некий Акакий Бузяка, уминающий любимую всей округой картоху с неизменной ячменной водочкой, да гидравлические ключи особой точности.

А еще, по какой-то странной иронии судьбы, Архип очень часто видел во сне свой домик, однажды навсегда унесенный бурным потоком, и начищенный шестеренчатый замок. Этот замок, придуманный самим Архипом много лет назад, блестел на солнце, становился все меньше и меньше, пока, оставшись неизменным в своей шестеренчатости, навсегда не растворился в туманной дали памяти…

Василий, заметив перелившийся чай, тяжело вздохнул и прекратил бурное багровое течение вод. Ему привиделись затопленные поля и плывущие в багровом потоке шестеренки различной степени сложности и механической изощренности.

— Привиделось мне намедни чудное буйство природы в загадочных сельских краях, — увлеченно начал рассказ Василий, кидая в топку почти совсем угаснувшего разговора с норкой Анфисой новые витиеватые поленья. — Привидится же такое несусветное. Показалось мне, что стремительный багрово-красный поток свеженалитого чая обратился вышедшим из берегов озером в чудесной стране. И несет он свои воды к морю, и плывут в нем в чужедальние края замысловатые шестеренки. Вот какая напасть приключилась!

— Шестеренки? Ты точно помнишь, что именно шестеренки? — серьезно спросила норка Анфиса, отрываясь от перемешивания какого-то снадобья в глубокой миске. — То есть не восьмеренки, не девятеренки, а именно шестеренки. Это же известный магический символ. Шестеренки — это точно к перемене ветра и затяжному дождю. Вот восьмеренки — это было бы к весенней распутице и большим деньгам. Девятеренки — всегда к перемене участи.

— А участь — это что же такое будет? — неожиданно спросил Василий.

— Ну, это когда тебе природой назначено ползать, а ты вдруг летать стал. Как ежик, — помнишь, как он улетел?

— Надо же, — пробурчал Василий, — умен народ в наших сказочных краях. Значит, по сокровенному знанию, после шестеренок нам на самом деле стоит ждать дождя. Определенно, все идет к затяжному и противному дождю.

Затем он повернул голову к окну, и привиделся ему багровый поток, несущийся по зеленой равнине…

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Утенок

Эта история началась в конце сумасбродного и ветреного весеннего месяца марта, когда уже закончился снежный вернисаж дизайнерских нарядов элегантных деревьев Дальнего Леса и отзвучали мелодии стремительных метелей. Великолепные в своей неповторимости снежинки, насладившись своим полетом и сном на земле Архипелага Сказок, уже собирались в грозовые тучи. Там, в заоблачной дали, они уже вовсю весело и беззаботно обсуждали зимние приключения.

Казалось, что кто-то невидимый уже повернул скрипящую ручку шарманки времен. Белое покрывало уже было сдернуто с широких лугов, и только вечные часовые зимы продолжали спать на далеких горных вершинах Кантебрийских скалистых исполинов. А внизу, прямо под ними, в Вестбинском королевстве, согласно старинному обычаю, начинался карнавал. Это был праздник чудес и разноликих чудотворцев, а заодно и всех кукольников различных рангов, мастей и темперамента, равно как и прочих бродячих артистов.

У нас почему-то принято считать, что весна — всего лишь время окончания белого царствования холодов или воспетая легионом ветреных и чувствительных поэтов благословенная пора просыпающихся чувств. Да только часто я замечал, что именно в начале весны происходит одно странное явление. Усталые странники, пережив колючую и холодную зиму с ее буранами и заносами, победив свою хандру и снежное безмолвие холодных равнин далеких и чужих земель, с началом весны просто теряют силы. Ведь многие странники совсем не магического сословия, и их силы конечны.

…Когда я прибыл на прошлогодний карнавал, остановившись в таверне «У Джорджа», приближение праздника чувствовалось во всем. Таверна напоминала улей с жужжащими пчелами. Было труднее найти простого скорняка, чем очередного чудотворца или кукольных дел мастера. Вот и моим соседом оказался старый волшебник, владелец занятных говорливых кукол.

Однажды я встретился в узком скрипящем коридоре со своим соседом, неторопливо бредущим по каким-то делам. Он напевал мелодию прошедших времен, и я удивился показавшемуся странным несоответствию усталого, высохшего и щуплого тела и веселого блеска круглых бусинок его глаз.

— Вы, значит, и есть наш новый сосед, — произнес он скрипучим голосом.

— Я, значит, и есть, — весело ответил я, удивившись этому словечку «наш». — А вас-то много будет?

— Много. Приходите в гости после представления. Попьем чаю. Все вместе.

И он, улыбнувшись, медленно повернул в свои апартаменты. А половицы, меж тем, выводили очередную заунывную мелодию. Уже скрипнула за ним старая дверь, а со мной остался только запах его крепкого табака. И казалось мне, что именно этот человек несет праздник в своем огромном потертом чемодане с миллионом наклеек разных городов и стран. Но в будущем увидеться нам уже больше не довелось. Такова судьба.

Представление должно было начаться после захода солнца в главном королевском дворце при свете факелов и в сопровождении оркестра веселых эльфов в синих сюртуках и смешных высоченных шапках.

Часа за два до начала концерта в комнате таверны старый кукольник и весельчак Джин Джак пил знатный пиратский ром. Его старый чемодан был открыт, и куклы молчаливо сидели в нем.

Это на шумных представлениях куклы говорили без умолку, пели старинные песни и шутили. А когда старина Джин и его куклы оставались одни, они понимали друг друга без лишних слов. Но в тот раз произошло что-то необычное — они завели долгий разговор. Наверное, накипело у них что-то в душе.

За окном таверны раздавались песни, повсюду расцветали всполохи огней и слышался смех, но весельчаку Джину Джаку в этот праздничный вечер было совсем невесело. Смешить и радовать людей — было его работой, проклятием и радостью на протяжении многих лет. Ему казалось, что куклы принадлежат ему, но вот сегодня он понял, что они уже давно стали одним целым, и еще большой вопрос, кто из них истинный кукловод. Годы странствий отразились на его морщинистом лице.

Джину слишком долго везло. А судьба редко позволяет безумному карнавалу везения продолжаться без конца. И сегодня куклы отказались ему повиноваться.

— Знаешь, любезный мой Джин, мы устали от этого темного чемодана, куда ты нас постоянно запираешь, — начал говорить за всех ворон, одетый в потертый от времени сюртук, — устали от твоего постоянного бахвальства и этих бесконечных таверн.

— А помнишь, ученый ворон, — устало отвечал кукловод, — я купил тебя у лысого торговца. Ты был под стеклянным колпаком. Молчаливый и угрюмый. Ты не умел ни говорить, ни двигаться. Совсем не умел.

— Да, но купец меня любил. Пока он не разорился совсем, я стоял на его конторке в тепле и уюте.

— Я подарил тебе душу, я показал тебе целый мир.

— Вот эта самая душа, которую ты так неосторожно подарил мне однажды, и болит сейчас. Она бесконечно устала от нескончаемых странствий. Посмотри на меня: мой сюртук весь зашит-перешит. Мое крыло обгорело при пожаре в прошлом году, когда мы выступали в Горной Курляндии. Вот местечко! У нас нет дома — только большой старый чемодан. Ты запираешь нас на ночь, а потом мы снова трясемся в повозке, мерзнем на горных перевалах и страдаем от нестерпимой жары. Я бы хотел быть частью чьей-то коллекции, стоять на полке в уютном доме, где сухо и тепло.

— Но нас ждут. Вспомни восторг и радость в глазах не избалованных судьбой жителей далеких краев. А в этот раз — мы на сказочном карнавале.

— Знаешь, мне стало казаться, что в сказке хорошо мечтается. А вот жить не так уж и сладко. Я хочу читать сказки на ночь и класть их на полку. До следующей ночи. И пусть они приходят во сне и покидают меня с первыми лучами солнца.

Птица замолчала, и в воздухе повисла напряженная тишина. Лишь изредка ее нарушали радостные крики и смех, доносившиеся с улицы.

И тут откуда-то из глубины чемодана вылез забавный утенок. Он быстро и ловко отряхнул пыль со своего фрака и неожиданно заговорил:

— Конечно, ворон в чем-то прав. Но мы не вправе лишать всех долгожданного праздника. Может быть, порадуем еще один, последний раз.

На том и порешили. Представление прошло с большим успехом. Все старались, даже и не зная, доведется ли еще когда-нибудь увидеть эти восхищенные глаза и услышать веселый смех совсем не избалованных подобными зрелищами зрителей. Артисты имеют такое свойство — особенно ярко гореть на сцене, когда вне ее все валится из рук, играть на пределе, ощущая конечность своего извилистого пути. В этот раз у старины Джина все получалось.

Но когда представление окончилось, что-то погасло. Нет, не в звездном калейдоскопе мерцающих и таинственных светил. Что-то погасло в судьбе Джина Джака и его маленьких артистов. Никто не был виноват, просто жизнь переворачивала еще одну страницу в книге судеб.

Старый кукловод с трудом добрел до своей комнаты, каждый шаг давался ему с необычайным трудом. Все было, как всегда после тяжелой работы. Но Джин почувствовал, что больше представлений не будет.

Я, как и обещал, зашел к старику на чашку чая. Его видавший виды и лучшие времена чемодан был открыт. В нем безмолвно лежали куклы, на столе горели четыре свечи. В их отсвете на противоположной стене появлялись и исчезали неясные тени. Из них складывалась то горная дорога, то улетающие в далекие края таинственные птицы неумолимого времени, то гордый силуэт птицы Феникс, символа бессмертия.

— Вы знаете, — начал разговор я, — мне понравилась ваша рукотворная сказка, рассказанная куклами. Вы имели большой успех. В глазах зрителей горел огонек удивления и радости.

— Я собирал этих кукол всю мою жизнь, — устало проговорил Джин, — они заменили мне близких и семью. У меня нет ничего и никого, кроме этих забавных и очень милых кукол. Спасибо вам, сказочник.

— За что?

— За королевский подарок — сегодняшний вечер.

— Сказки, если быть до конца откровенным, пишут ее герои. Я просто записываю то, что вижу и чувствую. У вас все будет хорошо — просто совсем не так, по-новому. Не надо бояться перемен.

Я хотел добавить что-то еще. Но в эту минуту чужестранный ветер открыл окно и задул одну из четырех свечей, стоявших на столе. С его порывом комната наполнилась ароматом горького миндаля, а в душе моей вдруг появилось чувство какой-то непонятной тревоги. Я понял в то мгновение, что мне пора. Понял это и Джин Джак. Я ушел, не прощаясь, чувствуя, что к старому кукловоду пришел новый, долгожданный гость. Более могущественный, чем я.

Выходя из его комнаты и направляясь к себе по слабо освещенному коридору я не мог забыть долгого, понимающего взгляда старого артиста.

Меж тем ветер задул еще одну свечу, и в комнате появилась странная незнакомка с серебряными волосами, вырывавшимися из-под черной сверкающей шляпы с большими полями.

— Вы за мною, наверное, — спокойно произнес Джин, приветствуя незнакомку.

— А вы меня ждали? — удивилась девушка, снимая шляпу. — Меня редко ждут.

Она молча присела в кресло. Джин Джак заглянул в ее глаза и почувствовал, что его тянет в бездну. Но страха не было совсем.

— Мы уже встречались? — то ли спросил, то ли вспоминал Джин, откидываясь на спинку кресла.

— Мы уже встречались, — повторила незнакомка слова Джин Джака, который все глубже погружался в голубую и таинственную бездну притягивающего взгляда ее бездонных глаз.

И он уже не видел вокруг себя скромной комнаты провинциального пристанища странников. Вокруг него бушевала снежная стихия. Джин оказался во главе бредущего на восток каравана с вестбинской кожей. Вот вдали, посреди снежного безмолвия, зажегся огонек. Конь понес Джина туда. Джин оторвался от каравана, пытаясь найти пристанище и тепло. Он продирался сквозь слепящую пургу к теплу далекого огонька, но вдруг увидел прямо перед собой девушку в легкой накидке, неуверенно идущую с большим посохом.

Он не стал спрашивать, кто она такая и как оказалась в эту пургу в степи, а просто посадил ее на своего коня и укрыл шубой. Затем взял коня за уздцы. Снегопад внезапно кончился, и Джин с удивлением обнаружил, что они находятся прямо у ворот постоялого двора.

Они вошли внутрь, и Джин заказал вкусного горячего супу и знатного вина. А потом они отогревались у камина и говорили о странностях судьбы.

— Хочешь, я тебе погадаю? — спросила незнакомка.

— Я не люблю предсказаний. Они редко сбываются. У меня хорошая торговля, и караван неплохо кормит меня. Это непростая и не всегда благодарная работа, но другой у меня нет. Я не могу жаловаться на судьбу — у многих и этого нет.

— Может быть, ты прав. Заглядывать в будущее страшно. Спокойнее просто жить по привычке, бредя с караваном судьбы из года в год.

— Ты думаешь, я боюсь узнать свое будущее? — возмутился Джин.

— Не сердись, — с улыбкой ответила девушка, — я тебе очень благодарна. Я заплутала в этой снежной вакханалии, и ты мне очень помог.

— Знаешь, — произнес задумчиво Джин, — у тебя бездонные голубые глаза. Им хочется верить. Ну давай, расскажи мне свою сказку, вдруг сбудется.

В ту же минуту в руках девушки оказались странного вида большие карты с картинками. Она мешала их, и перед взором Джина сменялись короли и принцы в ярких одеждах. Она долго раскладывала карты, и ее тень играла на противоположной стене в непонятную для Джина игру.

— У тебя интересная судьба. Мы еще встретимся, но не ищи меня. У нас разные дороги в этом мире. В этом есть свой смысл, ты все поймешь потом. Твоя торговля и твой караван — это уже в прошлом. Ты его не найдешь ни в степи, ни в предгорьях Кантебрийских гор. Но тебе повезет в другом.

— В другом? — с удивлением переспросил Джин.

— Да, в другом. А я подарю тебе на память вот этого утенка. Он так же одинок, как и ты. Подари ему часть своей души, и ты не пожалеешь.

— Но что я буду делать без каравана, с детской игрушкой?

— Не спеши. У тебя все будет — тебе дано удивительное чудо доброты. Я поняла это там, в степи, посреди снежной пурги. Твоя судьба — дарить добро людям. Торговля никогда не даст тебе радости. А теперь иди, за дверью этого постоялого двора тебя ждет твоя судьба.

Джин сам не понимал, почему ему так хочется прислушаться к странным словам молодой гадалки, случайно встреченной им посреди заснеженных степных просторов. Но он встал и, не прощаясь, шагнул к старой скрипучей входной двери. Она открылась удивительно легко. Джин сделал несколько шагов, сжимая в правой руке смешного утенка, подарок гадалки. За его спиной раздался стук закрывающейся двери, и все вокруг погрузилось во тьму: таверна, деревья, спящая собака. Все исчезло в неожиданно наступившей ночи.

Это продолжалось лишь мгновение, показавшееся ему вечностью. Тьма исчезла так же неожиданно и загадочно, как и появилась.

И вдруг он с удивлением обнаружил, что находится посреди зеленого луга. Не было ни постоялого двора, ни тяжело нависающих Кантебрийский гор, ни зимы. Перед ним лежала дорога, ведущая к неизвестному ему будущему.

Джин хотел сделать шаг, но вдруг понял, что это не что иное, как призрак прошлого…

Он снова оказался в удобном кресле, в съемной комнате таверны. А перед ним сидела ничуть не изменившаяся за десятки лет та же самая молодая гадалка.

— Ты меня узнал, Джин Джак? — спросила его гостья.

— Да, мы встречались. Я имел неосторожность согласиться на твое гадание.

— Жалеешь? — спросила она, вставая с кресла.

— Не знаю. Может быть, я был бы удачливым торговцем. Но мне всю жизнь нравилось дарить улыбки и тепло людям.

— Знаешь, Джин, — произнесла загадочно гадалка, — я обычно никому не выдаю свои секреты. Но тебе расскажу. В тот день, когда мы встретились, я вышла на твой караван. Я закружила снежную пургу. Караван не должен был дойти до предгорий Кантебрийских гор. Так было назначено судьбой, которую я не могу изменить. Но ты мне чем-то понравился. Я дала тебе еще один шанс в этом мире и рада, что не ошиблась. В тот же день еще один шанс получил и утенок, который замерзал в снегу. Но нам пора. Дай мне руку, пойдем. Это совсем не страшно. Просто настало твое время увидеть иные миры. Твоя дорога не кончается, она просто делает поворот.

Джин на удивление легко встал, его ноги перестали болеть. Они сделали шаг, и стена таверны растворилась, как будто ее и никогда не было…

Мне не спалось, и я услышал грохот в соседней комнате. Я решил посмотреть, что произошло, и вышел в скрипящий коридор. Дойдя до соседней комнаты, я приоткрыл дверь и увидел, что рядом с чемоданом на диване полулежит старый артист, всю жизнь собиравший своих кукол.

Его глаза были широко открыты, а усталая душа уже была далеко-далеко, по ту сторону от добра и зла, в неизведанных и манящих мирах. Он поначалу немного задержался, стоя под руку с прекрасной незнакомкой с серебряными волосами.

После того как все куклы разбрелись кто куда, на дне большого чемодана остался только смешной утенок. Он не знал, что ему делать дальше. Утенок так удивленно и жалобно смотрел на меня, что мне очень захотелось взять его с собой. Он молчаливо согласился составить мне компанию. А потом совершенно неожиданно улыбнулся.

Он зашел в мою комнату, расположенную в самом углу коридора, и все рассказал. И я взял его с собой — ведь есть на земле место, где его примут с радостью. Как здорово знать, что тебя ждут, тебе рады! А в Дальнем Лесу всегда радушно встречают гостей…

Я недолго пробыл в лесу, пора уже было назад. В последнее время я стал замечать, что мне все сложнее возвращаться из Дальнего Леса. Может быть, однажды я останусь там навсегда…

Что же касается утенка, то он еще долго бродил и любовался уголками диковинного леса. Но более всего его притягивало Серебряное озеро. Утенок в смешном фраке, подшитом в двух местах черными нитками, умел предсказывать будущее, но вот плавать совсем не мог. Ведь он был плюшевый. Поэтому, оказавшись на берегу Серебряного озера, он поневоле испугался и зачарованно смотрел на водную гладь. Так бы он стоял и смотрел на озеро, словно на огромное, мокрое, загадочное чудовище, но из глубин этого казавшегося безжизненным чудовища появилась русалка.

Вот только не была она простой русалкой, эта стройная незнакомка с огромной серебристой косой и небольшой короной с отсвечивающими в отблесках лунного света камнями.

И пока утенок зачарованно глядел на нее, не в силах вымолвить ни одного слова, русалка взяла его в руки, и они поплыли в глубь подернутых рябью вод. Утенку совсем не было страшно в руках русалки, у него появилось странное чувство умиротворенности и абсолютного покоя.

— Я все о тебе знаю, ты же утенок Тиберий, — проговорила русалка, — мне о тебе рассказал Джин Джак.

— Он же ушел…

— Я встречалась с ним, ты знаешь, он просто перешел в другой мир. Тот мир не хуже и не лучше. Он просто другой. Ты узнаешь об этом, со временем. Все мы по сути своей странники. Смерти нет, есть вечная дорога по разным мирам.

— И мы еще увидимся?

— Конечно, глупыш. Джин Джак будет приходить в твои сны и учить тебя раскладывать карты и составлять гороскопы. Он этому научился в другом мире.

— И ты придешь?

— Давай ты будешь приходить ко мне, на берег Серебряного озера, когда тебе станет трудно. Или просто когда тебе понадобится мой совет. Вот только знай, что ты получишь сокровенное знание и умение предсказывать будущее. Ты можешь принести много добра или много зла.

— Это как же?

— А вот так. Магическое само по себе не бывает добрым или злым. Все зависит от того, для чего ты его используешь. Неси добро, и Джин Джак будет часто навещать тебя. Да и я буду рада помочь, если смогу.

С тех пор утенка часто замечали на берегу Серебряного озера. Он приходил по ночам и ждал свою русалку. Иногда она приходила одна и рассказывала утенку про далекие звезды. А порой ее сопровождал Джин Джак, одетый в старомодный сверкающий серебряный сюртук. Он рассказывал про гороскопы, таинство карт и другие непознанные и загадочные миры и измерения.

Однажды, тихим летним вечером, когда в ветках деревьев на берегу озера блуждал неустроенный и бесшабашный молодой ветер из семейства Голдстрим, забрел в этот уголок леса хорек Василий. Он только что закончил летнюю серию загогулин и поэтому был в особо благостном расположении духа.

Поправляя свой малиновый берет, он с интересом разглядывал утенка.

— Ты кто же такой, платяная забавность? — с улыбкой поинтересовался Василий, расправляя шарфик.

— Я совсем не платяной, а плюшевый, — ответил утенок, — и зовут меня Тиберием.

— Прямо как императора. Он, как говорят в бестолковом мире людей, был предсказателем бед и несчастий.

— Ну, не знаю, как по поводу императора, — спокойно ответил утенок, — а предсказывать я умею, вот только не люблю.

— Почему?

— Это просто, — ответил утенок Тиберий, — я не могу скрывать будущее, а так часто его лучше не знать. Знание своей судьбы никого не делает счастливее на этом свете.

— И мое грядущее тоже настолько несуразно, что лучше его не знать?

— Да нет. Твое очень даже суразно. Все хорошо у тебя — не переживай.

— Суразно. И все?

— А что ты хотел бы знать?

— Я бы хотел знать, говоря метафизически, — задумчиво проговорил Василий, — разрешение двуединого парадокса судьбы. Что ожидает меня в грядущем. Хороша ли жизнь впереди расстилается?

— У тебя все застилается весьма прилично, не переживай. Загогулины твои, говоря по истинной правде, нескончаемы. А вот с бобрихой разбирайся сам, тут я тебе не помощник. Дела сердечные плохо поддаются предсказанию. К тому же, у тебя знак двуединого верихвоста. Я это просто вижу невооруженным магическим глазом.

— Это как же, я даже такого зверя-то и не знаю. Что же за непонятность такая нарисовалась, ты уж расскажи мне.

— Темный ты в магическом плане Василий, вот и не знаешь. Вот слушай: все звери, у которых верихвост в зените — талантливы до невозможности. Но в то же время они всегда занудливы в первой половине дня, особенно в теплые месяцы. Теплый ли месяц на дворе?

— Вроде бы с утра был теплым.

— Вот и не серди меня. Приходи через пару дней — составлю тебе гороскоп.

— А это что за зверь такой?

— Это не зверь. Это карта судьбы. Приходи — расскажу. А пока послушай одну историю, которую мне рассказал седой европейский ветер, прилетевший из далекой и загадочной горной страны.

…Жили-были надменные германские красавцы-аристократы. Они были очень похожи друг на друга, ведь родились они в один и тот же день неторопливо наступающей саксонской весны. Они еще даже не имели имен и неторопливо ждали своей участи в старинном доме их отца — Йоханна Барра, затерянном на просторах саксонской долины.

Больше всего на свете они гордились своим знатным, элитным происхождением и первозданной девственностью. Они были полны неимоверной важности и мечтали, что жизнь наполнит их чем-то значимым и величавым. Зная, что их век может быть короток и непредсказуем, каждый из них втайне надеялся, что именно ему повезет остаться в истории.

Несмелый луч восходящего солнца осторожно осветил кабинет хозяина саксонской бумажной мануфактуры Йоханна Бара, скользнул по массивным фолиантам рукописных книг, разбудил массивную и ворчливую иноземную чернильницу, подарок австрийского печатника. Затем он заглянул в приоткрытый ящик стола и коснулся горделивых аристократов — листов фирменной высококачественной бумаги с гербом Йоханна Барра. Вот только эти саксонские аристократы были слишком заняты мыслями о своем будущем, чтобы замечать такие мелочи ежедневной природной обыденности.

И только лежавший рядом лист простой белой бумаги, без герба и особого качества, не такой изысканно-тонкий и горделивый, искренне радовался наступившему весеннему утру. Он совсем не думал о будущем. Он жил каждым днем так, как будто этот день был его последним. Этим он раздражал лежащих рядом благородных и родовитых сородичей.

— Посмотрите на него, — важно произнес первый лист, — этот бледный листок, непонятно откуда взявшийся, ни о чем не думает и радуется всякой природной глупости!

— Конечно, — угодливо поддержал его второй лист гербовой бумаги. — Он нам не ровня. На нем и герба нет. Не наш он. Я совсем не удивлюсь, если узнаю, что он родился в каком-то захолустье, а не на благословенной мануфактуре Йоханна Барра! Уж очень он на нас не похож.

— Пусть радуется, — отвечал первый лист, — он будет исписан всякой ерундой и забыт, кому нужна такая бумага. Мне тоже кажется, что он совсем не наш, иноземец без родимого герба. Не несет этот инородец на себе священное имя Йоханна Барра и его знаменитый герб.

— Да, — важно произнес третий лист с гербом, — нет у него ничего святого.

Меж тем легкий ветер, пометивший окрестные холмы и замки, заглянул в дом Йоханна Барра и сдул пыль с охающего дубового старика-стола. Он пригласил листки бумаги весело покружиться с ним, обещая непременно вернуть их на место.

Но ни один из гордых аристократов, увенчанных гербом, не решился покинуть родной ящик стола. Они знали, что их ждет большое будущее: только такую бумагу использовал Йоханн Барр для своих самых важных деловых писем. Они думали, что негоже им, дорогим и знатным, кружиться, как какой-то обычный сухой лист осеннего праздника уходящего тепла. И пусть многие из них залежались в глубине стола, но они не смели покинуть свой родной ящик, как бы тоскливо, темно и пыльно им там ни было.

А белый лист толстой бумаги, не имевший герба Йоханна Барра, совсем не боялся приключений и хотел увидеть мир, открывающийся за пределами родного дома, где его произвели. Он сам попросил своего нового ветреного знакомого взять его с собой в дорогу. Устал он спорить с напыщенными и глупыми листами из дорогой и тонкой бумаги, гордящимися своей девственной пустотой и происхождением.

Ветер легко приподнял белый листок бумаги, но проснувшийся старик дубовый стол прикрыл ящик и устало произнес:

— Эх ты, несмышленыш! Там, за окном, жестокий и коварный мир. А здесь — тепло и надежно. Ты же пропадешь там, размокнешь от первого же слезливого природного безобразия! Тебя порвет случайно встреченный незнакомец или проткнет неласковый лесной великан!

— Дедушка стол, — отвечал опечаленный листок белой бумаги, — ты разве забыл, как ты по ночам рассказывал мне о добрых великанах — дубах, о чудесном лесе и его магических обитателях, где ты когда-то жил. Неужели мне дано истлеть вместе с этими пустыми и напыщенными гордецами? Непригоден я для скучной деловой переписки, у меня душа странника…

Подумал старый стол, вспомнил свою молодость в неумолкающем многозвучии лесного волшебства и отпустил белого путешественника.

Полетел листок мимо удивленных листов гербовой бумаги, покружил, прощаясь со старым мудрым столом, и вылетел за окно. Он чувствовал, что расстается со старым ворчуном — столом и надменными аристократами — листами гербовой бумаги. Перед ним открывался незнакомый мир, полный чудес и приключений. Но страха не было, было огромное желание путешествовать и заполнить себя чем-то возвышенным и прекрасным. А в том, что его содержание будет прекрасным и возвышенным, белый листок не сомневался ни на секунду.

Ветер рассказывал своему новому другу о старинных саксонских замках, сквозь которые ему приходилось проскальзывать, о расцветающих коврах цветов бесконечных долин, просыпающихся от зимней спячки, о далеких вершинах высоких гор, хранящих снежное безмолвие зимнего волшебства и гордую недоступность.

Так, за легким и приятным разговором о несуразностях и прелестях европейской природы, они достигли благословенной альпийской земли. А там они нагнали золоченую карету с веселым господином, насвистывающим мелодии. В его карету и попал белый листок бумаги. И господин совсем не возражал. Он сам был путешественником и взял белый листок бумаги с собой. Так и доехали они до огромного столичного города австрийской земли — Вены.

Пока они ехали, листок познакомился с пушистой подругой веселого господина из золоченой кареты, которая привольно лежала в дорожной сумке, рядом с листком бумаги. Она кокетливо щекотала листок, рассказывая ему о вечном городе вальсов и дворцов.

А когда приехали в имперскую столицу, листок с удовольствием разрешил своей новой знакомой раскрасить себя новой мелодией веселого человека из кареты, который, как оказалось, был известным сочинителем популярных мелодий любви.

Вскоре после всей этой удивительной истории коляска Йоханна Барра, возвращавшегося из гостей, перевернулась на неровной дороге. Владелец мануфактуры выжил, но после этого случая ослаб. Его бизнес постепенно угас так же, как и сам хозяин. Горделивые листы бумаги с гербом Йоханна Барра долго оставались лежать в старом столе, сохраняя свою девственную чистоту. Потом случился пожар, который им пережить не удалось.

А белый листок бумаги с написанным на нем фрагментом музыки великого мастера волшебных вальсов стал знаменитым. За обладание им многие богатеи готовы были выложить огромные деньги. Но он так и стался в семье маэстро в память о вдохновенных минутах…

Когда утенок закончил свой рассказ, Василий задумчиво произнес:

— Прав он, этот белый листок из имперского города вальсов. Не надо бояться несуразности петляющей дороги.

— Да, непредсказуема дорога судьбы. Пойду и я, встретимся еще. Наколдую тебе карту судьбы… — важно произнес утенок Тиберий и неспешно удалился, оставив Василия в думах о суразности и предстоящей карте судьбы под названьем гороскоп.

Уже через несколько минут, когда удивленная и озадаченная фигура Василия скрылась за поворотами тропинки, ведущей на север, утенок остановился и присел передохнуть на пенек. Он неторопливо рассматривал огромные деревья, которые касались друг друга своими ветками и закрывали солнце. Казалось, что они были здесь всегда и всегда будут. Они стояли безмолвно и величаво.

Вдруг налетел безрассудный озорной восточный ветер, и кроны деревьев ожили, стали торопливо, перебивая друг друга, что-то говорить. Ветерок не унимался, и все окрестные деревья постепенно включились в разговор. И даже когда ветерок уже был далеко, деревья все говорили и говорили.

Утенок Тиберий сидел на пеньке и вспоминал свою жизнь. Ему нравилось путешествовать по далеким землям, живописным предгорьям и сонным заснеженным перевалам. Он был артистом, дарящим окружающим редкие минуты беззаботного веселья. Но теперь он думал, что хотел бы остаться в Дальнем Лесу и дарить его жителям совсем другое. Ему представлялось, что было бы здорово стать подобным этому вот ветерку, способному так легко растормошить жителей леса, рассказать им о возможном будущем, попробовать изменить их судьбу и добавить немного счастья и добра.

Он встал с пенька и хотел было направиться к своему новому жилищу, но ему неожиданно встретилась норка Анфиса, неторопливо идущая по той же тропинке. Они еще не встречались до этого, но Анфиса уже знала от меня о новом обитателе Дальнего Леса.

— Привет, — весело сказала норка, — я Анфиса.

— А я — Тиберий, буду жить в вашем лесу. Нет, скорее уже нашем. Мне тут все нравится, особенно Серебряное озеро.

— Я встретила по дороге озадаченного Василия.

— Да, я пытался рассказать ему о гороскопе. Знаешь, есть такое интересное представление о будущем и настоящем, эдакий вариант судьбы.

— Интересно ты назвал гороскоп вариантом судьбы. Это ты точно заметил. Попробуй, дело интересное. Только старайся добавлять добро в этом мире, предостерегай от ошибок, помогай всему хорошему сбыться.

— И не знаю, что тебе ответить. Добро приумножать — это звучит, конечно, красиво. Вот только я тут подумал, что если даже кто-то задумается о своей несуразной судьбе, как бы назвал это наш общий знакомый Василий, то это уже совсем неплохо.

Норка печально улыбнулась, кивнула и пошла к Серебряному озеру. Видно, не одному только утенку назначала встречи загадочная принцесса русалок.

А новый житель Дальнего Леса утенок Тиберий отправился обживать свое новое жилище и думать о жизни в лесу, полном странных персонажей. Он решил, что надо серьезно заняться гороскопами, — пожалуй, многие захотят узнать свое будущее или вариант судьбы, рассказанный магическим персонажем.

Вот только бы понять, как же это должен выглядеть гороскоп верихвоста в зените, — придется придумать что-то правдоподобное для этого хорька. Ведь будет, глупыш, верить. И пусть верит в хорошее. Как говорила норка Анфиса, если сильно поверить и ждать добра, то оно обязательно придет. Может, и права Анфиса со всем ее неожиданным пафосом, верить-то хочется…

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Встреча в пути

Серафим уже забыл, сколько времени он бежал. Горные склоны, укрытые толстыми и пушистыми белоснежными одеялами спящих покровителей стремительных снегопадов и завораживающих зимних феерий, и предгорья, зеленеющие нежданными лугами, сменялись плоскими равнинами и блюдцами зеркальных озер. Дождь дарил листьям и травам прохладу и утолял жажду. А потом и он, посланец плаксивой несуразности калейдоскопа времен, сменялся высушивающим дыханием горячего дневного светила. Сменяли друг друга природные сезоны, и только дорога по-прежнему стремительно мчалась бесконечной лентой навстречу одинокому страннику.

Серафиму казалось, что он бежит без остановки всю жизнь. От невзрачных охотников, от обжигающего дыхания холодной зимы и изнывающей противности летней жары, от непонятных тревог и вполне очевидных опасностей кочевой жизни. Он бежал за кем-то, или от кого-то. Уже давно у него не было ничего, кроме этой нескончаемой извилистой дороги. И так проходили мгновения жизни. День за днем. Месяц за месяцем. Год за годом.

Вот и в этот раз — уже смолкли выстрелы, и охотники давно решили отдохнуть и делились многословными и правдивыми историями об удивительных случаях из своей сколь бурной, столь и неправедной жизни. А Серафим все бежал и бежал.

И когда он уже почти совсем миновал лес и выскочил на поляну с вкусными ягодами, рядом с ним шлепнулась пуля, выпущенная каким-то особо нелепым охотником-неумехой. Она растеряла всю свою первоначальную стремительность и, упав на землю, зашуршала листьями и, наконец, затаилась где-то под ногами.

Серафим от неожиданности остановился и огляделся вокруг. Он вдруг обнаружил, что бежал так долго, что уже не узнавал окрестности вокруг себя. Все было каким-то странным и незнакомым: лес совсем поредел, вдали виднелись седые шапки гор.

— Ты кто? — оторопело произнес Серафим. — Чего это ты придумала зарыться в листья у моих ног? Вот ведь какая несуразность. Выходи немедленно.

— Ой, — отозвался голос из-под листьев, — даже и не знаю теперь. Потерялась я совсем: скорости нет, цели нет, да и сил тоже. А я, вообще-то говоря, и жизнь и смерть одновременно. Со мной не дружат, на меня надеются или меня боятся. А еще меня тянет на юг.

— А, так ты компас, наверное. Его все время тянет на юг.

— Да нет же, компас — это такое нервное существо с вечно дрожащей стрелкой, которое все время тянет на север. А меня — наоборот, на юг. Все просто: меня выплавили там, вот и тянет на родину.

— А меня никуда не тянет, — грустно сказал Серафим. — Вот только остановиться никак не могу. Просто бреду по свету к теплу. Так уж получилось.

— Так я тебе сама покажу, где эта сторона вечного лета расположена. Найду я южные края получше любого новомодного или гордящегося своим древним происхождением компаса.

— Вот оно как. А ты не кусаешься?

— Нет, я кусаюсь только когда лечу. А это время бесшабашной и веселой центростремительности уже давно прошло. Так что сейчас я совсем не опасная. Хочешь, я буду твоим талисманом, знаком судьбы?

— А что это такое — талисман?

— А это такая мелкая и особо полезная штучка, которая что-то напоминает или просто нравится. Считается, что она помогает в сложные моменты.

— Ну давай. Мы так странно встретились, но если ты не принесла смерть, может, ты принесешь мне новую жизнь.

— А ты, однако, философ, — произнесло существо из-под листьев. — Вот только новую жизнь я тебе не обещаю. Но в южные края я тебя определенно выведу.

— Будешь тут философом. А южные края — это хорошо, пойдем туда вместе.

Серафим тяжело вздохнул и бережно раздвинул опавшие сухие листья. Он без особого труда нашел металлическую пулю, спокойно лежавшую на земле прямо около него. А потом волк Серафим, оглядевшись вокруг, достал мешочек со всяким мелким скарбом и положил так нежданно найденную им блестящую на солнце несуразность, уставшую от своего стремительного полета.

Меж тем ветер умчался куда-то очень далеко. Наступало время обманчивого тепла, когда кажется, что все еще можно вернуть. Вот только пройдет несколько плаксивых ветреных дождей, холода отступят, и снова настанет лето. Но последние теплые дни осени могут подарить память летнего тепла и надежду на то, что за вслед за всякой, даже самой долгой зимой обязательно придет весна.

Серафим пошел дальше по тропинке, прочь от леса к подножию неизвестных ему гор, и пуля показывала ему дорогу на юг. Так и дошел он до берега моря.

На берегу он увидел в длинной лодке полусонного крота, который согласился его перевезти на другой, южный берег.

— И куда же ты все бредешь по свету, — медленно проговорил крот, налегая на весла. — От себя не убежишь. Я вот живу себе спокойно — всегда могу остаться или на том берегу, или на этом. Но мне нравится и там и здесь. Поэтому и плаваю все время между ними — берегом Сказок и берегом Надежды.

— А ты не боишься так и уснуть однажды в своей лодке, оставшись без надежды и без сказки, посередине неласкового моря?

— Так однажды и будет. Это совсем не страшно. Но я наедине со своими мыслями, где бы я ни был. Мои мысли не изменятся совсем, даже если я окажусь на крайнем юге или крайнем севере. Мой дом — эта лодка.

— Мне проще: тянет на юг, и всё.

— Знаешь, — сказал задумчиво крот, — туман постепенно уходит. Я этого и ждал. Значит, на самом деле тебя можно перевезти на Сказочный берег. В Архипелаге Сказок так принято — только немногим открывается дорога сквозь туман к сказочным берегам. Повезло тебе и твоей странной спутнице, спящей в твоем мешочке.

Так Серафим и его новый талисман оказались на самом южном острове Архипелага Сказок. А там и до Дальнего Леса совсем недалеко.

Крот замолчал и просто налегал на весла. Меж тем отступающий туман обнажил зеленый берег, который приближался с каждой минутой. Вскоре лодка причалила к пугающему своей таинственностью берегу, который ученый крот называл Сказочным.

Как только ступил Серафим на лесную тропинку, он что-то хотел сказать оставшемуся в лодке кроту. Но внезапно вернулся густой туман, в котором исчезли и лодка, и странный крот-путешественник.

Серафим раскрыл свой мешочек и достал пулю, с которой он так неожиданно встретился.

— Ну вот видишь, — радостно проговорил Серафим, — мы с тобою добрались до южного берега сказки. У нас все получится…

— Знаешь, Серафим, — звонко отозвалась пуля, — мне почему-то хочется тебе поверить. В моей жизни было мало добра, может быть, оно придет с тобой и этим лесом. Теперь уже — навсегда.

А к Серафиму пришло чувство покоя. Показалось ему, что он бежал всю жизнь именно сюда, в Дальний Лес. Поэтому, пройдя еще немного по тропинке и увидев пенек от огромного дерева на освещенной приветливым солнцем поляне, решил Серафим посидеть на этом пеньке и подумать о переменах в своей жизни.

Меж тем хорек Василий, совершая свой утренний моцион, или, проще говоря, проснувшись несказанно рано и решив поискать вдохновение под соседними кустами, важно шествовал по лесной тропинке. И тут он увидел незнакомого волка, расположившегося на пеньке и внимательно рассматривающего какой-то мелкий предмет из желтого металла.

— Ой, — невольно вырвалось у Серафима, увидевшего незнакомого хорька.

— Ой, — произнес в ответ Василий, поднимая слетевший от неожиданности с его головы малиновый берет.

— Ой-ой-ой, — повторило Лесное Эхо.

Наступила неловкая пауза, которую вскоре нарушила пуля, абсолютно лишенная трепетной и чувственной волнительности.

— Давайте знакомиться, — медленно и с особым достоинством промолвила она, — пуля охотничья. Экс-пан-сив-ная.

Никто ей не ответил. Василий совершенно не знал, что же это, вообще говоря, такое пуля и зачем она есть на белом свете. Серафим знал о пулях все, но вот последнее слово «экспансивная», произнесенное демонстративно медленно, по слогам, поставило и его в тупик.

Пауза тем временем неожиданно затянулась, став загадочной и пугающей. Удовлетворившись произведенным эффектом, пуля небрежно добавила:

— С недавних пор я в отставке. Не воюю больше. Устала я от стремительных полетов, да и дульная скорость уже, с возрастом, совсем не та. Так что работаю навигатором южных путей у одного быстроходного путешественника.

— А я и не заметил, что вас куда-то отставили, — простодушно сказал Василий, — но рад приветствовать новых персонажей в Дальнем Лесу. А вы, любезный волк, и есть тот быстроходный путешественник?

— Я и есть, — подтвердил Серафим. — Бежал, я бежал, да видно, хватит. Устал. Тихо тут у вас, и охотников не видно. А вы-то кем будете?

— Ну как вам сказать, — многозначительно произнес хорек. — Кем я буду, сказать не могу. Будущее не вижу, повышенной степени магичности не хватает у меня для этого. А пока я по-прежнему называюсь в этих местах просто Василием. Могу показать вам лес. Хорошо тут у нас, практически сказочно. Бывают, конечно, вредности повышенной степени несуразности, ну уж это как водится — в лесу ведь живем. Да и двуединая обоюдоострость жизненной парадигмы сказывается.

— Спасибо тебе, мой ученый друг, — ответила вежливо пуля. — Я, знаешь ли, сколько ни летала по свету, так и не встретила никакой парадигмы. Видно, не повезло. Только ты мне потом все равно переведи все то, что сказал со своего ученого наречия. Красиво сказал, вот бы еще и понять: что и о чем.

Серафим деликатно промолчал, хотя так ничего и не понял в обоюдоострости парадигмы. И пошли они следом за хорьком. Вековые дубы приветствовали их раскидистыми ветками, модные норки и выдры махали лапами, и даже огромный медведь попытался улыбнуться при встрече.

Серафим впервые в жизни почувствовал, что ему рады.

Так и остались они с его указывающей путь пулей в Дальнем Лесу, стали знаменитыми топографами. Пуля почти забыла, что она с юношеских лет была охотничья и экспансивная. После этого случая жизнь ее сказочно изменилась — ушла экспансия, пришло размеренное спокойствие и неожиданное умиротворение лесного уюта.

Серафим приосанился и словно покрылся ощутимым, но невидимым налетом облагораживающей учености. А к пуле, помня ее боевое прошлое, он всегда относился с истинным почтением…

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Мышонок по имени Гусь

Зима продолжала уверенно царствовать в Дальнем Лесу с какой-то особой, только ей присущей невозмутимой державностью. Все было привычно красиво, и горделивые деревья-исполины хвастались друг перед другом новыми белоснежными шубами. Вот только в тот памятный год случились особо сильные морозы, пришедшие с чужедальних лапландских холмов. Все окрестные ручьи спрятались под ледяное одеяло. Укрылась белоснежным покрывалом и сонная гладь Серебряного озера, спрятав подводное царство от любопытных глаз обитателей Дальнего Леса и его окрестностей. Русалка оказалась отрезанной от суетных жителей леса и принялась обустраивать свой подводный замок. Где-то высоко над ее головой, на поверхности засыпанного лапландскими снегами озера, превратившегося в огромную плоскую поляну, звери вовсю катались на лыжах.

Хорек Василий медленно обходил озеро и тяжело вздыхал, покачивая головой. Кататься на лыжах он не умел да и считал это занятие бессмысленным и вздорным. Он медленно переваливался с боку на бок в ожидании очередного прихода своей музы. Вот только заплутала она где-то за Кантебрийскими вершинами, в далеких и теплых краях.

Норка Анфиса, меж тем, пила малиновый чай и задумчиво смотрела в окно. Заметив Василия, находившегося в состоянии душевного томления и меланхолии, она решила задернуть занавеску и не замечать философа и народного ваятеля загогулин. «И так с утра отчаянно плохо колдуется, — размышляла Анфиса, — а тут еще этот болтун выкатился на прогулку со своими несуразностями. Это явно не к добру».

Вдруг в поле зрения Василия попал какой-то еще более мелкоформатный зверек, чем он сам. Причем зверек этот был явно не местным: он стоял невдалеке от хорька и никак не выражал своих чувств. Хорек Василий, давно привыкший к вниманию, проявляемому к нему как к неординарной творческой личности, удивился, что его появление не вызвало в зверьке никаких эмоций. «Точно не наш, явно какое-то пришлое несуразие с длиннющим хвостом», — подумал Василий с чувством особо горького внутреннего сожаления. Василий хотел что-то сказать, так, как он умел, — от всей своей творческой натуры. Но незнакомый зверек вдруг пропал из виду.

Казалось, он просто взял да и растворился в морозном воздухе без следа.

Затем что-то кольнуло хорька в левую нижнюю лапку. Василий ойкнул и услышал необычные стихи, произнесенные тоненьким голоском:

Я ступил на скользкую стезю

И по ней к тебе, хорек, скользю.

Как странна эта моя стезя,

Только вот свернуть с нее нельзя…

— Ну вот, — вырвалось у Василия, вдруг увидевшего зверька прямо перед собой, — ты кто ж такая, мышь белая на странной стезе?

— Никакая я не мышь, — ответил тоненьким голоском белоснежное существо с маленькими бегающими глазками, — и не на стезе я, а на лапках, ими и скользю.

— Нельзя говорить «скользю», нет такого слова, вообще нет.

— Это как же так, скользить, значит, можно, а говорить так нельзя?

— Конечно, это же условность диалектики бытия, — произнес Василий с умным видом. — Но об этом потом. А имя у тебя есть, скользящий?

— Я мышонок по имени Гусь. Давай познакомимся.

— Это неправильное имя. Гусь — совсем другой зверь. Пожирнее тебя будет да и в другом формате живет. Хочешь, буду звать тебя Гус — такое имя есть, и в нашем лесу никем еще не занято. Поэтому оно практически свободно. Ну а меня все называют просто — Василием.

— Глупый ты, хоть и просто Василий, — возмутился мышонок, — мне свободное имя не нужно. Тем более без окончательной мягкости и соответствующего знака мягкого на конце. Мягкость у меня не только в имени, но и в исконной природе. Мне и со своим именем совсем даже неплохо живется. Но ты особо не грусти — я добрый.

— А что это мне грустить? Я, говоря по правде, теперь грущу редко. Я ваяю.

— Бывает… Просто мыться надо чаще.

— Да ты, братец, глух. Я же сказал — ваяю, а совсем не воняю. То есть творю, выдумываю новые серии загогулин.

— Ну прости, не расслышал. Значит, творишь? Ну, это правильно, попробуй творить.

— Вот тут ты не прав, — многозначительно ответил Василий, — пробовать мне некогда, приходится творить без проб, начисто.

— Начисто? — переспросил мышонок, — ну, это здорово. Так ведь и грязи меньше. А то прикинешь, и не получится. Одна маета… И как, у тебя получается?

— Получается всегда и сразу, — спокойно ответил Василий, — такая у меня, понимаешь ли, планида. А вот грязи не надо, ее у меня практически не бывает. Я оставляю все грязное за порогом…

Потом они вместе ходили по лесу, говорили о высоком. Точнее, говорил больше Василий, а мышонок слушал и лишь изредка кивал. И забрели они в норку хорька. Мышонок, недоверчиво шевеля усами, огляделся, кашлянул, но так ничего и не прознес. На двух лавках как раз была разбросана вся его новая серия загогулин Василия. Мышонок весь внутренне содрогнулся от увиденного им налепленного безобразия, но сдержался и, собравшись с духом, даже похвалил Василия. Именно в этот момент душа народного художника, столь неравнодушная к похвале, смягчилась. Василий неожиданно проникся самыми нежными чувствами к мышонку, и они стали почти друзьями.

Под неполную бутыль березового сока Василий взялся объяснять новому другу сокровенные тайны своего ремесла. Мышонок Гусь не спорил с ним, просто часто вздыхал и просил перевести некоторые особо ученые словеса и философские пассажи Василия на простое лесное наречие. Так и прошел весь день.

А с наступлением сумерек объявил, что ему пора, и без всяких дальнейших объяснений, попрощался с Василием. Выйдя из его норки, мышонок стремительно направился в сторону западной окраины леса и через мгновение растворился где-то в самой чащобе. Хорек Василий перестал его интересовать. В конце концов, он же разрешил хорьку творить.

А где-то высоко-высоко, сидя на ленивом облаке, бог талантов и ремесел тех магических мест, рассматривая дело Василия, поставил галочку. Мышонок Гусь, помощник бога ремесел, расположившийся неподалеку на том же облаке, долго и весело пересказывал историю Василия о секретах мастерства, и его рассказ то и дело прерывался вздохами самого мышонка да раскатистым смехом бога талантов и ремесел.

Вдоволь насмеявшись, оба небожителя решили, что меньшим злом будет разрешить Василию ваять и дальше.

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Нежданное счастье

Ленивая грозовая туча, расположившись над Архипелагом Сказок, нежданно проснулась. Наверное, в тот день какая-то особая природная противность, прилетев из далеких несказочных мест, растворилась в утренней прохладе осеннего дня. Вот и настроение у тучи оказалось препротивным, ну просто до самой крайней отчаянности. Неудивительно, что туча вся как-то неосознанно расстроилась и заплакала о чем-то исконно своем, высоком и печальном. Тяжелые капли, сами не веря в нежданную радость движения, поспешили вниз. Ветер-странник, удивленный всем этим внезапно случившимся природным карнавалом несуразия, поспешил прочь. Туда, вдаль, сквозь быстро сгущающийся туманный плен, на просыпающийся от сказок таинственной и загадочной ночи материк.

Меж тем туман все больше окутывал Архипелаг Сказок. А его обитатели готовились к наступающему сезону дождей. Его ждали, но намного позднее.

Хорек Василий, который вроде бы наконец собрался в дорогу за очередным вдохновением исконного, природного свойства, с досады снял малиновый берет и бросил его в дальний угол. Не ждал он такого быстрого наступления времени мокрой стервозности. «Вдохновение приходит и уходит, — подумал Василий, — а мокнуть совсем не хочется». Творческий процесс — дело тонкое, подождет он сухой погоды. Да и случившийся внезапно туман — он тоже совсем некстати.

И лишь только одинокий скалозубый волк Никита совсем не переживал по поводу так не вовремя захныкавшей тучи. Он с вызывающим спокойствием и какой-то нездешней безмятежностью медленно и спокойно летел в сторону зияющих вершин Кантебрийских гор…

А ведь день начинался с обычной тягомотины и скуки, которая всегда приходила к Никите с очередной охотой. Никита уже давно не интересовался гонкой за обезумевшими лесными зайцами или разнокалиберными рогатыми и неуютно чувствовал себя в родной стае. А однажды, после долгого и неудачного преследования двух кантебрийских оленей, он просто вышел за пределы сумрачной чащобы. Оказалось, есть жизнь и за пределами леса. Она не была более сложной или легкой, она просто была другая. Охота, которая и раньше не особо привлекала волка, уже казалась далеким воспоминанием из прошлой жизни.

В этой новой жизни захотелось волку полетать. И не было никого, кто бы с высоты своего опыта сказал ему, что волки летать не могут. Он этого просто не знал. У него была удивительная легкость и уверенность, что все возможно. Поэтому, наверное, у Никиты все получилось.

Покружив немного над родимой чащобой, он вылетел за пределы леса и отправился в сторону далеких гор, затянутых мечтательной дымкой абсолютного колдовства нездешности.

А рядом с ним, невесело бормоча о некстати приключившемся тумане на каком-то странном, пернатом диалекте несуразности, летела серая ворона.

Озираясь по сторонам, она наконец дождалась, когда кончился лес. А потом мечтательно произнесла, внимательно вглядываясь в Никиту:

— Ты кто такой есть?

— Я волк, — привычно ответил Никита, — причем скалозубый.

— Так они же все давно вымерли, — искренне удивилась ворона. — Да и не летали они, эти волки. Они всё бегали да выли на луну. Вот и накликали беду климатическую…

— Вот видишь, — усмехнулся Никита, — все-таки не все. Иные вымерли, иные улетели от всех бед. А многие так и бегают где-то.

— Все одно, — не уступала ворона, — ты неправильный волк, иной. Это же против природы, чтобы волки летали. Это же явная несуразность.

— Сама ты несуразность. А природа — она намного мудрее и загадочнее наших представлений о ней. Просто каждый видит только то, что ему доступно.

— Ты сам-то понял, что сказал? — промолвила ворона. — Природа, она такая, какой я ее вижу. А сейчас я вижу мало, потому что туман. Вообще говоря, кто бы ты ни был, но если ты летишь, ты уже не волк. Ты, наверное, птиц.

Усмехнулся волк на редкое словечко «птиц», но ничего не ответил.

Под ними, сквозь туман, виднелась водная голубизна, казавшаяся бесконечной. Она навевала странную тоску.

— Вот ведь какая тоска, — произнес волк, — нет конца этому океану.

— Это как наша жизнь, — устало ответила ворона, — просто надо терпеть. Выбирать из двух зол менее мерзкое и противное. Не верить во всякие сказочные глупости.

— А как же сны? — спросил волк. — Мне снятся порой удивительные острова.

— Глупости это — сны и сказки, — отрезала ворона. Один романтизм: у нас, у ворон, к этой глупости строгая неприязнь. Мне, например, никогда не снятся сны. Зато просыпаться совсем не противно. Я в глупости не верю, поэтому никогда не бываю разочарованной.

Туман усиливался, и казалось, они сбились с курса. Вдруг волк почувствовал, что внизу находится остров.

— Летим вниз, там остров, — позвал волк ворону, — там и отдохнем.

— Ничего не видно.

— Я чувствую. Он мне снился вчера. Остров добрых сказок и загадочных зверей.

Они спланировали вниз, но ворона так и не увидела никакого острова. Она недовольно посмотрела на волка и полетела дальше, искать материк.

А волк опустился еще ниже и приземлился на острове. Имели эти сказочные места такое свойство — их может видеть только тот, кто не разучился верить в чудеса.

Так Никита оказался в Дальнем Лесу. Туча уже перестала плакать, но все еще пребывала в состоянии грозовой задумчивости. Никите надо было поделиться с кем-то новыми ощущениями. И ему повезло — где-то впереди он услышал хруст.

Не прошло и нескольких минут, как перед удивленным взором прилетевшего издалека волка возникло существо с огромными печальными глазами, смотревшими из-под видавшего виды малинового берета весьма сомнительной свежести. Это художник Дальнего Леса и его окрестностей с редким для сказочных мест именем Василий, скромно кажущийся со стороны обычным хорьком, решил прогуляться в поисках вдохновения. Благо мокрая стихия поутихла.

Они встретились на поляне. Вообще-то хорек Василий относился к недоверием к представителям рычащего волчьего племени. Но в этот раз необъятное и ничем не истребимое любопытство хорька Василия пересилило страх. Василий подошел поближе и, поправив берет, уже собирался изумить незнакомца каким-нибудь изящным оборотом речи, но внезапно раздался скрежет и треск из-за кустов, и из вод Серебряного озера медленно выполз крокодил по имени Фелуччио.

Слегка кивнув Василию как старому приятелю, Феллучио внимательно оглядел удивленного таким поворотом дел волка.

— Так ты и есть тот угрюмого вида волк, который кружил над озером? — спросил крокодил по имени Фелуччио. — Зря…

— Чего зря-то? — удивленно переспросил волк.

— Летал зря, — со вздохом произнес Фелуччио, — там дожди, ветра и мухи. Вот мои родственники драконы тоже летали, огонь извергали, оч-чень суетились. Ну и где они теперь? Вымерли все, начисто. А мы, крокодилы, как ползали, так и ползаем.

— А ты философ.

— Поживешь немного в наших благословенных краях, — проговорил Феллучио, — тоже философом станешь.

Он хотел еще что-то добавить, подполз поближе к волку. Но неожиданно передумал и медленно удалился обратно в озеро.

Проводив крокодила долгим печальным взглядом, хорек Василий неожиданно выпалил:

— Привет тебе, волк. Меня все зовут Василием. Как тебя к нам занесло?

— И тебе привет… суслик, — устало откликнулся волк.

— Я хорек, — поправил скалозубого волка Василий, — я покажу тебе лес. Погуляем?

— Погуляем, — неожиданно для самого себя согласился волк.

— Ты не обижайся, — миролюбиво произнес Василий, — жители у нас добродушные. В глубине своей магической души. Есть в этих местах некая несуразная приятность. Вот только не сразу она открывается.

— Поживем — увидим, — проговорил волк.

Так и пошли они, обсуждая очевидную магичность бытия, по казавшейся бесконечной лесной тропинке навстречу новым чудесам Дальнего Леса.

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Встречи в тумане, или Прощание

Надрывно скрипящее под холодными ветрами, вестниками неизбежных перемен, колесо сезонов неспешно сделало полный оборот. Все ощутимее стало проявляться освежающее дыхание осени, казавшееся поначалу почти незаметным. Долгими лунными ночами вечные странники ветры, столь непривычные к теплу и уюту, приносили на своих невидимых плечах в Архипелаг Сказок неведомого художника, который торопливо расписывал кроны деревьев причудливыми яркими красками. Это осень посылала своего верного помощника, который напоминал жителям Дальнего Леса о наступающем времени кружения в замысловатых пируэтах разноцветных листьев, времени щемящего и неизбежного прощания с теплом, но и давно ожидаемой приятности ежегодной радости вкусных ягод и плодов.

Всем бы было хорошо лето, дарящее тепло, если бы знало меру. А так, прямо какая-то природная бесшабашность. Уставший от этого душного времени года хорек Василий, уже давно не надевавший свой малиновый берет и шарф из-за невозможной жары, был рад появившейся возможности их надеть. Жара спала, но еще было тепло и уютно на лесных опушках. Хорек, прогулявшись по лесным тропинкам, пришел на берег Серебряного озера полюбоваться переливами зыбкой глади водного зеркала.

На берегу озера его встретил лишь беспокойный западный ветер из семейства Голдстрим, насвистывающий незатейливую мелодию уходящего лета. Озеро покрылось рябью волн, а сонные склоны Кантебрийских гор были уже почти полностью скрыты неизвестно откуда появившимся туманом. Василию было тревожно, с самого утра совсем не творилось. А тут еще этот противный густой туман, практически отрезавший остров от остального мира.

Не уходило чувство, что происходящие изменения в природе, неизбежный поворот к холоду, несут с собой призрак больших перемен в жизни. И первым предвестником изменяющегося мира стал новый гость, появившийся прямо из тумана. Мечущаяся душа хорька Василия, пытавшаяся найти разрешение несуразности природного калейдоскопа времен и причину случившийся паузы в его творческой лихорадке, пережила шок. Она ушла в пятки и долго-долго не возвращалась на прежнее место. Вот такое путешествие совершила душа хорька Василия в этот туманный день. Просто какая-то нежданная беда.

А все это вызвала птица весьма значительных, с точки зрения хорька, размеров, стремительно спустившаяся прямо с небес в воды озера. Через несколько секунд она вынырнула, поплыла и вышла на берег. Отряхнув перья и крякнув, птица присела на пенек.

— Ну, Василий, как живешь? — неожиданно произнесла птица, расправляя крылья. — Экий ты несуразный художник! Неужели не узнал?

Василий присмотрелся и с удивлением узнал своего давнишнего друга ежика, который превратился в птицу по имени Феликс.

— Вижу, что узнал, — проговорил Феликс.

— Как это ты — в наши края? — удивленно спросил хорек. — Ведь с самых моих именин не бывал у нас.

— Просто почувствовал, что надо вернуться. Я поживу здесь немного, до самой поздней осени, до наступления холодов. За время моих странствий по далеким странам и королевствам я как-то перестал любить зиму. Наступает время туманов, таинственная пора воспоминаний и встреч. Меня потянула в Дальний Лес какая-то непонятная тоска и желание вновь увидеть всех вас. Кто знает, что ждет нас за очередным поворотом судьбы.

— Не знаю, как там с поворотами судьбы и прочими несуразностями двуединой формулы бытия и призрачного состояния тоски, а только к вечеру нас непременно ждет норка Анфиса на чайную церемонию.

— Чай у Анфисы знатный. Надо зайти. Знаешь, скучал я по твоим несуразностям, так что пропустить чайную церемонию просто нельзя.

Через каких-то пару часов, которые текут в Архипелаге Сказок так, как им вздумается, хорек Василий, птица по имени Феликс и Анфиса сидели в просторной гостиной норки, в ее роскошном домике на берегу Серебряного озера.

На столе было разложено малиновое варенье в смешных берестяных блюдцах, и разные вкусные лесные плоды в туесках. В центре стола стоял большой фарфоровой чайник.

Восточный ветер из семейства Голдстрим, частый гость в лесных краях, принес на своих быстрых воздушных крыльях из далеких загадочных мест диковинное яство. Он назвал его мороженым под непонятным для жителей Дальнего Леса названием «Буржуй». Было оно, это мороженое, холодное, но приятное и сладкое на вкус.

Василий медленно снимал слой за слоем, меж тем как Феликс просто проткнул его клювом насквозь.

— Вот видишь, — проговорила норка Анфиса, — кто-то идет по поверхности и довольствуется доступной сладостью. А кто-то, пробиваясь в глубину, достает сладкие плоды. Дело вкуса и, конечно, характера.

— Ага, — ответил Феликс, — нравится мне срез полной сладости. А ты, норка, стала философом. Вот уж не думал, что ты повернешься в эту сторону метафизичности бытия.

— Василий помог, — ответила весело Анфиса. — Ты вот поживи в мире его несуразностей и загогулин. И не таким философом станешь. Даже без всяческой мудреной науки.

В дверях появился выдренок Константин, без которого никакая чайная церемония не казалась полной. Он услышал последние слова норки, а потому пришел в состояние удивленной растерянности. Привык Константин слышать непонятные словеса от Василия, но вылетевшая из уст Анфисы фраза немало удивила выдренка. Обдумывая, как бы достойно вписаться в общий разговор, решил Константин не мудрствовать лукаво. А он, говоря по правде, и не умел этого делать никогда. Поэтому Константин обвел взглядом всех замолкнувших любителей чайной церемонии и решил внести в общий разговор новую струю. Он стал рассказывать о своей недавней грибной одиссее.

— Скудна стала природа восточной оконечности леса, — выпалил Константин, — ну просто беда.

— Здравствуй, мой друг Константин, — с улыбкой произнес Василий. — Это как же ты так определил скудность моей любимой оконечности леса. Растолкуй уж…

— И тебе не болеть, Василий, — нисколько не смутившись, отвечал выдренок. — А скудность определилась весьма конкретно этим утром. Вот как встал я с утра, так и решил пойти по грибы.

— Эк тебя с утра-то стукнуло, — вставил свое слово Феликс.

— Грибы с утра, — продолжал Константин, — это просто душевная приятность осеннего дня. Причем день-то выдался хороший, без обычной подлой промозглости. Так вот, пошел я на восток и дошел до самой оконечности леса. Бродил я там, да так ничего и не нашел. Вот ведь какая вредность получилась.

Константин внес свежую струю в их разговор, рассказав о своем грибном приключении. И никто не хотел расстроить Константина — ведь на востоке леса грибов никогда и не было.

А потом, к ночи, пришли старый Хранитель Леса и Лесное Эхо, натрудившееся за длинный день. Оно милостиво удваивало, а порой и утраивало предсказания кукушки, повторяло всем искренне и страстно любимым их самые заветные слова.

И конечно, оно было самым благодарным слушателем несомненно правдивых историй Хранителя Леса.

Они все устроились за большим столом норки Анфисы и с вниманием слушали истории путешествий Феликса по чужеземным землям. А Лесное Эхо, по своей стародавней привычке, повторяло наиболее понравившиеся места этого правдивого рассказа.

Казалось, сама судьба собрала их вместе. Я тоже пил чай с малиновым вареньем, и странное, неожиданное и незнакомое чувство отчаянной тоски охватило меня. Мне казалось, что они пришли прощаться.

А ведь мне на самом деле уже пора было возвращаться на материк. Времена менялись, наступало время собираться в обратную дорогу. Хорошо гостить в Архипелаге Сказок, вот только жить там мне не дано. Так иногда бывает в моей жизни, когда я с отчаянной определенностью чувствую изменяющееся направление в потоке времени…

День улыбок солнца манит многих, —

И рассвет им кажется красив, —

Деловых, успешных иль убогих,

Грусть с них сточит время-абразив.

И проспят они ночное чудо —

В сумерках приходят чудеса.

Сон придет к ним странно, ниоткуда

И закроет сердце и глаза.

Ну а я, по данным от природы

Прихоти, надежде, волшебству,

Вопреки законам нашей моды

Улетаю в сказку наяву…

Поблагодарив Анфису за чай и пожелав всем добра, я покинул гостеприимный дом норки, прошелся по берегу Серебряного озера и помахал русалке с царственной короной, которую не мог не заметить. Русалка направлялась в гости к Анфисе, на малиновый чай. А мой путь лежал к подножию Кантебрийских гор.

Лодочник уже ждал меня на самой южной оконечности острова. Он всегда появлялся загадочным образом, и от него всегда веяло какой-то таинственной предопределенностью и печалью.

— Туман-то какой… — сказал я, садясь в лодку.

— Времена меняются, — устало произнес угрюмого вида старик с густой белой бородой. — Архипелаг отдаляется от вашего мира, переполненного злом. Беспокойно нам с вами…

— Мы мало изменились за последнюю тысячу лет, — неожиданно для себя сказал я. — Но людям плохо без мечты и сказок.

Старик ничего не ответил, лишь усмехнулся. Плыли молча, и сквозь туман я смотрел на медленно удаляющийся от меня берег Архипелага Сказок.

Когда мы наконец коснулись земли Кантебрийского королевства, старик загадочно посмотрел и произнес:

— Вы знаете, как найти Архипелаг Сказок…

Поднялся ветер — вот только был он холодным и незнакомым посланником лапландских земель, суровым и неразговорчивым.

Зайдя в ближайший трактир, я устроился в дальнем уголке и заказал стопку кантебрийского рома с листьями завенского кустарника. Я выбрал это место у окна для того, чтобы еще раз взглянуть на сказочные острова.

Меж тем туман усиливался, обволакивая все вокруг таинственной дымкой. Время и пространство теряли свою приземленную определенность. Весь Архипелаг Сказок становился почти невидимым с материка. Казалось, что он уплывал, растворялся в океане. Дальний Лес становился недоступным для остального мира, превращаясь в мечту или сновидение.

Увижу ли я когда-нибудь смешных, магических и просто милых обитателей Дальнего Леса, затерянного в затянутом набежавшим туманом Архипелаге Сказок? Как знать.

Я, подобно многим из земных странников, счастлив не знать будущего. Даже сквозь магический кристалл времени, подаренный мне однажды небожителями и обосновавшийся с тех пор на старом письменном столе, никак нельзя разглядеть, скоро ли закончится затянувшийся сезон туманов.

Главное, чтобы мне по-прежнему удавалось время от времени видеть далекую землю легенд и сказок сквозь пелену каждодневных забот. Чтобы удалось снять серые одежды дневных тревог и сохранить веру в чарующее волшебство невероятных историй, освещающих нашу жизнь магическим светом добра. Это просто — надо лишь верить в сказки. Попробуйте поверить в волшебство, и вам это тоже понравится…

Снимая дневные покровы извечной стервозности

рабочего дня,

Раскрашенные блеклыми цветами забот и усталости,

Я наливаю себе горький черный кофе,

Лишенный помпезности пенящегося молока,

Гламурного итальянского имени

И сладковатого убаюкивающего вкуса.

Город засыпает…

Сигнальные огни небоскребов соперничают

с вспышками звезд —

Отсветом далеких и погасших миров,

Уже который век несущих свой прощальный

нескончаемый свет…

В сумерках угасающего дня добро и зло

меняются обликами.

Начинается время чудес и превращений —

время сказочников и поэтов.

Засыпают торговцы и менялы, стражники

и царедворцы,

Добрые и злые, такие разные пешеходы…

А мне пора улетать в Мир Сказок из Мира Пешеходов.

С пустым заплечным мешком и распахнутым сердцем я покидаю нашу суетную обитель.

Я, наверно, вернусь с новыми историями.

Пока еще есть кому меня ждать в этом безумном мире, по эту сторону добра и зла, играющих нашими душами …

Content

Павел Михайлович Шмелев
Истории Дальнего Леса

День неожиданных встреч

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ Предчувствие полета, или Сказка про ежика, мечтавшего о высоком небе

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ Василий и божий дар

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ Счастье трудных дорог

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ Ночные разговоры о любви

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ Зимняя сказка о новой инсталляции Василия

ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ Время совы

ИСТОРИЯ СЕДЬМАЯ Богиня красоты Дальнего Леса

ИСТОРИЯ ВОСЬМАЯ Праздник, который всегда с тобой

ИСТОРИЯ ДЕВЯТАЯ Летняя ночная феерия

ИСТОРИЯ ДЕСЯТАЯ Вестбинская притча

ИСТОРИЯ ОДИННАДЦАТАЯ Лесное эхо и ночной страх

ИСТОРИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ Попугай Гун: трагедия выбора пути

ИСТОРИЯ ТРИНАДЦАТАЯ Песец и глухарь, или Гости с Командорских островов

ИСТОРИЯ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Сказка о Серебряном озере и странностях любви

ИСТОРИЯ ПЯТНАДЦАТАЯ Напасть Лесная

ИСТОРИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ Белка Алиса

ИСТОРИЯ СЕМНАДЦАТАЯ Розовый слоненок Кузя

ИСТОРИЯ ВОСЕМНАДЦАТАЯ Королевство Роз

ИСТОРИЯ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Пуговица-пузяка

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТАЯ Домовой, или Новый домик хорька Василия

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Странный гость, или Летний сон

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Деревенская жизнь

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Утенок

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Встреча в пути

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ Мышонок по имени Гусь

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Нежданное счастье

ИСТОРИЯ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Встречи в тумане, или Прощание