Гюнтер Гёрлих

Девочка и мальчик

1

Девочку спрашивают, как ее зовут и где она живет.

— Катрин Шуман, — говорит девочка, — Шуман с одним «н», Симон-Дахштрассе, пятый этаж. Знаете, у Варшауэр Брюкке.

— Знаю, — записывая, резко бросает регистраторша. Она, видимо, торопится, хочет идти обедать: время близится к двенадцати.

— Сколько лет? — спрашивает она.

— Четырнадцать, — отвечает Катрин Шуман, — скоро пятнадцать.

Регистраторша недоверчиво взглядывает на нее:

— Четырнадцать? Я бы дала на два больше. Уж так ты выглядишь.

«Что с ней, — думает Катрин, — я же ей ничего не сделала. Это ее работа, и я не в игрушки играть пришла… А как она ногти намалевала, лиловые. Никогда еще такого не видела».

Девочка чувствует себя несказанно усталой, даже рассердиться не в силах. В другой ситуации она бы за словом в карман не полезла.

Ей сделали укол, лекарство начинает действовать. Ей сделали даже два укола, один противостолбнячный, второй успокаивающий, чтобы уменьшить боль, как сказал врач.

Врач отнесся к ней совсем иначе, чем регистраторша, он очень осторожно снял повязку и сказал:

— Сейчас все будет хорошо, еще чуточку потерпи. Ну и рана. Как это случилось?

— Коньком, полозом, — объяснила Катрин сдавленным голосом, ей же было чертовски больно.

Но она не стонала, нет. Не в ее, Катрин Шуман, правилах сразу реветь, чуть что случилось.

Врач обработал рану и наложил новую повязку. Девочку он утешил:

— Ходите в брюках, так никто ничего не заметит. Будете слегка прихрамывать, а боль пройдет через день-два. У вас глубокая рана. Все могло кончиться значительно хуже. Полозом и кость раздробить можно. Через три дня приходите. А сейчас я пропишу вам таблетки. Вы бы поплакали, иной раз помогает.

Так с ней говорил врач. А регистраторша? Она продолжает допрос:

— Отец, мать, имена. Место работы?

— Дитер Шуман, отец. Работает в железнодорожных ремонтных мастерских у моста Варшауэр Брюкке. Маму зовут Марианна. Работает на электроламповом. На конвейере. Люминесцентные лампы. Как у вас над умывальником.

— И завод тоже у Варшауэр Брюкке, а?

— Да, на другой стороне.

— Ну вот, теперь мы знаем точно, хм, все собрались у Варшауэр Брюкке, — хмыкает регистраторша.

Катрин снова слышит раздражение в ее тоне и хотела бы спросить, почему она с ней так разговаривает. Но тут регистраторша равнодушно замечает:

— В следующий раз принеси страховое свидетельство. Его всегда нужно носить в сумке.

Регистраторша выходит из-за письменного стола и, шагнув к зеркалу, включает лампу, вплотную придвигает лицо к зеркалу, рассматривает его — она, видимо, близорука.

Катрин поднимается, но вздрагивает от боли. Прихрамывая, идет она к двери, еще раз убеждаясь, что люди бывают такие и этакие. Если в коридоре, у кабинета врача, тот мальчик ее не ждет, ей придется подумать, как добираться до дому. Хорошо бы, он не сбежал потихоньку. Нет, мальчик ждет в коридоре. Он привез ее сюда, именно ему она обязана своей раной. Но мальчик не виноват, нет, правда не виноват. Он чертил на льду дуги и петли, а Катрин загляделась. Вот оттого, что Катрин Шуман замечталась, они и столкнулись.

Мальчик, стало быть, ждет в коридоре у двери и вскакивает, когда девочка выходит из кабинета.

— Вот так да, какая же ты бледная! — удивляется он.

Но и он, мальчик, такой же бледный.

— Ладно, — отвечает Катрин, — только брюки пропали. Не починить, видно.

— Купим новые, — решительно заявляет мальчик, — чего там. Иначе зачем у моих родителей страховка!

Они стоят друг против друга и внезапно смущаются. Знакомы они всего какой-нибудь час. Столкнулись на льду, не раньше. Катрин растянулась и сразу даже ничего не почувствовала, но секунда — и ее пронзила острая боль.

Мальчик подтащил ее к борту катка. Куском бинта перевязал как смог рану, сбегал за своим мопедом и привез ее сюда, в поликлинику.

— Я отвезу тебя домой, — говорит мальчик.

На нем серо-зеленая куртка и застиранные джинсы. Белокурые волосы не слишком длинные. А глаза кажутся в эту минуту очень большими.

— Тебе куда? — спрашивает он.

— Симон-Дахштрассе. Доедешь до Карл Марке-аллее, а там до Осткройца. Я скажу тебе.

— Схожу-ка я лучше за такси. У моего мопеда плохая амортизация. Не годится для человека с раной на ноге.

— Такси? Слишком дорого.

— Чепуха. Тебе нужно домой.

— Я выдержу. Укол действует. Рана больше не болит.

— Ну, если так, — нерешительно говорит мальчик, — тогда поехали.

Наступать девочке все-таки больно, и мальчик — он озабоченно наблюдает за ней — подхватывает ее под руку, она благодарна ему за это.

Катрин опирается на руку мальчика. Капюшон его куртки трет ей щеку, и она отворачивает голову.

На улице не холодно. Падает легкий снежок, сырой, он тотчас тает на асфальте. При такой погоде ехать надо очень осторожно.

Катрин сидит, крепко ухватившись за мальчика. Со страхом поглядывает она на боковую стенку огромного грузовика, катящего почти вплотную к ним. Мальчик объезжает все выбоины, едет очень осторожно. А Катрин кричит ему в ухо, куда нужно ехать. Скоро, однако, замечает, что улицы здесь ему знакомы.

Когда они подъезжают к мосту Модерзонбрюкке, снегопад усиливается. Но Катрин вздыхает с облегчением — сейчас она будет дома, они уже едут по ее улицам. Там, где Симон-Дахштрассе упирается в Ревалерштрассе, там стоит дом, в котором она живет с тех пор, как себя помнит.

Мальчик выключает мотор, снимает шлем с головы.

— Ничего себе конец отсюда до катка, — говорит он.

— Другого катка нет, — возражает Катрин.

Ее лицо горит от ветра. Боль в ноге прошла, это действует укол. Она без труда сходит с мопеда и идет не хромая.

— Послушай, — говорит мальчик, — вот тебе мои адрес и телефон. Если что надо, звони. Мне очень жаль, правда, что так получилось.

Он протягивает Катрин записку, которую она сует в карман своей теплой куртки.

— Еще все счастливо обошлось, сказал врач. А ты парень что надо, позаботился обо мне.

— Не свинством было бы поступить иначе? — удивляется мальчик.

Вот и все, собственно говоря, сказано.

— Ну, пока. Езжай осторожнее, — предупреждает Катрин.

Она машет ему, он тоже махнул:

— Привет!

Девочка быстро идет к двери дома. Но в подъезде она прислоняется к стене: рана все-таки здорово болит.

Почему, собственно, перед мальчиком она так бодрилась? Ступенька за ступенькой осторожно ставит она больную ногу, замечая, что пятый этаж может при случае оказаться очень и очень высоко.

В сумеречной тишине квартиры Катрин сразу чувствует себя спокойнее. Включив свет в прихожей, она подходит к зеркалу. Волосы у нее намокли, растрепались, она пытается привести их в порядок. Но руки двигаются плохо, окоченели. С трудом открывает девочка «молнию» куртки — всегда-то она на одном месте цепляет. Катрин тянет, дергает и при этом невольно думает, что давно могла бы пришить новую.

Габриель принесла бы, конечно, и помогла вшить.

— А ну, давай, сестричка, — сказала бы она. — Соображай лучше, малышка.

Малышка? Всего-то у них три года разницы. Ну, почти четыре. Но Габриель уже портниха, уверенный в себе человек, быстрая, работает хорошо.

А как же зовут мальчика? Он не назвался, хлопотал о ней. И она тоже не назвала ему своего имени.

Катрин самой бы себе язык показала, такая она, кажется ей, в эту минуту безобразная. Боль опять сверлит ногу. И Катрин, прихрамывая, идет в свою комнату. Самую маленькую комнату в их квартире, часть большой, в которой она жила раньше с сестрой Габриель. Со временем, однако, совместное житье стало неудобным, Габриель старше, у нее совсем другие интересы, чем у Катрин.

Вот недавно отец и разделил их комнату, поставил стенку. Правда, стена не очень толстая. Старшая сестра любит громкую музыку, слишком громкую, считает Катрин, хотя и она не согласна с той громкостью, на которой настаивают родители. По этому поводу Габриель и родители вечно спорят. Случается, довольно громогласно, когда Габриель, бывает, повздорит с матерью.

Сестра охотно жила бы в комнатушке Йорга. Это скорее даже каморка, зато расположена она в самом начале коридора, вдали от гостиной и от спальни родителей, и сейчас пустует. Йорг, старший брат, служит в армии.

Время от времени в семье заговаривают об обмене квартиры, мать нет-нет да кинет пробный шар, размечтается о центральном отоплении и горячей воде.

Но отец всякий раз решительно возражает:

— У каждого из нас есть четыре стены. И кухня есть, и ванная. Мне до работы пять минут, тебе — десять. Разве это не огромное преимущество?

Катрин подходит к окну, его слегка припорошили гонимые ветром снежинки. Она смотрит на улицу, на голые ветки старых деревьев и вдруг видит внизу мальчика. Защитный шлем он снял и держит в руках, волосы прилипли к голове. Отсюда, сверху, он кажется ей маленьким и щуплым. Но он не такой. Она поняла это, когда сидела на мопеде, укрываясь за его спиной от ветра.

Мальчик оглядывает фасад дома, и девочка догадывается, что он ищет ее за одним из многочисленных окон. Значит, он не уехал. Хотя проводить ее наверх не решился. Сколько же он еще простоит, надеясь обнаружить ее за тем или иным окном?

Катрин отодвигает занавеску. Мальчик машет — он увидел ее. Девочка машет в ответ, прижавшись лбом и ладонями к окну, она ощущает прохладу стекла. Руки и лицо ее горят. От холодного ветра, думает она, но понимает, что не только от этого.

А мальчик — он стоит под деревом, обсыпанным снегом, — надел шлем, завел мопед и еще раз помахал, девочке. Рванув с места, он с такой скоростью мчит по поблескивающей от сырости мостовой, что Катрин пугается.

Еще минутку-другую стоит она у окна, глядя на серую зимнюю улицу, которая кажется ей вдруг какой-то совсем-совсем другой.

Катрин хотела бы называть мальчика по имени. И тут она вспоминает о записке с его адресом, бежит в прихожую, срывает с крючка куртку и находит в кармане клочок бумаги, при этом она не замечает, что куртка надает на пол: «Франк Лессов, Вильгельмру, Тульпенштрассе, 8», и номер телефона.

Теперь она знает его имя. Оно ей нравится. Франк. В ее классе был когда-то Франк, все звали его Франки.

Катрин никогда не назвала бы этого мальчика Франки, не подходит ему. Живет в районе Вильгельмру. Почти за городом, далеко отсюда. В Панкове она бывала часто, но Вильгельмру еще дальше, в стороне. Катрин кладет записку на стол, чтобы не потерять из виду.

Боль в ноге опять заметнее, она прерывает мечтания Катрин. И Катрин ложится, укладывает ногу повыше.

Неужели наступила настоящая зима? Значит, предстоит провести неделю отпуска в лесу. Этих дней Катрин всегда ждала с радостью. Отец обязательно берет этот отпуск в феврале, что бы ни случилось.

Ему нужна эта неделя отдыха, и матери тоже. Как только на дворе холодает, отец приводит в действие все рычаги, подает заявление и получает отпуск. Отца очень ценят в железнодорожных ремонтных мастерских у Варшауэр Брюкке.

Катрин следит за падающими снежниками, они стали плотнее и покрывают крыши и уходящую вдаль территорию железной дороги.

Отец тоже увидит снег и потеряет покой. Почему, однако, так равнодушно думает Катрин о поездке, которую обычно ждала с таким нетерпением, о поездке к зимнему озеру?.. Она еще раз глядит вниз, на улицу. Там рядом со своим мопедом только что стоял Франк.

Оконное стекло холодит ее лоб. Теперь бы ей посмеяться над собой. До сих пор у нее это всегда получалось, когда она хотела отделаться от навязчивых мыслей. Но сегодня ничего не получается, да она и не хочет этого.

Наконец Катрин засыпает — укол, волнение, теплая комната. А просыпается оттого, что ее будто схватили за ногу, да пребольно. Боль делается все сильнее, девочка чуть не кричит: «Отпусти меня, мне же больно».

И открывает глаза. Никто не держит ее за ногу. Над ней склонилась мать. Катрин окончательно проснулась и все вспомнила.

— Что случилось? — спрашивает мать. — Брюки у тебя порваны. Нога забинтована.

Девочка приподнимается и не может сдержать стона. Пробует осторожно повернуть ногу.

И рассказывает все матери.

— На катке? Ах ты, моя горемыка! — восклицает мать. — Кто же это мчался так бесшабашно, что разбил тебе ногу?

— Я сама виновата, — быстро отвечает Катрин, — я замечталась. Ты же знаешь, со мной бывает.

— Знаю, знаю, точно как отец. В самый неподходящий момент замечтается и все на свете забывает. У тебя жар?

Мать кладет плотную прохладную руку Катрин на лоб.

— Нет, небольшая температура, — успокаивается она и помогает дочери приподняться.

Девочка одного роста с матерью, небольшой изящной женщиной, ей еще годятся платья девичьих размеров. Катрин плотнее, она и фигурой пошла в отца.

— Ты у нас худющенькая, кожа да кости, — добродушно подшучивает иной раз отец над своей женой, — да откуда мясу быть при таком темпе жизни.

— Тебе небось толстушка нужна, а? Муж и жена — этакие невозмутимо-спокойные, вот была бы жизнь!

Отец хохочет и с нежностью смотрит на жену, в ее глазах в такие минуты так и прыгают чертики.

Мать хлопочет, старается помочь своей Катрин. Распускает в воде таблетку, стелит на кушетке чистое белье, кладет подушки, чтобы Катрин могла на них положить ногу, и помогает ей раздеться. Осторожно ощупав повязку, она качает головой:

— Ну и номер ты отколола. А виновник, он, но крайней мере, проявил внимание?

— Он подвез меня, — отвечает Катрин, — сначала в поликлинику, а потом домой.

— Что? У него машина?

— Ну, не машина. Мопед.

— Принесу-ка я сок, тебе полезно. Весело же начинаются у тебя каникулы. — Мать выходит из комнаты.

Катрин откидывается на подушку, она чувствует, что таблетка начала действовать. На столе лежит записка мальчика. Катрин закладывает ее в книгу. Вовсе незачем каждому видеть. Довольно и того, что она рассказала. Всего она не может и не хочет рассказывать. У Катрин опять такое чувство, будто случилось что-то необычайное.

В комнату входит Габриель. Она очень похожа на мать, даже повадки у них одинаковые, только полнее лицо; иной раз она кажется чуть простоватой. Отец частенько поддразнивает ее:

— Что, думать нелегко, не правда ли? Наша девочка этого не любит. Ее это утомляет.

Но Габриель не обижается. Она хорошо ладит с окружающим миром, у нее свой жизненный опыт, и только ему она доверяет. Исходя из своего опыта, она оценивает как людей, так и события.

Вот так же она отнеслась к беде, постигшей сестру.

— Катринхен, Катринхен, сегодня же первый день каникул! А кто лежит в постели с перевязанной ногой? Наша милая Катрин. Я тысячи раз хожу на каток, но со мной такого не случается.

Она садится на диван, берет брюки Катрин, разглядывает разрез, качает головой:

— Дурацкая, скажу тебе, история. Дурацкая. Залатать-то можно. Да как они будут выглядеть! Жуть.

Катрин пугается:

— Но брюки мне очень нужны. Они же у меня только с рождества. Отличные брюки.

— Отличные? Что ж, мнения на этот счет могут и не совпадать. Посмотрим-поглядим. Завтра захвачу с собой. Уж как-нибудь справимся. Эгон сделает. Ты его не знаешь еще. Стоит ему взять иголку, и она уже сама шьет. Эгону я их и подсуну. А мальчишка тот — ничего. Так-то, сестричка-малышка, ну отдыхай. Все образуется.

Габриель вскочила и умчалась с брюками. Вихрь, поднятый сестрой, утомил Катрин.

Отец возвращается домой поздно. Он входит в комнату Катрин и едва не заполняет ее, такая она маленькая. Отец вносит в дом спокойствие. Но Катрин уже успокоилась. Опять, думает она, отец задержался в своих любимых мастерских. Слишком часто он задерживается; права мама, когда иной раз досадует, что его работа так близко. Однако лучше бы не было, живи они хоть в Панкове. Отцу и такая даль не помешала бы любить свое производство.

Случается, отец с дочерью стоят на мосту Варшауэр Брюкке и смотрят вниз, на светлые рефрижераторы, которые ремонтируют в цехах. И если встречается им где-нибудь рефрижераторный поезд, отец всегда повторяет:

— Вот видишь, как мы нужны.

Сейчас отец огорчен:

— Что за фокусы ты выкидываешь!

Он легонько гладит Катрин по голове. Она, приподымаясь на локтях, говорит:

— А ты сегодня опять поздно.

— Ну, еще терпимо. Знаешь, — в голосе отца слышна надежда, — морозец-то на улице знатный.

Он не садится на диван, а берет стул.

— Н-да, наша Катя опять попала в переделку.

— Старо, уважаемый коллега Шуман, — парирует дочь.

Катя — это ей по душе, Катя — называет ее только отец. Он выговаривает это имя медленно, слегка подчеркивая.

— И долго придется тебе лежать? — спрашивает отец.

— Не знаю. Через три дня мне к врачу.

— А то ведь нам скоро ехать, — говорит отец, — похоже, зима наступила.

Еще час-другой назад Катрин и думать не могла о поездке, но теперь, когда отец здесь, жизнь в лесу представляется ей заманчивой и прекрасной, как оно всегда и было.

— Денька два-три, и нога будет в порядке, — решительно заявляет Катрин.

— Разумеется, — соглашается отец, — ведь ее хорошо лечат.

— Еще бы, доктор у меня что надо!

— А тот парнишка привез тебя домой? Порядочно поступил, — считает отец.

— Да он ничуть и не виноват, — уверяет Катрин отца.

— Если кто с кем столкнется, один никогда виноват не бывает. Знаю по несчастным случаям у нас в мастерских.

Катрин молчит. Отец хочет ей только добра. Обожает свою младшую, считает мать. Катрин могла бы этим пользоваться, но она так не поступает. Вот Габриель, та действовала бы иначе.

Тут как раз сестра входит в комнату с подносом.

— Ужин подан! — восклицает она. — Больной можно ужинать в ее комнате. А глава семьи — пожалуйте к столу. Матушка уже ударила в набат.

Отец аккуратно ставит стул на место. И Катрин, когда он проходит мимо, вдыхает знакомый запах машинного масла и металла.

Габриель водружает поднос на табуретку:

— Высокородная принцесса, извольте откушать.

Приятно, когда тебя балуют.

Катрин придвигает — табуретку. Габриель, уже стоя в дверях, спрашивает:

— А этот паренек, он симпатичный?

Катрин поднимает глаза:

— А ты, если б ревела, успела разглядеть?

— Но ты же не все время ревела, — замечает Габриель.

— Не все, конечно, — соглашается Катрин.

— Так симпатичный, да?

— Что ты понимаешь под «симпатичный»? Такой, как Винфрид?

— Винфрид? Теперь уже не симпатичный. Был симпатичным, когда со мной дружил.

— Ах вот от чего у тебя все зависит.

— Он высокий или низенький?

— Высокий. И на мопеде здорово гоняет.

Сестра довольна, улыбается:

— Ну вот видишь, чего-чего только ты не знаешь об этом молодом человеке! — И Габриель исчезает.

А мальчик снова занимает все мысли Катрин…

2

В квартире полная тишина, все ушли рано из дому. Такие дни во время каникул Катрин очень любит. Но она слишком непоседлива, чтобы лежать спокойно в постели. Нога больше не болит, только при каком-нибудь быстром движении рана напоминает о себе.

Девочка убирает свою комнату, между делом ест приготовленный матерью завтрак, включает радио, хотя не слушает, что там говорят. Даже популярную песенку не удостаивает она своим вниманием.

Катрин ждет Франка, пусть даже самой себе она не хочет в этом признаться. И когда примерно в полдень звенит звонок, она твердо знает, что это он. Но она не спешит, ждет второго звонка, кладет книгу на стол и медленно идет к входной двери.

Франк стоит на лестничной площадке и разворачивает из бумаги букет.

— А, это ты, — говорит Катрин.

— Хотел узнать, как ты себя чувствуешь, — отвечает он и подает ей красные и белые гвоздики.

— Они не замерзли?

— Я их завернул в плотную бумагу, — объясняет Франк.

— Заходи, — приглашает Катрин и отходит от двери.

На мгновение она смутилась. Никогда еще не получала она цветов от мальчиков.

Оливково-зеленая куртка Франка отсырела, и волосы тоже, а раз в руках у него нет шлема, значит, догадывается Катрин, он не на мопеде.

— И зачем только у тебя капюшон на куртке, — укоризненно говорит Катрин, замечая, что тон ее смахивает на материнский, когда мать сердится на легкомыслие дочки. Но девочка говорит еще наставительней: — Ты же можешь простудиться при такой погоде.

— Да я совсем немного шел пешком, — возражает Франк. — Возьмешь бумагу?

С самого раннего утра Катрин думала о мальчике, надеялась, что он придет. А вот теперь не знает, что сказать.

Франк вешает куртку на вешалку. В белом обтягивающем свитере он выглядит очень хорошо.

— Иди в мою комнату, — говорит наконец Катрин, — прямо по коридору.

Катрин нашла вазу. Гвоздики надо бы обрезать, как делает всегда мама. И она так сделает, когда уйдет Франк. Но Катрин вовсе не хочет, чтобы он скоро ушел.

В прихожей она глянула на себя в зеркало: на лице у нее выступили красные пятна, точно у нее жар; да и нога опять болит.

Когда Катрин входит с цветами в комнату, Франк стоит у окна, смотрит на улицу.

— Хочешь чаю? — спрашивает Катрин.

— Здесь ты вчера стояла, — говорит Франк. — Да, чай я люблю, особенно холодный.

— Вот и хорошо, сейчас заварю.

— Не хочу тебя затруднять, я просто беспокоился, как ты тут.

— Уже куда лучше. Врач был что надо. — Катрин идет в кухню, от волнения хромая, и кричит: — Включи радио, если хочешь.

Она ставит воду. А что делать, пока не закипела вода? И где чай?

Девочка еще раз глянула на себя в зеркало: ага, пятна бледнеют. Она успокаивается. Еще больше успокаивает ее музыка, которая доносится из ее комнаты.

Да что такого стряслось? Мальчик, которого зовут Франк Лессов, сидит у нее в комнате и ждет чаю. Он принес ей цветы и тревожится за нее. Все нормально.

Но вот что она все время думала о том, придет ли он, не так уж нормально. Или все-таки?

Чайник свистит, вода закипела. Чай готов.

А где же печенье? Габриель сладкоежка, у нее в комнате наверняка есть.

Теперь Катрин все приготовила, чтобы угостить гостя. Волнение улеглось. Когда она наливает чай, рука не дрожит.

Франк двумя руками обхватил чашку и внимательно смотрит на Катрин.

— Можно мне закурить? — спрашивает он.

Катрин вскакивает и приносит из комнаты Габриель пепельницу.

Франк выкладывает на стол смятую пачку сигарет и маленькую зажигалку.

— Электронная? — спрашивает Катрин.

— Да. Очень надежная. Отец привез из Англии.

— Из Англии?

— Да, мой старик время от времени ездит по белу свету.

Франк предлагает сигарету Катрин.

— Я не курю, — говорит Катрин и, чувствуя, что краснеет, злится на себя.

— Ну, ты какое-то исключение, — удивляется Франк.

В ее классе она никакое не исключение. Одни еще не курят, другие уже не курят. Может, все дело в том, что они побаиваются насмешек учителя физкультуры: «Курить — труда не составляет, уважаемые господа. А вот не курить — составляет», — любит он повторять.

— Я только одну выкурю, — заверяет Франк.

Он откинулся на спинку стула, дым от сигареты тянется через стол и смешивается с паром, который поднимается из чашек.

— А чай вкусный? — спрашивает девочка.

— Отличный, — уверяет Франк. — У нас, когда мы садимся нить чай, затевается настоящее священнодействие. Отец сначала обливает чаинки, чтобы они распрямились, а потом еще долго колдует. И чашки ставят из тонкого-претонкого фарфора. Отец, когда заваривает чай, весь преображается.

Катрин бросает взгляд на свои чашки: нет, они не из тонкого-претонкого фарфора. И священнодействия никакого у них не происходит, когда они заваривают чай.

— Я ведь не знаю даже, как тебя зовут, — говорит Франк.

— Катрин.

— Красивое имя. Меня зовут Франк, ты уже знаешь. Я тебе написал тогда.

— Да, Франк из Вильгельмру. Там я еще никогда не была.

— Да, это далековато. Но у нас хорошо. Когда нога заживет, приезжай ко мне в гости.

Катрин не отвечает.

Франк тщательно тушит сигарету, оглядывается вокруг:

— Уютная у тебя комната.

— Тесноватая, — откликается девочка.

— А сколько вас в семье? Чем занимаются твои родные? — интересуется мальчик.

Подробно, точно ждала его вопроса, рассказывает девочка о своей семье: о матери и отце, об отсутствующем брате Йорге и сестре Габриели. Катрин сама удивляется, откуда у нее такая словоохотливость и как это она так обстоятельно все расписывает этому все-таки незнакомому мальчику. Франк внимательно слушает и не спускает с Катрин глаз. Она обрывает свой рассказ на полуслове:

— Тебе, наверное, чертовски все это скучно.

— Наоборот, — заверяет он.

— Ну, больше рассказывать нечего.

Катрин наливает еще чаю и чувствует, как колотится у нее сердце, по винит в этом крепкий чай.

— Вас, значит, в квартире пятеро, — задумчиво говорит Франк, — а нас всего трое.

— У тебя ни брата, ни сестры нет?

— Нет. Вернее, дома нет. У отца вообще-то есть еще ребенок, но он за него только платит.

Франк нервно хватает сигареты, но тут же кладет пачку обратно. У него тонкие, ухоженные руки.

— Выкури еще одну, — предлагает Катрин.

— Нет, — говорит он, — я сказал: только одну.

— Тебе же хотелось.

— Да. Но ты не думай, что я слабовольный.

— Ух какой снег! — восклицает Катрин и показывает на окно.

— Опять убирать придется, это моя обязанность, — говорит уныло Франк.

— Убирать снег?

— Так ведь у нас в Вильгельмру свой дом.

— Хочешь конфету?

— Спасибо, нет. — Он наклоняется вперед и с сомнением спрашивает: — А рана что, больше не болит?

— Чуть-чуть, не стоит и говорить о ней. Расскажи лучше о себе. Я же о тебе ничего не знаю.

— Обо мне? Обо мне и моих родственниках рассказывать почти нечего. Я учусь в полной средней.

Осенью пойду в двенадцатый класс, но мне скучно. В школе, конечно. А вообще-то есть кое-что, что меня интересует. Мой отец, он конструктор на металлургическом заводе в Вильгельмру, руководит исследовательским отделом. Этим объясняются его частые поездки. Он создал себе собственный мир и считает, что этот мир наилучший из всех возможных; его очень удивляет, когда я с ним в чем-то не соглашаюсь. А моя мать? О, она милейшая женщина. Дом у нас довольно большой, и ей целый день приходится хлопотать. Любопытно, как тебе у нас понравится, когда ты ко мне приедешь.

Внезапно он замолкает, улыбается, как кажется Катрин, неуверенно и смущенно.

— В школе тебе скучно? Зачем же ты учишься в полной?

— Успеваемость была хорошая. Вот и решили, что я пойду по стопам отца. А я математику и технику не очень-то жалую.

— Я тоже поступлю в полную, если все будет в порядке, — говорит Катрин.

— Есть у тебя еще чашка чаю? — спрашивает Франк.

Катрин торопится налить ему чаю и, когда склоняется над столом, замечает у него на лбу и на носу крошечные капельки пота.

Она собралась было предложить: «Да сними свитер, если тебе так жарко», — но в последнюю секунду промолчала, слишком уж бесцеремонным показалось ей такое предложение.

Катрин с восхищением смотрит на Франка, а тот спокойно пьет чай, и мысли его, кажется, витают где-то далеко-далеко.

Внезапно он говорит:

— Ну, я вижу, чувствуешь ты себя сносно. Теперь мне пора, а ты отдыхай.

Когда Франк поднимается, Катрин очень хочет сказать ему: оставайся, у меня никаких дел, я ничуть не устала. Но она только кивает и тоже поднимается.

— Хорошо, что ты зашел, — прощаясь, говорит Катрин.

— Пока, — прощается и Франк, — адрес мой у тебя есть, и номер телефона я тебе записал. Позвони как-нибудь и не пугайся, если подойдет мама.

Он протягивает ей руку:

— Выздоравливай скорее!

— Пока, — тихо отвечает Катрин.

Она слышит его торопливые шаги по лестнице, возвращается к себе в комнату и поднимает занавеску. Щеки ее пылают.

Франк, сунув руки глубоко в карманы, пересекает улицу, смотрит наверх, обнаруживает Катрин у окна и кивает ей. Капюшон он и теперь не натянул на голову. Катрин четкими жестами советует ему накинуть капюшон. Поначалу он не понимает, чего она хочет, а потом смеется и следует ее совету.

Но вот он исчез за углом. Обернулся еще раз? Разобрать трудно. Еще минуту-другую назад он сидел вон там, в кресле. И чашка его еще стоит, как он ее поставил на блюдце. А в пепельнице лежит его окурок.

Катрин обрезает стебли гвоздик, подбирает другую вазу и ставит цветы на шкафчик у окна. Теперь с кушетки ей будет хорошо виден букет.

Но, присев на кушетку, Катрин не знает, чем ей заняться. Обычно она не ломает над этим голову. Вот на книжной полке лежат книги, которые она еще не читала. А каникулы самое удобное время для чтения. Сегодня, однако, ей не хватает душевного покоя, чтобы читать. Она включает приемник, но батарейки сели, музыку едва слышно. И она выключает приемник. Хотя тишина ей тоже не по сердцу.

Самое сейчас лучшее, думает Катрин, это гулять по улицам, подставив лицо холодному ветру и летящим снежникам. Да вот нога в ее походе участия принять не может. Ох, с ума сойти. Но сидеть сложа руки, глядеть в окошко и вспоминать Франка — нет, это не по ней. И Катрин решает убрать квартиру. Никто ей этого не поручал, уборка предусмотрена только в конце недели.

Так у Катрин во второй день зимних каникул неожиданно хлопот полный рот. Время от времени ей все-таки приходится отдыхать и укладывать ногу на подушки. Тогда ее мысли витают там, где ей бы не хотелось, чтобы они витали. Больше всего ей хочется спуститься к телефону-автомату и набрать номер в Вильгельмру. Можно ведь положить трубку, услышав голос его матери. А подошел бы Франк, ей пришлось бы объяснять свой звонок или просто сказать: большое спасибо еще раз за цветы. Или: хорошо, что ты навестил меня. Или: можешь завтра опять заглянуть, я буду рада.

Но автомат наверняка испорчен. Это бывает довольно часто, к великому неудовольствию матери; она все уши отцу прожужжала, чтобы он подал заявление на телефон.

Отец всегда терпеливо ее выслушивает, а потом говорит:

— Можешь подать заявление, Марианна. Только я не знаю, зачем тебе телефон.

— Он не знает, зачем людям телефон! Да быть того не может! Ты живешь словно в средневековье.

— Ладно, пусть я живу в средневековье, — добродушно отвечает отец.

До сих пор вопрос о телефоне не очень-то трогал Катрин, но сегодня аппарат пригодился бы ей.

А может, и нет. Слишком велико было бы искушение набрать номер в Вильгельмру.

Вечером собирается вся семья, тишине конец. На этот раз первым приходит отец, что совсем необычно. Он тотчас объясняет дочери:

— Иду в Дом спорта. Куплю приличную удочку. Пора.

У отца на повестке дня — подледный лов. Катрин знает: отец в мыслях уже готовится к поездке в их загородный домик и к замерзшему озеру.

— Как поживает твоя нога?

Катрин отвечает не сразу:

— Трудно сказать. Только вчера все случилось. Если не двигать ногой много, так сносно.

Днем, около полудня, она говорила Франку совсем другое. К тому же она часа два хозяйничала в квартире.

— До субботы еще не один день, поправишься к тому времени.

— Надеюсь, погода удержится, — откликается Катрин.

— Настоящие морозы впереди. Я разговаривал с одним коллегой, его жена командует погодой. Долговременный прогноз: антициклон с востока. А это значит — сухой мороз.

— Ох уж эти командиры, — говорит девочка, — как же часто они ошибаются.

— Ошибки иной раз у них бывают, но чаще все-таки сбывается, что предскажут, — защищает отец мастеров погоды, и Катрин замечает, как он рад предстоящей неделе в загородном домике. — Когда тебе к врачу?

— Послезавтра.

— Отпроситься мне на часок?

— Да что ты, — поспешно отвечает Катрин, — у меня время есть. Не нужно, я доберусь.

Может ведь случиться, что послезавтра у их двери будет стоять Франк, чтобы проводить ее к врачу, если, конечно, он не забыл. А то, пожалуй, он и завтра зайдет.

— Так я пошел. — Отец оглядывает комнату: — А у тебя, дочка, уютно. Тебе что-нибудь купить? Может, книгу?

— Не нужно, — отвечает девочка, — у меня есть что читать.

Она прослеживает взгляд отца, направленный на маленький шкафчик. Чудесные красные и белые гвоздики нельзя не заметить. Но отец, может, их и заметил, да ни о чем при этом не подумал. Все его мысли сейчас в лесу, и он наверняка рассчитывает, что ледяной покров на озере в ближайшие ночи укрепится.

— Тебе нужны новые перчатки, — говорит отец, — твои тонюсенькие штуковины годятся разве что для холодного лета.

— Ну, не такие уж они тоненькие, — возражает Катрин.

— Я куплю тебе варежки, такие, как у тебя уже были раньше, — белые с красными горошинами.

Катрин вспомнила, что к тем варежкам носила подходящую шапочку с помпоном, тоже белую в красный горошек.

Отец уходит — широким шагом, тяжело ступая, пойдет он по мосту Варшауэр Брюкке, прямехонько к Дому спорта. Он не посмотрит ни налево, ни направо, витрины с товарами не привлекают его внимания. Мать каждый раз огорчается.

— Да не мчись ты так, Дитер! — восклицает она. — Я хочу, раз уж оказалась на этой улице, посмотреть витрины.

Тогда отец послушно останавливается и вполуха слушает, что говорит ему жена. Его больше интересует уличное движение и марки автомашин. Причем последнее интересует отца чисто теоретически, о собственной машине он, к великому сожалению всей семьи, и не думает.

— Машина? Украденное время и покой. Бог мой, знаю я этих автолюбителей, — говорит он многозначительно.

Жена не раз и не два доказывала ему, что они давно могли бы иметь машину. Но очень энергично и она не хлопочет о покупке, слишком любит она красивые платья и многое другое в таком роде. И это явно по душе ее Дитеру. Настойчивее всех требует машину Габриель.

— Уж ты-то какую-никакую игрушку на колесах получишь. Ты — наверняка, — всегда отвечает ей отец.

Отец купит удочку, и тогда у него наберется их ровно десяток. Каждая удочка для него — что-то особенное. Но различает их только отец, он знает толк в удочках, да еще Катрин он посвятил в тайны рыболовного спорта.

У Катрин хватает нужного для этого спорта терпения, у нее это, конечно, от отца, остальным членам семействе этого здорово недостает.

Девочка мысленно ясно представляет себе, как отец, торопливо проходя по отделам Дома спорта, выбирает самые толстые варежки для дочки. Она порой дружески подсмеивается над отцом, над той или иной его привычкой, или, как говорит мать, причудой.

Прежде Катрин каждый год радовалась, что они проведут неделю зимой на озере, рада была и самой поездке — на электричке, потом на автобусе, рада была провести несколько дней и вечеров в теплом домике, этом отцовском сокровище, в который он вложил немало своих сил и свободного времени.

Но почему на этот раз все выглядит совсем иначе, почему не ощущает она той привычной радости? Да ведь если Франк неожиданно заглянет, как сегодня, а ее нет — что тогда?

Мать не снимает пальто, ей нужно сейчас же уходить к портнихе. Наскоро разгладив рукой скатерть на столе, она спрашивает:

— Как провела день?

— Ничего, — отвечает Катрин.

— Отец приходил?

— Сразу ушел. В Дом спорта.

— В Дом спорта? Удочку покупать, да? Ну, сумасшедший! — восклицает мать.

— А когда папа собирается ехать? — спрашивает Катрин.

— В субботу. По крайней мере, так он сказал. И я попытаюсь освободиться на эту неделю. Но ты же его знаешь. Эта неделя священна. Тут уж ничего не поделаешь. Обо всем на свете с ним можно договориться, но об этой неделе зимой — исключено.

В субботу, значит, думает Катрин. А что неделя эта священна, и она хорошо знает.

Мать уходит и тоже не замечает цветов.

Как чаще всего бывает, она торопится; но внезапно возвращается.

— Это ты убрала квартиру?

— Немножко.

— Мило с твоей стороны, но ты больше этого не делай. Нога нуждается в покое. Помни о субботе.

— Целый день лежать скучно.

— Читай. Ты же никогда раньше не скучала.

— Нельзя всегда читать, — говорит девочка.

— Ужинать будем все вместе. Скажи Габриеле, чтоб накрывала на стол. Все уже готово.

— И я могу накрыть.

— А ты лежи на кушетке. Слышишь!

По когда мать ушла, Катрин встает и тут же чувствует боль. Она выдвигает вазу на шкафчике вперед, чтобы свет лучше падал на цветы.

Мать не заметила цветы, у нее в голове портниха. Интересно, что она себе теперь шьет? Речь шла о костюме. Целыми вечерами перелистывала она модные журналы, а Габриель неутомимо давала ей советы по части моды. Удивительно, но мать очень редко просит Габриель сшить ей что-нибудь. Может, она и права, а то начались бы пренеприятные споры и волнения. Мать и Габриель во многом слишком похожи.

Габриель тотчас увидела цветы и, высоко подняв брови, удивленно разглядывает свою маленькую сестренку.

— От него?

— Да.

— Прекрасный букет.

— Заходил узнать, как я себя чувствую.

— Понятно, чего же еще!

— Привет тебе от мамы, готовь ужин.

— А чем же он занимается, если днем свободен?

— Учится в школе.

— В школе?

— В одиннадцатом классе.

— Ну и ну. У меня тоже был когда-то такой мальчик.

— Знаю. Влюблен был в тебя по уши. А когда ты бросила его, нос повесил.

— Как твоего-то зовут?

— Франк.

— Франка у меня еще не было, — говорит Габриель.

Она задумалась. Думает о Франке, с которым не знакома? Катрин как-то вдруг бессознательно чувствует, что сестра может стать опасной. Что же делать? Следить? За кем следить? За Франком, который пришел просто потому, что хорошо воспитан?

А Габриель, вот поистине человек настроения, думает уже только об ужине. Сейчас сотворит что-нибудь такое-этакое. Когда родители вернутся, они еще на лестнице это заметят. Габриель хочет закатать бутерброды с колбасой в сыр и запечь их, на пряности она не поскупится. Катрин слышит, как сестра возится на кухне, при этом весело, с какими-то хриплыми переливами напевая. Время от времени Габриель мечтает стать звездой эстрады, исполнительницей шлягеров. У нее и фигура, и манера держать себя — классные, а самоуверенности хоть отбавляй. Только вот голосок подкачал.

Как-то отец сказал:

— У нас в мастерских есть пила, до чего же она прекрасно и пронзительно визжит.

Габриель смертельно обиделась.

Сейчас она с подъемом хлопочет на кухне, а между делом забежав в комнату Катрин, глянула на цветы, поправила букет. Выходя, она бросает:

— Твой мальчик, кажется, о’кей.

Катрин думает: мой мальчик? Чушь. А впрочем…

Нет, это чушь. Не годится себе такое воображать.

3

Сомнения последних дней рассеялись. Минута в минуту стоит Франк у дверей квартиры, он запомнил время, когда Катрин нужно к врачу. Ей остается только натянуть куртку. Девочка проворно одевается в прихожей, освещенной слабым солнечным светом.

— Нога, видно, уже в полном порядке? — интересуется Франк.

Катрин чувствует, что он испытывает облегчение. Но она не хочет, чтобы все уже было в полном порядке. Она твердо решила сказать врачу, что ходить ей еще трудно. Ведь послезавтра она с отцом и матерью должна ехать в загородный домик.

Франк, кажется, повеселел, и она старается не думать об отъезде.

— На улице холодно? — спрашивает она.

— Отличная погода, — отвечает Франк, — по радио опять предсказали снег.

— А я думала, ты забыл, что мне сегодня к врачу.

— Как же я мог забыть? — удивляется Франк. — Хоть так, хоть этак, а не мог я этого забыть.

Чудно сказано, Катрин его слова еще обдумает. Она закрывает дверь комнаты, разом обрезав солнечные дорожки в прихожей. И на входной двери видит тень франка. Он кажется ей сегодня выше, чем позавчера. Возможно, он просто высоко поднял плечи. На лестнице он пропускает ее вперед и внимательно приглядывается к ее походке.

— По утрам всегда лучше, — говорит она.

— Поддержать тебя?

— Да я же не бабка.

Он пожимает плечами.

— Знаю.

Катрин жалеет, что сказала так. Он ведь хотел ей помочь. И ей было бы приятно.

Поэтому Катрин быстро спускается с лестницы. Но на последней ступеньке у нее подворачивается нога, и она хватается за перила. Ногу пронзает сильная боль.

— Всегда и во всем надо знать меру, — говорит Франк, берет ее под руку и больше не выпускает. Он держит сильно и в то же время бережно.

Яркий свет на улице слепит глаза. Свежевыпавший снег сверкает, у тротуаров уже высятся маленькие снежные кучки. Все вокруг еще белым-бело.

Катрин вдыхает морозный воздух и, прикрыв на мгновение глаза, опять широко их открывает. Прекрасный зимний день.

— Сегодня я на машине, — говорит Франк, — вон она, напротив.

— Как так? — удивляется Катрин.

— Отец меня выручает, — объясняет Франк, — ему все равно нужно в город на совещание.

— Нет, это невозможно, — отказывается Катрин, — у нас есть еще время. Доедем на трамвае.

— Пошли, пошли, — зовет Франк, — а то мой старик вечно спешит.

— Слушай, мне бы не хотелось, — просит Катрин.

Но Франк берет ее руку и тянет за собой. Она слегка сопротивляется. На другой стороне улицы стоит с включенным мотором темно-синяя «Лада». Одно боковое стекло опущено, из него на них смотрит владелец машины: продолговатое лицо, густые темные волосы, в которых пробивается седина.

Катрин все это отмечает про себя, улавливает также равнодушный, как ей кажется, взгляд, которым господин Лессов — отец Франка — ее разглядывает. Зачем только Франк приехал с отцом?

Франк открывает заднюю дверцу.

— Залезай, — приглашает он, — и вытяни ногу. Я сяду вперед.

Господин Лессов оборачивается:

— Так это тебя сбил он с ног?

Девочка, с трудом усаживаясь в машину, не отвечает, но господин Лессов, видимо, и не ждет ответа.

Франк садится рядом с отцом, тот гасит сигарету, складывает свои бумаги и сует их в кожаную папку.

— Я не знала, что Франк вас побеспокоил, — говорит Катрин.

Отец Франка смеется:

— Значит, сюрприз удался. Ведь своих детей человек любит. — Он бросает испытующий взгляд на Катрин. — У тебя побелели щеки. Если тебе станет плохо, сразу скажи. И тут же выходи из машины.

— Нет, нет, я хорошо себя чувствую, — уверяет Катрин.

— Ну, с богом, — говорит господин Лессов.

Машина повернула на середину улицы, набирает скорость. Отец Франка уверенно ведет ее по скользкому от снега асфальту. В машине тепло. Катрин сидит, наклонившись вперед, судорожно напрягая ногу.

Франк оглядывается на нее.

— Да ты откинься на спинку. Или с ногой не справишься?

Девочка откидывается на мягкую спинку сиденья. Франк ободряюще улыбается ей. Она тоже пытается улыбнуться, но ей кажется, что она скорчила гримасу. У нее какое-то странное состояние, она сама себя находит смешной. Что с ней стряслось? Неужели она от смущения ведет себя как глупая гусыня? Почему бы отцу Франка и не отвезти ее к врачу?

Катрин рассматривает в зеркале заднего вида господина Лессова, точнее говоря, она видит только глаза его и лоб. Глаза смотрят строго, быстро на все реагируют. Над переносицей две глубокие складки. Похож Франк на отца? Катрин этого определить не может, по крайней мере глядя в зеркало.

На перекрестке господин Лессов ядовито роняет: зеленая волна, мол, замечательное изобретение транспортной техники, но рассчитывать на разум граждан-водителей зачастую не приходится, они едут либо слишком быстро, либо слишком медленно, и то и другое обесценивает зеленую волну.

— Вообще это сложная проблема, — считает господин Лессов, — внедрение современной техники — одна сторона медали, а воспитание технической культуры у людей, как я бы это назвал, другая, и это воспитание, к сожалению, еще весьма неважное. Да, весьма и весьма.

В таком духе ведут разговор отец с сыном. Существуют, оказывается, различные мнения о том, с каким ускорением трогать с места машины определенных марок, а также о расходе бензина.

Во всем этом Катрин, можно сказать, ничего не смыслит, она смотрит в окно на улицу и убеждается в том, что точка зрения водителя резко отличается от точки зрения пешехода.

Когда Катрин стоит на краю тротуара и глядит на проезжающие мимо машины, ей кажется, что машины — это какие-то жестяные клетки, в которые втиснуты люди. Наоборот, сидя в машине, все видишь в другом свете. Это ты проскакиваешь мимо людей, что стоят на краю тротуара, и все расстояния сокращаются. Создастся впечатление, что ты в чем-то превосходишь эти неуклюжие, остающиеся за стеклом существа.

«Лада» останавливается у поликлиники.

Франк выскакивает из машины, открывает заднюю дверцу.

Господин Лессов оборачивается:

— Ну вот у тебя опять появился румянец. Может, тебе просто было холодно. Я включил отопление.

— Большое спасибо, что подвезли меня, — благодарит Катрин.

— Всего хорошего, поскорей выздоравливай.

Господин Лессов легонько пожимает ей руку — может, боится сжать сильнее? И сразу снова берется за руль.

Катрин старается побыстрей выбраться из машины. Не хочет задерживать господина Лессова: времени у него мало и оно высоко ценится. Франк помогает ей, а потом осторожно закрывает дверцу и машет отцу, девочка тоже машет.

Господин Лессов ловко подстраивается к веренице машин, и его «Лада» быстро удаляется. Катрин поправляет шарф, одергивает куртку.

— Ведь удобнее же, чем на мопеде или в трамвае, — говорит Франк.

— Да, видно, машины ваш пунктик, твой и твоего отца.

Франк улыбается:

— О машинах мы можем говорить часами. Если же речь пойдет о чем-то другом, все будет иначе.

Катрин без его помощи поднимается по ступенькам в поликлинику.

— Я подожду на улице, — говорит Франк, достает из кармана пачку сигарет и, устроившись на перилах, болтает ногами.

— Ты тут замерзнешь, — остерегает его Катрин.

— Будешь долго, так зайду внутрь. Не переношу запаха в поликлинике. — Он закуривает сигарету. — Иди лечись.

Катрин входит в здание. А хорошо, что тебя кто-то ждет. Раньше, когда она ходила к врачу, с ней всегда были мать или отец.

Неприветливая регистраторша, та же, что была позавчера, не обращает никакого внимания на Катрин. Сегодня не нужно ни в чем разбираться и ничего записывать. Сидя очень прямо на своей табуретке, она стучит на машинке. А Катрин входит в кабинет врача и точно знает, чем должен кончиться ее визит. Следующую неделю ей необходимо еще поберечься, пусть врач удостоверит, что ей следует избегать всяких ненужных нагрузок. И все-таки к врачу Катрин подходит обычной своей походкой, боли ведь она не испытывает.

— Очень, очень рад. Вы больше не хромаете. Прекрасно. Давайте-ка глянем на рану.

Врач снимает повязку. Довольно неприятная процедура. Катрин едва не застонала и без всякого труда могла бы осуществить свой замысел — не создавать благоприятного впечатления.

Но она стискивает зубы и не стонет. Молодой врач внимательно осматривает рану.

— Порядок, полный порядок, — устанавливает он, — процесс заживления уже начался.

Катрин это и сама видит.

— Мы наложим сегодня легкую повязку. Но перенапрягать ногу вам не следует.

Катрин согласно кивает и благодарит. Последние слова врача она передаст дома, она подчеркнет их. «Ну что ж, возьмем такси, — скажет отец, — сорок марок у нас найдутся». А если она предупредит, что должна на следующей неделе к врачу? «В деревне тоже есть врач, — ответит отец. — Там тебе мигом наложат свежую повязку. Ты же знаешь доктора Мейзеля».

Увы, молодой врач ни слова не сказал о том, что ей нужно показаться еще раз. Может, он просто забыл; сестра доложила ему о больном, которому требуется срочная помощь.

Франк удивлен, что она так быстро вышла.

— Дела как будто идут неплохо, — говорит он.

— Да, неплохо.

— А ты и не рада вовсе, — удивляется Франк.

— Нет, рада, — говорит Катрин и думает об отъезде в домик, о долгой неделе, когда ее не будет в городе.

— Я знаю здесь кафе-мороженое, — говорит Франк, — и приглашаю тебя.

Девочка согласна. Но с трудом подавляет уныние. Что о ней подумает Франк? Сочтет, пожалуй, кривлякой.

Кафе-мороженое находится неподалеку, на Карл-Маркс-аллее. По дороге туда Катрин обретает свою обычную невозмутимость.

— Дорогое заведение, — предостерегает она Франка.

— Может, чуть дороже, чем в других местах.

Он уверенно входит в кафе, оглядывается, замечает — сейчас еще утро — хорошее место, маленький столик у окна.

Впервые сидит Катрин напротив Франка и не может избежать его взгляда. У Франка худое лицо, от ветра чуть покрасневшее. А какого цвета у него глаза?

Катрин злится на себя за то, что сунула руки под стол; Франк, тот держится естественно, он уже взял меню. Внезапно, к собственному удивлению, она спрашивает:

— Какого цвета у тебя глаза?

Франк с изумлением глядит на нее и широко открывает глаза, опушенные невероятно густыми ресницами.

— Какого цвета глаза? Ну, сама погляди. — Он тянется к ней над столом.

— Так я вообще ничего не вижу. Смотри на свет.

— В удостоверении личности записано: цвет глаз серый, — говорит Франк и послушно поворачивает лицо к свету, падающему сквозь огромное окно.

— Верно. И все-таки неверно, — устанавливает Катрин, — какой-то еще цвет подмешан.

— Да, — подтверждает Франк, — желтый.

— Ты прав, какой-то у них золотистый отблеск. Катрин слышит собственный голос, ощущает теплое дыхание Франка и удивляется, что задала ему этот вопрос. Франк смотрит ей в глаза, и Катрин не избегает его взгляда, при этом еще раз обнаруживая своеобразный отблеск его глаз. Но тут же откидывается на спинку стула и быстро говорит:

— Ну что там есть? Дай-ка мне.

Франк протягивает ей меню, их пальцы при этом на мгновение соприкасаются.

— Там много чего есть, — отвечает Франк, — выбери, что хочешь.

— На цену тоже надо смотреть, — возражает девочка, — моя мама в этом случае очень внимательна.

— Здесь нас не собираются обводить вокруг пальца, — успокаивает ее мальчик.

Катрин выбирает какао-глассе.

— Что такое? И это все?

— Да, — говорит она, — я люблю какао-глассе. Недовольно бормоча себе что-то под нос, Франк заказывает официантке две порции.

— Почему ты не взял что-нибудь другое? — спрашивает Катрин. — Тебе ведь не обязательно брать то же, что я.

— Мне тоже хочется какао-глассе, — отвечает Франк. Катрин искоса приглядывается к нему, замечает его разочарование и, как ни странно, рада, что он так реагирует.

Катрин вообще проявляет к Франку слишком большой интерес. А он пьет свое какао, выражая, — так, во всяком случае, ей кажется — крайнее к нему презрение.

— Два шарика мороженого я бы, пожалуй, съела, — говорит она.

— Ну вот видишь! — радостно восклицает Франк.

Он подходит к официантке, заказывает мороженое, делая это, как считает Катрин, очень мило. Официантка быстро приносит мороженое и взбитые сливки.

— Это что, два шарика? — спрашивает Катрин.

— Разумеется. Фрукты и взбитые сливки полагаются к ним. Кстати, то, что тебе нужно. Фрукты — это витамины. А взбитые сливки полезны для твоего ослабевшего организма. Потеря крови и прочее.

Она насмешливо улыбается:

— Предлог ты, видно, всегда найдешь?

— Если человек не способен все объяснить, говорит мой отец, значит, у него кишка тонка.

— А твой отец все всегда объясняет?

— Да.

— Знаешь, он выглядит усталым.

— Ты находишь? Я как-то не заметил. Правда, у него вечно дела. Такая уж работа. Но он, как мне кажется, умеет компенсировать это напряжение. К примеру, водит сам машину.

— Водит машину? И это отдых?

— Да. По возможности на самых оживленных улицах. Тогда он может всласть ругаться, а это дает разрядку.

Катрин представляет себе господина Лессова, видит мысленно, как уверенно и величественно ведет он свою синюю «Ладу». Она еще слышит его замечания, вспоминает его испытующий, оценивающий взгляд. Интересно, какого он о ней мнения? Наверняка не очень-то высокого.

— Мне кажется, ты отцу понравилась, — говорит Франк, обрывая ее размышления.

— С чего это ты взял?

— Ну, чуть-чуть я отца знаю. Он так дружелюбно с тобой разговаривал.

— А обычно он не такой?

— Знаешь, вежливость и дружелюбие следует различать. Он может быть чертовски вежливым, но так свою вежливость выказывает, что она тебя изничтожает.

Длинной ложечкой Катрин достает из вазочки фрукты.

— Я рад, что мы с тобой сидим тут и что тебе хорошо, — говорит Франк, — а на катке я не стану больше выделывать такие отчаянные пируэты. Все могло плохо кончиться.

— Я уже сказала, что ты не виноват, — сердится Катрин, — это я замечталась. Со мной такое бывает. Даже иной раз в школе.

Франк выуживает из своей вазочки виноградину и протягивает ее Катрин:

— Вот тебе что-то вкусное.

Девочка открывает рот — так любит кормить ее лакомствами отец.

— Ты губы красишь? — спрашивает Франк.

— Изредка, — отвечает она в замешательстве.

— Тебе и не нужно, — говорит он, — у тебя изумительно красные губы.

Катрин хочет дать ему отпор. «Изумительно красные. Скажет же. Интересно, рассмеялась бы над этим Габриель? Но, собственно, какое отношение имеет ко всему этому сестра? Это только мое дело, — думает Катрин. — Вопрос о том, по вкусу ли это мне».

И она говорит:

— Красные? Какие уж они красные. Мама и Габриель часами могут обсуждать, какая помада бледнит, а какая подходит к той или иной блузке или прическе. Или какого цвета надо положить тени на веки.

Франк улыбается:

— Знакомая история. Но ты нравишься мне как раз без помады.

О, вот это ответ. У него наверняка много знакомых девчонок — конечно, в школе.

— Чашечку кофе? — спрашивает Франк.

— Да что ты. Я не привыкла.

— А мне нужно. И тебе тоже. Я же все понимаю.

— Чего только ты не понимаешь!

— Ну, — отвечает Франк, — мне бы хотелось понимать тебя еще лучше.

— Не разберусь я что-то, — говорит Катрин.

— Все еще впереди, — обнадеживает ее Франк и заказывает два кофе.

Пока им приносят заказ, они обмениваются двумя-тремя словами. Кофе согревает, он пришелся Катрин по вкусу. Надо только положить много сахару в этот темно-коричневый напиток.

Катрин чувствует на себе внимательный взгляд Франка, ей нравится сидеть с ним в кафе. Она ему это и говорит.

— Каникулы только начались, — отвечает Франк, — мы не раз здесь посидим. Или еще где-нибудь, как ты захочешь. На следующей неделе мои родители уезжают в горы. Весь дом остается мне.

«Следующая неделя, — думает девочка, — до нее осталось всего три дня».

— На следующей неделе я уезжаю, — говорит она.

Франк резким движением ставит чашку на блюдце.

— Неправда.

— Нет, правда, — подтверждает Катрин и рассказывает Франку об увлеченности отца, о том, что они каждый год зимой ездят в домик на озере.

— Каждый год в один и тот же домик? А это не скучно?

Никогда им не было скучно. Да, это всегда один и тот же домик, один и тот же лес, одни и те же лесные тропы, по которым они бродят. И все-таки им никогда не было скучно. И оттого она правдиво отвечает:

— Я никогда там не скучала.

— Это далеко от Берлина? — спрашивает Франк.

— Не слишком.

— Я навещу тебя, — объявляет Франк, — я приеду на мопеде. А если нельзя на мопеде, так автобусом, или поездом, или пешком. Уж как-нибудь да доберусь.

Катрин пугается, вспоминает их домик и чувствует, что для Франка он не очень-то подходит. Объяснить этого она не может, но чувствует, что должна отговорить его от поездки.

— Ты не можешь туда приехать. Найти домик трудно, и вообще…

— Что значит — вообще, — вспылил Франк, — ты не хочешь, чтобы я приезжал?

— Да, не хочу.

Франк, играя кофейной ложечкой, говорит:

— А ты не слишком-то церемонишься.

— Такая уж я есть, тебе придется привыкать.

— Это не плохо, — считает Франк, — только одно — жаль той недели. Мы бы многое могли предпринять. Я знаю дискотеку, в нее стоит сходить.

— Мимо цели, — отвечает Катрин, — моя нога.

— Ах да, — кивает Франк, — как это я забыл! Чудно, именно я.

За окном на улице мелькают желтые вспышки — это проходят первые снегоуборочные машины. Катрин и Франк обмениваются все более односложными репликами.

— Мне нужно домой, — внезапно говорит Катрин.

Франк озабочен:

— Ты переутомилась?

— Все-таки я еще не совсем здорова.

— Ну, ясное дело. И в таком состоянии ты хочешь ехать в лес? Твой отец не может взять на себя такую ответственность. А если там из-за чего-нибудь наступит ухудшение? Что тогда?

— Об этом я тоже думала, — говорит Катрин.

Ей ехать не хочется. Но рана тут не играет никакой роли.

— Слушай, давай выпьем еще кофе, — предлагает она, — но плачу я.

— Вот это дело, — Франк отправляется к официантке.

Катрин смотрит ему вслед. Ей нравится, как держится Франк. Мальчишки из ее класса зачастую бывают жутко неуклюжие. Не знают, куда деть руки, как поставить ноги.

От непривычно крепкого кофе у Катрин сильно стучит сердце. Но не только от кофе. Она знает: ей хочется почаще встречаться с Франком.

Когда они собираются уходить и Катрин хочет заплатить за кофе, оказывается, счет уже оплачен. Франк улыбается:

— Ты только официантке создала бы трудности.

— А ты меня не принимаешь всерьез, так не годится. — Катрин раздосадована.

Франк удивленно смотрит на нее:

— Ладно, это я запомню.

Франк провожает Катрин домой.

Они входят в подъезд, обметают друг с друга снег. Катрин стягивает с головы капюшон и встряхивает волосы. Снег на ее лице обращается в капельки воды.

— В понедельник я зайду к тебе, — говорит Франк, задумчиво глядя ей в глаза. — Почему ты молчишь, тебе что — плохо? — озабочен он.

— В понедельник, да, значит, в понедельник.

«А завтра, а послезавтра, — думает она, — где будет он в эти дни?»

— Отдохни, — говорит Франк, — тебе нужно поберечься. Твой отец согласится с этим. У меня много слайдов. Ты удобно устроишься в кресле, ногу вытянешь, положишь высоко. Мы и магнитофон послушаем. Видишь, на той неделе тебя ждет разнообразная программа.

— Может, ты еще пообещаешь мне камин, а перед ним на мягкой шкуре белого медведя огромного пса?

— Камин — да, пса — нет. Но если очень хочешь, одолжу дога у соседей.

— Я предпочитаю змей.

— Пожалуй, и в этом смысле кое-что можно будет предпринять. Я знаю одного любителя.

Катрин смеется. Стирает капельки с лица.

— Недурная перспектива, — говорит она, — все по высшему разряду.

Они прощаются — «привет», — и подают друг другу руку.

— Большое спасибо, — говорит Катрин, уже стоя на первой лестничной площадке, — отлично было в твоем кафе.

Она поднимается по лестнице, но не отрываясь смотрит на Франка. Он положил руку на перила и тоже смотрит ей вслед, но не делает попыток подняться за ней.

Почему? Так разве она предложила ему зайти к ней? Может, он думает о предстоящей неделе, о полуобещании Катрин не ехать в лес?

Или попросту не хочет?

Катрин поднялась уже на третий этаж, когда внизу сильно хлопнула дверь — автоматическое дверное управление испорчено.

У нее впереди длинный-длинный день. Она могла бы провести его с Франком. Почему же она не захотела?

У Катрин бездна времени, чтобы подготовиться к вечеру, к неприятному разговору с отцом. Но чем ближе подходит этот час, тем слабее ее решимость. Она боится, зная, что обманет ожидания отца. Он растеряется, начнет, только чтобы дать работу рукам, приводить в порядок вещи, которые и так лежат в порядке.

Мать по натуре куда решительней, она не согласится с доводами дочери. К тому же она тотчас увидит, что легкая повязка — никакое не препятствие.

Зато мать легко меняет спои позиции. Если, к примеру, ей придет в голову мысль, что в домике она сможет целую неделю отдыхать, не обремененная заботами, то, пожалуй, согласится с желанием дочери остаться в городе.

Единственная надежда Катрин — Габриель. Сестре она выложит все начистоту и попросит о помощи. У Габриель доброе сердце. Хотя все может получиться и по-другому. Если у нес нелады с другом, тогда к ней не подъехать, тогда она не выкажет Катрин никакого сочувствия. Если она несчастлива, никто не смеет быть счастливым.

Катрин не включила свет. Она лежит на кушетке и ждет. Весьма редкостная ситуация, признается она себе. Но она не может и не хочет ничего менять. Она думает о Франке, вспоминает все, что было утром, пытается истолковать каждую мелочь. Детали играют огромную роль. Он резким движением поставил чашку, когда узнал, что она на следующей неделе уезжает. Ведь он уже составил себе план и ни единого слова не сказал он из пустого каприза.

Катрин идет в ванную и встает там перед зеркалом. Н-да, лицо слишком широкое. Волосы всегда торчат. Лба совсем не видно, что и лучше, не очень-то он красивой формы. Нос? Только не надо так пристально вглядываться. Губы? Что он сказал? Изумительно красные. Допустим.

Девочка пытается то ли всерьез, то ли вопросительно изобразить такое лицо, как у манекенщиц в журналах мод. А чтоб глаза казались больше, таращится изо всех сил.

Трудится Катрин минуту-другую и наконец, показав себе язык, возвращается в свою сумеречную уже комнатку, укладывается там на кушетку. Оценивать лицо по составным частям нелепо. Что уж из этого получится?

А что, собственно говоря, нашла она в Франке? Как Катрин ни старается, никак не вспомнит его лица. Но точно помнит его походку и его голос.

Необычный этот день кончается поворотом замка в двери их квартиры, осторожным, тихим-тихим. Катрин знает: это вернулся отец.

А она ждала Габриель.

Сейчас, сейчас будет принято решение. Ей бы выйти навстречу отцу, хромая, разыграть перед ним комедию.

Но на это у нее не хватает духу.

Катрин включает торшер, садится и ждет отца. Тот входит в комнату дочери, внося с собой морозный воздух и хорошее настроение.

— Добрый вечер, Катя, — говорит он, — скоро скучать перестанешь.

Проходя к стулу у окна, он гладит дочь по голове.

— У меня хорошие новости, — продолжает он. — В субботу ты никаких трудностей не испытаешь. Мой коллега подвезет нас на машине.

Вот теперь и надо бы сказать, думает Катрин, но молчит.

— Какая же прекрасная зимняя погода на улице, — говорит мечтательно отец. — На ближайшее время она такой и останется.

— А снег все еще идет, — замечает Катрин.

— Ты ведь была у врача. Как твои дела?

— Перенапрягаться нельзя, — нерешительно бормочет Катрин.

— Никоим образом, — подхватывает отец, — мы починим санки. Я буду тебя возить, как в старые времена, я ведь всегда был хорошей лошадкой. Да и мне полезно.

«А мои руки отец упрячет в толстые варежки и натянет мне на голову шапочку с помпоном», — думает девочка. Она вспоминает зимний лес, видит мысленно белый дымок, вьющийся из трубы их домика, ощущает пряный аромат горящих дров…

— Ах, — слышит она собственный голос, — хоть бы поскорее там оказаться!..

Катрин понимает: в эту минуту она приняла решение.

Она видит радость на лице отца, слышит, как он говорит, что до субботы осталось всего две ночи.

Отец уходит. В коридоре он громко и фальшиво насвистывает старый-престарый шлягер. Такое с ним случается редко. А откажись Катрин, сейчас в квартире царила бы тишина.

Но что скажет Франк? В понедельник он будет стоять перед запертой дверью, недоумевающий и огорченный.

Что для одного удовольствие и радость, то для другого огорчение и печаль.

В этот вечер у Катрин без конца меняется настроение. Но родители этого не замечают, у них своих дел полно, они готовятся к поездке.

За ужином разговор зашел о Габриели, которая до сих пор не вернулась.

— У нее опять что-то закрутилось, — начинает мать, — опять какой-то парень, и он, конечно, что-то особенное.

— Да это просто в ее характере, — примирительно говорит отец.

— Но совсем не в моем характере, — вспылила мать, — а уж о тебе и говорить нечего, Дитер!

— У тебя в семье был такой же дядя, — осторожно замечает отец.

— Оставь меня с моим дядей в покое! В твоей семье тоже есть чокнутая тетка.

Катрин завтра обязательно позвонит Франку. Или лучше написать? Но дойдет ли письмо до понедельника?

На следующий день, когда родители, уходя на работу, заглядывают к ней в комнату, Катрин притворяется спящей. Ей не хочется разговаривать, не хочется видеть ни радости отца, ни деловитую озабоченность матери.

Габриели не видно. Она так и не вернулась. Катрин знает, что мать сердится, они каждый раз из-за этого спорят.

— Мое дело, где и у кого я ночую. Я совершеннолетняя, — объявляет тогда Габриель. — Вы от этого не в убытке. Скорее в прибытке — в квартире тише.

— Далеко не так, — возражает мать, — ты живешь у нас и обязана придерживаться определенного порядка. А что я тревожусь за тебя, тебе и в голову не приходит!

Отец в их спор не вмешивается. К любовным историям Габриели он относится куда терпимее, чем мать. Почему так, трудно сказать. Возможно, побаивается ее острого язычка или его обезоруживает ее беспечное отношение ко всему на свете.

Впервые подумала Катрин о том, как держался бы отец, если бы речь шла о ней? Тоже не стал бы вмешиваться? Нет, этого она не допускает.

Утром Катрин решает съездить в Вильгельмру. Она все объяснит Франку. Однако уже в автобусе, по дороге в Панков, ее одолевают сомнения. А если Франка нет дома? Может, она приедет некстати. Что вообще скажет фрау Лессов?

Выйдя из автобуса, Катрин ощутила холод — как внешний, так и внутренний. Здесь очень красиво: заснеженные сады, дома с шапками снега. Сунув руки глубоко в карманы, Катрин ищет улицу, название которой записано на бумажке.

Дом Лессовых скрыт елями. Фасад выкрашен светлой краской, карниз и ставни — черные. На ярко начищенной медной доске выбито: «Роберт Лессов. Дипломированный инженер».

Катрин натягивает капюшон до самого носа — и не только из-за холодного ветра. Сейчас она нажмет кнопку звонка. Автоматический замок зажужжит, она откроет калитку и пойдет к дому. Но тут приоткрываются двери гаража, и девочка сломя голову убегает.

Как уже не раз за последние дни, Катрин стоит в растерянности и нерешительности. В Вильгельмру она приехала, а зайти к Франку не решается. Она отыскала телефонную будку. Медленно набирает номер. Долго-долго слышит гудки. И когда уже собирается повесить трубку, ей отвечают.

— Да, слушаю! — отчетливо говорит женский голос.

— Позовите, пожалуйста, Франка.

— Кто его спрашивает?

— Катрин Шуман. Он знает, — неуверенно бормочет девочка.

— Вам он срочно нужен?

— Да, вообще-то, да.

— Что значит «вообще». Объясните точнее.

— Было бы хорошо, если бы я могла поговорить с Франком, — уже уверенней отвечает Катрин. Голос женщины ее раздражает, этот нравоучительный тон она терпеть не может. И вспоминает замечание Франка о его матери. — Если он дома, так позовите его, пожалуйста.

— Не кладите трубку.

«А что же мне еще делать? — думает Катрин. — Может, все-таки положить?» Ждет она целую вечность, к счастью, никто не стоит у будки.

— Алло! Кто говорит? — слышит она голос Франка.

— Я. Катрин.

— А, это ты. Мама высказалась безумно сложно. Вот здорово, что ты позвонила.

— Слушай, я хочу тебе сказать, что я все-таки уезжаю на всю следующую неделю, — запинаясь говорит Катрин.

На другом конце провода молчание.

— Алло! Ты меня слышишь? — робко спрашивает Катрин.

— Жаль. Отличная была бы неделя, — огорчен Франк.

— У нас еще будет время. Каникулы ведь не кончаются.

— Для меня они все равно что кончаются после этой недели. Ну что ж, раз не получилось, значит, не получилось. Отдыхай хорошенько.

— Но пойми, — пытается объяснить Катрин, — отец же нее приготовил.

— Разумеется, я понимаю, но меня это не радует. Никто того и требовать не может. Когда вы едете?

— Завтра.

— Завтра? А я хотел зайти к тебе завтра…

Теперь Катрин могла бы повесить трубку, все сказано. Но она ждет. Не скажет ли Франк что-нибудь хорошее? Она слышит его дыхание. Или она это себе внушает? Ей хочется сказать: «Я от тебя всего через две улицы. Выходи, встретимся». А вдруг он ответит: «Сейчас никак не могу»?

— Ну, счастливо, — говорит она.

— И тебе счастливо, — отвечает Франк и кладет трубку.

К автобусной остановке Катрин не идет, а мчится, словно спасаясь бегством.

4

Погода в день отъезда выдалась даже лучше, чем было обещано. Мастера погоды ошиблись на этот раз в хорошем смысле. Так считает отец. А вот сотрудники Службы уборки наверняка думают иначе, ведь в последнюю ночь выпало жуть сколько снега.

Коллега отца полагает делом чести довезти своих пассажиров от Симон-Дахштрассе до самого домика в лесу. По шоссе все идет хорошо, но не успевают они съехать с шоссе, как тут же застревают в сугробе, колеса прокручиваются вхолостую.

Несмотря на это, настроение у отца прекрасное.

— Всем выходить! — командует он. — Свежий воздух нам полезен. Сейчас снимем с мели наш кораблик.

Мать вздыхает, глядя на мужчин:

— О господи, сюда бы парочку здоровых лошадей.

— Пустяки, дружно возьмемся, так справимся, — успокаивает ее отец.

— А еще далеко? — спрашивает коллега отца.

— Километр, — отвечает отец, — здесь самое каверзное место, здесь ветер всегда наметает огромный сугроб. Дальше опять можно проехать.

— Тогда за дело, — откликается коллега, — сначала подать чуть назад.

Катрин сидит в машине, зажатая сумками и кошелками. Пока они ехали, она слова не сказала и смотреть ей ни на кого не пришлось, все загораживал багаж.

Отец вел оживленный разговор со своим коллегой, расписывал ему все достопримечательности на их пути, рассказывал о деревнях, мимо которых они проезжали, разъяснял особенности ландшафта.

Мать с удивлением заметила:

— Ты свое призвание проглядел, Дитер. Тебе бы надо быть гидом в туристическом бюро.

Катрин все это нисколько не трогало, рана ныла, и она уже жалела, что ради отца согласилась ехать. Теперь, выйдя из машины, она захромала с первых же шагов.

— Ах, твоя нога, — спохватилась мать. — Ты плохо сидела?

— Отойди в сторонку, — попросил отец. — Мы справимся без твоей помощи.

Отец и мать обеими руками уперлись в машину, водитель включил задний ход, снег взметнулся веером, и вот дело сделано. Отец валится в снег и хохочет.

В этот же миг раздвинулись тучи, сверкнуло солнце. Снег слепит, деревья и кусты сверкают и искрятся — сучки и ветки обледенели.

Дорога уходит в лес, до их домика теперь уже недалеко.

— Пошли, — говорит мать Катрин, — мы пройдем этот километр пешком. Ты справишься. Пусть мужчины приедут первыми.

Отец садится и машину.

— Затопи сразу же, — кричит ему мать.

Треск мотора в тишине слышен особенно громко. Мать и дочь идут по следу машины. Время от времени на снежном покрове мелькают тени. Шумят верхушки сосен. Мать и дочь молча шагают по рыхлому снегу. Вдруг мать останавливается — белочка перебежала дорогу и ловко взобралась на сосну. Вспыхнул на мгновение красновато-коричневый хвост. А когда зверек пробегает по ветке, на них сыпется снег.

— Всего этого Габриель себя лишает, — огорчается мать.

Они идут дальше и до самого домика мать не произносит больше ни слова. Из трубы уже поднимается белый дымок, ставни открыты. От дороги к двери протоптана тропинка.

Коллега отца вносит их багаж в дом, последний в ряду однотипных домов на опушке леса. За их домиком начинается спуск к озеру.

— Вот мы и опять в лесу, — говорит мать, — но какая разница по сравнению с летом.

«Чего же удивляться, — думает Катрин, — летом тут песок и вереск, а сейчас — снег».

У домика крыша плоская, а сам домик деревянный. Творение Дитера Шумана, плод бесчисленных часов его работы.

Катрин зябко ежится, в комнатах холодно, пахнет увядшими листьями. Но в печурке уже пылает огонь, рядом сложены поленья. Большая комната у них общая, а есть еще две комнатушки — для родителей и для детей или гостей.

Катрин бросает свои вещи на деревянную кровать, разворачивает остывшие одеяла и широко распахивает двери. Быстро уложив свои малочисленные вещицы в шкаф, она садится, не снимая куртку, на кровать.

Ей бы надо подмести комнатушку, притащить лапника, а одну ветку сжечь, чтобы пряный аромат вытеснил затхлый воздух. И еще многое надо бы ей сделать, но она все сидит и сидит, и мысли у нее такие же мрачные, как окна ее комнатушки.

Из большой комнаты до нее доносятся звуки деловой суеты. Чайник свистит, радио включают. Музыка, правда, звучит глухо, приемник уж очень старый.

Катрин там не нужна, ее оберегают. Однако, уловив аромат кофе, она сама выходит из комнатушки.

— Что ж, начнем, — приглашает отец.

Его коллега греет руки о горячую чашку.

— Хорошо у вас тут, — хвалит он. — Может, поблизости есть свободный клочок земли?

— Поглядим, — отвечает отец, — я знаю в местном совете кое-кого. Но теперь с участками трудно.

Торт из кондитерской на Варшауэрштрассе просто объедение; вообще, на лоне природы все гораздо вкуснее, чем дома. К великому удивлению матери, Катрин выпивает две чашки кофе.

Ей это легче легкого! У них ведь не такой крепкий, как в кафе. Франк, кажется, пьет тот кофе с большим удовольствием.

Отец потирает руки.

— Замечаете, как тепло у нас? Ничего нет лучше хорошей печки.

Мать кладет всем еще по куску торта, а коллеге отца особенно большой кусок.

— Большое спасибо, что вы привезли нас. Чего только не захватишь с собой в машине, а быстро-то как.

— Дитер тоже всегда помогает, если у кого трудности случаются. К тому же я ищу участок.

Фрау Шуман не отступает от автотемы:

— Машина была бы нам очень полезна, и прежде всего, чтоб сюда выезжать.

— Когда у нас у всех ноги здоровые, мы и так сюда добираемся, — парирует господин Шуман, — а летом у нас есть велосипеды.

— Видите, никак его не уломать.

Снова знакомая песня. По что станет делать отец с машиной? Она только пылью покроется и заржавеет.

Катрин съедает еще кусок торта. Смотрит в окно. С запада медленно ползут огромные тучи; иссиня-черные, они резко контрастируют с солнцем и ослепительно белым снегом. И предвещают новый снегопад.

«Нас здесь, пожалуй, занесет до крыши, — испуганно думает девочка, — и просидим мы тут две, а то и три недели. Пока не начнется оттепель или пока к нам не пробьется огромный снегоочиститель. Что тогда?»

Вот уже коллега отца готовится к отъезду в город, ох как хочется Катрин уехать вместе с ним! Через какой-нибудь час она была бы на ярко освещенной Варшауэрштрассе… Увы, никак нельзя.

— Рад за тебя, — говорит ей коллега отца на прощание, — рад, что тебе не пришлось отказаться от этих прекрасных дней за городом. Твой отец только о том и говорил, как помочь тебе сюда выехать, несмотря на твою беду.

Катрин краснеет, но никто этого по замечает. От холода на улице, кофе и тепла в домике у всех лица покраснели.

Машина с шумом удаляется, исчезает в лесу. Иссиня-черная туча не дошла до домика, она разлезлась и обрела многоцветную окраску. Солнце уже заходит. Вокруг царит полная тишина.

Отец хлопает в ладоши:

— Ура, начинается наша неделя!

Мать, обхватив его голову, притягивает ее к себе.

— Ах, мой старичок, теперь ты можешь поблаженствовать.

Отец целует жену.

Катрин смущенно смотрит на родителей. Ею овладевают какие-то странные чувства. Она и хочет отвести глаза, и не может. Родители, взявшись под руки, идут к домику. Рядом с плотным, коренастым отцом мать выглядит особенно тоненькой и нежной.

В домике отец подходит к приемнику, добавляет громкость. Передают польку, музыку, никак не подходящую к настроению Катрин. Отец, наоборот, от радости совсем голову потерял, да и мать весело напевает, и оба они не замечают, как визжит и пищит их приемник.

Катрин стоит в дверях и, хмуря брови, наблюдает за происходящим. Охотнее всего она заткнула бы себе уши. Одно и то же все эти годы, и летом и зимой, стоит им приехать в домик. У отца сразу делается хорошее настроение, и он бурно веселится, мать становится ласковой и снисходительной.

Старый приемник никогда не звучал иначе. И первый вечер никогда не проходил иначе. Они спокойно и не торопясь ужинают под низко свисающим абажуром. В печке потрескивают дрова. Позже сядут играть в карты. Но играют недолго, родители хотят спать.

Катрин лежит в своей комнатушке. В тишине слышны самые необычные звуки: легкий треск деревянных стен, порыв ветра, скрип сосен в саду. Катрин лежит с открытыми глазами, ей не хочется спать, за последние дни она выспалась. И читать тоже неохота. Она уже пыталась. Мыслями она уносится далеко-далеко, в город, в Вильгельмру, к Франку.

Сумасшедшие мысли, сумбур какой-то, без всякой связи. В темноте комнатушки Катрин пытается силой оживить в себе те чувства, те ощущения, благодаря которым жизнь в домике прежде доставляла ей столько удовольствия.

Ей всегда нравилось, лежа на широкой деревянной кровати, до носа укутавшись теплым стеганым одеялом, поглядывать прищуренным глазом в окно. Сегодня ей все безразлично, мир за окном не имеет для нее ровно никакого значения.

Родители спят в соседней комнатушке. Отец время от времени всхрапывает. Катрин могла бы закрыть дверь в свою каморку, но зачем, она все равно не в состоянии уснуть.

Катрин Шуман славится своим трезвым умом, на ребят в классе она имеет влияние, может угомонить их разумными суждениями о жизни. Она остроумна, умеет подшутить над собой. О Катрин говорят, что она обеими ногами стоит на почве реальной действительности, избегает преувеличений. Но в эту ночь ей не помогают никакие разумные доводы, они представляются ей чуждыми и странными.

Заснула Катрин поздно. И видела удивительный сон.

Она мчит на лыжах, чуть не задевая деревья-великаны, по лесу, которому нет конца. И уже потеряла власть над лыжами. Все быстрее и быстрее скользит она по снегу, прямиком на самые толстые деревья, и только в последний миг ей удается свернуть в сторону. Безумная гонка по призрачному зимнему лесу длится бесконечно, ей страшно, но кричать недостает сил.

Катрин просыпается вся в поту и видит в обманчивом свете снежного утра под самым окном дерево, оно скрипит и раскачивается на ветру. Проходит минута-другая, прежде чем Катрин окончательно просыпается.

Странный сон. Почему она так мчалась? Почему не в состоянии была справиться с этой безумной гонкой?

Дни Катрин проходят однотонно и однообразно.

Она пытается преодолеть это ощущение, говорит себе, что все идет как обычно: утром в печке потрескивают дрова, затем спокойный завтрак, без обычной спешки родителей. Встает Катрин, когда стол уже накрыт. Потом они с отцом идут к озеру, пробивают во льду несколько брешей, и отец удит рыбу. Насквозь промерзшие возвращаются они теплый домик, где мать уже приготовила обед и встречает их в хорошем настроении. Катрин устраивается в уютном уголке на мягкой скамейке, берет книгу. После отдыха — прогулка по лесу, ужин за деревянным столом, карты или опять книга. А там — спокойной ночи, и глубокий сон без сновидений. Так было всегда, и было прекрасно, доставляло удовольствие.

Теперь же Катрин рвется уехать, ей хочется в город, хочется быть вместе с Франком. И желание ее так велико, что она не в силах с собой справиться, не в силах одолеть угнетающую подавленность.

С большим трудом удается ей скрывать свое состояние от родителей. И все же мать иной раз в раздумье поглядывает на дочку.

Катрин теперь видит своих родителей в новом свете. Отец пьет за обедом пиво и рюмку водки, превращая это в торжественную церемонию. И на лице его отражается полное довольство. Он может сто раз объяснять ей все, что связано с подледным ловом, растолковывать все уловки, какие для этого нужно знать. Тысячи раз слышала она и рассуждения отца о формах облаков, о направлениях ветра, а также его прогнозы погоды. Все ей знакомо.

«Неужели, — думает Катрин, — он ничего нового не может придумать?»

А мать, та вяжет как одержимая, точно хочет наверстать, что упустила в городе. Она пытается и дочь обучить вязанию.

— Дело стоящее, — говорит она, — свитер, который сама свяжешь, приносит истинную радость.

Катрин пробует вязать, получиться должен шарф для брата Йорга. Ох и трудоемкая же работа.

Мать, осмотрев плоды ее труда, восклицает:

— Бог мой, до чего ты бестолковая! Не такое уж это трудное дело.

Но Катрин неохота вязать. Сам процесс вязания представляется ей дурацким, спицы брякают, накидываешь петлю за петлей — смертельная скука.

— Научишься, — говорит мать, — сможешь вязать и телевизор смотреть.

Этому Катрин верит, видела дома, и не раз. Мать вяжет и отпускает ядовитые замечания о программе телевидения.

Если бы тут, в домике, хоть телек был. На портативный аппарат у них деньги найдутся. Но нет, у отца свои принципы. Для домика хватает старого приемника. Последние известия и немного музыки. Он хочет отдохнуть, отключиться.

Смотреть здесь, у озера, телевизор, считает он, — чистое браконьерство. Да, на этот предмет Катрин знает мнение отца и больше уже не просит, избегая многословных возражений. Частенько, держа в руках книгу, девочка не читает, а наблюдает за родителями. Неужели им еще есть что сказать друг другу? Целый вечер может пройти, и они двух слов друг другу не скажут. Иной же раз обмениваются фразами, понятными только им двоим. Это когда речь заходит об электроламповом заводе или железнодорожных мастерских.

В один из вечеров Катрин рано ушла к себе в комнатушку. Небо за окном чистое, мороз крепчает. Отец, протерев бинокль, решил понаблюдать за звездами. Катрин не имеет на то ни малейшего желания. Прежде она с большим интересом смотрела на звездное небо. Отцу знакомо расположение огромного числа созвездий. Она была еще совсем маленькой, когда он помог ей отыскать Полярную звезду. Сначала показал созвездие Большой Медведицы, этот огромный ковш. Затем она должна была закрыть один глаз, а двумя пальцами измерить ручку ковша и по прямой отложить пять таких отрезков, тогда и увидела яркую Полярную звезду. Там, где сияла эта звезда, был север, теперь Катрин могла определять все стороны света. А как часто отец с дочерью наблюдали полеты искусственных спутников. Они с превеликим усердием открывали в небе сателлитов Земли, вычерчивающих как по ниточке предписанные им пути.

Сегодня же Катрин, отговорившись тем, что очень устала, ложится в постель. Но спать ей ничуть не хочется, в постели она и вовсе забыла про сон. Она слышит, как отец с матерью выходят из домика. Катрин подбегает к окну. Родители стоят неподалеку. Отец, обняв жену за плечи, держит перед ее глазами бинокль. Сейчас он неторопливо, как всегда, объяснит ей все, что она видит, и порадуется, что нашел терпеливую слушательницу. В синеватом свете снежной ночи отец и мать, не отрывающие глаз от неба, кажутся какими-то фантастическими существами. «Это мои родители, — думает Катрин, — родителей не выбирают. Они дают тебе жизнь. А что ты, собственно говоря, знаешь о них? Не очень много. А что знают они обо мне? Они наверняка думают, что много. Но это не так, правда не так».

Отец снял руку с плеча матери и в бинокль оглядывает бесконечное мерцающее небо. Мать сунула руки глубоко в карманы своей шерстяной кофты и прислонилась к мужу, которому она как раз достает до плеч. Прижалась к нему. А он, опустив бинокль, обнял ее и пустился с ней в пляс по снегу.

Катрин забирается под одеяло.

Родители довольно долго пробыли на улице, и когда зашли в дом, то заглянули в комнатушку Катрин.

— Она спит, — говорит отец.

— Разумно, — откликается мать, — нервная встряска доконала нашу малышку. Такая встряска опаснее, чем рана.

— Верно, — подтверждает отец, — я не раз замечал это при несчастных случаях в мастерских. Нервная встряска сказывается еще долго.

— Да, с нашей Катрин ладить можно.

— У нее совсем другой характер, чем у Габриели, — считает отец.

— Знаю.

Мать ставит на стол рюмки, отец откупоривает бутылку вина.

— Сварить глинтвейн? Гвоздика у меня есть, — спрашивает мать.

— Ради меня — не стоит.

Они тушат лампу. В окно комнатушки пробивается лишь слабый свет со двора.

Во время завтрака на следующее утро все происходит как всегда: отец со спокойным удовлетворением выслушивает прогноз погоды, в котором сообщается об умеренном морозе, без снегопадов.

К завтраку он уже принес из деревенской булочной свежие булочки. На нем новая клетчатая спортивная рубашка, которую мать подарила ему на рождество. А мать ухаживает за мужем и дочерью.

Когда они уже кончают завтрак, Катрин говорит:

— Я бы хотела вернуться домой.

— Что-нибудь с ногой? — пугается отец.

Мать, собирая посуду, бросает на дочь короткий, внимательный взгляд.

— И нет и да, — отвечает Катрин, — я не могу делать то, что мне хочется.

— Но тебе же здесь спокойно, — удивляется отец, — тебе надо отдохнуть.

— Дома я могу смотреть телевизор.

— Вот так так, телевизор ты никогда не любила.

— И не люблю. Но совсем без него скучно.

— Нам осталось всего четыре дня.

— И они могут тянуться целую вечность.

Мать уносит посуду, а вернувшись, говорит:

— Пусть едет. Я ее понимаю. Мы отдыхаем на свой лад, а для нее все не так. Старше она стала, твоя Катя.

Катрин с благодарностью смотрит на мать, которая с таким пониманием отнеслась к ней.

— Не знаю, — горячится отец, — что с тобой, Катя?

— Ничего, просто я хочу домой.

— Автобус отходит через час. — Отец поднимается и приводит в порядок удочки.

— К воскресенью купи что-нибудь, — просит мать.

Катрин в своей комнатушке складывает вещи в большую сумку. В окно она видит отца, который спускается к озеру. Медленно, опустив голову, шагает он по тропинке. О чем же он думает? Его Катя не радуется больше житью в домике, хочет домой. Ее манит город, телевизор. А что бы он сказал, знай он, что у нее из головы не выходит мальчик с катка?

Озеро раскинулось далеко во все стороны, на его ледяной поверхности отец кажется совсем маленьким. Он переходит от одной отмеченной темно-зелеными сосновыми ветками лунки к другой и опускает в них удочки.

Катрин присела на край кровати. Все уже упаковано, время до отъезда есть.

Мать стоит в дверях. Давно?

— Протопи все комнаты, — просит она. — Габриель часто забывает.

— Протоплю, не собираюсь дрожать от холода.

— И сходи еще раз в поликлинику. Не помешает.

— Не беспокойся. Я все доведу до конца.

— Знаю. А отцу придется привыкать.

— Он спустился к озеру.

— Да.

— Я должна вовремя выйти.

— Но не слишком рано. Замерзнешь на остановке.

— Ну, я сейчас хожу не очень быстро.

Мать улыбается:

— Мы с тобой чистопробные горожанки.

— Но тебе здесь нравится, — говорит Катрин.

— Да, в этот раз очень нравится.

Мать делает дочери несколько бутербродов с собой, дает денег на покупки.

Когда Катрин уже собралась уходить, в дверях появился отец.

— Ну что ж, пошли, — говорит он.

— Я и одна дойду, — протестует Катрин, — ты же хотел рыбу удить.

— Времени хватит, — отвечает отец. — Давай твою сумку.

Перед домиком стоят маленькие спортивные санки, к сиденью привязана подушка.

Катрин смущенно смотрит на незамысловатую повозку.

— Сможешь и ногу вытянуть, — объясняет отец.

Девочка садится в санки и послушно вытягивает ногу.

Отец бежит как хорошая лошадка, ровным шагом везущая свой воз. Для Катрин в такой езде есть преимущество — не нужно смотреть отцу в глаза и говорить не нужно.

К счастью, им никто не встретился на дороге, остановка автобуса совсем недалеко от деревни, ее ввели для обитателей садовых домиков, что у леса и на озере. Едва Катрин с отцом добрались, как увидели на заснеженном шоссе автобус.

— Ну, что, — говорит отец, — будь осторожней при пересадке. Лестница к электричке бывает обледенелой.

— Знаю.

Катрин целует отца, но он словно одеревенел. Автобус отъезжает, а отец стоит рядом с санками как потерянный.

Катрин отошла от заднего окна, когда автобус свернул на деревенскую улицу и ей уже не видно отца. Тут на одно-единственное мгновение она пожалела, что не выдержала в домике еще несколько дней.

Но стоило ей повернуться и поглядеть вперед, по направлению движения автобуса, как она почувствовала, что рада и даже очень рада, ведь с каждым километром она приближается к городу.

В город Катрин приезжает уже под вечер.

Непривычно долго длилась эта поездка. Автобус съехал в придорожную канаву. Прошло много времени, пока его вытянули. «Просто чертовщина какая-то, — подумала Катрин. — Отец же не хотел, чтобы я уезжала». Электричка тоже подмигнула ей красными сигнальными огнями.

Но огни на Варшауэрштрассе заставляют Катрин забыть неудачи последних часов. На мосту свистит ветер. В сумерках зимнего дня, освещенный словно корабль, лежит слева от моста электроламповый завод. Конвейер, на котором там работает мать, бежит не останавливаясь, выбрасывая мерно лампу за лампой.

С другой стороны, под мостом, можно разглядеть ремонтные мастерские, где отец проводит дни и годы. Маневровый локомотив тащит вагоны на территорию мастерских, окутывая их мощным облаком пара.

Люди спешат по мосту и дальше по Варшауэрштрассе. Освещенная уличными фонарями и витринами улица рождает ощущение тепла и защищенности.

Катрин останавливается у телефонной будки. Номер в Вильгельмру она хорошо помнит, двадцатипфенинговые монетки звякают в кармане куртки. В будке кто-то возится с аппаратом. Он стучит по аппарату кулаком, резко дергает, вешает трубку и выходит.

— Сломан. Чертово хулиганье! — ругается он.

Катрин прикрывает дверцу. Может, в это время звонить неловко? Да зачем вообще звонить? Завтра она съездит в Вильгельмру пораньше, чтобы застать Франка.

Интересно, что он скажет, увидев ее у дверей? Обрадуется? А если отреагирует иначе? Она, во всяком случае, поедет, положит конец мучительному волнению.

Катрин не сворачивает на Симон-Дахштрассе. В витрине книжного магазина она видит книгу, которую хотела бы купить, а в закусочной сквозь замерзшие стекла призывно поблескивают люстры.

Девочка чувствует голод, она же с утра ничего не ела. Но не заходит ни в закусочную, ни в книжный магазин, не спеша бредет она по улице, наслаждаясь атмосферой большого города. Ей не хватало этой улицы, этих прохожих — и тех, кто спешит, и тех, кто медленно бредет, старых и молодых, красивых и не очень. Все они — неотъемлемая часть этой улицы, без них здесь было бы пустынно.

Но скоро Катрин чувствует холод февральских предвечерних часов. И уже совсем замерзшая подходит она к Симон-Дахштрассе, надеясь, что квартира протоплена.

Ключ торчит изнутри. Габриель дома? Так рано?

В тревоге нажимает Катрин кнопку звонка.

Шаги, тяжелые шаги, дверь открывается. В дверях стоит чужой человек.

— Что за пожар? Я уже здесь.

Катрин оцепенела.

— Эге, это еще кто? Я думал, моя Габриельхен пришла, принесла торт. Макулатуры нет, — говорит незнакомец, зажигая в прихожей свет.

Ослепленная светом, Катрин на мгновение зажмуривается. Она стоит у дверей квартиры, в которой живет, а вход преграждает ей какой-то незнакомец.

Катрин с трудом определила бы его возраст, для нее он человек немолодой. Коротко стриженные черные волосы и курчавая борода — вот его приметы.

— Меня зовут Катрин. Здесь, в этой квартире, моя комната. Хотите посмотреть удостоверение личности?

Незнакомец освобождает вход.

— А, теперь я вас вспомнил, — говорит он, — Габи показывала мне фотографии. Маленькая сестренка Катрин. Ну, не такая уж вы маленькая. Но вы же все в лесу, в загородном домике?

— Я, во всяком случае, здесь, как видите, — отвечает Катрин и, почувствовав тепло, расстегивает куртку. Незнакомец помогает ей снять куртку.

— Остальные тоже сейчас придут?

— Кто это — остальные?

— Да господа родители.

— Не знаю. Со мной вместе они не уезжали, — Катрин замечает, что незнакомец вздыхает с облегчением.

«Хотела бы я видеть лицо мамы, если б она здесь стояла, — думает девочка, — и хорошо представляю себе, что она бы сказала».

— Габриели, значит, нет? — спрашивает Катрин.

— Сию секунду должна прийти, пошла купить торт. Я поставлю воду для кофе.

«Он чувствует себя тут как дома, — думает Катрин, — Габриель не слишком-то с ним строга. Вот, значит, какой он, ее новый приятель».

А тот с явным удовольствием разглядывает Катрин, которая, стоя перед зеркалом, причесывается и одергивает свитер.

— У вас классная фигура.

Катрин берет свою сумку.

— Я иду к себе.

— А кофе с нами выпьешь? — спрашивает он вдогонку.

У Катрин в комнате тепло, печь отапливает не только комнату Габриели, но и комнату Катрин. На окне стоят цветы Франка, они уже опустили головки. Катрин берет вазу и идет с ней в кухню. Может, цветы еще оживут.

Приятель Габриели сидит в кухне, у стола, ждет, когда закипит вода. И насвистывает какой-то новый шлягер. Вообще-то он вполне симпатичный, находит Катрин.

Она обрезает кончики стеблей и наполняет вазу свежей водой.

— У вас хорошая квартира, — замечает приятель Габриели, — только маловата. В ней не развернешься. Я вот отделал себе бывшую лавчонку. В ней есть где разгуляться. И обоями с пейзажем все стены обклеил. Разве не блеск?

— Вода закипела, — напоминает ему Катрин.

Он подскакивает, уменьшает газ.

— Где же твоя сестра? У булочника, верно, опять полно.

Катрин выходит из кухни, но Габриелин приятель идет за ней и без стеснения оглядывает ее комнату.

— О, здесь словно сама невинность поселилась, очень мило, — говорит он смеясь и рассматривает книги на полке. — Ох, было бы время почитать, — вздыхает он и садится. — Можно у тебя курить?

— Нельзя, нельзя, — отвечает Катрин, — и я бы хотела побыть одна.

Приятель Габриели поднимается, огорошенный:

— Ого! Какой у тебя тон в запасе!

— Я хочу побыть одна, вот какое желание у меня в запасе.

Он выходит из комнаты. В прихожей оборачивается:

— А ершистость тебе очень даже идет.

Девочка плотно закрывает дверь.

Был бы отец дома! Интересно, вышвырнул бы он этого бородача? Возможно. Катрин смотрит в зеркало. Что мне идет? Ершистость? Просто я зла как черт, вот и все.

Она вынимает вещи из сумки, не переставая удивляться разыгравшейся сцене.

Тут она слышит голоса. Это Габриель вернулась.

Дверь в комнату распахивается. На пороге Габриель в меховой куртке с беретом в руках.

— Не может быть! Вот уж никак не ждала тебя!

— А я не ждала, что увижу здесь незнакомого господина, — отзывается Катрин.

— Незнакомый господин, — заявляет Габриель, пытаясь не терять самообладания, — мой друг. Бодо Лемке. И поскольку у меня есть право на жилье в этой квартире и, как тебе известно, я уже взрослая, то мой друг может приходить ко мне в гости всякий раз, когда захочет.

— Ну что ты несешь, — говорит Катрин, — мне можешь ничего не объяснять. А твой господин Лемке, кстати, тоже всякую чушь городил.

— Мы садимся пить кофе, — объявляет Габриель, — приглашаем и тебя.

— Мне неохота.

— Нога? Все еще не зажила?

— Не совсем.

Габриель испытующе смотрит на сестру:

— Сбежала из домика, а? Со скуки умерла?

— Верно, — не очень решительно признается Катрин.

Габриель улыбается:

— Мне это знакомо. Теперь и до тебя дошло. Наш папа — человек упрямый. Как он увлекается природой, просто на нервы действует. Ну что, не хочешь чашечку кофе? Я принесла эклеры. Ты же их любишь.

— Ладно, приду.

Бодо Лемке наливает кофе, как только сестры входят в кухню.

— Привет, красавицы! — восклицает он.

— Не проливай кофе. Еще будет у тебя время на нас поглазеть, — одергивает его Габриель.

И это кухня, в которой обычно царит мама? На отцовском стуле сидит, словно всю жизнь на нем сидел, довольный Бодо Лемке. И говорит, говорит без передыху, отпускает шуточки, сам над ними смоется. А Габриель словно все свое остроумие потеряла. И Катрин одна слово роняет. Она молча наблюдает за Лемке и сестрой. Они, значит, нашли друг друга. Может, и в самом доле подходят друг другу. Чудно, с этим Лемке Габриель так бесцеремонно не обращается, как бывало с другими. Отчего бы это?

— Большое спасибо, — благодарит Катрин, — кофе был очень хороший, а эклеры просто отличные.

Габриель сухо замечает:

— Иной раз приходится тащить человека к счастью.

Катрин ложится рано, блаженствует в своей комнате и усердно полирует ногти. Научилась у матери. Та относится к этому делу очень серьезно. Полируя ногти, можно и помечтать. О завтрашнем дне, о встрече с Франком… А если сравнить Бодо Лемке с Франком, н-да…

Из соседней комнаты не доносится ни звука, только из кухни голоса, но потом и они стихают. Слышно, как в коридоре открывается дверь.

Они, верно, пошли в комнату Йорга. Но что нужно Лемке в комнате брата? Ему там нечего делать.

И что нашла сестра в этом Бодо Лемке?

Катрин уснула, но внезапно от толчка в бок просыпается. Габриель сидит на кушетке.

— Ты забыла выключить свет, — говорит сестра, — твой старый грешок. Нынче я за отца.

— На меня вдруг сон напал, — бормочет Катрин, — А господин Лемке ушел?

— Да, ушел, — отвечает Габриель. — Тебе он что, не нравится?

— Так я же его совсем не знаю. А тебе нравится?

— Я в него втюрилась. Еще как! Иной раз болтает много, но вообще-то он мастер своего дела. Руководит ансамблем. Это между делом, но по всем правилам. А по специальности он декоратор. В этой области кое-что смыслит. Деньги, если захочет, лопатой гребет. У него есть «Москвич», и он подал заявление на дачу. Когда он со своим ансамблем на эстраде, в зале творится что-то невообразимое. Тебе нужно послушать. Да и вообще он хороший человек.

— У него большая квартира, перестроенная из лавчонки, — говорит Катрин, — зачем же ты с ним ходишь в комнату Йорга?

— Вот как, он тебе уже рассказал про свою квартиру? Там в эти месяцы жутко холодно. Знаешь, сколько он тратит на отопление! Слушай, родителям не обязательно все знать.

— Мама так и так заметит. — Усталость снова одолевает Катрин.

— Это уж моя забота. Ты только не вмешивайся.

— Но у тебя же есть своя комната, — настойчиво твердит Катрин.

— Стена слишком тонкая, — бросает Габриель и уходит.

Катрин закутывается в одеяло. Громко, убаюкивая, тикает будильник.

В домике родители уже спят.

А может, и не спят. Говорят о дочерях или думают о них.

А может, и не говорят и не думают о своих детях. Тоже может быть.

День выдался безветренный, небо бело-голубое, и солнце чуть-чуть пригревает.

В Вильгельмру все еще белым-бело, не то что на Варшауэрштрассе, где специальный раствор превратил снег в бурую грязь.

Катрин опять поехала автобусом, сегодня в нем тепло и он не воняет дизельным маслом. Девочка выспалась, она долго спала, не проснулась даже, когда Габриель внесла и поставила ее в комнату поднос с завтраком. И записочку написала: «Дорогая Катя! Желаю хорошо провести день. Твоя большая сестра Габриель».

Не часто случается, что Габриель так по-матерински ухаживает за своей маленькой сестрой. Связано, верно, с этим странным Бодо Лемке…

Перед домом Лессовых снег аккуратно убран. Катрин волнуется. Из трубы вьется дым. Франк, значит, дома.

Катрин нажимает кнопку звонка, и тотчас щелкает автоматический замок. Девочка идет к дому. Дверь открывается. На крыльцо выходит женщина, стройная, темноволосая, хорошо причесанная. Катрин сразу догадывается, что это госпожа Лессов. Но ведь родители Франка собирались уезжать? Не она Франку приготовила сюрприз, а ей судьба уготовила сюрприз. Однако отступать поздно.

Госпожа Лессов с удивлением смотрит на девочку:

— Что вам угодно?

— Я пришла к Франку.

— Кто вы, позвольте спросить?

— Катрин. Катрин Шуман.

— Ах вот оно что, девочка с катка. Я говорила с вами по телефону.

— Да.

— Сын еще спит. В каникулы он всегда спит подольше.

Катрин смущается. Тщательно подкрашенное лицо госпожи Лессов выражает отчужденность.

— Я этого не знала, — говорит наконец Катрин, — ведь скоро полдень.

— Франк поздно ложится. Мне бы не хотелось его будить.

Спасает положение сам Франк. Не слишком деликатно отодвигает он мать в сторону и оказывается перед Катрин.

— Да быть того не может! Ты вернулась из леса? — восклицает он с нескрываемой радостью.

— Вчера еще.

— Заходите, — приглашает госпожа Лессов. — Здесь дует.

Франк подскакивает к Катрин, и ее неуверенности как не бывало.

Прихожая наполнена ароматом свежесваренного кофе.

Франк знакомит мать с Катрин, делая это мило и чуть иронично:

— Моя дорогая мама зорко меня охраняет. Озабоченная моим благополучием, она хотела бы оградить меня от этого злобного и скверного мира.

— Но Франк, — протестует госпожа Лессов, — вспомни, что ты сказал мне вчера: «Дай мне подольше поспать, пусть кто угодно приходит». Вот твои слова.

— Я, мама, и предположить не мог, кто к нам придет. Бывают же такие сюрпризы.

— Проводи свою гостью в столовую. Твою комнату нужно прежде убрать.

— Оставь, мама. Я уже все сделал, — Франк погладил мать по плечу. — Я не мог спать так долго, вот и вспомнил, что собирался помогать тебе.

— Похвально, Франк, но во время каникул не обязательно.

Франк сразу же потянул Катрин по лестнице.

— Тебе еще надо позавтракать, Франк!

— Было бы здорово, мама, если бы ты принесла мне в комнату. Уверен, все уже стоит на подносе.

В комнате Франка покатые стены и окно, из которого видны огромные ели, сверкающие снежным одеянием.

— Вот моя берлога, — говорит Франк, — усаживайся в кресло или на кушетку, все равно. Скажи-ка, ведь ты собиралась пробыть в лесу всю неделю?

Катрин снимает куртку, в комнате тепло.

— Извини, — Франк берет у нее куртку.

— Да вот раньше приехала, кое-что утрясти надо.

— Отлично, только мои предки не отбыли. У моего уважаемого папаши опять неотложные дела на заводе.

Старая песня.

— А твоей маме не по вкусу, когда к тебе приходят?

— Да, есть такой заскок, — подтверждает Франк, — но меня это не волнует. Принесу-ка я сам завтрак, тогда ей не надо будет подниматься к нам, — говорит он и выходит из комнаты.

Катрин с любопытством оглядывается вокруг.

Комната не велика, вся обшита деревом. В ней тепло и уютно. У окна стоит стол, заваленный книгами и тетрадями. На стенах висят какие-то безумные плакаты на польском языке. На полках много книг, на низеньком столике — стереопроигрыватель, кассеты, пластинки, на стене висит гитара.

На другой стене Катрин видит кнопками прикрепленные карандашные наброски. Она поднимается и подходит к стене, чтобы рассмотреть листы получше. Это портреты одного и того же человека.

Франк застает ее за этим занятием.

— Это отец, — поясняет он, — мне хочется все снова и снова его рисовать. На знакомой модели можно выяснить свои возможности. Что скажешь, как мои попытки?

— Да я твоего отца почти и не знаю, видела его один-единственный раз.

— Ты права. Отца нужно хорошо знать, чтобы оценить, что я попытался сделать.

Он расставляет чашки и тарелки.

— Ты чай пьешь? Я по утрам всегда пью чай.

— Налей, — соглашается Катрин.

Франк так пристально смотрит на нее, что Катрин смущается.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит он, — видно, уже поправилась. Слава богу, а то история эта не выходила у меня из головы.

— Рана почти зажила, — подтверждает Катрин. — Ты не беспокойся.

— Усаживайся поудобней.

Франк угощает Катрин. Его мать сварила яйца и не поскупилась на колбасу и ветчину.

Странно, но Катрин не чувствует себя в этом доме чужой.

Франк поглощает завтрак с завидным аппетитом, ну, а раз Катрин пьет только чай и не собирается подкрепляться, он сам делает бутерброды и пододвигает их к ней:

— Ешь. Терпеть не могу, когда ломаются.

— Но я хорошо позавтракала, — защищается Катрин.

— Что ж, это будет второй завтрак.

Так в это утро Катрин дважды окружают заботой, правда по совершенно разным причинам.

Да, это февральское утро Катрин запомнит надолго.

Сегодня Франк такой веселый, разговорчивый и не скрывает радости, что пришла Катрин. Он допускает ее в свой «мир», а так поступают, только полностью доверяя человеку; Франк рассказывает ей, что увлекается живописью, что у него целая коллекция пластинок — от классики до джаза, битлов и рок-музыки; рассказывает, какие любит книги.

Катрин внимательно слушает, по временам, правда, она не слышит его слов, просто смотрит на него, вглядывается в его лицо, восхищается его общительностью и его манерой говорить. И думает при этом, что всем, чем он увлекается, может увлекаться и она.

Франк ставит пластинку, звучит мелодия из оперы «Скрипач на крыше», записанная в «Комише Опер». Мелодия эта, говорит Франк, трогает его до глубины души, он может слушать ее бесконечно.

Мелодия и девочке очень нравится, она тоже слушала эту оперу, ходили они с классом. К сожалению, сидели в задних рядах и не получили настоящего удовольствия.

Кое-кто вообще ничего не понял да и не проявил желания вслушаться в музыку. Катрин рассказывает об этом Франку. Он тотчас предлагает ей еще раз сходить в оперу, он купит билеты.

С возмущением отзывается он о сверстниках, безразличных к тому, чего они с ходу не поняли. Тут Франк забывает о всякой корректности. Стоя у окна, он барабанит пальцами по стеклу и резко говорит:

— Ведь это же идиотизм, тащить всех в оперу. Чтобы все были доками в музыке! Вред чистой воды. Мечут бисер перед свиньями. Такие ребята ничего не слышат и не видят. Болтают, мешают, жрут конфеты, острят. Тут уж ничего не поделать. — Он оборачивается, улыбается: — Да я сам такой же идиот. Психую. А во имя чего? Сейчас поставлю тебе другую пластинку. Отцу подарили, а он мне отдал. И не подозревал даже, какая это ценность.

Звучит современный джаз.

В дверь стучат, и она тотчас распахивается, входит госпожа Лессов. Быстрый взгляд: девочка сидит на кушетке, сын — на коленях перед стереопроигрывателем.

— Вы останетесь обедать? — спрашивает госпожа Лессов.

— Ну, разумеется, мама, а что ты нам предложишь?

— Как всегда на каникулах — вкусненького.

— Говорите, пожалуйста, мне «ты», — просит Катрин.

Госпожа Лессов приглядывается к Катрин:

— Сколько же вам лет?

— Скоро пятнадцать.

— Я считала, что вы старше.

— Чудесный возраст, — вставляет Франк. — А ты так по думаешь, мама?

Чудесный возраст? Каждый возраст имеет свои преимущества. Так я, значит, буду говорить «ты».

Франк обнимает мать:

— Вечно у тебя церемонии.

— Ну, не знаю, какие тут церемонии. С Катрин мы знакомы всего-то два часа, я с ней и десяти фраз не сказала, — отвечает госпожа Лессов, выходя из комнаты.

— Уж такая у меня мама. Почему, сам не знаю. Она была когда-то чертежницей на том же заводе, что и отец, а ее отец — мой дед — был там мастером.

— Может, это ты слишком дерзкий.

Франк пожимает плечами, смеется.

— Я люблю ее такой, какая она есть. Мне с ней чертовски хорошо.

— Представляю себе.

Обедают они в столовой, обставленной старинной солидной мебелью. На столе стоит многосвечный канделябр, горят свечи.

Госпожа Лессов предлагает Катрин:

— Можешь сесть рядом с Франком.

«Праздничный стол, — думает Катрин, робея. — И это в обычный рабочий день».

— У вас всегда так накрывают? — спрашивает Катрин, когда госпожа Лессов выходит из комнаты.

— Всегда? Ну что ты. Изредка. Когда у меня, к примеру, каникулы.

— Так пышно.

— Думаю, что это не только для нас. Придет наш господин и повелитель.

Да, на стол подают, когда появляется господин Лессов.

— Привет, — здоровается он, — вот так сюрприз. Девочка, которую наш сын ранил. Ну, а как она нынче выглядит? Бодрая, красивая.

Он пожимает Катрин руку, садится за стол, пододвигает к себе стакан для пива.

— Открой бутылку, — просит он Франка, — я умираю от жажды, — и наливает себе и Франку.

Когда госпожа Лессов входит с подносом, господин Лессов уже с наслаждением пьет пиво.

— Роберт, — замечает она с неудовольствием, — минутку ты бы мог обождать.

— Не мог, нет, — возражает он, — моя пересохшая глотка требовала влаги.

Госпожа Лессов разливает суп по тарелкам, потом они едят шницель с цветной капустой. Господин Лессов ослабил узел галстука, пьет второй стакан пива и рассказывает обо всем на свете.

Франк — Катрин обратила на это внимание — накладывает себе и ест так же непринужденно, как и отец. Поддерживает при этом разговор с отцом. Госпожа Лессов не слишком разговорчива.

Покончив с едой, господин Лессов откидывается на спинку стула.

— Ничего нет лучше хорошего обеда. Эльвира, а куда ты упрятала водку?

Жена приносит бутылку пшеничной. Господин Лессов поднимает рюмку:

— За здоровье всех присутствующих.

Теперь госпожа Лессов начинает убирать со стола, Катрин готова вскочить, хочет помочь.

Но господин Лессов кладет ей руку на плечо.

— Оставь. Во владения моей супруги никому не дано вторгаться. Ты, чего доброго, поставишь тарелки слева, а не справа от мойки и все там спутаешь. Предоставим уборку стола нашей мастерице.

И он приглашает всех в гостиную.

— Эльвира, — обращается он к жене, — крепкий кофе через полчаса был бы очень кстати. Для молодых людей тоже.

Катрин идет рядом с господином Лессовым. Они почти одного роста. Взгляд господина Лессова выдает его мысли. И он свое мнение не утаивает, говорит сыну:

— А твоя Катрин мне нравится!

— Да, ты в этом понимаешь, — откликается сын.

Отец улыбается.

В гостиной стоят кожаные кресла, большой солидный диван, телевизор и много цветов на подоконнике. Франк приглашает Катрин сесть на диван.

— Ногу можешь вытянуть, — говорит господин Лессов и закуривает сигарету. — А ты куришь?

— Нет.

— Очень хорошо, бережешь здоровье.

— А вы не бережёте? — спрашивает Катрин.

— Благоразумие — это одно, желание — другое, — отвечает господин Лессов и протягивает сигарету сыну.

На диване сидеть очень удобно.

Господин Лессов расспрашивает Катрин о том о сем, охотно и сам рассказывает, порой удивляя Катрин. Так, например, он хорошо знает мастерские отца. Катрин отвечает не очень уверенно. У нее даже возникает такое чувство, что господин Лессов хочет только допытаться, какой она человек. Однако это чувство скоро пропадает, отец Франка смеется и шутит, вступает в спор с сыном.

— Мой глубокоуважаемый сын истинный счастливчик, — говорит он, — по его вине происходит несчастный случайна жертва, вместо того чтобы ругательски его ругать, приезжает к нему в гости. Никаких у парня неприятностей, одни приятности. Вот так у него всегда. Если дело и дальше так пойдет, он в жизни не испытает трудностей.

— Ну, ты о них для меня позаботишься, — поддерживает Франк отца, — и чепуховыми они не будут.

— Как, это я создаю тебе трудности? Интересно, — господин Лессов насмешливо смотрит на сына.

Но тут госпожа Лессов вносит кофе, ставит на стол печенье.

— Оставайся с нами, Эльвира, времени для кухни у тебя еще хватит.

Госпожа Лессов садится, берет сигарету и просит у Франка прикурить.

— Моя жена не пьет кофе, — говорит господин Лессов, — почему, этого я не знаю.

— Знаешь, знаешь.

— Мне кофе, во всяком случае, весьма по вкусу.

— Стало быть, все в порядке, — откликается госпожа Лессов и бросает на мужа короткий взгляд.

Катрин этот взгляд замечает, она удивлена. На мгновение лицо госпожи Лессов выражает едва ли не враждебность.

Кофе всех оживил, Катрин тотчас ощутила его действие.

— Но хорошенькая девочка в доме, пожалуй, еще лучше, чем кофе.

— Ну и ну, девочку с кофе сравнивать, — ворчит Франк.

— А что ты имеешь против, — смеется отец, — ты же знаешь, что значит для меня кофе. Считай это комплиментом.

На улице опять идет снег, и разговор заходит о нынешней зиме. Катрин рада, что может рассказать, как проводила дни у озера.

Но в разгар их беседы господин Лессов смотрит на часы, поднимается и говорит:

— Мне пора. Еще много дел. — Он подает Катрин руку: — Надеюсь, мы скоро опять увидимся. А сыну моему верь во всем, кроме тех случаев, когда он говорит об отце.

— Ты едешь на завод? — спрашивает его жена.

— Да. И вернусь поздно.

— Но сегодня хотели прийти Шультесы.

— Отмени. Я ничего сделать не могу.

— Один раз я уже отменила нашу встречу.

— Ну, Эльвира, придумай что-нибудь.

…Катрин и Франк остаются одни.

— Давай сходим в кино, — предлагает Франк.

Катрин согласна.

Они идут к матери на кухню.

— Большое спасибо за обед, — благодарит девочка.

— Когда ты вернешься? — спрашивает госпожа Лессов сына.

— Не знаю.

— Хорошо, если бы не очень поздно.

— Посмотрим.

Рука у госпожи Лессов холодная. Она слова не проронила, что хочет опять видеть Катрин.

Фильм они смотрят шведский, это история любви.

Большая часть зрителей — молодежь, многие пришли, чтобы посидеть в тепле и темноте друг с другом. Но Франк и смотрит и слушает с напряженным вниманием, Катрин же не очень внимательна. А все из-за близости Франка. Что там на экране происходит, мало занимает ее: героиня — яркая блондинка, очень красивая и скучная.

Катрин кладет ладонь на руку Франка. Он оборачивается к ней, и в полутьме ей кажется, что он улыбается. Растопырив пальцы, он сжимает руку Катрин.

Когда они вышли из кино, на улице уже стемнело.

— Ну, что скажешь о фильме? — интересуется Франк.

— Красивая природа.

Франк смеется.

— А о людях?

— Тоже очень красивые, и он и она.

— Я провожу тебя.

— Но это же большой крюк.

— И провожу.

Если бы не такой холод, они пошли бы пешком — по Димитровштрассе прямо, потом по Берзаринштрассе. Но они едут на трамвае, дышат на заиндевевшее окно, прогревают глазки, а головы их почти соприкасаются.

У дома Катрин они смахивают друг с друга снег, входят и остаются в подъезде, который кажется им теплым.

И тут мальчик целует девочку.

Катрин этого ждала. Она ощущает на щеке прохладные губы Франка. Свет в подъезде тухнет. Но Франк его снова включает.

— Зайти завтра за тобой?

— Да, — говорит Катрин, — я буду тебя ждать.

— У нас еще много времени.

— Не знаю.

Катрин прильнула к Франку.

— Можно, я поднимусь к тебе?

— Поезжай лучше домой, твоя мама рассердится и станет ко мне плохо относиться.

— Ну, ты не знаешь моей мамы.

— Твой отец совсем другой.

— Каким показался тебе мой старик?

— Большой начальник, веселый человек.

— Большой начальник — да. Но веселый? А, бог с ним. Ты же слышала — не верь тому, что я о нем скажу.

— Дома у нас наверняка сестра со своим другом. Странный какой-то тип, — говорит Катрин.

— Я приду завтра. Хорошо?

— Ну что ты спрашиваешь! Я же ради тебя приехала из лесу.

Франк улыбается.

— Ладно, привет, — говорит он, — до завтра.

Он уходит, но больше ее не целует.

Медленно поднимается Катрин по лестнице. Торопиться некуда. Если Лемке сидит у них, пусть, ей сегодня до него дела нет.

Франк завтра опять придет. И послезавтра, и вообще всегда, всегда будет приходить.

…Через день, после обеда, в третьем часу, Катрин едва не бегом бежит по Варшауэрштрассе к станции метро Франкфуртер-Тор. В три ей нужно быть на платформе и ждать поезда, идущего на Лихтенберг. Франк будет и головном вагоне и заметит ее на платформе. Так написал он в коротком письме, которое она вчера под вечер нашла I! почтовом ящике, в конверте без марки. Франк, значит, бросил его в ящик сам или кто-то за него… Все это утро, до обеда, Катрин ждала Франка. Она очень беспокоилась, боялась, не случилось ли что-нибудь. Но звонить не хотела, они с Франком могли разминуться.

Что за странное письмо?!

Катрин добежала до станции, остановилась у театральной афиши. Изучает ее. С кое-какими спектаклями ее связывают воспоминания, а одно связано с Франком. На оперу «Скрипач на крыше» все билеты всегда проданы.

С той и другой стороны подкатывают поезда и разъезжаются. Внезапно какой-то субъект вырастает перед Катрин и, в упор уставившись на нее, хрипит:

— Эй, малышка. Одна-одинешенька?

От него несет мерзким винным перегаром.

Катрин делает шаг в сторону, напряженно разглядывает афишу, объявляющую большой концерт джазовой музыки.

Пьяный делает к ней шаг:

— Эй, слышь-ка, я ж тебе говорю.

Катрин смотрит ему прямо в глаза, потом на съехавший набок грязный галстук. Пьяный резко поворачивается, уходит, пытаясь держаться прямо, но это ему не удается. Большая стрелка электрических часов прыгает, отсчитывая минуты, а маленькая стоит почти на трех, и тут подъезжает поезд от станции Лихтенберг. Сейчас должен подойти встречный — от станции Александерплац. Этим поездом едет Франк. В черном проеме туннеля, из которого выскочит поезд, тлеют красные и желтые сигнальные огни.

Родителей Катрин замечает, когда в толпе пассажиров они оказываются возле нее. По их удивленным лицам видно, что и они обнаружили дочь в последнюю минуту. Отец ставит чемодан на платформу.

— Дочка, — удивляется он, — ты здесь?

— Но встречаешь явно не нас, — усмехается мать.

— А вы уже вернулись?

— Мы не призраки, можешь нас потрогать, — говорит мать.

— С ногой все в порядке? — интересуется отец.

Из туннеля доносится гул подъезжающего поезда.

— Я берегу ногу, — отвечает Катрин, и ничуть не лжет, вчера она действительно целый день берегла ногу.

— А сейчас, — спрашивает мать, — куда ты сейчас собралась?

— У меня дела, — отвечает Катрин, и слова ее поглощает шум подъезжающего поезда.

Освещенные вагоны подкатывают к платформе, поезд замедляет бег. В одной из открывающихся дверей стоит Франк.

Родители заслоняют от него Катрин, и она делает шаг в сторону. Франк машет ей.

— Привет, — кивает Катрин матери и отцу, — до скорого.

Отец поднимает чемодан, мать как-то странно улыбается. Они остались почти одни на платформе, поток пассажиров иссяк.

Катрин бежит к вагону, в котором ее ждут. Сигнал к отходу поезда уже дан, дверь за ней сразу закрывается.

Она быстро дышит после пробежки. Франк ей улыбается. Когда поезд тронулся, девочка обернулась, поискала глазами родителей. Отец, быстрее, чем обычно, шагает к лестнице. Мать смотрит вслед поезду. Улыбается ли она еще, Катрин разглядеть не может.

Поезд мчит по подземному пути.

— Вчера, — говорит Франк, — у меня не было времени.

— Ты написал такое таинственное письмо, мне бог знает что пришло в голову.

— Правда?

— Да.

— Я уезжаю, — говорит Франк, — к бабушке и дедушке в Штральзунд. Старики прихворнули. Нужно присмотреть за ними. Отцу, как всегда, некогда.

— Вот как, — бормочет Катрин, — в Штральзунд.

— И мне захотелось увидеть тебя еще раз.

— В Штральзунде я никогда не была.

— Поехали со мной!

— Хорошо бы.

Поезд делает резкий поворот, и Катрин невольно налетает на Франка, хочет отодвинуться, но он ее не отпускает.

Станция Франкфуртер-аллее; двери открываются, люди протискиваются в вагон. Катрин оттесняют от Франка. Какой-то пассажир тащит тяжелый чемодан.

— А ну, подвинься, — резко бросает он Франку.

Но Франк, глянув на него, не отвечает.

— Эй ты, оглох? — сердится тот и тычет Франка в грудь.

— Вы это мне говорите? — удивляется Франк. По вы, видимо, ошиблись, я и не знал, что мы на «ты».

— Ну, это уж слишком! — возмущается пассажир.

— Совершенно точно, — подтверждает Франк и притягивает к себе Катрин.

Пассажир багровеет, подхватывает чемодан и отставляет в другое место.

— Летом, — говорит Франк Катрин, — ты поедешь со мной в Штральзунд.

Летом. До того еще жуть сколько времени.

— Знаешь, бабушка и дедушка живут у самого залива. Оттуда ты увидишь Рюген. А при хорошей видимости и Хиддензе.

— Я два раза была на Балтийском море. В Варнемюнде.

— Ну, там народу битком. Суетня.

— Ах нет, чудесно было. Какой широкий пляж! Мне хорошо, когда вокруг много людей. Они мне не мешают. А мама так даже любит, чтоб жизнь кругом кипела, и для Габриели главное шум и веселье.

— А как ты относишься к сестре? — спрашивает Франк.

Катрин не успевает подробно ответить, поезд подъезжает к станции Лихтенберг. Одно только говорит:

— Габриель хорошая портниха.

— И брюки шьет?

— Ясно.

Франку нужно еще купить билеты. У обеих касс стоят длинные очереди. Франк сует Катрин в руку пятьдесят марок и просит тоже встать в очередь. Кто первый подойдет, тот и купит билет.

Франку удается купить первому, кого-то он уговорил, и его пропустили вперед. На платформе сильный ветер, и они укрываются за будкой. Поезд еще не подошел.

— Иди ближе, — говорит Франк, — ты замерзла.

Катрин прижимается к нему и засовывает холодные руки в карманы его пиджака.

Франк целует ее.

— Через неделю я вернусь.

И вот уже подходит поезд, тепловоз и вагоны влажно поблескивают.

— Пора, — говорит Франк, бережно вынимая ее руки, все еще холодные, из своих карманов.

— У тебя нет перчаток? — спрашивает он.

— Забыла.

Франк идет вдоль состава, ищет вагон первого класса.

Катрин удивлена.

Вот он уже нашел и вагон и купе, в котором сидит всего два пассажирка.

— Счастливо, — говорит он.

У Катрин безвольно опустились руки, она с места двинуться не в силах.

Франк притягивает ее к себе. У них, и у Катрин и у Франка, губы холодные.

— Пиши мне, — просит она.

Войдя в вагон, он быстро идет по коридору, открывает дверь в купе и ставит свою сумку. Вернувшись в коридор, он опускает как можно ниже окно.

Катрин, задрав голову, смотрит на Франка.

Он кивает ей, но что сказать друг другу в эти минуты, они не знают. У нее мелькают какие-то мысли в голове, у него, возможно, тоже. Молодая женщина, сидевшая в купе, подходит к Франку: ее, видно, любопытство разобрало. Катрин ежится, ей хочется забиться куда-нибудь в щелку. Женщина разглядывает девочку, потом оборачивается к Франку и, поглядев вправо и влево, возвращается в купе.

Интересно, станет ли Франк разговаривать с ней во время поездки? Да, поговорит о погоде; а может, она будет читать книгу, и Франк спросит — какую. Так завяжется разговор.

По радио предлагают пассажирам закрыть двери. Франк кричит, улыбаясь:

— Всего-то недельку, и я вернусь!

— Счастливо! — Глаза у Катрин грустные-грустные.

Тепловоз трогает с места и быстро набирает скорость.

Катрин бежит рядом с вагоном. Но вот минута-другая, и Франка уже не видно.

Катрин облокачивается на перила ограждения. Хвостовые сигнальные огни поезда исчезают во мраке.

Когда Катрин оборачивается, она видит, что у одной из провожающих на глазах слезы, она все еще машет платком. Внезапно Катрин понимает, почему при прощании плачут…

…Дома ей открывает Габриель.

— Мы тебя уже ждем, — говорит она.

— Почему?

— Ужинать.

— Так рано?

— Да, сегодня так.

Катрин снимает куртку, вешает ее на плечики.

— Ну, давай же, — торопит сестра.

— Куртка сырая. — Катрин подходит к зеркалу, тщательно причесывается и видит за собой Габриель. — Начинайте. Зачем меня ждать. Мы же не договаривались.

— Да просто хотим посидеть все вместе за столом.

— И это говоришь ты?

— Да, я.

Катрин идет в ванную.

— Не выводи меня из терпенья.

— Но чем же? Тем, что хочу руки вымыть?

— Ты меня понимаешь.

— Понимаю, что ты не в духе.

Катрин подталкивает сестру из ванной и, закрывая дверь, видит ее изумленное лицо.

— Добрый вечер, — говорит Катрин, входя через несколько минут в кухню.

Мать бормочет:

— Добрый вечер.

— Наконец-то можно начинать! — восклицает отец.

— Но еще нет и полшестого! — удивляется Катрин.

— Верно. Да мы проделали долгий путь, замерзли и хотим есть, — ворчит отец.

— Суп очень горячий, — предупреждает мать и наливает всем.

Отец не поднимает глаз от тарелки. Катрин, как всегда, сидит напротив.

Она могла бы сейчас сказать: на месте отца за столом сидел два дня назад некий господин Бодо Лемке. Тогда и отец, и Габриель подняли бы глаза от тарелок. Катрин при этой мысли легонько улыбается. Это замечает только мать и улыбается ей в ответ.

— Вкусный суп, — хвалит Катрин.

— Мы привезли его из лесу. Поэтому-то он и вкусный, — констатирует отец.

Габриель наливает отцу пива в стакан.

— Вот хорошо — не слишком теплое, не слишком холодное, — доволен отец.

— А кока-колу я охотнее пью ледяной, — едва ли не с вызовом вставляет Катрин.

— Неразумно, — осуждающе качает головой отец, — так недолго желудок вконец испортить. А ты только-только выздоровела.

— Ну, не так уж я часто болею!

— Хватит болтать, ешьте суп, у меня еще полным-полно, — пытается утихомирить спорщиков мать.

После небольшой паузы отец говорит:

— А в лесу было все-таки очень хорошо!

— Мне бы тоже надо отдохнуть!

Мать и Катрин с удивлением глядят на Габриель.

— Возьми в счет отпуска несколько дней, домик свободен.

Еще ни разу не предлагал Дитер Шуман старшей дочери домик, всем известно, что Габриели этот домик в лесу глубоко безразличен.

— Вот и отлично, — Габриель прямо-таки в восторге. — Мы обмозгуем это предложение, да-да.

«Мы обмозгуем, — думает Катрин, — это она, конечно, Лемке имеет в виду».

Отец с матерью, кажется, и не слышат этого «мы» или не хотят слышать.

— Ты была у врача? — спрашивает отец у Катрин.

— Нет.

— Но ведь для этого ты уехала раньше!

— Не для этого, — возражает Катрин.

— А для чего?

— Мне нужно было быть в городе.

— Н-да, мы сегодня видели, для чего тебе нужно было быть в городе.

— Ну, ладно, ладно, Дитер, — вмешивается мать.

— Ничего не ладно, — волнуется отец.

— Я хочу еще супу, — просит Катрин.

Что с отцом? Она еще никогда не видела его таким.

— А что сегодня по телевидению? — спрашивает Габриель.

— Ничего особенного, — ворчит Дитер Шуман, — как всегда, ничего особенного.

— Может, для тебя ничего, — возражает мать, — а я посмотрю детектив.

Катрин отправляет в рот ложку за ложкой, хотя, вообще-то говоря, она сыта, не следовало ей просить добавки.

Отец берет пиво и уходит из кухни.

— А суп твой и правда вкусный, — говорит Катрин матери.

— Что с тобой сегодня? — возмущается Габриель.

— Тебе бы вообще молчать надо, да, тебе.

— Ну так я тоже уйду. Вам спокойнее будет, — язвительно бросает Габриель и уходит из кухни.

Катрин робко спрашивает:

— Что я такого сделала?

— Да ничего. Просто им кажется, что ты изменилась.

— Тебе тоже?

— Да, но я считаю, что это в порядке вещей. А к отцу тебе надо быть внимательнее, слышишь?

Катрин отодвигает тарелку.

— Кто этот парнишка в метро? — интересуется мать.

— Тот же, что на катке.

— Ах вот, тот самый. Он из Берлина?

— Да. Он так со мной возился, а ведь не был виноват.

— Ты мне это уже говорила.

— А вы что, очень беспокоились?

— Отец стал несносным. Даже от любимого подледного лова не получал удовольствия.

Катрин поднимается.

Мать задумчиво смотрит на нее.

— Как к тебе отнеслась Габриель?

— Нормально.

— Правда?

— Я познакомилась с ее новым другом.

— Он был здесь?

— Да.

— А теперь она хочет ехать с ним в домик. Что он за человек?

— Не очень молодой, но веселый.

— Веселый?

— Да, рассказывает охотно и много.

Мать убирает посуду в мойку, Катрин ей помогает.

— Так оно и бывает. Если у тебя дочери, парни не заставят себя ждать.

Позже, у себя в комнате, Катрин раздумывает над словами матери. Ей тоже не пришлось ждать парня. И этот парень — Франк, который сейчас где-то на пути в Штральзунд.

Поезд мчит сквозь темноту ночи, купе освещено. Соседка уютно устроилась в углу и поглядывает на Франка; он, Франк, думает о ней, о Катрин.

В этот вечер отец не зашел к Катрин. По она этого и не заметила.

Мать сказала, будто она изменилась.

Неужели это так?

5

Март кончается, начинается апрель.

Кто вспоминает сейчас о снеге.

Мопед — отличная машина. В огромном городе он значительно сокращает расстояния. От Симон-Дахштрассс до Вильгельмру, оказывается, рукой подать, а оттуда в двух шагах одно из озер в северной части Берлина, окруженное лесом. Франк любит эти поездки — а Катрин любит Франка. Он привез ей шлем, и шлем этот лежит в ее комнате на шкафу; всякий, кто входит, не может его не заметить. Мать, та заглядывает к ней время от времени. Но отец обходит комнату младшей дочери стороной.

У Габриель полно хлопот с Бодо. Тот явно домогается ее расположения. А может, это Габриель добивается его расположения? Над всем этим раздумывает мать.

Для Катрин многое изменилось.

В школе — а это жуть сколько часов в день — ей приходится подавлять мысли о Франке.

Иной раз ей представляется, что она сидит в своем классе совсем одна, отгороженная ото всех некой тайной, некими особенными переживаниями. Ей и в голову не приходит, что у других ребят тоже могут быть подобные переживания, вот хоть, к примеру, у ее соседки но парте, у Марлис.

Мальчишки с их дурацкими шутками и чудными хобби не интересуют Катрин. Она не слушает их, а когда они отпускают ехидные шуточки или зубоскалят, она в лучшем случае снисходительно улыбается.

В ответ мальчишки только плечами пожимают. Что возьмешь с такой кривляки!

Уже не один месяц длится такое странное состояние у Катрин, девочка живет сегодняшним днем.

А ведь им всем предстоит в самом скором времени прекрасный праздник, праздник совершеннолетия. Ах, да-да, в одно из воскресений.

Охотнее всего Катрин каждый день ездила бы с Франком на мопеде, держалась бы за него, уткнув лицо в скользкую кожу его куртки. А мимо пролетали бы дома и улицы, сады и леса. За городом, у молодой сосновой рощицы, они как-то раз наткнулись на вышку, с которой открывался вид на далекие луга и маленькое озерцо. Франку там понравилось, они часто туда ездят и, взобравшись на вышку по шаткой лестнице, сидят на узкой площадке, тесно прижавшись друг к другу. Франк рассказывает ей разные истории, его голос смешивается с шумом ветра и шорохом сосен.

Катрин живет где-то вне окружающего ее мира, который до сих пор имел для нее такое большое значение.

В один из обычных дней недели фрау Румке, классная руководительница Катрин, подзывает ее к себе:

— Я хотела бы с тобой поговорить. Может, сегодня часа в два или три?

— А большой перемены не хватит, фрау Румке?

— Нет, времени маловато.

— У меня дела.

— Тогда завтра?

«И завтра у меня дела, и послезавтра точно так же, — думает Катрин. — Собственно, у меня всегда одно и то же дело: быть вместе с Франком». Катрин не может избежать пристального взгляда учительницы, которую знает уже так давно и с которой у нее добрые отношения.

— А если сразу после уроков? — предлагает она.

— Идет, — отвечает фрау Румке, — встретимся у школы.

Франк все равно раньше трех не будет на Симон-Дахштрассе, времени, значит, на разговор достаточно.

Франк предложил ей вчера сходить сегодня в кино.

Погода холодная, дождливая. Конечно, Катрин пойдет с ним в кино. А если он не захочет в кино, то и ей все равно. Тогда они отправятся гулять в Шёнхольцерский лесопарк или еще куда-нибудь.

Фрау Румке ждет Катрин у школы и предлагает ей зайти в угловое кафе, там им никто не помешает.

Учительница оглядывает Катрин с головы до ног.

К волосам не придерешься, неуверенно думает девочка, и куртка в полном порядке. Брюки, правда, чересчур узкие, а сапожки на высоком каблуке делают ее выше ростом. Сапожки эти Катрин купила на деньги, подаренные ей на рождество. Мать выдала без задержки всю сумму, но обратила внимание дочери на то, что она обанкротилась, пусть, мол, не забывает об этом.

Заметил ли Франк ее новые сапожки, она сказать не может, он по этому поводу не высказался. Но Катрин знает, что в сапожках на каблуках и узких брюках у нее совсем другая походка.

— Ну вот, вы уже больше не дети, — начинает фрау Румке, словно угадав мысли Катрин, и заказывает две чашки кофе. — Что-то ты начинаешь беспокоить меня.

Катрин делается не по себе.

— Вчера прочла твое сочинение. Поставить смогла только тройку. Ты не работала, девочка.

Фрау Румке затягивает паузу.

— В последнее время твои успехи заметно ухудшились. Я говорила и с другими учителями, ты все предметы запустила.

Что ответит Катрин? Да, она стала хуже учиться. Но странно, это ее не тревожит и ничуть не трогает.

— Я думаю о твоих планах, — продолжает фрау Румке. — Успехи в первое полугодие тебя летом не выручат. — Она кладет руку на руку Катрин. — Девочка, я решила поговорить с тобой. Ты должна одолеть свой минор.

«Да я вовсе не в миноре, — думает Катрин, — скорее уж в мажоре. Что мне ответить фрау Румке?»

Кофе слишком горький. Надо бы положить еще сахару. Катрин украдкой поглядывает на часы. Фрау Румке замечает ее взгляд.

— Что с тобой? У тебя какое-то горе? Дома что-то не ладится?

— Дома все ладится, — отвечает чистую правду Катрин.

— У тебя есть друг? — неожиданно спрашивает учительница.

— Да.

— И поэтому у тебя трудности?

— Нет, — решительно возражает Катрин, — никаких трудностей у меня нет.

— Но ситуация для тебя новая?

— Все, — тихо говорит Катрин, — все решительно изменилось.

— Да, это мне знакомо.

С удивлением поднимает Катрин глаза на учительницу, которая смотрит в окно.

У фрау Румке двое детей и муж, он иногда ждет ее в машине у школы.

— Дружба или любовь, — говорит учительница, — могут стать стимулом.

«Сейчас уже приедет Франк», — думает Катрин.

— Но в любви нельзя забывать о себе!

— А я и не забываю, — протестует Катрин.

— Этого ты, возможно, и не замечаешь, — возражает фрау Румке.

Катрин волнуется: если ее не будет дома, Франк ждать не станет.

— Когда я училась в институте, — рассказывает фрау Румке, — было и у меня такое. Себя не помнила… Но все прошло.

Так говорят уже старые люди, думает Катрин. Прошло? У них с Франком все только начинается.

— Ты не должна отказываться от своих планов. Да это на тебя и не похоже, — еще раз повторяет учительница.

— Мне надо идти, фрау Румке.

Учительница расплачивается и, расставаясь с Катрин, говорит:

— Передавай привет родителям.

Катрин смотрит ей вслед. Она теперь, конечно же, спешит к детям, к мужу и к письменному столу, будет исправлять сочинения, и среди них сочинение Катрин Шуман, за которое можно поставить не больше тройки.

Катрин тоже заторопилась, но сегодня ей придется долго ждать.

На столе раскрытые учебники математики и химии. Да разве может Катрин спокойно делать уроки, если она ежеминутно вскакивает и смотрит в окно?

Над железнодорожными путями тянутся низкие тучи, время от времени, правда, прорывается на мгновение солнце.

Катрин все время выглядывает на улицу. Но в конце концов решает, что надо посидеть и заняться математикой.

От звонка в прихожей она испуганно вздрагивает, но тут же бежит в прихожую и там натягивает на ходу куртку.

— К сожалению, сегодня я поздно выбрался. Извини, — говорит Франк.

— Я уже готова. Мы можем идти.

Но Франк не двигается с места.

— Я зайду к тебе, — говорит он и в прихожей снимает куртку. — Сегодня мы остаемся. Погода так себе, и вообще…

— По мы же собирались в кино.

— Я бы хотел познакомиться с твоими родителями, — продолжает Франк, — непорядок, что я появляюсь, когда их нет дома.

— Не знаю, — неуверенно бормочет Катрин.

— Им ведь известно, что мы с тобой встречаемся?

— Да.

— Ты мне как-то заваривала отличный чай.

— Пошли, — обрадовалась Катрин, — я заварю тебе чай.

Она ловко орудует в кухне. «Скоро придет мама или Габриель, а позже и отец. Куртку Франка в прихожей они сразу же заметят. Что это ему пришло в голову? Как все получится?»

Вода закипела, Катрин заваривает чай. Когда она входит с чайником в комнату, Франк уже сидит на кушетке.

— А ты почему не сняла куртку? — спрашивает он.

Ей хочется ответить: пошли скорей, с моими родителями я познакомлю тебя в другой раз, успеешь их узнать. Мне надо их подготовить.

Но Катрин этого не говорит, она относит куртку в прихожую, вешает рядом с курткой Франка. Возвратившись, Катрин садится рядом с Франком на кушетку. Ей очень хочется, чтобы он обнял ее. Но Франк с удовольствием отхлебывает чай.

Вообще странный он какой-то, всегда по-разному держится. Иной раз так целует, что у нее дыхание перехватывает, иной раз обнимет наскоро, а то просто подаст руку. Сегодня он даже про это забыл. И теперь смотрит, какие книги у нее на столе.

— Математика, химия — тоже мне радость!

— А у тебя что — хромают?

— Да нет, четверки, пятерки.

— Значит, хорошо.

— Но я говорил о радости от предмета.

— А мне оба предмета доставляют радость.

— Желаю, чтоб и дальше так было. Почему ты не пьешь чай?

— Не хочу.

— Ты не в духе? Какая-то ты не такая.

— А ты являешься и ни с того ни с сего желаешь познакомиться с моими родителями. Мне это нужно переварить.

— Да я либо к человеку всей душой, говорит Франк, — либо и дружить не буду.

— Хочешь печенье? — спрашивает Катрин.

— С удовольствием.

Катрин приносит печенье из кухни. — Пекла мама, — подчеркивает она.

— Отличное печенье, — хвалит Франк, — моя штральзундская бабушка тоже хорошо печет.

Франк чувствует себя прекрасно, пьет с удовольствием одну чашку за другой, грызет печенье.

Катрин же не испытывает ни малейшей радости от этих минут с Франком, одного хочет — чтобы встреча с родителями поскорее была позади.

Но как-то внезапно у нее появляется надежда, что все сойдет благополучно. Франк прав. Разве это дело, что она до сих пор не познакомила его со своей семьей.

По звуку отпирающегося замка Катрин узнает, что пришла сестра. Габриель всегда долго ищет, прежде чем найти отверстие в замке. То ли она плохо видит — но это она бурно отрицает, — то ли это ее беспокойный характер и нервозность.

Габриель сразу входит в комнату сестры:

— Добрый вечер.

Франк поднимается, он куда выше Габриели.

Катрин знакомит их.

— Знаю, знаю, — говорит сестра, — твой заботливый молодой человек с катка.

— Дела давно прошедшие, — смущается Катрин.

— А чай еще есть? — интересуется Габриель.

Катрин приподнимает крышку чайника.

— Слишком крепкий.

— Ничего, мне очень хочется пить. Сейчас, только куртку сниму.

Катрин ставит на стол еще чашку. Габриель появляется уже без кожаной куртки и садится напротив Франка.

Франк наливает ей чай.

— Ох, хорошо. Целый день в духотище. И только липкая кока-кола. А как вам живется?

— Превосходно.

— Да, вот бы и мне в школу ходить. Вам еще долго сидеть за партой? — обращается Габриель к Франку.

— Чуть больше года. Тогда уж, даст бог, буду сдавать выпускные экзамены.

— А если бог не даст?

— Что значит — не даст? К тем, кто в него не верит, он наверняка проявит благосклонность.

— Ну а как наша малышка танцует? Получается?

— Не знаю. Мы еще не ходили в диско.

— Что? Пора, пора. Я знаю одно здесь неподалеку. Вы танцуете?

— Конечно. И очень охотно.

— Эту забегаловку неподалеку забудь, — ворчит Катрин.

— А ты там была хоть раз? — сердится Габриель.

— Да уж нарассказали всякого.

— В чайнике есть еще чай. Хотите? — предлагает Франк.

Габриель протягивает ему чашку.

— Спасибо. — Она улыбается Франку. — Моя сестричка любит безапелляционные суждения. Если уж она составила себе мнение, так ни за что от него не откажется.

— Собственно говоря, так и следует поступать, — возражает Франк. — Свое мнение тотчас менять тоже неверно.

— Кстати, что поделывает твой Бодо? Придет сегодня? — спрашивает Катрин.

— А, Лемке сообщил, что уезжает. Он осчастливит саксонцев своим искусством где-то в районе Лейпцига.

— Как же ты проживешь без Бодо?

— Да в свое удовольствие, Катенька. Сейчас сижу с вами, и мне хорошо. А вечером мы могли бы куда-нибудь сходить, все трое. Я вас приглашаю. Может, в «забегаловку», как ты называешь этот клуб. Чтобы ты изменила свое мнение. И потанцуем до умопомрачения. Ну что, подходящее предложение?

Она говорит и смотрит на Франка. Тот не избегает ее взгляда.

— Мне неохота, — говорит Катрин. — Вечно твои сумасшедшие идеи.

— А вы, — спрашивает Габриель Франка, — как вы относитесь к моей идее?

— Я поступлю, как хочет Катрин, мы вообще-то собирались в кино сходить, просто я был не в настроении.

Габриель быстро поднимается:

— Ну и оставайтесь с вашими настроениями. Вы уже сейчас — настоящие старикашки, вы оба.

И она исчезает.

Через минуту-другую Франк говорит:

— Может, мне и правда лучше уйти?

— Нет, останься. Хочешь курить, так пепельница на полке.

Как раз когда Катрин вносит чайную посуду в кухню, приходит мать. В руках у нее две сумки, и она от тяжести и напряжения вся красная.

Катрин, у которой руки заняты посудой, не может ей помочь. Мать ногой прикрывает дверь, чего никогда не делает.

— Приятный часок провела?

Катрин ставит посуду и хочет взять у матери сумки.

— Не нужно… Кто у тебя в гостях?

— Франк.

— Мальчик с катка?

— Ты мне говори, если что купить надо, — просит Катрин.

Мать вынимает покупки из сумок.

— Молодой человек хочет нам показаться?

— Да, что-то в этом роде.

— Мог бы и раньше, считаю я.

Катрин поняла, что родители все это время внимательно наблюдали за ее жизнью.

— Ну иди, иди, не оставляй гостя одного, — говорит мать.

Катрин садится напротив Франка. Он курит и говорит:

— А у вас шумновато. Двери хлопают — плохой знак.

— Мама спрашивает, не выпьешь ли ты пива.

— И для меня бутылочка есть?

Катрин опять идет на кухню.

— Сейчас принесу, — говорит мать.

— Мама явится самолично. Любопытна, ну точно как Габриель.

Франк тушит сигарету, приглаживает волосы.

Фрау Шуман вносит бутылку пива и небольшой бокал. Франк поднимается.

— Добрый день. Так это вы, стало быть, Франк. — Мать пристально разглядывает мальчика и улыбается. — В метро вы показались мне выше и старше. Да что там, было далековато.

Катрин замечает, что мать привела себя в порядок, у нее свежий вид, усталости как не бывало.

— Я вижу на столе учебники. Хорошо, если вы возьмете нашу Катрин на буксир. Сдается мне, ей это сейчас очень нужно.

— Каждому когда-нибудь нужна помощь друга, — говорит Франк.

— Это вы очень мудро сказали!

— И очень верно, — вставляет Катрин, она рада, что учебники лежат на столе.

— Пейте пиво, — угощает фрау Шуман и уходит.

Чуть позже Франк замечает:

— Твоя сестра точная копия твоей мамы.

— Многие говорят.

— А ты на отца похожа?

— Я скорее смесь.

— А твой брат?

— Об этом я как-то не думала. Он человек мирный, погружен в свой собственный мир.

Они болтают о том о сем, ищут в приемнике музыку, чтоб по душе была; вернее говоря, Франк ищет и находит то, что любит — джаз.

Катрин с растущим беспокойством думает об отце, который сегодня так запаздывает. Может, встречу Франка с отцом стоит все-таки отсрочить? В последнее время ее отношения с отцом резко изменились.

Возвращаясь с работы, отец больше не заходит к ней в комнату, как делал раньше. Когда же они вместе сидят за столом, что, впрочем, в последнее время случается весьма редко, отец едва слово роняет, а прямо к младшей дочери почти не обращается. Иной раз это Катрин огорчает, но не надолго: мальчик, Франк, целиком занимает ее мысли.

Что уж даст отсрочка? Отец все равно узнает, что Франк был у них.

Катрин с трудом скрывает беспокойство. Она лишь прикрыла дверь и сидит, насторожившись, на краешке стула. Услышав, что открывается входная дверь, Катрин понимает, что пришел отец, и на полуслове обрывает разговор.

— Твой отец? — спрашивает Франк.

— Что-то он сегодня поздно.

— Ты боишься отца?

— Боюсь?

— Так мне кажется.

— Он приходит иной раз такой усталый.

— Ну кто по нынешним временам не устает!

Катрин берет пустую бутылку, чтобы отнести ее в кухню; по правде говоря, она хочет увидеть отца, хочет предупредить его о Франке.

В прихожей она останавливается, слышит, как отец на кухне спрашивает:

— Кто у нас?

— Приятель Катрин. Ты же знаешь.

— Ничего я не знаю.

— Не говори так, Дитер. Мальчик с катка.

— Ты накрыла праздничный стол. Случилось что?

— Просто было время и охота.

— Катрин сильно изменилась. Разумная дружба или пусть хоть любовь не превращают человека в упрямца, — говорит господин Шуман.

— Что значит — упрямца, это тебе только так кажется, — возражает фрау Шуман.

— А тебе — нет?

— Нет. Ясно, человек меняется. Подумай. Да как иначе? Именно в этом возрасте.

— Стало быть, в этом вопросе у нас с тобой нет единого мнения?

— Ты все обостряешь. Ведь и ты изменился, стал другим, чудным каким-то.

— Как ты волновалась, когда все начиналось у Габриели.

— Вполне может быть. И наверное, поэтому я сделала выводы.

— У Кати все-все может быть испорчено, — резко говорит отец.

— Что может быть испорчено?

— Она влюбится. А потом?

— Ты же совсем не знаешь пария.

— Я видел его на станции. Как он стоял в дверях. Кивнул, и она уже помчалась к нему.

— Но образумься же, — говорит мать, — поезд стоит минутку, вот она и помчалась.

— Ты накрыла на пятерых?

— Да.

— Нас только четверо.

— Нас четверо и друг Катрин.

— Можешь один прибор убрать, — говорит отец, — либо я сижу за столом, либо он.

— Дитер, — пытается успокоить его мать.

Но Катрин ничего больше слышать не хочет. Она влетает в свою комнату, со стуком ставит бутылку на стол.

— Что с тобой? — удивляется Франк.

— Пошли, мы должны уйти, и поскорее, — отвечает Катрин.

Франк больше не задает вопросов. Они одеваются в прихожей.

Из кухни до них доносятся взволнованные голоса родителей.

Катрин подталкивает Франка к двери, а сама идет в кухню. Мать стоит у плиты и испуганно восклицает:

— Катрин!

Но Катрин смотрит только на отца, который повернулся к ней.

— Можете убрать со стола два прибора, да, два! — кричит она и бежит назад в прихожую, откуда тянет Франка на лестницу.

Внизу, в парадном, Катрин плачет. Франк стоит рядом, он растерялся. Но Катрин уже вытирает глаза.

— Пошли куда-нибудь!

— Куда бы ты хотела?

— Может, в какой-нибудь клуб?

— В диско?

— Да, пошли, — торопит она.

— А твои родители? Они же наверняка хотят, чтобы ты поскорее вернулась.

— Не знаю, что это с отцом, — упрямо отвечает Катрин.

Они едут на трамвае в сторону Шёнхаузер-аллее, стоят в углу последнего вагона, раскачивающегося на ходу из стороны в сторону. Катрин в спину больно ударяют поручни. Франк обнимает ее одной рукой. И Катрин всем своим существом ощущает его близость. А он как-то странно смотрит на нее, кажется ей; никогда еще не смотрел он на нее так.

Клуб, в который они идут, находится на одной из тех улиц, где стоят сплошь старые дома. Катрин и Франка пропускают без всякого, хотя молодежи у входа много. Просто Франк знаком с дежурными, а когда окружающие пытаются возражать, Франк заявляет:

— Мы из актива!

Франк здоровается направо и налево, видимо, он и правда в активе клуба. Катрин кажется, что она тут лишняя. Но клуб ей нравится. Повсюду небольшие ниши, везде можно посидеть.

— Станцуем? — предлагает Франк, и вот они опять так близко друг к другу, хотя касаются друг друга редко.

Танцуют они много.

Время от времени пьют кока-колу, а один раз даже добавляют в нее водку, что тотчас действует на Катрин.

Все вдруг становится простым и легким.

А когда они опять сидят в одной из ниш, Франк говорит:

— Ну вот, ты и успокоилась.

Гремят ритмы, мелькают пестрые огни, выхватывают лицо Франка из темноты. Окрашенное разными цветами, оно все время меняется, то кажется мягким и юным, то взрослым и жестким.

Катрин трогает Франка рукой.

— А здесь хорошо, — говорит она.

— Пошли? — спрашивает он и поднимается.

Она идет перед Франком к танцплощадке, но руку его по отпускает, поэтому пробиваться им довольно трудно. Во время танца Катрин опять вспомнила родителей. И тут же остановилась.

— Что случилось? — шепчет ей на ухо Франк.

— Мне нужно домой, — говорит Катрин и уходит с площадки.

Крайне удивленный, Франк следует за ней.

— Мы здесь всего какой-нибудь час, — удивляется Франк, — ты же сама хотела в клуб?

Катрин не отвечает.

— Ну сядь, посиди. — Франк вытаскивает из-под кого-то кожаную подушку и подсовывает ее Катрин. — Нельзя же так быстро скисать.

— Нет, я все делаю неверно, — говорит Катрин. — Ты старше. И твой отец иначе смотрит на вещи.

— Ты вдруг чего-то испугалась, вот и все.

— Испугалась? Нет, но я хочу домой.

— Почему вдруг такая спешка, нелепо же!

— Вот как ты считаешь, — тихо говорит Катрин.

— Нет, я так не считаю, — примирительно отвечает Франк. — Понимаю твое состояние.

Но в словах его нет убежденности, чувствует Катрин.

Громкая музыка, сигаретный дым, голоса, внезапно все сливается для нее в едва ли не физическое ощущение боли. Ей хочется уйти, но хочется, чтобы Франк ушел вместе с ней.

Но Франк и не собирался уходить, он принес себе кока-колу и водку.

— А что, если твой отец запретит тебе со мной дружить? — спрашивает он.

— Этого он мне не может запретить.

— Ну, трудности создать может.

— Мы с отцом всегда хорошо понимали друг друга.

— Да, пока ты была для него маленькой девочкой.

— Может быть.

Франк льет водку в кока-колу и пьет маленькими глотками, потом закуривает сигарету.

— Странное ты существо. Но я тебя люблю, может, именно поэтому. — Он протягивает ей бокал: — Глоток?

— Я бы хотела уйти, — просит его Катрин.

— Ну, если тебе так надо. Иди, пожалуйста.

— Станцуем еще раз?

— Неохота.

Катрин надевает куртку, и ей кажется, все видят, что она уходит одна.

Трамвай кидает и толкает, как и раньше. И Катрин опять стоит в последнем вагоне, но теперь ее никто не опекает, и она задумчиво глядит в темноту.

Отчего же она не осталась с Франком? Он ее не понял или не хотел понять. Это может быть конец, а ведь по-настоящему никакого начала и не было.

Медленно бредет Катрин по Ревалерштрассе. Дождь прошел, небо проясняется.

Из темноты их подъезда отделяется какая-то фигура, идет к ней — Франк. Она слышит его голос:

— А такси все же быстрее, чем трамвай.

Катрин горячо его обнимает.

Он тянет со в подъезд.

— Ну ты сумасшедший, — бормочет Катрин.

— Ты уходила такая грустная.

Когда в подъезде кто-то зажигает свет, Франк говорит:

— Пошли пройдемся немного.

Катрин охотно идет за ним. А ведь хотела домой, чтобы не было лишних разговоров, но теперь она эту мысль отгоняет.

Ничего, значит, не кончилось, Франк с ней. Они идут к мосту Модерзонбрюкке, останавливаются там и стоят, облокотившись на перила.

— У меня, — говорит Франк, — есть знакомые девчонки, с двумя-тремя я даже дружил. Но пройдет, бывало, какое-то время, и мне с ними делалось скучно. Они так много болтали, и чушь какую-то несли. А ведь не глупые девчонки, им незачем важничать. Мне же было смешно, я начинал иронизировать над ними, и на этом все кончалось… Смотри-ка, отсюда, с моста, отличный вид. Ты уже бывала здесь вечером?

— Никогда еще не останавливалась, — отвечает Катрин, раздумывая над словами Франка.

Надо же, он именно ей все это рассказал.

— А надо мной когда ты иронизируешь? — спрашивает она.

— Что? Над тобой? Нет, над тобой я никогда не стану иронизировать.

Он обнимает Катрин. Они идут назад, проходят мимо электролампового завода.

— Здесь работает мама, — говорит Катрин.

— Мне как-то на каникулах пришлось постоять на конвейере, — вспоминает Франк, — ох и утомительно!

— Но там много народу работает.

— Зато прилично получают.

— Мама здесь уже больше двадцати лет.

— А ты тоже хочешь на завод?

— Не знаю. Я вообще-то с любой работой справляюсь.

Неожиданно Франк обхватывает ее голову обеими руками и поворачивает так, чтобы на ее лицо падал свет уличного фонаря. Сам он остается в тени.

— У тебя чуть раскосые глаза. Оттого у тебя порой такой загадочный вид.

— Твои руки, какие они холодные, — шепчет Катрин.

— Я согрею их о твои щеки.

— Я все время думаю о тебе. Никогда со мной такого не бывало.

Под мостом громыхает поезд.

— Он идет на Варшаву.

— Откуда ты знаешь?

— Я как-то раз ехал в этом поезде, с классом.

— Хорошая поездка?

— Да, очень интересная.

— Твой отец тоже много разъезжает.

— Ну, он-то. По всему свету.

— А ты, ты хотел бы ездить по всему свету?

— Кто бы не хотел.

— Вот я не очень.

— У тебя и случая еще не было.

— Может.

Они переходят мост Варшауэр-брюкке, идут до Карл-Маркс-аллее, но временам останавливаются, и Катрин видит свое отражение в витринах.

Когда они проходят мимо книжного магазина, Франк убежденно заявляет, что путного тут ничего не купишь. А Катрин всегда казалось, что в этом магазине огромный выбор книг, и она говорит ему это.

— Ну что здесь купить? Глянь сама получше. Две-три залежавшиеся книжонки да что со склада поступило.

У фотоателье Франк останавливается и разглядывает выставленные портреты.

— Подумать только, — говорит он, — у меня нет ни одного твоего фото.

— И у меня твоего.

— Почему же это?

— Да мы видимся каждый день.

— Решено, мы фотографируемся. Но уж не с такими постными физиями, как эти. У меня в классе есть приятель, тот здорово снимает, договорюсь с ним. Он охотно нас щелкнет. Ты ахнешь.

— Любопытно.

— Договорились, на той неделе.

У станции метро Франк сажает Катрин на перила.

Теперь они сровнялись, и Катрин не смотрит на Франка снизу вверх. Она упирается коленями ему в грудь, а он крепко держит ее за руки. Свет фонарей на перекрестке создает таинственную атмосферу.

Время от времени из метро выходят люди, но вообще-то в этот холодный вечер на улицах пустынно.

— Как я рад, что ты у меня есть, говорит Франк.

Был бы день, он увидел бы, как покраснела Катрин.

— Я ведь парень шальной, — продолжает Франк, — ты еще меня не знаешь.

— Я тебя уже хорошо знаю, уверена Катрин.

— Слушай, я поговорю с твоим отцом.

— Не надо, не делай этого, — просит Катрин.

Франк отступает на шаг. Катрин тут же спрыгивает, отряхивает брюки.

— А теперь домой, — говорит Франк, — завтра я опять зайду.

Шагая назад, они уже не интересуются витринами. Их интересует сейчас их собственный мир.

— Мы будет жить иначе, чем наши старики, — высказывается Франк. — Невооруженным глазом видно, что многое в их жизни никуда не годится. Твой отец, к примеру, день за днем ходит в свои мастерские, день за днем, год за годом. Жуть берет. Его поезд когда-то ушел, а он и не заметил. А твоя мама? Нам все надо делать не так. Возьмем хоть и мою маму. Я иной раз спрашиваю себя: почему она ни о чем другом не говорит, кроме домашних дел, мод и кухни? Не знаю. Мне, правда, от этого только польза. Мама всегда рядом. А у меня много времени для разных занятий. Отец в нашем семействе — лидер. Мать все подчинила его работе. Многие ей завидуют. Мне же часто кажется, что отец нас едва замечает, что мы, особенно мама, просто предметы, его окружающие, как дом, как машина и другие вещи. Все это должно существовать рядом с ним, чтобы у него голова и руки были свободны для его работы. Верно, отец многого добился. Раньше я им безмерно восхищался. Он был отец с большой буквы, который все умеет, все может и к тому же еще такой веселый. Человек, о котором говорят, который разъезжает по всему свету и всегда и везде имеет успех. Теперь я иначе оцениваю отца. Не могу точно сказать, когда все переменилось. Как-то раз я случайно имел возможность наблюдать своих родителей. Болел, лежал в гостиной, а они считали, что я сплю. Я видел их в приоткрытую дверь. Они молча обедали, отец, как всегда, с наслаждением пил большими глотками пиво. После обеда сели читать. Мне кажется, они не обменялись ни единым словом. Только когда я шевельнулся, немая сцена кончилась, и они, каждый по-своему, захлопотали вокруг меня. Только тут у них появилась тема для разговора.

Франк останавливается, мысли его, видимо, витают где-то далеко-далеко… Но внезапно он обеими руками крепко обнимает Катрин, прижимает к себе, целует.

— Так дико и скучно мы жить не будем, ты не будешь, я не буду. — Он гладит Катрин по голове. — Нам нельзя терять друг друга, слышишь?

Они идут дальше, держась за руки.

— Мне иной раз боязно: может, я что-то не так делаю? Вот хоть в отношениях с тобой, — говорит Франк.

— Но отчего же?

— Боюсь что-нибудь ляпнуть сдуру или номер какой не к месту выкинуть.

— Мудрить надо меньше, — решительно заявляет Катрин.

— Знаешь, первая девочка, с которой я дружил, была на три года старше меня, — говорит Франк.

Они сворачивают на Ревалерштрассе. Франк идет, высоко подняв плечи. Катрин в эту минуту очень ему сочувствует, хотела бы сказать что-то доброе, да боится не найти верных слов.

Давно ли дружил он с той девочкой, что на три года старше? Может, они все еще дружат? Катрин вспоминает, как задумчиво смотрел Франк на Габриель.

В окнах своей квартиры Катрин видит свет. Родители, значит, еще не спят.

— Который час? — спрашивает Катрин.

— Двенадцатый.

— Ох мне и попадет!

— А ты держись, не поддавайся, завтра я опять приду, — подбадривает ее Франк.

Катрин быстро обнимает его:

— Пока, до завтра.

— Ты только не переживай, что бы там ни было.

— Пока, — повторяет Катрин и закрывает за собой дверь.

Она быстро поднимается по лестнице и, запыхавшись, входит в квартиру. Дверь в гостиную прикрыта.

Катрин хочет зажечь свет, прежде чем показаться на глаза родителям, взглянуть на себя в зеркало. Вся ее храбрость, ее упрямая решимость, поддержанные Франком, улетучились. Робко входит она в комнату. Мать сидит у стола, поднимает на нее глаза и спокойно говорит:

— Поди сюда, Катрин. Садись.

Девочка слушается.

Фрау Шуман задумчиво смотрит на дочь, та выглядит усталой.

— Мы с отцом откровенно поговорили. И знаешь, он признал, что поступил неправильно.

Катрин подняла глаза на мать.

— Я сегодня очень поздно вернулась, — тихо говорит она.

— Мы считаем, что ты можешь пригласить Франка к себе на праздник совершеннолетия.

— Я спрошу его. — Девочка явно сбита с толку.

— Когда ты собираешься вернуться позже обычного, предупреждай меня, — просит мать.

— Я же всегда так делала, — говорит Катрин и обнимает мать.

— Ну ладно, ладно, ты и сама понимаешь, что можешь и чего не должна делать. А теперь марш на боковую.

Катрин зажигает у себя свет, в комнате все в том же виде как оставила она, уходя с Франком. Она медленно раздевается и открывает окно. Прохладный чистый воздух врывается в комнату.

Вот и нет никаких преград их с Франком дружбе.

Что же будет дальше? И что скажет Франк, ведь все словно чудом наладилось?

Так много мыслей, так много вопросов.

Уже поздно. Катрин очень хочет спать.

6

Катрин ждет Франка, но сегодня настроение у нее совсем другое, чем в последние дни и недели. Она распахнула окна. Деревья на улице уже пустили первые нежные листочки. И Катрин, высунувшись из окна, хотела бы ухватить ветку старой липы.

Громче, чем обычно, звучит у нее радио, она отыскивает музыку, что ей по душе. На весь мир взирает она сегодня благосклонно.

Катрин ждет Франка.

При этом она убирает в шкафу и ящиках, приводит в порядок учебники. В последнее время она была довольна неряшлива. Вот, к примеру, учебник по биологии она находит среди белья.

Погода стоит прекрасная. Если Франк придет сейчас, они смогут что-то предпринять. Не обязательно куда-то ехать, она охотно побродит по улицам.

Катрин тщательно все прибрала.

Сегодня и в школе она почувствовала, что все изменилось. Словно после долгого отсутствия она вернулась в хорошо знакомые места.

Ей не составляло никакого труда болтать со школьными товарищами, смеяться их шуткам. Она опять, как и прежде, метко, с юмором отвечала. А на перемене, найдя фрау Румке, сказала:

— Я своего добьюсь, так я решила.

— В этом я уверена, ответила учительница и улыбнулась ободряюще.

По дороге домой Катрин дурачилась и шутила с Длинным Яном, по уши в нее влюбленным, и он так осмелел, что проводил ее до дому.

Из окна своей комнаты Катрин увидела, что Ян стоит внизу и, задрав голову, таращится вверх. Тогда она распахнула окно и задорно крикнула:

— Эй, Ян, смотри, не сверни, шею. Иди-ка домой, приятель, учи прилежно уроки.

А теперь Катрин танцует по комнате и напевает:

— Все, все хорошо, все, все наладилось.

Катрин ждет Франка, то тут, то там что-то убирает и ничуть не задумывается над тем, какое впечатление производила на людей в последнее время.

Близится вечер, и не Франк приходит, а отец, сегодня он первый, Катрин как раз вытряхнула в мусоропровод корзинку с бумажками.

— Здравствуй, — говорит отец.

— Здравствуй, — отвечает Катрин.

Раньше она поцеловала бы отца, легонько чмокнула бы в ухо или в колючую щеку.

— Весна пришла, — говорит отец.

— Да, холода держались долго.

Отец, как всегда, аккуратно вешает пиджак на плечики, поправляет при этом и висящую рядом куртку Катрин.

— Ты убираешь? — удивляется он.

— Надо же когда-нибудь.

Катрин возвращается в свою комнату, но дверь не закрывает и слышит, как отец разгружает свой портфель. Похрустывает пергамент для бутербродов, когда он его складывает, а бутербродница легонько звякает, когда он осторожно ставит ее в мойку, чтобы не отскочил кусочек эмали.

Катрин переставляет мебель. Кресло и маленький столик пододвигает к окну, соорудив уютный уголок. Книжная полка стоит теперь у стены возле двери.

Подняв глаза, Катрин видит в дверях отца.

— Заходи. Присаживайся, — приглашает Катрин и собирает книги с кресла.

— Не стоит, — отказывается отец, — ты же уборку затеяла. Вот ведь, кое-что можно и в такой маленькой комнатушке сделать.

— Лучше поздно, чем никогда!

Отец бросает взгляд на кушетку. Может, ему больше нравилось, как мебель стояла прежде, и он мог посидеть вечером минуту-другую рядом с кушеткой, когда Катрин уже ложилась спать.

— Мне кажется, стало больше места.

— Да, гостей принимать лучше, — подтверждает отец, — вы можете сидеть у столика, и вам не помешает, если кто войдет.

— Глупо ведь то и дело вскакивать.

— Но полка у двери теперь мешает, надо что-то придумать, — соображает отец.

— Она мне нужна. К счастью, у нас нет толстяков. Все могут пройти в дверь.

Катрин раскладывает книги на полке.

— Я переделаю тебе полку, — вдруг говорит отец, — Ее можно будет повесить на стену.

— Совсем не плохо, — раздумывает Катрин, — а скоро?

— Ты и книг не раскладывай, завтра я возьму ее с собой. И к вечеру дело будет в шляпе.

— Как это тебе в голову пришло? — удивляется Катрин.

— Твоя уборка-приборка надоумила. Полезно чаще все менять. Заставляет голову и руки трудиться.

— Чего ж ты не присядешь?

— Мне надо еще кое-куда сходить. Скажи маме, что к ужину вернусь, — просит отец.

— Если я буду дома, так скажу, а то записку оставлю.

Катрин подходит к окну. Ясно, отец возвращается на работу. Благо рядом, за углом.

Франк так и не пришел. Занят, видимо. И Катрин спокойно заканчивает перестановку.

Вечером вся семья будет сидеть, как прежде, вместе и не молча жевать бутерброды, а болтать о том о сем, и Катрин примет в разговоре участие. Габриель не придется острить на ее счет.

Мысленно Катрин уже расставляет книги на полке, представляет себе, как там будет стоять пестрая шкатулка, подаренная ей Франком. На такой полке она будет хорошо смотреться. Но куда теперь повесить два этих ярких плаката? Один с группой «Уббо», пестрый на глянцевой бумаге, второй с портретом певца Баломона, который улыбаясь поет с плаката.

Но один ей все-таки придется свернуть, что ж, это будет Баломон. Группа «Уббо» — блистательный, единственный в своем роде ансамбль, и Франк тоже так считает. А от певца этого Франк не в восторге. Хотя Катрин очень правятся его песни.

На другой день после школы убирать уже нечего: уроки сделаны, а полку отец унес.

Франк опять не пришел.

Боится встречи с ее родителями? Не хочет создавать ей трудности?

Но ведь он ее поддерживал, внушал ей мужество. Об этом же были его последние слова, когда они в тот вечер расставались у подъезда. А главное, ему теперь можно приходить. Но он этого не знает.

И Катрин решает съездить в Вильгельмру.

Выйдя из автобуса, она замечает, что весна и впрямь наступила. Ярко зеленеет листва. Катрин расстегивает куртку.

Господин Лессов, работающий в саду, замечает Катрин в последнюю минуту, когда она уже собирается нажать звонок. Дверь не захлопнута.

— Добрый день, господин Лессов, — говорит Катрин.

Господин Лессов выпрямляется и, опираясь на лопату, восклицает:

— Ого, мадемуазель Катрин! Вечность целую тебя не видел.

— Давно у вас не была.

— Верно, почему, собственно? Как твои дела?

— А Франк дома?

— Уважаемый сынок должен быть дома. Стоп, нет, он ушел.

— Ах, бог мой, — испуганно восклицает Катрин, — он, может, ко мне поехал, и мы разминулись.

— Не думаю, чтобы он поехал к тебе. Его мопед в гараже. Наверное, сейчас придет. Если есть у тебя время, так подожди. Располагайся на террасе, погрейся на солнце. Угостить мне тебя нечем. Жены нет дома. Она бастует. А самому кофе варить мне трудно, да и вкуса того не будет. Вот появится мой уважаемый сын, он и сварит. На террасе стоит шезлонг. Усаживайся в него, смотри в голубое небо и слушай пенье птичек. Ну, иди, что ж ты стоишь?

— Не могу ли я вам помочь? Я люблю работать в саду, — предлагает Катрин.

— Этого еще не хватало! Отнять у меня хоть часть физической нагрузки, сохраняющем мою жизнь!

Катрин рада, что в эту минуту появляется Франк. Он очень хорош в клетчатой рубашке и синих джинсах.

— А вот и он, — обрадовался господин Лессов, — как по заказу явился наш желанный и долгожданный.

Франк подает руку Катрин.

— Долго ждешь?

— Только пришла.

— Я предложил ей подняться на террасу, посидеть на солнце. Пришел бы чуть позже, нашел бы ее там, она бы тебя там ждала.

Господин Лессов берется за лопату и больше не обращает на молодых людей внимания.

Франк тянет Катрин в дом:

— Пошли в мою комнату.

— У вас что-то случилось? — спрашивает Катрин.

— Да, в семье у нас разлад. Отец вернулся раньше, чем предполагалось, из Болгарии и рассердился, что в доме не было шампанского. Ему, мол, после такой утомительной поездки хотелось шампанского. Мама всегда обо всем вовремя заботится. И вот из-за этого злосчастного шампанского отец стал ругаться. Мама совсем голову потеряла.

— А тут еще я пришла.

— Ну, ты ко мне пришла.

И комнату врываются солнечные лучи, здесь пахнет сырым деревом и молодой листвой.

Франк складывает книги.

— У меня, знаешь, очень много дел, — говорит он, — но завтра я хотел к тебе прийти.

— Я приглашаю тебя к себе на праздник совершеннолетия.

— Меня? На праздник?

Катрин рассказывает ему о разговоре с матерью. Франк, присев на письменный стол, недоверчиво глядит на нее.

— Да правда же, — еще раз подтверждает Катрин.

— Я приглашен на праздник?

— Мой класс будет праздновать в ресторане.

Франк подходит к окну, выглядывает в сад. Катрин идет следом за ним, кладет руку ему на плечо.

— Разве так не лучше? — тихо спрашивает она.

— У тебя дома все опять в порядке, а у меня все наоборот, — с огорчением говорит Франк. — Мама уходит ни свет ни заря, возвращается поздно.

— Они друг с другом не разговаривают?

— Не знаю. Мама таким манером себя защищает. Что ей еще делать остается? Ведь вожжи в руках держит отец.

— А твое настроение?

— Ну, у меня есть еще школа…

— Я, пожалуй, пойду, — говорит Катрин.

— Через день-другой все у нас уладится. Ясное дело. Чтоб мама серьезно взбунтовалась, такого еще не бывало. Или я не замечал.

Катрин отходит в глубь комнаты. Франк все еще смотрит в окно. На столе стоит посуда, видно, от завтрака осталась. Катрин охотно бы ее собрала и вынесла на кухню. Но тут Франк отходит от окна.

— Я провожу тебя до автобуса.

Катрин хочет попрощаться с господином Лессовым.

— А зачем? Кто его знает, где он. Да и забыл он о тебе.

— Нужно поторапливаться, автобус вот-вот подойдет.

На остановке Франк говорит:

— Ты уж извини меня. Но ты видишь, что у нас творится и каково мне. Как только смогу, приеду. А раз у тебя все в полном порядке, ты и без меня справишься.

— Я заранее рада, что ты ко мне приедешь, — откликается Катрин.

Автобус подошел. Катрин хочет поцеловать Франка, но пассажиры напирают, нужно садиться. Франк рассеянно улыбается. Катрин машет ему, видит, как он идет назад, сунув руки в карманы. Обычно он держится иначе.

Катрин не думала, что так быстро поедет домой, она надеялась провести в Франком весь вечер.

Да и эти полчаса были очень странные.

Конечно, Франк потерял почву под ногами. Такое бывает, когда дома нелады. Катрин это знакомо. Она, как и Франк, станет в эти дни усердно заниматься.

Вечером Габриель удивляется:

— Ты что, отшила своего Франка?

— С чего ты взяла?

— Да перестал каждый день ходить.

— А твой Бодо каждый день ходит?

— Он не может. У него дела.

— У Франка тоже дела.

— На праздник совершеннолетия, — вставляет мать, — он, во всяком случае, приглашен.

— Ого, вот это прогресс, — восклицает Габриель. — Сестричка меня переплюнула.

— Оттого, что ты никогда не могла окончательно выбрать.

— Верно, — соглашается Габриель, — выбор был для меня делом трудным, слишком много возможностей!

Мать считает, что праздничное платье для Катрин Габриель должна поскорее сделать. Сколько ей еще осталось работы?

— Сдам точно в срок! Завтра последняя примерка.

— Можно мне потом взять это платье в Прагу? — спрашивает Катрин.

— Значит, поездка состоится? — интересуется Габриель.

— Порядок. Через неделю после праздника мы едем.

— Я уговорю Бодо, и пусть съездит со мной в Прагу.

— Прага — дивный город, — мечтательно говорит мать. — Много лет назад, когда мы с отцом там были…

— Отец мог бы и теперь собраться с силами. Без визы это так просто. А проезд у него даровой.

— В Праге, я слышала, шикарные магазины, — говорит Катрин.

— Только деньги нужны.

— Посмотреть на витрины — тоже удовольствие.

— Неприхотливая же у меня сестрица!

— Едем мы экспрессом. Говорят, чертовски здорово.

— И как это фрау Румке достала на него билеты? — удивляется мать.

— Такая уж она у нас.

— Не забудьте о ней на вашем празднике, — напоминает мать.

— Ясное дело. Мы купили ей в подарок вазу, она неравнодушна к красивым вазам. И в праздничной стенгазете мы ее часто упоминаем. Вот она удивится.

Катрин краснеет, потому что сказала «мы», а ведь она не участвовала в работе над газетой. Ни одной строчки она не написала, ни одной даже самой крошечной идеи не подала.

На следующий день вечером приходит Франк. Семейство Шуманов как раз ужинает, Катрин его и не ждала больше.

Но когда раздается звонок, она тотчас вскакивает. В руках у Франка огромный букет; когда он его разворачивает из бумаги, там оказываются три букета.

— Вот здорово, что ты пришел, — говорит Катрин, хотя ей хотелось бы сказать совсем другое.

— Надеюсь, я не помешал?

В прихожую выходит мать:

— Вы уже ужинали?

— Нет.

— Ну так заходите, присаживайтесь к столу.

Франк протягивает фрау Шуман букет.

— Розы? В это время года?

— Моя тайна, — улыбается Франк.

Катрин тоже получает букет.

— Чтобы ты забыла позавчерашний вечер, — шепчет он, — ну и остолоп же я был.

— Да брось. Я прекрасно поняла, в чем дело.

Франк заходит в кухню. Катрин внимательно наблюдает за ним. Он подает Габриели последний букет.

— Ого! — восклицает сестра. — Мы осыпаны розами.

Затем Франк подходит к отцу. Катрин замечает, что он медлит, смущается.

— Добрый вечер. Я Франк Лессов.

Отец приподнялся, крепко жмет протянутую ему руку. «Чуть-чуть слишком крепко, — думает Катрин, — словно хочет показать, кто он и где работает».

— Вот стул. Садись, — приглашает отец. — Как ты насчет пива?

Франк вынужден отказаться — он приехал на мопеде, но лимонад или кока-колу он охотно выпьет.

Так все они сидят за столом в кухне Шуманов, что еще вчера показалось бы Катрин невероятным.

Мать оживленно болтает, Габриель по-своему поддерживает разговор. Отец, правда, больше молчит, а когда что и скажет, то вполне дружелюбно.

Катрин едва роняет слово-другое.

Ест Франк мало. Внезапно он взглядывает на Катрин, а затем поворачивается к фрау Шуман.

— У меня есть к вам просьба, — говорит он. — Мои бабушка и дедушка живут в Штральзунде. На субботу и воскресенье я хочу к ним съездить. Можно Катрин поехать со мной?

За столом стало тихо. Катрин перепугалась. Он что, решил все поставить на карту?

Мать первая взяла себя в руки.

— Штральзунд. Если погода будет такая же хорошая, так стоит съездить. У тебя есть время? — обращается она к Катрин.

— Да, конечно. Я никогда еще не была в Штральзунде, — запинаясь, отвечает Катрин.

Все ждут, что скажет отец, он должен сказать свое слово, вопрос ведь относился и к нему тоже. Отец задумчиво смотрит на дочь.

— Что ж, желаю повеселиться! — говорит он и добавляет: Завтра я принесу тебе бесплатный билет.

Ужин кончен, можно встать из-за стола и заняться тем, чем каждому хочется. Отец садится читать газету, Габриель быстро уходит к Бодо Лемке, мать и Катрин моют посуду.

Франк идет в комнату Катрин, садится там; в комнате считает он, стало удобнее и уютнее. Он ждет Катрин, может, они еще прокатятся на мопеде. А в конце недели они поедут в Штральзунд.

В субботу погода по-настоящему майская. Катрин ждет на перроне, так они условились. Чтобы поспеть на поезд, ей пришлось отпрашиваться с последнего урока. Фрау Румке отпустила ее без лишних разговоров.

Катрин пришла на вокзал задолго до отхода поезда. Но ведь в квартире на Симон-Дахштрассе никого нет. Родители уехали накануне в домик; Габриель со своим Бодо отправилась куда-то на гастроли.

Катрин вспоминает, как зимой прощалась здесь с Франком, когда он один уехал в Штральзунд. Мрачно и холодно было тогда.

Вчера, когда родители уже собрались уезжать, Катрин еще раз поблагодарила, что они разрешили ей ехать с Франком в Штральзунд.

Она с трудом находила верные слова.

Но мать помогла ей справиться со смущением:

— Ты в первый раз действуешь самостоятельно. Что ж, каждый когда-то должен начать.

— Много лет назад, — сказал отец, — я недолго работал в Штральзунде. Мы им помогали. Наверное, кое-что там изменилось. А в ту пору было еще много разрушенных зданий.

— Волнуешься? А ну, выше голову! — советует сестра.

— С чего это мне задирать голову?

— Тогда я иначе скажу: не теряй головы.

— Я никогда не теряю головы.

— Ну, ну, не слишком ли самонадеянно, — предостерегает Габриель.

«Странный совет и необычное прощание», — думает Катрин.

Постепенно платформа наполняется людьми, стрелки часов двигаются вперед.

Не опоздал ли Франк на автобус? Уже объявляют поезд.

Катрин волнуется, едва не отчаивается.

Но подходит поезд и одновременно появляется Франк. Катрин бежит к нему.

— Что случилось? — удивляется он.

— Я уж думала, ты не придешь.

— Еще пять минут до отхода. А у нас плацкарта. Зачем волноваться? В такой прекрасный день тем более, а уж в ожидании двух восхитительных дней и подавно. Ты рада?

— Еще как!

Поезд не переполнен. Франк уверенно идет к вагону первого класса, берет у Катрин дорожную сумку из рук и помогает ей.

Но Катрин и сама быстро вскакивает в вагон, не хочет, чтобы ей помогали.

Франк отодвигает дверь одного из купе.

— Наши места у окна. — Он ловко забрасывает свою сумку в сетку, кладет туда же сумку Катрин, — Надеюсь, мы будем одни.

Катрин осторожно усаживается, но тут, заметив зеркало, поднимается и смотрит в него.

— Хорошо, хорошо выглядишь, — говорит Франк, — зеркалу этого даже не передать, старое слишком и слепое.

Катрин усаживается снова, подтягивает ноги, хотя места, чтобы вытянуть их, много.

— Ты что-то все молчишь, — говорит Франк.

— Непривычно мне.

— Привыкнешь.

Поезд трогается, и желание Франка, чтобы они остались в купе одни, исполнилось.

Катрин смотрит в окно — на открывающийся пейзаж, на сосновые рощи, озера, поля и луга и на холмы — предвестники моря.

Официант из вагона-ресторана приносит кофе, а бутерброды, что дала с собой мама, очень вкусные, их хватает на двоих, ведь у Франка нет с собой ничего.

Зато у него в сумке портативный приемник, японский аппарат. Конечно же, его привез из поездки в дальние страны его отец. Франк ловит одну, другую станцию, находит музыку, что им по душе.

Когда они подъезжают к Штральзунду, он выкладывает Катрин свой план на оба дня:

— Сегодня мы побудем с бабушкой и дедушкой. Только часок выберем, чтоб пройтись по старому городу, и еще я покажу тебе порт. Завтрашний день наш целиком. Уедем мы поздно вечером. Утром отправимся на Рюген, катером до Альтефер, а там пешком вдоль берега. Погода останется хорошей, обязана остаться. Знаешь, отец вырос в Штральзунде. Его родители тихие люди, они мало говорят и все воспринимают очень серьезно. А уж как добры, последнее готовы отдать. Ну, впрочем, мой старик тоже широкая натура. А в остальном?..

— Твои бабушка и дедушка знают, что я приеду с тобой? — спрашивает Катрин.

— Нет, но комната для тебя есть. Тебе там понравится.

Франк ко всему относится легко, все принимает как само собой разумеющееся. Без стеснения пользуется тем, что, как он полагает, ему причитается.

Он показывает Катрин в окно:

— Смотри, вот то высокие колокольни. Это знаменитые церкви Штральзунда.

Только когда они стоят в коридоре, а поезд медленно подъезжает к перрону, Катрин наконец-то освобождается от чувства какой-то неловкости. Выйдя на площадь перед вокзалом, она видит девушку и парня, надевающих на себя тяжелые рюкзаки. У девушки золотистые веснушки и торчащие белокурые косички, на парне застиранная куртка. Задумчиво наблюдает Катрин за этой парой, она даже останавливается; да, ей бы тоже хотелось так попутешествовать с Франком.

А Франк и не замечает ребят, он ищет глазами такси.

— Вечно та же история. Ни одного такси, — злится он, — придется ехать на автобусе.

— Ну и что же, — удивляется Катрин, — можно и на автобусе.

— Но время, у нас мало времени.

— Из автобуса лучше виден город, — возражает Катрин.

Франк, с удивлением поглядев на нее, ничего не отвечает и идет к остановке.

Из автобуса Катрин еще раз видит тех двух туристов. С рюкзаками за спиной шагают они к высоким колокольням Штральзунда.

Старики, живущие в небольшом домике на тихой улочке, оказались именно такими, какими их представил Франк, — спокойными и приветливыми. Удивлены ли они, что внук приехал с подругой, сказать трудно, но чувствуется, что приезду Франка они рады.

Комнатка под крышей, приготовленная для Франка, теперь отводится Катрин. Здесь пологие стены, а окно выходит в сад. От Франка Катрин знает, что его дедушка многие годы работал на верфи старшим мастером.

— Ну как, можно здесь жить?

— Отлично!

Франк распахивает окно, показывает Катрин:

— Смотри, вон пролив Штрелазунд, оттуда всегда дует сильный ветер. Но здесь мы хорошо защищены. В этой комнатке отец провел детство и юность.

— A-а, твой отец, — говорит Катрин и пытается представить себе господина Лессова мальчиком и молодым парнем. Но у нее ничего не получается.

— Эта комната — мое убежище. Бывает, идет все наперекосяк, так я здесь уединяюсь. Прочь из большого города.

— Ты рассуждаешь, как старик, — удивляется Катрин, — прочь из города, прочь от суматохи городской жизни.

— Да, у меня бывают такие порывы, — подтверждает Франк, — но не сегодня. Умывайся, переодевайся. Нам сейчас подадут лучший в мире кофе. А потом я покажу тебе город.

В самом деле, кофе, который они пьют в гостиной стариков Лессовых, превосходный. Бабушка и дедушка Франка говорят на звучном диалекте северной области ГДР, говорят медленно, степенно и чаще всего обращаются, конечно, к Франку. Разговор заходит о наступающем лете, о том, когда же к ним наконец приедет семейство Лессовых из Берлина.

Внук отвечает односложно, может сообщить лишь о своих планах, о своем желании приехать в августе.

— У твоего отца, — говорит фрау Лессов, — наверняка, как всегда, полно забот и хлопот, правда?

— Полно, — подтверждает Франк, — ничего в этом нового.

— Раз надо, значит, надо, если у человека такая ответственная работа, — считает старый господин Лессов, и Катрин чувствует, что он гордится сыном.

Когда они прощаются, Франк предупреждает, чтобы бабушка и дедушка не ждали их к ужину, они поедят в городе, надо же как можно лучше использовать время. Возражений он не ждет, хотя по лицу бабушки видно, что они с удовольствием бы подождали внука и Катрин.

В нескольких шагах от дома — пролив Штрелазунд. Вода в проливе слегка волнуется, по небу плывут редкие облака. Мирная эта картина действует на Катрин успокаивающе.

Франк показывает ей большой остров — это Рюген, но сегодня так ясно, что даже остров Хиддензе виден вдали.

Укрепленный берег бежит, извиваясь, до самого порта.

Франк застегивает Катрин куртку — майское солнце греет еще слабо, ветер же дует восточный, холодный.

— А то в два счета простудишься.

Порт не очень велик, но вместе с верфью — доки видны за высокими складами — он производит на сухопутного крысенка Катрин грандиозное впечатление.

Франк обращает ее внимание на очертания города: высоко уходящие в небо колокольни церквей — Санкт-Мариенкирхе, Санкт-Николаикирхе и Якобикирхе, а между ними путаница улиц старого города.

— Здесь старый Штральзунд. Чуть фантазии — и легко представить себя в средневековье.

Катрин верит, что Франк в состоянии бог весть чего нафантазировать и очутиться в средневековье, она знает, на что он способен. Но у нее это не получается. Узкие улочки не доставляют ей никакой радости, к тому же еще ухабистая мостовая.

Замечания Катрин отрезвляют Франка, но он не сердится, а смеется:

— Типичная берлинка. Романтику признаешь до известного предела и не теряешь способности критиковать.

— Я вижу то, что есть.

— Вот-вот, это я и говорю.

Он подхватывает ее, поднимает и раскачивает из стороны в сторону, а стоят они у витрины, и Катрин видит себя и Франка в стекле. Увы, вечно так стоять невозможно, хотя и приятно.

На Новом Рынке есть мороженое, а в одном из переполненных кафе они съедают горячие сардельки с салатом. И опять бродят по узким переулкам, с которыми Катрин уже освоилась, и еще раз идут к порту.

Мост на Рюген поднят, по фарватеру движутся грузовые суда, парусные яхты, буксиры.

Франк и Катрин доходят до конца причала. Здесь они совсем одни.

Вода пахнет водорослями и нефтью.

— Ты не жалеешь, что поехала? — спрашивает Франк.

— Почему же? Здесь для меня много нового. И мы вместе.

Франк целует ей глаза.

Катрин так никогда бы и не открывала глаз.

Франк смотрит вниз, на воду, плещущую о бетонные плиты.

— Ну как поступить, если не знаешь, кого считать правым? — вдруг говорит он словно бы сам себе.

— О чем ты? — озадачена Катрин.

— Э, я просто вслух подумал. Давай лучше решим, что завтра делать. На пароме переедем на остров. И пойдем вдоль берега, пока не устанем. Там мы будем совсем одни… А теперь вернемся, пожалуй, к бабушке и дедушке. Поболтаем с ними и — спать. В комнатенке под крышей ты отлично выспишься. Лестница скрипит чертовски. Так что никто к тебе не прокрадется и не помешает тебе спать.

— Чего только ты не выдумаешь.

Они весело бегут назад.

Катрин нравятся очертания города, а сам город, залитый вечерним светом, напоминает ей старинную картину.

Франк и Катрин идут, держась за руки.

— Когда ты со мной, я спокоен, — говорит Франк, — и все мне нипочем.

Катрин понимает его слова как высшую похвалу.

Вечер проходит так, как предсказал Франк.

Паром подошел к причалу. Катрин и Франк сбегают по сходням.

— Я первый раз на Рюгене, — говорит Катрин.

— Вот и повод, чтоб отпраздновать, — подхватывает Франк.

Хотя день только наступает, но паром переполнен до отказа. Прекрасная погода всех манит на лоно природы. Солнце еще низко, а восточный ветер довольно холодный. Но Катрин и Франк запаслись всем, чтобы провести день на острове, у них есть одеяло и целая корзина еды.

Однако, думает Катрин, в «великом одиночестве» они здесь, в Альтефер, не будут. На пляже народу толчется столько же, сколько на берегу озера Мюггелзе, под Берлином.

Франк словно прочел ее мысли.

— Э, да они почти все далеко не идут, остаются у парома. А тем, кому нужно уединение, места хватит.

Они идут вдоль берега по сужающейся тропинке, по обеим сторонам которой пышно разрослись дрок, шиповник и чертополох.

На другой стороне пролива виден город, очертания его из этой дали кажутся Катрин еще прекраснее. По проливу, выходящему в море, туда-сюда снуют парусные лодки.

Катрин снимает туфли, песок местами уже нагрелся.

— Смотри не занози ногу, — остерегает ее Франк.

— Да я привыкла ходить босиком. У нас в лесу хожу все лето.

— А змеи, — не унимается Франк.

— Не сойду с дорожки.

— Они охотно греются на солнышке и теплом песке.

— Наш топот наверняка за сто метров слышно.

— Н-да, ты хочешь все делать по-своему.

— Грустно было бы, если б я того не хотела! Или нет?

— А разум?

— Поступать только как разум велит — так и жить скучно, говорит моя мама.

— Ну, если твоя мама! Представляю себе.

— Она тебе не нравится?

— Наоборот, уж она-то, надо думать, иной раз бог знает что выкинуть может.

Франк идет впереди. Катрин оглядывается, с удивлением замечает, какой порядочный конец они отмахали. Городок Альтефер остался где-то далеко-далеко.

— Мы что, весь остров обойдем?

— Осталось еще немного, — обещает Франк, — я знаю эти места.

И он не обманул ее. Вот уже маленькая бухта, вымытая водой, и крошечный пляжик, и промоина, заросшая короткой сухой травой.

Катрин прыгает в траву.

— Ой, тепло как. Ни ветерка!

— Почувствуешь, если переменится на западный, — объясняет Франк, он рад, что Катрин здесь понравилось. Он быстро стелет одеяло, ставит «продовольственную» корзину в тень.

Отсюда остров Хиддензе виден еще лучше.

Катрин потягивается, кружится, ей хочется кричать от радости. Она с размаху валится в траву. А здесь ей даже жарко. Она стаскивает с себя свитер и остается в белой кофточке без рукавов.

Франк зарывает бутылки с сельтерской в воду, где мелко.

— Хочешь пить?

— Нет еще.

Катрин растянулась в траве, сухие стебли щекочут ей шею.

— Ложись на одеяло, — говорит Франк.

— В траве так хорошо.

— Хочешь искупаться?

— Пожалуй. Окунуться бы.

Катрин стягивает джинсы, бросает их в траву. Ложится на спину и закрывает глаза.

Нос ей щекочет какая-то травинка. Лицо Франка склонилось над ней, такое большое и так близко.

Она обнимает его за шею, ощущает тепло его лица. Как долго можно так лежать, ни о чем не думая?

Франк высвобождается из ее объятий, встает и каким-то чужим голосом говорит:

— Холодная вода сейчас нам очень полезна.

Катрин поднимает на него глаза. Он раздевается. Его тело против солнца вырисовывается на небе черным силуэтом.

Франк бежит и быстро погружается в воду. Холод ему словно нипочем, а может, он так хорошо владеет собой.

Катрин же, входя в воду, замирает от режущего холода. Но она не сдается.

Отстать от Франка? Об этом и речи быть не может. Она делает над собой усилие и выдерживает минутку-другую в воде.

А Франк тем временем отплыл далеко.

— Эй, Франк! Возвращайся, — зовет она.

Он машет ей и послушно поворачивает назад.

Жара в бухточке теперь даже приятна. Их тела усыпаны капельками воды. Они отряхиваются, как мокрые псы.

— Я точно заново родилась, — восклицает Катрин и прыгает на одеяло. Франк опускается рядом с ней на колени, пристально смотрит ей в глаза.

Его лицо кажется ей очень тонким, тем более что влажные волосы прилипли к голове.

Он целует ее холодными губами, сцеловывает ей капли воды с носа.

— Слушай, накройся. А то еще простудишься, — говорит он и набрасывает на нее купальный халат.

Все, все вышло так, как Катрин часто видела в своих мечтах.

День промелькнул точно облачко на небе. Катрин и Франк еще раза два-три входили в воду и привыкли к холоду.

Их обнаженная кожа ощущает ветер, но они прыгают, перебрасываются мячом, а потом едят с аппетитом бутерброды, которые им приготовила бабушка, и пьют холодную сельтерскую.

И все это время они неумолчно болтают о том о сем, целуются и мечтают, а вечером бодро шагают назад к парому.

Народ на пароме не раздражает Катрин, ей хочется быть со всеми приветливой, всем улыбаться.

В доме у бабушки и дедушки их ждет обильный ужин.

— Ну, что, девочка, — спрашивает ее старый господин Лессов, — понравился тебе наш город?

— Да, мне все у вас понравилось, — убежденно отвечает Катрин.

— Так приезжай еще, — приглашает бабушка.

Поужинав, Катрин и Франк отправляются на вокзал, это недалеко, если идти между прудами.

Поезд переполнен, надежды получить сидячее место — никакой.

Франк и Катрин остаются в коридоре, усаживаются на свои сумки, сидят, тесно прижавшись друг к другу.

Сколько бы людей ни протискивалось мимо них, им это не мешает. У них такое чувство, будто во всем переполненном поезде они одни.

7

Бодо Лемке ждал, пока семья Шуманов не вошла в зал, и только в эту минуту подал знак своему ансамблю.

Мелодия старой здравицы звучит в современном ритме.

— Долгие годы нашим героям, долгие годы, ура, ура, ура!

Устроители праздника позаботились, чтобы ребята сегодня были в центре внимания, хотя Катрин, наоборот, хотелось бы быть незаметной, особенно оттого, что она не очень ловко чувствует себя в сшитом Габриель платье.

Главное дело у ребят уже позади — это выход на сцену кинотеатра, ярко освещенную прожекторами. Слова оратора взяли их за живое, пусть даже они не показывают вида. А теперь Катрин входит в зал под звуки ансамбля Бодо Лемке. За ней идут отец, мать, Габриель, брат Йорг, родители отца — дедушка Пауль и бабушка Эрна и веселая бабушка Герда, мать ее мамы. Муж бабушки Герды умер, но у нее есть друг, которого в их семье называют дядя, Фриц. Ладно хоть, что еще не все гости съехались. А те, кто в зале, заняты — ищут свои столы и места.

По лицу отца видно, что новомодное музыкальное приветствие пришлось ему не по вкусу, мать же напротив — смеется. Габриель сияет, рада сюрпризу, который приготовил ее Бодо для семьи; но больше всех смеются бабушка Герда и дядя Фриц.

«Хорошо, — думает Катрин, — что Франк не видит этого цирка. Он придет, хотя не мог сказать, когда точно».

День сегодня не слишком холодный и не слишком жаркий, как раз подходящий, чтобы справить праздник совершеннолетия.

— Место рядом с собой займи, — советует мать Катрин, — для твоего друга.

— Ты так строго всех рассадила, мама.

— Ну, для начала порядок должен быть. А уж кто с кем потом сядет, дело другое.

Катрин вдруг почувствовала себя одинокой. Дома лежат подарки, она их даже как следует не рассмотрела. Оказалось, что подарков много, напрасно отец распространялся о скромности и рамках.

Катрин мечтает о мопеде. На мопеде Франка она уже не раз ездила, он ее учил, за городом. Может, ее заработка за лето и подарка к нынешнему празднику хватит на мопед. Через две недели, когда ей исполнится пятнадцать, она сдаст экзамен и получит водительские права.

Ансамбль Бодо заиграл вальс.

— Не для нас с Гердой, — сказал дядя Фриц, — да и не для тебя, наша героиня.

— Бодо может кое-что еще, — говорит Катрин, — Герда останется довольна.

— А я всегда довольна, Катринхен, — подхватывает бабушка Герда, энергично встряхивая золотистой копной волос, и ей никак не дашь ее шестидесяти лет.

Для дедушки Пауля и бабушки Эрны эти пререкания подходящий повод вступить в разговор.

Предмет обсуждения — старая-престарая тема их семейных сборищ: что можно себе позволить, а что нет, нынче и вообще.

Катрин хочется сбежать, глянуть, что делается в других местах зала. В дальнем углу танцует молодежь, Бодо Лемке отлично понимает, что нужно им сыграть.

Но вот приходят еще гости, и каждый в зависимости от характера и наклонностей поздравляет Катрин Шуман с новым периодом в ее жизни.

Наконец появляется Франк. На нем белые брюки и светлая рубашка, легкую куртку он небрежно набросил на плечи. Катрин сразу же вспоминает воскресенье на берегу Штральзунда.

Да, это ее Франк, элегантный и уверенный в себе. Сердце у Катрин чуть заколотилось, ведь сидящие за столом во все глаза смотрят на Франка, когда он останавливается перед ней. Катрин побаивается острого язычка дядя Фрица и слишком четко направленных вопросов бабушки Герды.

Франк склонился перед Катрин, протягивает ей большой букет и узкую коробочку.

Мать поднимается со своего места, громко представляет:

— Это Франк. Друг Катрин, — И, обратившись к Франку, говорит: — А это наше семейство. Нет смысла называть каждого. Со временем вы всех узнаете.

Катрин смотрит на мать, та едва заметно улыбается, но она заслоняет отца, и Катрин не знает, какими глазами он смотрит на происходящее.

Франк слегка кланяется. Бабушка Герда в упор разглядывает его, не забывая, однако, лакомиться тортом.

— Этот стул, — говорит Катрин, — я оставила для тебя.

Франк сел, повесил на спинку свою куртку. И с Катрин как-то сразу схлынула скованность — Франк пришел и сидит рядом с ней, словно это само собой разумеется.

А тут отец наклонился к нему.

— Хочешь выпить? — спрашивает он.

— Охотно.

— Водку? Коньяк?

— Коньяк, если можно.

Отец наливает две полные рюмки.

— Со свиданьицем, — говорит он и пьет. Франк тоже выпивает свою рюмку до дна.

— А теперь угощайтесь, — предлагает мать.

Катрин поставила цветы в вазу, которая была на столе.

Перед ней лежит та самая узкая коробочка.

— Можешь заглянуть, — говорит Франк.

— Ясное дело, — поддерживает его Габриель. — Не обязательно ждать до вечера. Не мучайся.

«Это значит, — думает Катрин, — не мучай меня».

Она открывает коробочку, и в руках у нее взблескивают маленькие дамские часики.

— Ой, это невозможно, — тихо говорит она Франку, краснея от смущения и радости.

Все хотят взглянуть на часы. Катрин понимает, что это дорогой подарок.

— Самое правильное — надень их сейчас же. Тогда все без труда разглядят, — предлагает Габриель.

— Большое спасибо, — благодарит Катрин Франка.

Она пытается застегнуть браслет, Франк ей помогает.

Очень удачно, что к столу подходит Бодо Лемке — у ансамбля перерыв.

— Ну-с, — говорит он, — вам тут явно хорошо. Торт и кофе всем по вкусу.

— Вы бы что-нибудь веселенькое сыграли, — просит дядя Фриц, — нам же тоже хочется поплясать.

— Все впереди. Не торопись. Это мы аккомпанировали кофепитию. Или вы хотели бы лихой рок к кофе? У вас бы чашки полопались.

За столом все опять оживились, продолжают прерванные было разговоры. А Габриель для своего Бодо припасла по куску от разных тортов. Торты бабушки Эрны пользуются огромным успехом, но Франк ест мало.

Катрин то и дело глядит на часы. Это не просто часы, это еще и изящное украшение.

— Ты сделал мне очень дорогой подарок, — говорит она Франку.

— Подумаешь, главное, чтоб тебе нравился. Будешь все время обо мне помнить. На часы смотрят часто. — Франк как-то странно поглядывает на нее и говорит очень серьезно.

— Вы ничего не едите, — качает головой мать.

— Все очень вкусно, — заверяет ее Франк, — только я плохой едок.

Катрин знает, что это не так. У своей бабушки Франк здорово наворачивал. Правда, после целого дня, с солнцем, ветром и водой, этого чудесного дня на берегу Штральзунда. Когда удастся им провести еще такой день?

На сцене ансамбль занял свои места.

Бодо Лемке объявляет, что на празднике совершеннолетия принято, чтобы сыновья приглашали своих матерей, а отцы — дочерей.

Все одобрительно аплодируют.

Отец встает и склоняется перед Катрин. Красивая пара идет на танцплощадку. Отец танцует очень хорошо, Катрин приноравливается к нему, оба получают удовольствие.

Бодо Лемке как завел вальс, так никак его не кончает. Катрин смотрит на отца, улыбается, отец улыбается ей в ответ. А на руке Катрин то и дело взблескивают часы.

Наконец-то Лемке сменил мелодию, ему аплодируют. К Катрин подскочил Йорг, его сменил дядя Фриц, того — школьные приятели. Катрин едва переводит дух.

Но когда она, танцуя с отцом своего одноклассника, проходит мимо их стола, то видит, что Франк сидит один. Он как раз закуривает сигарету.

Катрин извиняется и идет к Франку. Она быстро дышит.

— Странное это удовольствие, — говорит Франк.

— Пошли танцевать? — предлагает Катрин.

— Нет, эти танцы не для меня.

— Но я тебя прошу.

— Обязательно?

— Если обязательно — тогда не надо.

— Пошли. Твое семейство хочет наверняка, чтобы мы потанцевали.

Они протискиваются к сцене.

— Бодо, выдай-ка что-нибудь стоящее. Ты уж знаешь, — просит Катрин.

— Ага, это твой друг, — говорит Лемке.

— Да.

Бодо протягивает Франку руку:

— Лемке, Бодо.

— Франк Лессов.

— Что ж, ради вас ошарашу-ка я стариков, — говорит он, — но надолго не рассчитывайте.

— Ты отличный парень, Бодо.

— Для милых родственничков чего не сделаешь.

— Теперь они выдадут кое-что для нас, — говорит Катрин Франку.

— Посмотрим, на что они способны. — Франк настроен скептически.

Первые же звуки подействовали на присутствующих как удар грома. Но Катрин и Франк танцуют в одиночестве всего секунду-другую. Мальчишки и девчонки сразу почувствовали себя в своей стихии. Катрин замечает, что у Франка улучшается настроение. Да, танцует он бесподобно.

Но так же внезапно, как начался, так и кончается бурный номер, а следующий танец относится уже к совсем другой возрастной группе. Молодежь благодарит музыкантов аплодисментами, раздаются признательные свистки.

Когда Катрин и Франк подходят к столу, дядя Фриц им аплодирует.

— Да вы настоящие эстрадные артисты, — восхищается бабушка Герда, — бог мой, как вы суставчики свои не вывихнули?

— У них суставчики еще молодые, Гердахен, — замечает дядя Фриц.

— А я и не знал, что ты так умеешь, — говорит отец.

— Э, ты еще многого не знаешь, — подшучивает мать.

— И не нужно, главное, иметь общее представление.

— Ну, общее-то ты всегда имеешь, — смеется мать и чокается с мужем. От выпитого вина у Дитера Шумана явно поднялось настроение.

А Габриель вздыхает:

— Бодо всех ублажил. Только не меня.

— Твое от тебя не уйдет, — утешает ее мать.

Катрин болтает с бабушкой Эрной и дедушкой Паулем, они расспрашивают ее о происходящем. Торжественная часть праздника произвела на них большое впечатление, только кое-что было им непонятно.

Поначалу Катрин и не заметила, что стул рядом с ней опустел. Но и заметив, ничего такого не подумала, она продолжает болтать и шутить, у нее приподнятое настроение.

Танцуя с Йоргом, Катрин видит Франка у бара, устроенного в конце зала. Она идет к Франку и тотчас понимает, что с ним что-то неладно. Он очень бледен и явно не только от освещения.

— Тебе плохо?

Франк соскакивает с табурета, рукавом тщательно протирает сиденье.

— Взбирайся, — предлагает он, — это твой трон, а я — твой послушный слуга.

— Ты что, перепил?

— Пить я пил, — отвечает он, — но перепил ли, не знаю. А вот еще рюмку, пожалуй, выпью. Мне это нужно.

— Франк, не дури, — просит Катрин.

Франк четко выговаривает слова, хотя язык у него ворочается с трудом:

— Не бойся, Катенька, у меня просто плохое настроение. Никто в этом не виноват, ни ты, никто из ваших. Мне не нужно было приходить. А раз уж я здесь, так выпью рюмочку.

— Перестань. Пошли, закажем кофе. Это помогает.

— Мне ничто и никто помочь не может, — твердит Франк, — все на свете чушь, идиотизм, чистое безумие.

— Да что с тобой, — пугается Катрин, — скажи наконец?

— Ладно, скажу все как есть.

Он придвигается к ней, да так близко, что Катрин коленями упирается ему в грудь. Склонившись, она убирает мокрую от пота прядь с его лба.

— Мама ушла от нас, хочет разводиться с отцом. Сказала ему: не хочу больше так жить. А начинать нам сначала нет смысла. Все всегда будет по-старому. А потому — конец.

— Твоя мама уходит от вас? Твоя мама? — Катрин поражена.

— Да, моя мама. Видно, давно уже думала об этом. Теперь приняла это безумное решение и хочет его осуществить.

— А ты?

— Считаю, она не права. А как еще? Она же сама хотела такую жизнь. Красивый дом, поездки отца. Ей это нравилось. Она соглашалась с этим. У отца ответственная работа, его делу все должно подчиняться. Так было до сих пор. Почему вдруг всему конец? Мама нарушает соглашение.

— Раньше ты иначе говорил о своей матери. Ты ее жалел, — возражает Катрин.

— Я не жалел ее, я просто констатировал, что она так живет. Все на свете, говорит отец, имеет свою цену. И он нрав. Мама знала, с кем связала свою жизнь.

— Ну нет, никуда это не годится.

— Что — не годится? — громко спрашивает Франк.

— Соглашение, цена… Чтоб так говорили люди, которые любят друг друга!

— Ты очень наивна, — взволнованно возражает Франк, — жизнь, считает отец, надо строить рационально.

— Да, теперь понимаю, почему ты такой расстроенный.

Они минуту-другую молчат, Франк уставился куда-то в зал. Но он ничего не видит, его мучают собственные беды.

— В следующую субботу я хочу съездить в Штральзунд. Поехали со мной! — просит Франк.

— Никак не могу, я с классом еду в Прагу.

— Придумай какую-нибудь отговорку. Мы как-нибудь вместе съездим в Прагу. Будет куда лучше. А в Штральзунд ты со мной должна поехать.

— Франк, я так рада, что еду в Прагу, не могу я не участвовать в этой поездке. А в Штральзунд мы съездим через неделю.

— Я еду в следующую субботу, — заявляет Франк и, отступив на шаг, оглядывает Катрин, словно она ему чужая.

Затем, резко повернувшись, уходит.

Катрин сидит еще немного на табурете у бара, подтянула к себе недопитую рюмку Франка.

Ждет Франка. Но он не возвращается.

Тогда она идет его искать. Знает, что он чуть перепил. По поиски ее напрасны.

И Катрин возвращается к своему столу, за которым царит веселое оживление. Уже подали блюда с закусками, и все заняты, всем хочется попробовать того и другого.

Катрин отпивает мелкими глотками свой крюшон, но вкуса его не ощущает. Стул рядом с ней так и стоит пустой…

Франк ушел. Она не сумела его удержать.

Но что должна была она сказать?

Фрау Лессов, о которой у нее сложилось не очень благоприятное впечатление, вдруг показала себя совсем другим человеком. Фрау Лессов приняла решение.

И Франк не услышал в словах Катрин возмущения, скорее в них сквозило удивление, едва ли не уважение. Да так оно и есть. Но убежать, не сказав ни слова?

— Где же твой Франк? — интересуется Габриель.

— Не знаю.

— Он был у бара. Мы, видимо, люди не его склада.

— Чепуха. Ты же ничего не знаешь! — Катрин поднимается и идет к своим одноклассникам. Не рыдать же ей! Да и смысла нет. Франк никуда не денется. А сейчас она ничем ему помочь не может.

Длинный Ян весь сияет, когда Катрин идет с ним танцевать. В молодежном углу ей легче, там пьют кока-колу и крюшон, там можно подсесть то к одному приятелю, то к другому, поболтать или потанцевать.

И никто не спрашивает о Франке.

Но вдруг Катрин видит, что мимо проходит ее мама, и Катрин подбегает к ней.

— Все очень хорошо, — говорит мать, — прекрасная была идея праздновать здесь.

— Я еще вернусь к нашему столу.

— Как хочешь, сегодня твой день.

— Выпьешь крюшону? — спрашивает Катрин.

— Конечно, давай чокнемся.

Катрин приносит два бокала.

— Твое здоровье, Катрин, наша большая Малышка.

— Твое здоровье, мама.

— А почему ушел твой приятель?

Катрин ждала этого вопроса.

— Ему стало плохо. Выпил лишнего.

— Я не заметила.

— Никто не заметил.

Мать качает головой:

— Обязательно было уходить?

— У него неприятности, мама.

— Вот как? Все равно, надо было взять себя в руки.

— Его мама неожиданно ушла из дому. Вдруг взяла и ушла. Все бросила, хочет начать новую жизнь.

— А ты? Что ты думаешь об этом?

— Мне жаль Франка.

— Но он уже почти взрослый.

— Если бы из вас кто ушел, папа или ты…

— Скверно было бы. Но такого, думаю, уже не случится. Я бываю очень осторожна, когда речь заходит о подобных делах. Нужно все знать, чтобы верно судить. А всего никто никогда не знает, даже те, кого это касается.

— Ты говоришь, у вас такого уже не случится. А могло случиться?

— Всегда может быть, что люди перестают понимать друг друга, любовь внезапно уходит, и тогда выясняются разные разности.

— А у вас всегда все было в порядке?

— И у нас не всегда небо было чистым. Проблем у всех хватает. Но серьезного ничего. Знаешь, твой отец и я — мы подходим друг другу, да, во всех отношениях. Ты сомневаешься?

— Нет, я же вас хорошо знаю, — говорит Катрин.

— А ты не порть себе вечер. Твой Франк справится со своими проблемами. Лучше уж не приходил бы вовсе.

— Но тогда я бы места себе не находила.

— Ты права. А теперь идем к столу. Поешь немного.

Катрин следует совету матери.

Когда они возвращались домой, у Катрин вдруг от мысли о Франке до боли сжалось сердце. И она, идя среди веселой семейной компании, умолкла. Но никто этого не заметил.

Ночь стоит тихая и довольно теплая.

Бабушка Герда мечтательно говорит:

— Да, май… Вот бывало когда-то…

Франк, наверное, широко распахнул свое окно в доме в Вильгельмру. Воздух там, среди садов и аллей, удивительно чистый.

Интересно, спит он уже или нет?

…На следующий день после обеда Катрин едет в Вильгельмру. Она хорошо и долго спала, ей ведь в этот понедельник не надо идти в школу. Спокойно рассмотрела все подарки, все снова и снова разглядывала часы, подарок Франка.

После шестого урока Франк наверняка вернется, высчитывает она и соответственно выходит из дому. Она хочет помириться с ним. В их отношениях ничего не должно меняться, пусть даже у него дома многое изменилось.

Так размышляет и так надеется Катрин.

Она сворачивает в знакомую ей улицу. Перед домом Лессовых стоит такси. Катрин останавливается, узнав фрау Лессов, которая выходит с двумя чемоданами из дому. Таксист помогает ей донести чемоданы до машины. Фрау Лессов садится в такси, машина разворачивается и проезжает мимо Катрин.

На мгновение Катрин видит вблизи лицо фрау Лессом спокойное, сдержанное. Женщина, прожившая здесь много лет, покидает свой дом с двумя чемоданами, сжигает за собой мосты.

Входная калитка заперта.

Катрин звонит.

Звонок звенит, и, как несколько месяцев назад, когда Катрин в первый раз была здесь, ее охватывает какое-то беспокойство.

Тогда на крыльцо вышла фрау Лессов и окинула Катрин холодным взглядом.

Кто выйдет сегодня?

Не потерял ли господин Лессов после ухода жены свою самоуверенность? Опять встретит ее, Катрин, как в последний раз, какими-то странными замечаниями? Или, не считаясь ни с чем, выпроводит так некстати пришедшую гостью?

Дверь открывает Франк. Он не проводил мать до калитки, не донес ее тяжелые чемоданы…

— А, это ты, — говорит он, — заходи.

Не обращая внимания на Катрин, поднимается он по лестнице.

— Ты встретилась с фрау Лессов? — иронически спрашивает он.

— Я видела, как она уехала в такси.

— Да, два чемодана, вот все, что она взяла с собой. Садись.

Но Катрин не садится.

— Вчера ты просто взял и ушел, — говорит она.

— Извини, у меня было препаршиво на душе.

— Много выпил?

— Не только это.

— А сегодня?

— Ну, может ли сегодня быть иначе, — отвечает Франк, подходит к письменному столу и глядит, не отрываясь, на лист бумаги. — Здесь, в этом письме, все объяснено. И этим мне следует довольствоваться. Мама пишет мне, своему сыну: «Я должна подумать о себе, Франк. Ты скоро уйдешь из дома, уже сейчас ты живешь своей жизнью. А я погрязла в домашней работе, в заботах о твоем отце. И все глубже и глубже погружаюсь в эту трясину, а получаю в ответ лишь насмешки и издевку. Нет, я должна это поломать, должна подумать о себе, утвердить себя. Со временем ты меня поймешь, Франк…» Нет, никогда я этого не пойму. Чистый эгоизм: я должна утвердить себя. Теперь ей это взбрело на ум. Кто знает, что за этим кроется. Ей и дела нет, что ее муж потерял голову и может запить. Как нам справиться со своими делами? У меня впереди последний год школы. А у матери один аргумент: я должна подумать о себе. — Смяв письмо, он бросает его в корзину. — Да садись же наконец, — командует он.

Катрин садится в кресло.

Франка ей жаль. Что сказать ему? Все, что она сейчас ни скажет, будет не то.

Изменившимся голосом, по которому заметно, что он с трудом сдерживается, Франк говорит:

— На субботу и воскресенье мы едем в Штральзунд. Мы с тобой.

Катрин понимает: это не вопрос, это требование.

— Франк, но я же буду в Праге.

— Ах вот как, тебе, значит, больше хочется в Прагу! — запальчиво кричит Франк.

— Я еду в Прагу с классом.

— Подумаешь, твой класс. Узнал я теперь эту публику! А меня ты бросаешь в беде.

— Ты неправ, Франк.

— А, ничего ты не понимаешь. Абсолютно ничего, — резко бросает Франк.

— Я лучше пойду, — тихо говорит Катрин.

Франк смотрит на нее долгим взглядом. Он вне себя от злости. И, сев к столу, открывает книгу. Через минуту-другую поднимает глаза и говорит:

— Ты еще здесь.

Катрин идет из комнаты, сбегает вниз по лестнице. В доме царит тишина. Катрин прислушивается. Сверху не доносится ни малейшего звука. Может, он тоже прислушивается, ждет, что она вернется?

Катрин бежит через сад, ее уход похож на бегство. На остановке, дожидаясь автобуса, она вспоминает последние четверть часа и они кажутся ей каким-то безумным сном.

По дороге к Симон-Дахштрассе все, что произошло, не идет у Катрин из головы. Франк вел себя гадко. Она, видите ли, должна отказаться от Праги, потому что он того хочет. Он хочет навязать ей свою волю! А как он судит о матери, он же несправедлив к ней. Прежде он совсем по-другому говорил о ней — с любовью, даже с нежностью. Да вот и вчера он тоже неправильно поступил, а она, Катрин, все равно пришла к нему. Что ей еще надо сделать?

Отказаться от поездки в Прагу?

Но Катрин так хочет увидеть этот город.

Вечером ее опять одолевают сомнения. Ведь Франк в беде.

Во время ужина мать замечает, что Катрин чем-то удручена, хотя и пытается это скрыть.

Однако удается ей скрыть свое настроение только от отца, у которого в эти дни много дел в мастерских, и от Габриели, которая готовится к длительной гастрольной поездке с Лемке.

Поздно вечером мать заходит к Катрин.

— Не плачь, дочурка, — утешает она, — в жизни порой не все идет гладко.

— Просто не знаю, что мне делать, — всхлипывает Катрин.

Она рассказывает о сегодняшней встрече с Франком, о его равнодушии и как он потребовал, чтобы она отказалась от поездки в Прагу.

— Он не прав, что требует этого от тебя, — считает мать.

— Его ошарашило решение матери.

— Но трудности нужно уметь одолевать. И почему же он так несправедлив к тебе? Ведь ты его подруга.

— А не послушаюсь его, между нами все будет кончено!

— Если он из-за этого поссорится с тобой, значит, ваши отношения не были такими уж серьезными.

— Мама, я и представить себе не могу, чтобы у нас с Франком все кончилось.

— Что мне сказать на это, Катрин!

— Почему же Франк требует, чтобы я отказалась от поездки?

— Может, ревнует тебя к твоим друзьям? Хочет, чтобы ты была только с ним? — предполагает мать.

— Но я хочу в Прагу, — решительно объявляет Катрин.

— Да, поезжай. А теперь спи.

Пожелание доброе, но в эту ночь оно не сбывается.

Все дни, оставшиеся до субботы, заполнены приготовлениями к поездке, и они отвлекают Катрин от мыслей о Франке.

День отъезда, пятница, выдался теплым, солнечным.

Весь класс собрался на вокзале очень рано. Мальчишки и девчонки болтают, дурачатся, смеются.

И тут Катрин замечает Франка. Он стоит у выхода на другом конце перрона дальнего следования и неотрывно смотрит в их сторону. На нем клетчатая рубашка, которая ей так нравится. Он и в Штральзунде был в ней. Катрин умолкает, но никто этого не заметил, ребята слишком взволнованы.

Франк пришел!

Но все больше пассажиров поднимаются на перрон, они заслоняют Франка от Катрин, она его не видит.

Тогда Катрин бежит к тому выходу, прыгает через чемоданы и сумки и опять видит Франка, он все еще стоит, прислонясь к перилам.

Катрин хочет крикнуть ему. Но в эту минуту он отворачивается, сбегает вниз по лестнице, пропадает из виду.

Катрин смотрит вниз. Ей навстречу поднимаются люди, тащат тяжелые чемоданы. Франка больше не видно.

Может, она ошиблась, и это был не Франк, а кто-то только похожий издали на Франка?

Нет, она уверена, что не ошиблась. Это был Франк. И он убежал, когда увидел, что она идет к нему.

Зачем он приходил? Почему убежал?

По радио объявляют отправление поезда на Прагу. Катрин нужно поторапливаться.

— Мы сидим все вместе. Купе для нас заказаны, — предупреждает ребят фрау Румке.

Катрин поднимает свою сумку, ей одолжил эту сумку Бодо — удобная, с ремнем, чтобы носить на плече. И еще у нее маленькая сумочка с едой. Длинный Ян готов помочь ей, взять хотя бы эту сумочку.

— Ну, если уж хочешь. Но осторожнее, там термос. К крытому перрону медленно подползает поезд. Почему же Франк сбежал, когда она пошла к нему? Мог ведь подождать.

— Франк, вот хорошо, что ты пришел! — сказала бы она.

А он ответил бы:

— Желаю тебе, Катенька, повеселиться в Праге.

Но он не стал ждать ее и, может быть, никогда уже не будет ее ждать…

— Заходите, ребята, — командует фрау Румке. Когда-то давно, в один из февральских дней, Франк перевязал рану, которую нанес без умысла.

Но есть раны невидимые, они заживают только со временем…

Content

Гюнтер Гёрлих
Девочка и мальчик

1

2

3

4

5

6

7